книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Джордж Р. Р. Мартин, Гарднер Дозуа

Смертельно опасны

Посвящается Джо Плэйфорд Джордж Р.Р. Мартин

Серия «Мастера фэнтези»

DANGEROUS WOMEN

Перевод с английского

Компьютерный дизайн А. Смирнова

Печатается с разрешения автора и литературных агентств The Lotts Agency и Andrew Nurnberg.

© George R.R. Martin and Gardner Dozois, 2013

Введение

Гарднер Дозуа[1]

За все время существования жанровой литературы в ней так и не сформировалось единого мнения о том, насколько все-таки опасны женщины.

В реальном мире, конечно же, на этот вопрос уже давно есть ответ. Пусть амазонок на самом деле не существовало (и даже если бы существовали, они почти наверняка не стали бы отрезать правую грудь, чтобы удобнее было стрелять из лука), но легенды о них вдохновлены рассказами о свирепых скифских воительницах, которые уж точно очень даже существовали на самом деле. На аренах Древнего Рима бились насмерть друг с другом – а иногда и с мужчинами – женщины-гладиаторы. Женщины были и среди пиратов (например, Энн Бонни и Мэри Рид), и даже среди самураев. В годы Второй мировой войны советские женщины доблестно сражались в войсках на линии фронта; в Израиле женщины сражаются и сегодня. В американской армии до 2013 года они формально занимали лишь нестроевые должности, но многие отважные женщины все равно пожертвовали жизнями в Ираке и Афганистане – ведь пулям и минам все равно, боец вы или нет. Женщины, которые служили пилотами в США во время Второй мировой, также выполняли «небоевые» задания (хотя многие из них все же погибли при исполнении), а вот советские женщины поднимались в небо в качестве летчиков‑истребителей, причем иногда становились асами. На счету одной из советских летчиц времен Второй мировой войны – более пятидесяти уничтоженных вражеских машин. Королева Боуддика из племени иценов возглавила одно из самых страшных антиримских восстаний и едва не выгнала захватчиков с британской земли, а юная французская крестьянка сумела вдохновить войска и обрушить их на врага столь успешно, что навсегда осталась в истории под именем Жанны д’Арк.

Обращаясь к темной стороне, можно вспомнить разбойниц Мэри Фрит, леди Кэтрин Феррерс и Перл Харт (которая последней в истории ограбила дилижанс), овеянных мрачной славой отравительниц вроде Агриппины и Екатерины Медичи, а также современных преступниц, таких как Мамаша Баркер и Бонни Паркер, и даже серийных убийц – например, Эйлин Уорнос. Говорят, что Елизавета Батори купалась в крови девственниц, и хотя это утверждение не доказано, но нет никаких сомнений в том, что на протяжении своей жизни она пытала и убила десятки, а возможно, и сотни детей. Королева Англии Мария I сожгла на костре сотни протестантов; позже королева Елизавета в отместку казнила множество католиков. Безумная королева Ранавалуна предавала людей смерти в таких количествах, что за время своего царствования уничтожила треть населения Мадагаскара. Она казнила людей даже за то, что они ей снились.

Но вот массовая литература в том, что касается опасности женщин, всегда кишела противоречиями. В научной фантастике 1930‑х, 1940‑х и 1950‑х годов женщины, – если они вообще упоминались, – чаще всего выступали лишь в роли прекрасной дочери ученого, которая порой вскрикивала во время батальных сцен, но в остальном не делала почти ничего – только с обожанием висла на руке героя после сражения. Легионы девиц беспомощно падали в обморок, а храбрый герой с волевым подбородком вызволял их из лап всех подряд, от драконов до пучеглазых пришельцев, которые вечно тащили их в свое логово (по надуманным соображениям гастрономического или романтического толка) на обложках научно-фантастического чтива. Безнадежно сопротивляющихся женщин привязывали к железнодорожным путям, и им не оставалось ничего иного, кроме как протестующе попискивать и надеяться, что Хороший Парень явится вовремя и успеет их спасти.

В то же самое время женщины-воительницы Эдгара Райса Берроуза, такие как Дея Торис и Тувия, Дева Марса, ничуть не хуже умели орудовать клинком и были не менее опасны в схватке, чем Джон Картер и другие их соратники-мужчины; авантюристка Джирел из Джойри, принадлежащая перу К. Л. Мур, сеяла хаос на страницах журнала «Уирд тэйлз» (прокладывая путь более поздним головорезам вроде Аликс, героини Джоанны Расс); Джеймс Шмиц отправлял агентов Веги вроде Бабушки Ванаттелл и бесстрашных подростков Телзи Эмбердон и Триггер Арджи бороться с жестокими злодеями и чудовищами космоса, а опасные женщины Роберта Хайнлайна командовали космическими кораблями и побеждали врагов в рукопашном бою. Хитрая, таинственная Ирэн Адлер Артура Конан Дойла стала одной из тех немногих, кому удалось обвести вокруг пальца Шерлока Холмса, и, вероятно, послужила одним из прообразов множества сложных, опасных, соблазнительных и коварных «роковых женщин», которые сначала фигурировали в работах Дэшила Хэммета и Джеймса Кейна, потом – в десятках фильмов в жанре нуар, да и по сей день появляются в кино и на телевидении. Позже телевизионные героини, такие как Баффи, истребительница вампиров, и Зена, королева воинов, закрепили за женщинами репутацию грозной смертоносной силы, способной сразиться с полчищами жутких мистических чудовищ, и вдохновили целый поджанр паранормального романа, который иногда неофициально называют жанром «крутой героини».

По примеру сборника «Воины», «Смертельно опасны» задумывались как межжанровая антология, в которой можно было бы найти рассказы самых разных направлений, поэтому мы обратились с просьбой разработать эту тему к авторам обоих полов, пишущим в самых разных жанрах, среди которых – научная фантастика, фэнтези, детектив, ужасы, исторический и паранормальный романы. На наш зов откликнулись одни из лучших мастеров слова (от восходящих звезд до признанных гигантов в своей области), такие как Диана Гэблдон, Джим Батчер, Шэрон Кей Пенман, Джо Аберкромби, Кэрри Вон, Джо Лансдэйл, Лоренс Блок, Сесилия Холланд, Брэндон Сандерсон, Шерилинн Кеньон, С. М. Стирлинг, Нэнси Кресс и Джордж Р. Р. Мартин.

Здесь вы не найдете несчастных жертв, которые стоят в сторонке, поскуливая от ужаса, пока герой сражается с чудовищем или скрещивает шпаги со злодеем, и если вам вздумается привязать этих женщин к рельсам, вы встретите бешеное сопротивление. Вместо этого вас ожидают воительницы с мечами в руках, бесстрашные летчицы и инопланетянки всех сортов, смертельно опасные серийные убийцы, могучие супергероини, хитрые соблазнительницы, волшебницы, непутевые дрянные девчонки, разбойницы и мятежницы, женщины постапокалиптического будущего, которые готовы бороться за выживание любыми средствами, частные детективы, безжалостные судьи, надменные властительные королевы, из ревности и амбиций отправляющие на страшную погибель тысячи людей, отважные укротительницы драконов и многие другие.

Приятного прочтения!

Джо Аберкромби[2]

Эта стремительно развертывающаяся, динамичная история повествует о том, что иногда погоня может оказаться для преследователей не менее опасной, чем для беглеца – особенно если жертве больше некуда бежать…

Джо Аберкромби, один из самых быстро набирающих популярность авторов сегодняшнего фэнтези, любим читателями и критиками за свой четкий, жесткий, прямолинейный подход к жанру. Пожалуй, лучше всего публике известна его трилогия «Первый закон», дебютный роман которой, «Кровь и железо», был опубликован в 2006 году; в последующие годы к нему присоединились «Прежде чем их повесят» и «Последний довод королей». Кроме того, его перу принадлежат романы «Лучше подавать холодным» и «Герои». Самая новая книга автора носит название «Красная страна». В дополнение к литературной карьере Аберкромби занимается монтажом видео на независимой основе. Он живет и работает в Лондоне.

Та еще сорвиголова

Шай ударила коня пятками; передние ноги у того подогнулись, и не успела она понять, что происходит, как, увы, распрощалась с седлом.

Те несколько мгновений, что девушка болталась в воздухе, дали ей возможность прикинуть шансы. На первый взгляд – ничего хорошего, да и стремительное приближение земли не оставило времени на более подробную оценку. Шай изо всех сил постаралась смягчить ущерб от удара – как и всякий раз, когда на нее сваливалась очередная неудача, – но земля не дала ей толком сгруппироваться, хорошенько потрепала и безвольной куклой швырнула на островок иссушенного солнцем кустарника.

Пыль осела.

Она помедлила секунду, чтобы протолкнуть в легкие хоть немного воздуха. Потом еще одну потратила на стон, ожидая, пока мир перестанет вертеться. Третью – на то, чтобы опасливо пошевелить рукой и ногой, готовясь к тошнотворной вспышке боли, которая покажет, что что-то сломано и ее жалкому подобию жизни вот-вот настанет конец. Она бы даже обрадовалась, – значит, можно просто растянуться на земле и больше никуда не бежать. Но боли не было. Ну, по крайней мере, если не считать всего того, что уже и так болело. Похоже, жалкой тени, какую представляла собой ее жизнь, еще не пришла пора раствориться в сумерках.

Исцарапанная, ободранная и покрытая пылью Шай кое-как поднялась, выплевывая песок. За прошедшие месяцы она наглоталась его вдоволь, но ее не оставляло мрачное предчувствие, что этот раз – не последний. Конь лежал в нескольких шагах от нее: покрытый пеной бок вздымался, передние ноги почернели от крови. Стрела Нири вошла ему в плечо – не настолько глубоко, чтобы убить или мгновенно затормозить, но так, что от интенсивного движения кровь лилась ручьем. А при том, как бешено они скакали, стрела убила коня так же верно, как копье в сердце.

Было время, когда Шай привязывалась к лошадям. Время, когда – пусть с людьми она, пожалуй, обходилась резко и чаще всего была права – на животных у нее хватало неизвестно откуда бравшейся нежности. Но то время давно прошло. Теперь внутри Шай едва ли осталось что-то нежное – хоть в теле, хоть в душе. Так что ее брошенный скакун изошел кровавой пеной в одиночестве, не дождавшись утешающей ласки, а она припустила к городу, по первости слегка пошатываясь, но довольно шустро приходя в себя. Уж что-что, а бегать она натренировалась порядочно.

Хотя называть это городом – пожалуй, преувеличение. Шесть зданий, да и то для двух или трех из них слово «здание» было бы щедрым комплиментом. Лачуги из грубых досок, будто нарочно сколоченные без единого прямого угла, выжженные солнцем, облупившиеся от дождя, исхлестанные пыльным ветром, ютились вокруг немощеной площади и полуразвалившегося колодца.

Самое большое строение походило на таверну, бордель или факторию – или, скорее, на все это сразу. Над входом еще держалась кое-как покосившаяся табличка, но ветер стер слова, оставив на доске лишь несколько светлых полос. Теперь она гласила: «Ничто, нигде». Шай взбежала на крыльцо, перепрыгивая через ступени, выдавливая босыми ногами стоны из старых досок. В голове кипели мысли, как все разыграть, когда она окажется внутри: сколько отмерить правды, какой приправить ложью, чтобы состряпать историю поубедительней?

За мной гонятся! На пороге сделать судорожный вдох и постараться изобразить крайнее отчаяние – что ж, для этого сейчас, да и вообще в последние двенадцать месяцев даже играть особенно не придется.

Трое каких-то подонков! Потом – если, конечно, никто не узнает ее по портретам с надписью «Разыскивается!»: Они пытались меня ограбить! Это факт. Нет нужды уточнять, что деньги она сама украла из нового банка в Хоммено при помощи как раз этих троих почтенных джентльменов – и еще одного, но его с тех пор уже успели поймать и повесить.

Они убили моего брата! Совсем обезумели от крови! Ее брат преспокойно сидел дома, в чем она ему очень завидовала, а если ее преследователи и обезумели от чего-то, то верней всего от дешевого пойла, как обычно, но эту фразу она произнесет с тоненькой дрожью в голосе. При надобности Шай могла выдать те еще трели – в свое время она отточила их так, что заслушаешься. Ей представилось, как все в таверне вскакивают на ноги, спеша помочь даме, оказавшейся в беде. Они подстрелили моего коня! Приходилось признать: невелик шанс, что в дубленых шкурах, способных выжить в этой глуши, всколыхнутся рыцарские чувства, но все же вдруг судьба хоть разок сдаст ей выигрышные карты?

В жизни и не такое случается.

Она ввалилась в таверну, уже раскрывая рот, чтобы начать плести басню, и застыла на месте.

Внутри было пусто.

Там не просто не было людей, там не было ничего – и уж точно никаких выигрышных карт. В главном зале ни намека на мебель. По левую руку – узкая лестница и балкон вдоль стены, а наверху – зияющие дверные проемы. Светлые блики там, где восходящее солнце заглядывало в бессчетные щели меж растрескавшихся досок. Разве только ящерица шмыгнула в тень – уж теней-то тут имелось предостаточно. Изобильный урожай пыли серел на каждой поверхности, заполнил каждый угол. Пару секунд Шай просто стояла на месте, хлопая глазами, а потом бросилась обратно наружу, вдоль по шаткому крыльцу и к следующему зданию. Стоило ей толкнуть дверь, как та грохнулась с проржавевших петель.

Тут не оказалось даже крыши. Даже пола. Только стропила под беспечным розовеющим небом да голые балки над пятачком голой земли, столь же пустынной, как земля снаружи, раскинувшаяся на многие мили во все стороны.

Когда Шай вышла обратно на улицу, с ее глаз уже спала пелена надежды. Теперь она наконец заметила то, что ускользнуло от ее взгляда прежде. В окнах не было ни стекол, ни даже вощеной бумаги. Над разваливающимся колодцем не висела веревка. Нигде никаких животных – само собой, кроме ее мертвого коня, но тот служил лишь исключением, подтверждающим правило.

Это был иссохший труп давно мертвого города.

Шай стояла посреди этой забытой Богом дыры, застыв на носках босых ног, будто немедля хотела рвануть куда-то, вот только не знала куда. Она обнимала себя одной рукой, а пальцы другой бесцельно дергались и трепетали; кусала губу и судорожно втягивала воздух через крошечный зазор между передними зубами.

Даже по стандартам последних месяцев дела складывались паршиво. Но если она за это время хоть чему-то и научилась, так это тому, что любая ситуация может стать еще паршивее. Оглянувшись туда, откуда только что прискакала, Шай увидела на горизонте клубы пыли. В воздухе над седой землей дрожали три серых облачка.

– Вот черт, – прошептала она и еще сильнее прикусила губу. Достала из-за пояса ножик и вытерла короткое лезвие о грязную рубаху, как будто с чистым ножом у нее появилось бы больше шансов. Шай не раз говорили, что у нее богатое воображение, но даже ей было трудно представить оружие более жалкое. Она бы рассмеялась, если бы к горлу не подступали слезы. Если задуматься, в последние несколько месяцев ей что-то уж слишком часто хотелось плакать.

Как же так получилось?

Подобный вопрос скорее услышишь от сопливой девчонки, брошенной хахалем, а не от преступницы, за поимку которой дают четыре тысячи, и все же она не уставала его себе задавать. Да уж, та еще бандитка-сорвиголова! Впрочем, рисковать головой и в самом деле приходилось уже не раз, но вот с остальным по-прежнему возникали трудности. Печальная истина заключалась в том, что она отлично знала, как так получилось – точь-в‑точь как всегда. Беды валились одна за другой так стремительно, что оставалось только метаться туда-сюда, колотясь башкой, будто мотылек о стекло фонаря. За первым вопросом, как обычно, тут же последовал второй.

И что, черт дери, теперь делать?

Шай втянула живот – хотя там уже и втягивать-то было нечего – и дернула мешок за шнурки. Монеты внутри зазвенели тем особым звоном, какой умеют издавать одни только деньги. Там лежало около двух тысяч марок серебром. Можно было бы подумать, что в банке удастся добыть гораздо больше – вкладчикам-то банкиры втирали, что у них на руках всегда есть как минимум пятьдесят тысяч – но, оказывается, банкирам доверять можно не больше, чем грабителям.

Сунув руку внутрь, она вытащила горсть монет и швырнула на землю, оставив серебро блестеть в пыли. Это решение, как и большинство ее решений в последнее время, едва ли имело причину. Быть может, она подумала, что ее жизнь стоит куда дороже двух тысяч, – пусть никто больше так и не считал. Быть может, надеялась, что они заберут серебро и оставят ее в покое, хотя что она будет делать одна в проклятом городе-трупе – без коня, без еды, без оружия, – этот момент Шай еще не обмозговала. Плана у нее в голове определенно не было – уж по крайней мере такого, чтобы выдержал хоть какую-то критику. Ей никогда особо не удавалось продумывать все наперед.

Она сыпала серебро так, будто сеяла семена на материной ферме, от которой ее отделяли многие мили, годы и с десяток жестоких смертей. Кто бы подумал, что она будет скучать по нищенской хижине, сараю-развалюхе и заборам, вечно требовавшим починки? По упрямой корове, от которой не допроситься молока, по упрямому колодцу, в котором не наскрести воды, и по упрямой земле, где буйно растут одни лишь сорняки. По упрямой младшей сестре и по брату тоже. Даже по громадному, туповатому Лэмбу[3] с его шрамами. Шай все бы отдала сейчас, лишь бы снова услышать, как мать костерит ее своим визгливым голосом. В носу защипало, и она громко шмыгнула, а потом вытерла зачесавшиеся от слез глаза истрепанным рукавом. Некогда рыдать о минувшем. В приближающихся пыльных облаках уже можно было различить три темные точки всадников. Шай отшвырнула пустой мешок, кинулась обратно в таверну и…

– Ай! – Она разодрала босую ступню о торчащую шляпку гвоздя и за порог перевалилась, хромая. Жизнь – та еще паскуда, если вы не знали. Даже когда над головой у вас нависли серьезные беды, мелкие неприятности не упустят шанса тяпнуть за палец. Как же она жалела, что не успела прихватить свои сапоги! Просто чтоб сохранить хоть крупицу достоинства. Но чего не было, того не было – в частности, сапог и достоинства; и хоть сотню раз пожелай, но пустые желания правдой не станут – как занудно бубнил Лэмб всякий раз, когда она честила его, мать и свой горький жребий и клялась, что наутро же ноги ее не будет под их крышей.

Вспоминая себя прежнюю, она пожалела, что нельзя как следует врезать той Шай по морде. Впрочем, можно будет попробовать, когда выберется из этой передряги.

Вот только сначала надо разобраться с остальными желающими.

Шай поднялась по лестнице, прихрамывая совсем слегка, но чертыхаясь от всего сердца, и только наверху заметила, что на каждой второй ступеньке остались кровавые отпечатки. Вид блестящей дорожки следов, ведущих прямо к ее ноге, совсем было подкосил ее, но вдруг сквозь пелену паники проступило что-то вроде идеи.

Она пробежала по балкону, не забывая плотно прижимать окровавленную ступню к доскам, и свернула в самую дальнюю пустую комнату. Потом подняла ногу, крепко зажав рану, чтобы остановить кровь, допрыгала обратно до первого дверного проема от лестницы и притаилась в тени.

Жалкие потуги, нечего сказать. Такие же жалкие, как ее босые ноги, крохотный ножик, добыча в две тысячи марок и заветная мечта живой добраться до дома – той самой убогой дыры, из которой она когда-то столь же страстно мечтала выбраться. Едва ли даже такие придурки, как ее преследователи, попадутся на этот трюк. Но что еще она могла сделать?

Когда ставить почти нечего, приходится выбирать рисковые комбинации.

Компанию ей составляло лишь ее собственное дыхание, эхом отдающееся в пустоте, – тяжелые выдохи и рваные вдохи, от которых глотке было почти больно. Так дышат те, кто напуган едва не до усрачки и совершенно не знает, что делать дальше. Она просто не представляла, как ей выкарабкаться. Если все же удастся вернуться на ферму, она каждое утро будет вскакивать с постели и плясать от счастья, на каждый нагоняй матери станет отвечать поцелуем, никогда больше не наорет на сестру и даже Лэмба не будет высмеивать за его трусость. Обещая себе все это, Шай тайком жалела, что она, увы, не из тех, кто держит свои обещания.

Снаружи послышался топот копыт. Она подползла к окну, из которого было видно половину дороги, и посмотрела вниз так осторожно, будто заглядывала в ведро, полное скорпионов.

Вот и они.

На Нири было все то же грязное старое одеяло, перетянутое веревкой на поясе. Сальные волосы торчали во все стороны. В одной руке он держал поводья, а в другой – лук, из которого подстрелил ее коня. Лезвие тяжелого топора у него на ремне было так же тщательно вычищено, как все остальное в его отвратительной внешности было запущено. Додд, низко надвинув на глаза потрепанную шляпу, робко сутулился в седле, как всегда рядом с братом – будто щенок в ожидании трепки. Шай хоть сейчас была бы не прочь отвесить трусливому дураку оплеуху. Для начала. Третьим был сам Джег – сидел осанисто, будто лорд какой, в неизменном красном плаще, длинные замызганные полы которого стекали по крупу мощного жеребца. Он оглядывал здания с голодной ухмылкой; высокая шляпа у него на голове, которая, как он считал, придавала ему шику, слегка покосилась, словно труба погорелого дома.

Додд указал на монеты, которые валялись на земле вокруг колодца, перемигиваясь в солнечных лучах.

– Деньги бросила.

– Похоже на то, – сказал Джег. Голос его звучал так же жестко, как голос его брата – мягко.

Она смотрела, как они спешиваются и привязывают лошадей. Ни одного торопливого движения. Будто только что вернулись с приятной прогулки верхом и теперь готовились провести уютный вечерок в почтенной компании. Спешить им было некуда. Они знали, что она тут, что никуда не денется и что помощи ей ждать не приходится – и она тоже это знала.

– Ублюдки, – прошептала Шай, проклиная тот день, когда связалась с ними. Но, в конце концов, с кем-то же надо было связаться? А выбирать можно только из того, что попадается на пути.

Джег потянулся, раскатисто втянул носом воздух и неспешно сплюнул, а потом вытащил из ножен клинок. Это была изогнутая сабля с хитровыделанной медной рукоятью. Саблей своей он жутко гордился и всем рассказывал, что выиграл ее в поединке с офицером Союза, но Шай знала, что он украл ее, как и почти все остальное его снаряжение. О, как она насмехалась над ним из-за этой дурацкой сабли! Но сейчас была бы не прочь поменяться – сомкнуть ладонь на эфесе клинка, а Джегу оставить собственный карманный нож.

– Дымок! – проорал он, и Шай поморщилась. Она понятия не имела, кто выдумал ей эту кличку. Какой-то зубоскал вывел ее на объявлениях о розыске, и все, как идиоты, подхватили. Может, потому что у нее была привычка исчезать, словно дым. Ну, или потому что она провоняла этим запахом и вечно вставала людям поперек горла, а еще ее то и дело куда-то заносило ветром.

– Выходи, Дымок! – Оклик Джега эхом отскочил от фасадов мертвых зданий, и Шай съежилась, отступив чуть дальше в темноту. – Выходи, и мы обойдемся с тобой поласковей, когда найдем!

Надежда, что они просто заберут деньги и отчалят, вылетела в трубу. Им хотелось еще и получить за нее награду. Она прижала язык к щели между зубами и беззвучно прошептала: «Мрази». Бывают такие парни – чем больше им даешь, тем больше они начинают требовать.

– Придется ее ловить, – услышала она в тишине голос Нири.

– Ага.

– Я предупреждал, что придется.

– Смотри только штаны не обмочи от радости, что вышло по-твоему.

– Говорил же, что придется.

– Так кончай талдычить и приступай к делу.

– Эй, а ведь денежки-то тут, – вкрадчиво заметил Додд, – можем просто прибрать их да свалить, и вовсе нет нужды…

– Неужто мы с тобой вправду между одних и тех же ног на свет вылезли? – осклабился Джег, глядя на брата. – В жизни не видел большего тупицы.

– Тупица, – поддакнул Нири.

– Думаешь, я так просто брошу четыре тысячи марок, чтоб их вороны склевали? Ты подбери тут все, Додд, а мы накинем узду на нашу кобылку.

– Где она, как по-твоему? – спросил Нири.

– Мне казалось, ты у нас великий следопыт…

– Ну да, в пустыне, но мы-то не в пустыне.

Джег, вскинув бровь, оглядел заброшенные хижины.

– Хочешь сказать, тут у нас мегаполис, что ли?

Мгновение они молча смотрели друг на друга. Пыль у них под ногами взвилась вихрем и снова осела.

– Она где-то тут, – сказал Нири.

– Да ну? Какая удача, что со мной самый зоркий, как он сам считает, парень к западу от гор, а то ведь я бы не заметил, что ее дохлая лошадь валяется в десяти долбаных шагах отсюда. Да, она где-то тут.

– Где, как думаешь? – спросил Нири.

– А где бы ты сам засел?

Нири оглядел здания; когда взгляд его прищуренных глаз скользнул по таверне, Шай дернулась в сторону от окна.

– Вон в том, наверное, ну да я – не она.

– Конечно, не она, раздери тебя на части. Знаешь, как я вас отличаю? У тебя сиськи больше, а мозги – меньше. Будь ты ею, мне бы и искать ее ни хрена не пришлось, согласен?

Снова молчание – и порыв пыльного ветра.

– Наверное, – сказал Нири.

Джег снял шляпу, почесал ногтями потные волосы, а потом криво нахлобучил ее обратно.

– Ты посмотри там, а я проверю соседний. Но сучку не убивать, усек? А то получим только половину награды.

Шай отступила подальше в тень, чувствуя, как спину под рубашкой щекочут капельки пота. И надо же было попасться в этой ничтожной дыре! Да еще этим никчемным отбросам. Да еще босиком. Она этого не заслужила. Ей всего лишь хотелось, чтобы о ней заговорили. Чтобы память о ней не стерлась в ту же секунду, как она сдохнет. Теперь-то она видела, как тонка грань между скукой и откровенным перебором впечатлений. Но, как чаще всего и случалось, прозрение дохромало до нее, опоздав на добрый год.

Услышав скрип досок под ногами Нири – или, может быть, одно только звяканье его огромного топора, – Шай втянула воздух сквозь щель между зубами. Ее всю трясло. Вдруг навалилась такая слабость, что она едва удержала нож, – о том, чтобы им замахнуться, можно было и не мечтать. Может, пришло время сдаться? Выбросить нож за порог и сказать: «Я выхожу! Я не буду драться! Вы победили!» Улыбнуться, кивнуть, поблагодарить их за предательство и за любезность, когда они запинают ее до полусмерти или отстегают кнутом, или переломают ей ноги – или еще какое развлечение придумают перед тем, как оттащить на виселицу.

Казней она насмотрелась довольно, и зрелище ей никогда не нравилось. Стоять в кандалах, слушая, как зачитывают твое имя и преступление, и надеяться на какую-нибудь нежданную отсрочку, которой не будет, пока на горле у тебя затягивают петлю. Молить о пощаде или изрыгать проклятия, хотя ни то ни другое ни вот на столечко ничего не изменит. Дрыгать ногами в воздухе, высунув язык, пока не нагадишь себе в штаны на потеху точно таким же подонкам, как ты. Ей представилось, как Джег и Нири будут стоять в первом ряду ухмыляющейся толпы и глядеть, как она танцует воровской танец, болтаясь в петле. И нацепят-то, пожалуй, какие-нибудь еще более смехотворные шмотки, купленные в счет награды за ее голову.

– В задницу вас, – беззвучно выдохнула она в темноту и оскалила зубы, услышав, как Нири шагнул на нижнюю ступеньку.

Она всегда была до чертиков своевольной. Еще когда пешком под стол ходила, – если кто-то говорил ей, что все должно быть вот так и так, она сразу же принималась думать, как все переиначить. Мать называла это ослиным упрямством и винила во всем кровь духов. Это твоя проклятая кровь, – как будто Шай была на четверть дикарем по собственной воле, а не оттого, что ее матери вздумалось покувыркаться с бродячим духом-полукровкой, который – что совсем неудивительно – оказался никудышным пропойцей.

Шай решила драться. Она, само собой, проиграет, но не сдастся без боя. Заставит ублюдков убить ее и этим хотя бы отберет у них половину награды. Трудно ожидать, чтобы от таких мыслей рука стала верней, и все же они помогли ей. Ножик еще дрожал, но теперь от того, как крепко она стискивала рукоятку.

Для человека, провозгласившего себя великим следопытом, Нири довольно паршиво умел тихо подкрадываться. Она слышала, как шумно он сопит, остановившись на верхней ступеньке – так близко, что можно было бы коснуться, если бы их не разделяла тоненькая дощатая стена.

Под его весом застонала половица, и все тело Шай напряглось, каждый волосок вздыбился. Вот она увидела его – но он не бежал на нее с топором в кулаке и жаждой убийства в глазах, а крался по балкону вдоль цепочки кровавых следов, вскинув лук и метя совсем не туда, куда следовало бы.

Шай твердо верила: когда жизнь дарит тебе подарок, надо хватать его обеими руками, а не размышлять о том, в каких рассыпаться благодарностях. Она бросилась на Нири сзади, оскалив зубы. Из горла вырвалось низкое рычание. Он резко повернул голову, сверкнув белками глаз, и следом повернулся лук. Наконечник стрелы блеснул, отыскав где-то в этой заброшенной дыре солнечный луч.

Она низко пригнулась и схватила его за ноги, с силой ударившись плечом ему в бедро, отчего Нири закряхтел, сцепила руки и плотно обхватила его под задницу. В нос хлынула вонь – от него несло лошадьми и кислым потом. Он отпустил тетиву, но Шай уже распрямлялась; с рыком, с воплем она резко дернулась вверх и, хоть Нири и был верзилой, перекинула его прямехонько через перила так же ловко, как кидала мешки с зерном на ферме у матери.

На секунду он завис в воздухе, широко раскрыв рот и глаза от изумления, а потом с хриплым возгласом рухнул вниз и проломил доски пола.

Шай поморгала, едва решаясь поверить. Голова горела, и она коснулась кожи пальцем, наполовину ожидая, что стрела торчит прямо у нее из мозгов, но повернулась и увидела, что та вонзилась в стену позади. Такой исход ее устроил гораздо больше. И все же по макушке текла кровь, склеивая волосы и щекоча лоб. Должно быть, об лук поцарапалась. Достать бы этот лук, и у нее появился бы шанс. Она сделала шаг к лестнице и остановилась как вкопанная: в дверях стоял Джег. На фоне залитой солнцем улицы его длинная изогнутая сабля казалась черной.

– Дымок! – проревел он, и она зайцем метнулась вдоль по балкону по цепочке собственных кровавых следов, ведущих в никуда. Тяжелые сапоги Джега затопотали к лестнице. Шай на полном ходу ударилась в последнюю дверь плечом и вырвалась на свет, на новый балкон с задней стороны здания. Забралась босой ногой на низкие перила – стоять и думать некогда, куда проще послушаться голоса своевольной крови и надеяться, что как-нибудь пронесет, – и прыгнула. Бросилась на хлипкий балкон здания напротив, через переулок, дрыгая руками и ногами с таким неистовством, словно эти припадочные судороги помогли бы ей улететь дальше.

Руки поймали перила, ребра врезались в доски; Шай соскользнула ниже, кряхтя, ища, за что уцепиться, отчаянно попыталась подтянуться и втащить себя наверх, почувствовала, как что-то шатается…

И вся побитая временем деревянная конструкция с мучительным скрипом истерзанного дерева оторвалась от стены.

Полет снова подарил ей несколько мгновений на то, чтобы обдумать свое положение. Снова на первый взгляд – ничего хорошего. Она едва успела вскрикнуть, как земля – старый враг, от которого не скрыться, – настигла ее, смяла левую ногу, швырнула кувырком, напоследок грохнула по ребрам и выбила воздух из легких.

Шай откашлялась, потом застонала, а потом сплюнула еще песка. То, что она угадала утром, предсказав, что не в последний раз его глотает, не сильно подняло ей настроение. На балконе, с которого она спрыгнула, стоял Джег. Он сдвинул шляпу на затылок, хмыкнул и снова скрылся в доме.

В руке у нее остался зажат кусок перил, прогнивший насквозь. Прямо как ее надежды. Она отшвырнула его и перевернулась, снова ожидая волны боли, которая возвестит, что ей крышка. Но боли не было. Конечности работали. Она пошевелила ступнями и решила, что может встать, но потом подумала, что торопиться не надо. Была вероятность, что встать ей придется в последний раз.

Она выбралась из кучи сломанных досок у стены, и ее тень упала на дверной проем. Услышав внутри здания тяжелые шаги Джега, Шай застонала от боли и принялась отползать, работая задницей и локтями и подволакивая ногу. Крохотный ножик она упрятала за запястье, а другой ладонью загребла уличную пыль.

– Куда это ты собралась? – Джег поднырнул под низкую притолоку и вышел в переулок. И так здоровенный детина, сейчас он казался просто великаном. Джег был бы на полголовы выше, даже если бы Шай стояла, и, пожалуй, почти в два раза тяжелее, даже будь она сыта. Он небрежно опустил тяжелую саблю и двинулся к ней вальяжной походкой, выпятив нижнюю губу языком и смакуя момент триумфа.

– Ловко с Нири управилась, а? – Джег слегка подтолкнул шляпу вверх, так что стала видна линия загара на лбу. – Ты сильнее, чем кажешься. Ну да парень – такой дурак, что и без твоей помощи свалился бы. Со мной эти шутки не пройдут.

Не факт, но об этом пусть ему расскажет ее ножик. Даже крошечное лезвие может оказаться дьявольски красноречивым, если ткнуть им куда надо. Она еще раз отпрянула, поднимая пыль, сделала вид, что хочет встать, но только попыталась перенести вес на левую ногу, как тут же со стоном осела обратно. Чтобы изображать израненную, особое актерское мастерство ей сейчас не требовалось. Шай чувствовала, как кровь катится по волосам и щекочет лоб. Джег вышел из тени, и низкое солнце ударило ему в лицо, заставив прищуриться. Точно как она хотела.

– До сих пор помню тот день, когда первый раз тебя увидал, – продолжал он трепаться, наслаждаясь звуком собственного голоса. – Додд прибегает весь очумевший от радости и говорит, что видел Дымок, ту самую, чья мордашка висит на каждой стене близ Ростода, за которую дают четыре тысячи марок. А какие истории про тебя ходят! – Он присвистнул, и она снова отпрянула, причем постаралась поджать левую ногу под себя, убедившись, что та не подведет в нужный момент. – Уж с таким трепетом о тебе болтают, будто ты демон с парой мечей в каждой руке. Представь мое разочарование, когда я увидел перед собой долбаную пигалицу с дыркой в зубах, испуганную девчонку, от которой за милю несет ссаньем. – Как будто сам Джег летним лугом благоухал! Он сделал еще один шаг вперед и протянул к ней лапищу. – Так, не царапайся, ты дороже стоишь живая. Не хочется…

Левой рукой она швырнула в него горсть пыли, а правой изо всех сил оттолкнулась от земли и вскочила на ноги. Джег попытался увернуться и зарычал, когда песок ударил в лицо. Наугад махнул саблей, но она бросилась на него, пригнувшись, и лезвие просвистело у нее над головой, взлохматив волосы. Силой замаха Джега развернуло, она поймала его за взметнувшуюся полу плаща и вонзила ножик в руку с саблей, у самого плеча.

Он сдавленно закряхтел, а Шай вытащила ножик и пырнула снова, распоров лезвием рукав и плоть внутри него и едва не скользнув по собственной ноге. Она уже заносила нож в третий раз, но тут его кулак с хрустом обрушился на ее челюсть. Она отшатнулась, неловко перебирая босыми ногами в пыли. Вцепилась в угол здания и зависла так на пару секунд, чтобы вытряхнуть туман из черепа. В паре шагов от нее, капая слюной с оскаленных зубов, Джег пытался переложить саблю из безвольно повисшей правой руки в левую, но никак не мог выпутать пальцы из причудливого медного эфеса с плетеным узором.

Когда события разворачивались быстро, на Шай находил стих просто действовать, не думая ни о милосердии, ни о последствиях, да и вообще ни о чем. Сколько всего с ней приключалось, и именно эта привычка не раз спасала ей жизнь. Собственно, она же и втянула ее в это дерьмо. Впрочем, стоит слегка попривыкнуть, и поймешь, что любой дар – палка о двух концах. Проклятием Шай было то, что, натворив дел, она начинала думать слишком много, но это уже другая история. Стоило Джегу перехватить саблю, и ей настал бы конец, вот и вся недолга, так что пришлось броситься на него снова, не дожидаясь, пока улица перестанет вращаться перед глазами. Он попытался высвободить руку, но ей удалось вцепиться в нее свободной ладонью. Шай прижалась к нему, держась за плащ, и принялась бешено тыкать его лезвием – в живот, в ребра, опять в ребра. Она рычала, а он кряхтел с каждым ударом ножа, который едва не выскальзывал из ее ноющих пальцев.

Джег схватил ее за рубашку, наполовину оторвав рукав по шву, и попытался оттолкнуть в сторону, когда Шай ударила снова. Но в его толчке не было силы, и она лишь отшатнулась на шаг. Туман в голове рассеялся, и ее больше не шатало, а вот Джег споткнулся и упал на одно колено. Она высоко подняла нож, размахнулась двумя руками и обрушила его прямо на его дурацкую шляпу, смяв ее и вогнав лезвие в череп по самую рукоять.

Шай отшатнулась, ожидая, что он просто повалится ничком. Вместо этого он вдруг рванулся вверх, как верблюд, которого она как-то видела на ярмарке. Поля шляпы наехали ему на глаза до самой переносицы, из макушки вертикально торчала рукоятка ножа.

– Ты куда делась? – Слова мешались в кучу, будто он говорил с полным ртом камней. – Дымок? – Его качнуло в одну сторону, потом в другую. – Дымок?

Джег зашаркал к ней, взбивая пыль. Сабля повисла на окровавленной правой руке, чертя дорожки в песке у его ног. Он поднял левую ладонь – пальцы были напряжены, но запястье болталось – и начал тыкать ею шляпу, словно пытался вытереть что-то, что попало ему в глаза.

– Жымок? – Одну сторону его лица свело судорогой, и оно до жути неестественно задергалось. Хотя, может быть, и естественно – для человека, у которого нож в башке. – Ымок? – С изогнутых полей шляпы капала кровь, сбегая красными ручейками по щеке, и уже заметно промочила ему рубашку, но Джег все приближался, дергая окровавленной рукой и стуча рукояткой сабли по ноге. – Ы‑ок? – Шай пятилась, не в силах отвести глаз. Ее собственные руки ослабели, все тело кололо иголками. Наконец спина уперлась в стену. – Ы‑о?

– Заткни пасть! – Она бросилась на него, толкнула и опрокинула на землю. При этом сабля свалилась с его руки, но окровавленная шляпа все так же держалась на голове, пришпиленная ножом. Джег медленно перевернулся на живот, хлопая по земле правой рукой и подтягивая левую под плечо, словно хотел приподняться.

– О, – шепнул он в песок и затих.

Шай медленно отвернулась и сплюнула кровь. Слишком часто за последние несколько месяцев ей приходилось ею давиться. Тыльной стороной дрожащей ладони вытерла мокрые глаза. В то, что произошло, трудно было поверить. Казалось, она едва приложила к этому руку. Словно это был кошмар, от которого вот-вот проснешься. Она зажмурилась, потом открыла глаза, но он все лежал на том же месте.

Шай глотнула воздуху и с силой вытолкнула его из легких, стерла слюну с губ и кровь со лба, вдохнула еще раз и заставила себя выдохнуть. Потом подобрала меч Джега, стиснув зубы, чтобы ее не вывернуло. Тошнота накатывала волнами в унисон с пульсирующей болью в челюсти. Черт, как же хотелось присесть! Просто взять и замереть. Но она заставила себя отвернуться и с трудом поплелась к задней двери таверны, той самой, в которую всего пару секунд назад вышел Джег – еще живой. Нужно трудиться целую жизнь, чтобы вырастить человека, и всего несколько секунд, чтобы прикончить.

Нири, уже успевший выкарабкаться из ямы, которую пробил в половицах, стискивал руками окровавленную штанину и явно пребывал в раздражении.

– Ну что, поймал ты эту тварь? – спросил он, щурясь на дверь.

– О, еще бы.

Глаза у него округлились, и он, похныкивая, попытался подтащить себя к лежащему поблизости луку. Шай подошла и подняла длинную саблю Джега; Нири обернулся, в ужасе таращась на нее и отчаянно закрываясь рукой. Она со всей силы плашмя ударила по ней лезвием, и он со стоном прижал руку к груди. Следующий удар пришелся по голове; Нири, подвывая, повалился лицом в половицы. Она прошлепала босыми ногами мимо него, сунула саблю за ремень, подхватила лук и вытащила из колчана несколько стрел, а потом двинулась к двери, на ходу натягивая тетиву, и выглянула на улицу.

Додд по-прежнему собирал монеты в пыли и складывал в мешок, все ближе подползая к колодцу. Ему было невдомек, как сложилась судьба его приятелей, но это не так уж удивительно, как могло показаться. Если какое слово и подходило Додду больше всего, так это слово «невдомек».

Она мягко сошла с крыльца таверны, ступая на края ступенек, чтобы не заскрипели ненароком и не предупредили его, наполовину подняла лук и хорошенько прицелилась в Додда, который копошился в пыли спиной к ней. По его рубашке расплылось темное пятно пота, и она хорошенько подумала, не сделать ли это пятно мишенью, выстрелив ему в спину. Но убить человека не так-то легко, особенно если сперва хорошенько подумать об этом. Под ее взглядом он поднял последнюю монету, положил в мешок, а потом привстал, затянул шнурки и с улыбкой обернулся.

– Я все подо…

Какое-то время они не двигались. Он склонялся над мешком серебра посреди пыльной улицы; солнце освещало его неуверенную улыбку, но глаза, скрытые в тени дешевой шляпы, глядели с откровенным испугом. Она стояла на нижней ступеньке таверны – окровавленные босые ноги, окровавленный разбитый рот, окровавленные волосы, прилипшие к окровавленному лбу. Но лук в ее руках не дрожал.

Он облизал губы, сглотнул и снова облизал их.

– Где Нири?

– Ему сейчас не очень хорошо. – Она сама удивилась тому, какая сталь звучала в ее голосе. Словно говорил кто-то вовсе ей не знакомый. Наверное, Дымок.

– Где мой брат?

– Ему еще хуже.

Додд сглотнул, дернув потной шеей, и начал потихоньку отступать назад.

– Ты что, его убила?

– Забудь о них и не шевелись.

– Слушай, Шай, ты ж не собираешься в меня стрелять, а? Мы ж с тобой столько вместе пережили. Ты не выстрелишь. Это ж я. А? – Его голос звучал все тоньше и тоньше, но он по-прежнему пятился к колодцу. – Я не хотел, чтоб все так вышло. Это не я придумал!

– Конечно, нет. Чтобы что-то придумать, надо для начала подумать, а тебе это не под силу. Ты просто делал что велено. Пусть даже это значило, что меня повесят.

– Послушай-ка, Шай…

– Я сказала, не шевелись. – Она подняла лук, и тетива больно врезалась в окровавленные пальцы. – Ты глухой, что ли, черт тебя дери?

– Погоди, Шай, давай просто поговорим обо всем, а? Поговорим. – Он заслонялся дрожащей ладонью, словно надеясь остановить ею стрелу, и не отрывал от Шай светло-голубых глаз, и у нее в памяти вдруг всплыл тот день, когда она впервые увидела его. Он стоял, прислонившись к стене конюшни, и улыбался беззаботно и легко: ума у парня было немного, зато веселья хоть отбавляй. А у нее с тех пор, как ушла из дома, с весельем была явная напряженка. Не подумаешь даже, что и сбежала-то она как раз на его поиски.

– Я знаю, что оплошал, но… я ж ведь идиот. – И он попробовал улыбнуться, хотя губы у него дрожали не меньше, чем рука. Пары улыбок Додд стоил – по крайней мере для начала. И пусть виртуозным любовником он не был, но постель согреть умел, а это уже что-то. Да к тому же прогонял ощущение, что она одна-одинешенька против всего света, а это даже больше, чем что-то.

– Не шевелись, – повторила Шай, но уже мягче.

– Ты в меня не выстрелишь. – Он все крался к колодцу… – Это ж я, ну? Я. Додд. Ты только не стреляй. – И крался… – Я знаешь что сделаю, я просто…

Она выстрелила.

Странная вещь этот лук. Вскинуть его, натянуть тетиву, вложить стрелу, прицелиться – все это требует усилий и мастерства, и решимости. А чтобы отпустить тетиву – ничего не надо. Просто перестаешь ее держать, и все. На самом деле, раз прицелившись, уже легче выстрелить, чем сдержаться.

Додд стоял едва ли в десятке шагов от нее; стрела пролетела между ними, на волос миновала его руку и тихо вонзилась в грудь. Отсутствие звука ее даже удивило. Впрочем, плоть – штука мягкая. Особенно по сравнению с наконечником стрелы. Додд сделал еще один неверный шажок, словно до него не совсем дошло, что в него попали, и очень широко распахнул глаза, а потом, моргнув, уставился на древко.

– Ты в меня выстрелила, – прошептал он и осел на колени. Кровь уже растеклась по рубашке темным овалом.

– Черт, я же тебя предупреждала! – Она швырнула лук на землю, вдруг жутко разозлившись и на него, и на Додда.

Тот уставился на нее.

– Но я не думал, что ты выстрелишь.

Она уставилась на него в ответ.

– Я тоже. – На мгновение повисла тишина. Снова поднялся ветер, завертев вокруг них пыль. – Прости.

– Прости? – прохрипел он.

Возможно, это самая большая глупость, какую она только сморозила в своей жизни, хотя выбирать можно было бесконечно, но что еще оставалось сказать? Никакими словами стрелу не вытащишь. Она вяло пожала плечами:

– Ну да.

Додд поморщился, подняв руку с серебром, и обернулся к колодцу. У Шай отвисла челюсть; она бегом кинулась к нему, а он повалился на бок и швырнул мешок в воздух. Тот перевернулся, потом еще раз, описал дугу и начал опускаться, хлопая шнурками. Шай попыталась ухватить его, бросилась вперед, потянулась, упала…

И застонала, врезавшись ноющими ребрами в каменную стенку колодца. Правая рука хлестнула вниз, во тьму. На мгновение ей показалось, что она вот-вот сорвется следом за мешком – что, пожалуй, послужило бы достойным завершением дня, – но тут колени снова уперлись в землю за стенкой.

Она поймала его за нижний угол, вцепившись обломанными ногтями в потрепанный холст. Шнурки болтались в пустоте, а вокруг в колодец сыпались ошметки земли и куски камня.

Шай улыбнулась. Впервые за этот день. А может, и за весь месяц.

И тут мешок раскрылся.

Серебро осыпалось в темноту мерцающим дождем, позвякивая и стуча о земляные стены, исчезая в чернильной пустоте, а следом настала тишина.

Она оцепенело выпрямилась.

Медленно попятилась прочь от колодца, обхватив себя одной рукой. В другой болтался пустой мешок.

Посмотрела на Додда. Тот лежал на спине с торчащей из груди стрелой, не сводя с нее влажных глаз, и дышал неглубоко и часто. Скоро вздохи замедлились, а потом замерли вовсе.

Шай пару секунд постояла, а потом сложилась вдвое, и ее вывернуло на землю. Внутри почти ничего не было, потому что она давно не ела, но внутренности, болезненно скрутившись, вытолкнули все, что могли. Пока она стояла, упираясь руками в колени, отсмаркиваясь и отплевываясь от желчи, ее колотило так, что она уж думала – упадет.

Чертовски болели ребра. И еще рука. И нога. И лицо. Царапин, вывихов и ушибов было столько, что она с трудом отличала одно от другого – все тело казалось одним гребаным пульсирующим синяком.

Взгляд против воли обратился к трупу Додда, и Шай, в предчувствии новой волны тошноты, заставила себя отвернуться и уставиться на горизонт, в дрожащую полосу пустоты.

Нет, не пустоты.

Там поднималась пыль. Она еще раз вытерла лицо о разорванный рукав, теперь уже такой грязный, что им можно было скорее запачкаться, чем отчиститься. Потом выпрямилась, прищурилась и всмотрелась в даль, едва веря своим глазам. Всадники. Без сомнения. Довольно далеко, но не меньше дюжины.

– Вот черт, – прошептала она, закусив губу. Если все продолжится в том же духе, она скоро насквозь ее прожует. – Вот черт! – Шай закрыла лицо ладонями и зажмурилась, спрятавшись в рукотворной темноте и отчаянно надеясь, что все это какая-то ошибка. Но ведь не первая ее ошибка, а?

Однако, когда она отняла руки от лица, клубы пыли никуда не делись. Жизнь – та еще паскуда, о да, и чем ниже упадешь, тем охотнее она даст тебе пинка. Шай уперла руки в бока, выгнула спину и протяжно заорала в небеса, не замолкая, пока не сдались ноющие легкие:

– Че-е‑о‑орт!

Крик эхом отразился от стен зданий, но быстро затих. Ответа не последовало. Разве что тихое жужжание мухи, которая начинала проявлять некоторый интерес к Додду. Лошадь Нири поглядела на нее пару секунд, а потом отвернулась с выражением глубочайшего безразличия. Теперь к невзгодам Шай добавилось еще и больное горло. Пришлось задать себе стандартные вопросы.

И что, черт дери, теперь делать?

Стиснув зубы, она стащила с Додда сапоги и уселась в пыли рядом с ним, чтобы натянуть их на себя. Не впервой им было вот так валяться вместе. Хотя мертвым он до этого не бывал. Сапоги оказались ей чересчур велики, и все же любые сапоги – это куда лучше, чем вообще никаких. Обувшись, она потопала обратно в таверну.

Нири, жалобно поскуливая, пытался встать. Шай пнула его в лицо и опрокинула на спину, выдернула из колчана остальные стрелы да еще забрала у него с пояса тяжелый нож. Снова выйдя на солнце, она подняла лук и нахлобучила себе на голову шляпу Додда – та тоже оказалась великовата, но хотя бы обещала защитить от восходящего солнца. Потом она свела всех животин вместе и связала веревкой – дело нелегкое, потому что крупный жеребец Джега был последней сволочью и, казалось, твердо решил вышибить ей мозги копытом.

Разобравшись с этим, она хмуро обернулась к клубам пыли. Да, всадники точно направлялись к городу, причем явно спешили. Теперь уже стало видно, что их скорее девять или десять – на два или три лучше, чем двенадцать, но все равно весьма и весьма неприятно.

Представители банка в поисках украденных денег. Охотники за головами в поисках награды за нее саму. Еще какие-нибудь бандиты с хорошим чутьем на близкую добычу. Которая теперь, так уж вышло, покоилась на дне колодца. Да и вообще это мог быть кто угодно. Шай обладала сверхъестественной способностью наживать врагов. Она вдруг заметила, что ее взгляд успел перекочевать на Додда, лежавшего лицом вниз в пыли, с безвольно раскинутыми босыми ногами. Единственное, с чем ей везло еще меньше, так это с друзьями.

Как же так получилось?

Она тряхнула головой, сплюнула через щелку между зубами и, вскочив на коня Додда, повернула его прочь от надвигающихся облаков пыли – черт его знает, к какой именно четверти компаса.

Шай ударила коня пятками.

Меган Эбботт[4]

Меган Эбботт родилась в округе Детройта, окончила Мичиганский университет со степенью бакалавра английской литературы, получила степень доктора английской и американской литературы в Нью-Йоркском университете и преподавала литературу, писательское мастерство и киноведение в Нью-Йоркском университете, а также в университете штата Нью-Йорк в Осуиго. Ее первый роман, «Die a Little», был опубликован в 2005 году; с тех пор она завоевала репутацию одного из самых выдающихся авторов современного нуар-детектива и, по мнению газеты «Сан-Франциско кроникл», право «претендовать на трон лучшего стилиста в жанре детектива со времен Рэймонда Чандлера». Перу Эббот принадлежат романы «Queenpin», который получил в 2008 году премию Эдгара Алана По, «The Song Is You», «Bury Me Deep» и «The End of Everything». Самая недавняя книга Эббот носит название «Dare Me». Среди других ее работ: антология «A Hell of a Woman: An Anthology of Female Noir», где она выступила редактором, и монография «The Street Was Mine: White Masculinity and Hardboiled Fiction». Меган Эббот живет в Форест-Хиллс, штат Нью-Йорк. Ее веб-сайт можно найти по адресу meganabbott.com.

Изящный, но душераздирающий рассказ, представленный ниже, повествует о том, что некоторые вещи просто невозможно оставить в прошлом, как бы мы ни старались. Кроме того, раз заглянув в чужое сердце, вы уже никогда не сумеете забыть, что там увидели, – даже если это сердце человека, которого вы любите больше всего на свете.

Непорядок в душе

Он ждал в машине. Припарковал ее под одним из больших фонарей. Никто больше не хотел там вставать – можно было догадаться почему. В машине за три места от него виднелась прижатая к боковому стеклу женская спина и трясущаяся грива волос. Один раз женщина повернула голову, и он почти увидел ее лицо, голубой блеск зубов, обнажившихся в улыбке.

Только через пятнадцать минут по асфальту парковки, спотыкаясь, застучала каблуками Лори.

Он сегодня заработался допоздна и даже не знал, что она ушла, пока не добрался до дома. Когда она наконец подняла трубку, то сказала ему, что пошла в бар – бар, о котором он никогда не слышал, в районе, о котором ничего не знал.

– Мне просто хотелось побыть где-нибудь, где шум и люди, – объяснила она. – Я ничего такого не думала.

Он спросил, хочет ли она, чтобы он ее забрал.

– Ага, – сказала она.

По дороге домой она опять то плакала, то смеялась – последнее время с ней часто такое бывало. Он очень хотел помочь, но не знал как. Ему вспомнились девочки вроде тех, с какими он встречался в старших классах. Которые исписывали все руки чернилами и резали себя лезвиями в школьном туалете.

– Я так давно не танцевала, и, если зажмуриться, никто меня не видел, – говорила она, прислонившись головой к стеклу и глядя в окно. – Никто меня не узнавал, а потом одна узнала. Какая-то женщина, я ее не знаю. Она стала на меня кричать. Потом пошла за мной в туалет и сказала, что рада, что моя дочка меня сейчас не видит.

Он знал, что скажут люди. Что она отправилась танцевать в какой-то грязный бар, где у всех только и цели, что найти, с кем бы перепихнуться. И ни один не скажет, что она проплакала всю дорогу домой, что она не знает, куда себя деть, и что никому не известно наперед, как они поведут себя, если подобное случится с ними самими. Хотя скорее всего не случится.

Но ему тоже хотелось спрятаться, самому запереться в туалетной кабинке где-нибудь в другом городе, в другом штате и никогда больше не видеть никого из знакомых – особенно мать и сестру, которые все дни проводили в Интернете, распространяя информацию о Шелби, собирая зацепки для полиции.

Ладошки Шелби – ну, люди же вечно разливаются про ручки малышей, да? – но ее ладошки были похожи на крохотные тугие бутончики, и он так любил накрывать их своей ладонью. Он даже не подозревал, что способен такое чувствовать. Что он, оказывается, из тех отцов – и что вообще бывают такие отцы, – кто, уловив сладкий молочный запах одеяла дочки, чувствует, как в груди разливается теплота. И даже иногда зарывается в него лицом.

Понадобилось немало времени, чтобы стащить с ее ног темно-красные ковбойские сапоги, которых он раньше не видел.

Потом он стянул с нее джинсы и трусики тоже не узнал. Спереди они были в виде бабочки, и при каждом движении черные крылья трепетали у нее на бедрах.

Он смотрел на нее и вспоминал: как-то раз, когда они только начали встречаться, Лори взяла его руку и провела ею по своему животу, по бедрам. Сказала, что когда-то думала, что станет танцовщицей; может быть, еще и станет. И что если у нее когда-нибудь появится ребенок, то надо будет делать кесарево сечение, потому что все знают, что потом бывает с животами, – не говоря уже о том, что бывает там, сказала она, смеясь, и следом опустила его руку туда.

Он позабыл это и еще много всего, но теперь одно за другим начало всплывать в памяти, сводя с ума.

Он наполнил водой большой стакан и заставил ее выпить. Потом снова налил до краев и поставил на тумбочку возле нее.

Она уснула не так, как спят пьяные, а как ребенок: веки сонно подрагивали, губы легонько изгибались в улыбке.

Ему казалось, что он всю ночь глядел на нее в лунном свете, но в какой-то момент, должно быть, все же уснул.

Когда он проснулся, она лежала головой у него на животе и заспанно гладила.

– Мне приснилось, что я опять беременна, – пробормотала она. – Все опять было так же, как с Шелби. Может, нам стоит кого-нибудь усыновить? На свете столько детей, которым нужна любовь.

Они познакомились шесть лет назад. Его мать владела небольшим многоквартирным домом на севере города, и он работал у нее.

Лори жила на цокольном этаже; через высокое окно видно было, как по тротуару ходят люди. Мать называла это квартирой с «утопленным садом».

Она жила с еще одной девушкой, и иногда они возвращались домой очень поздно, смеясь и прильнув к друг другу, как порой делают молодые девчонки, шептались и сверкали гладкими ногами в коротких юбках. Ему было любопытно, о чем же они говорят.

Он тогда еще учился, а работал вечерами и по выходным: менял шайбы в подтекающих кранах, выносил мусор.

Как-то раз он стоял на тротуаре перед домом и поливал хлоркой мусорные баки, а она пронеслась мимо с телефоном в руке, пряча лицо в складках крошечного плаща. Она двигалась так быстро, что он едва успел увидеть ее, чтобы не окатить из шланга. Мимолетно заметил, что глаза у нее мокрые от слез, тушь растеклась.

– Я не врала, – говорила она в трубку, засовывая ключ во входную дверь, толкая ее плечом. – Это не я вру.

Однажды вечером, вскоре после этого, он вернулся домой и нашел под дверью записку:

«У меня в душе непорядок, что-то сломалось или я не оплатила счет?

Спс, Лори, к. 1‑А»

Пришлось четыре раза прочитать, прежде чем до него дошло, что там написано.

Она приоткрыла дверь с улыбкой; дверная цепочка натянулась на уровне ее лба.

Он поднял разводной ключ.

– Ты как раз вовремя, – сказала она, указывая в сторону ванной.

Никто никогда не ожидает, что с их ребенком что-нибудь случится. Лори повторяла это снова и снова. Повторяла и журналистам, и полиции, повторяла каждый день все три недели с тех пор, как произошла беда.

Он смотрел, как полицейские ее расспрашивают. Все было прямо как по телевизору, вот только совсем не так. Сначала он удивлялся, почему на самом деле все всегда не так, как ожидаешь, но потом понял – потому что никогда не думаешь, что это случится с тобой.

Она не могла сидеть спокойно, то и дело накручивала на пальцы прядь волос. Иногда, стоя на светофоре, она доставала из сумочки маникюрные ножницы и обрезала секущиеся концы. Когда машина трогалась, высовывала руку в окно и развеивала обрезки по ветру.

Такие вот беззаботные странности делали ее совершенно не похожей ни на одну из девушек, которых он когда-либо знал в своей жизни. Особенно то, что она не стеснялась проделывать все это у него на глазах.

Его самого удивляло, как сильно ему это нравится.

Но теперь каждая мелочь представала в новом свете, и он видел, что полицейские приглядываются к ней так, будто видят перед собой девчонку в короткой юбке, будто она крутится на табурете у стойки бара, игриво встряхивая волосами.

– Мы бы хотели, чтобы вы еще раз изложили все с самого начала, – сказал детектив‑мужчина, и это прозвучало совсем как по телику. – Все, что помните.

– Она уже столько раз вам все рассказывала! – Он накрыл ее ладонь своею и посмотрел на детектива усталым взглядом.

– Я имел в виду вас, мистер Фергюсон, – сказал тот, глядя на него в ответ. – Только вас.

Лори вывели в вестибюль. Он видел через окно, как она, облизывая губы, наливает в кофе огромную порцию сливок.

Он понимал, что это тоже выглядит неважно. По газетам совсем недавно разлетелась ее фотография, сделанная в смузи-кафе. Заголовок гласил: «А как же Шелби?» Должно быть, ее сфотографировали через витрину. Она стояла у стойки, заказывала что-то и улыбалась. Репортеры всегда умудрялись подловить момент, когда она улыбается. Они не могли знать, что она всегда улыбается, если ей плохо. А от счастья она иногда плакала: как когда они поженились – весь день прорыдала, пряча у него на груди порозовевшее, сияющее лицо.

«Я даже не думала, что ты… – бормотала она. – Даже не думала, что я… Что все это правда случится».

Он не понимал, что она имеет в виду, но ему было хорошо оттого, что она льнет к нему, прижимается бедрами – как всегда, когда теряет контроль над собой, словно цепляясь за него, чтобы не воспарить в воздух.

– Так, мистер Фергюсон, – заговорил детектив, – вы вернулись с работы, и никого не было дома?

– Да, – сказал он. – Зовите меня Том.

– Том, – снова начал детектив, но имя прозвучало как-то невнятно, как будто ему не хотелось его произносить. На прошлой неделе он называл его Томом. – Вас удивило, что вы не застали их дома в такое время?

– Нет, – ответил он. – Она не любила сидеть без дела.

Это было верно, Лори никогда не могла удержаться на месте и порой, усадив Шелби в детское кресло, несколько часов подряд каталась, наматывала миль сто, а то и двести.

Она возила дочку в Минерал Пойнт и фотографировалась с ней на фоне воды. Отсылала ему фото на телефон, он смотрел их на работе и всегда расплывался в широченной улыбке. Ему нравилось, что она не из тех женщин, что день-деньской торчат дома и смотрят «магазин на диване» или реалити-шоу про суды.

Двадцать пять часов в неделю, пока с Шелби сидела его мать, она работала в молодежной христианской ассоциации. Каждое утро пробегала по пять миль, уложив Шелби в коляску для бега. Каждый вечер готовила ужин, а иногда даже подстригала лужайку, если он был слишком занят. Она ни на миг не переставала двигаться.

Газетчики и телевизионщики слетались на это как мухи. Они обожали фотографировать ее на пробежке в спортивных шортиках, в машине с телефоном у уха, в супермаркете с модными журналами в руках.

«А как же Шелби?» – неизменно вопрошали заголовки.

Они так и не поняли, какая она. Он один ее понимал.

– Так, – прервал его задумчивость детектив, – и что вы сделали, когда увидели, что в доме пусто?

– Я позвонил ей на сотовый. – Да, позвонил. Она не ответила, но тут тоже не было ничего необычного. Он не стал об этом упоминать. Как и о том, что нарывался на автоответчик не меньше четырех-пяти раз, пока она наконец не взяла трубку.

Ее голос звучал странно, тихо, как будто она была в приемной у доктора или в дамской комнате. Будто пыталась сделаться как можно меньше и незаметней.

– Лори? Все нормально? Вы где?

Последовало долгое молчание, и ему пришло в голову, что она, может быть, разбила машину. На одну сумасшедшую секунду он решил: она, наверное, сейчас в больнице, они обе лежат на койках с кучей переломов. Лори водила небрежно, вечно писала ему сообщения за рулем. Перед глазами заплясали жуткие картинки. Он когда-то встречался с девушкой, у которой на зеркале висел детский башмачок. Она говорила: это чтобы никогда не забывать, что ездить надо осторожно. Если вы старше шестнадцати, никто вам об этом уже не напоминает.

– Лори, ну же, говори. – Он попытался заставить голос звучать твердо, но ласково.

– Кое-что случилось.

– Лори, – снова попытался он дозваться, как делал, когда она ссорилась с братом или с начальником, – давай сделай глубокий вдох и рассказывай.

– Куда она подевалась? – раздалось в трубке. – И как она меня найдет? Она же совсем маленькая. Она ничего не знает. На них надо жетончики вешать, вроде ошейника – помнишь, как когда мы были маленькие?

Он ничего такого не помнил, и в голове у него вдруг поднялся гул, который мешал слушать.

– Лори, скажи мне, что случилось.

Она рассказала.

Рассказала, как все утро ездила по адресам людей, которые продавали в Интернете подержанные газонокосилки. Устала и решила остановиться выпить кофе в одной популярной кофейне.

Эту женщину она там видела постоянно. Они поболтали в очереди: о том, что кофе тут жутко дорогой, но отказать себе невозможно. И вообще, что такое этот «американо»? И, да, еще о детях говорили. Она точно помнила, что у той дамочки были дети. Кажется, двое. И надо-то было подождать всего две минутки, ну, максимум пять.

– Чего подождать? – спросил он.

– Я не знаю, как это получилось, – сказала она, – но я пролила кофе и забрызгалась с ног до головы. Все вылила прямо на новый белый плащ. Который ты мне на Рождество подарил.

Он вспомнил, как она открывала коробку, как трепетала упаковочная бумага. Она тогда сказала, что никто, кроме него, никогда не дарил ей одежду, которую упаковывают в коробки с бумагой и золотыми наклейками.

Надела плащ и покрутилась перед зеркалом. «Ой, как он блестит!»

Забравшись к нему на колени, улыбнулась и сказала, что только мужчина додумался бы подарить молодой маме белый плащ.

– Он был насквозь мокрым, – продолжала она. – Я попросила ту женщину присмотреть за Шелби, пока я сбегаю в туалет. Я немножко задержалась, потому что пришлось просить ключ. Ну, знаешь, такой, со здоровым брелоком, который хранится за кассой.

Когда она вышла из туалета, женщина пропала – и Шелби тоже.

Он не помнил, чтобы ему хоть раз подумалось, что в ее рассказе что-то не так. Просто принял все как факт. Это случилось, и случилось с ними – целая вереница невозможных событий, которые сошлись в единой точке и привели к тому, что Шелби пропала и никто не знает, где она.

Но на сей раз ему почти с самого начала разговора стало понятно, что полицейские считают, будто им описали неполную картину – или же не все в этой картине сходится.

– Я им не нравлюсь, – сказала Лори. А он сказал, что ничего подобного, да и в любом случае неважно. Хотя, быть может, это и было важно.

Как бы ему хотелось, чтобы они видели, как Лори в тот день ввалилась во входную дверь: с расстегнутой сумкой, во все еще мокром от пролитого кофе плаще. Рот у нее был широко разинут, и он не мог оторвать взгляда от этой красноты, кровоточащей, изодранной в клочья.

Через несколько часов, когда у них в доме собралась вся семья, она содрогалась от рыданий в его объятиях, а ее брат болтал что-то о системе «ЭМБЕР»[5] и о «законе Меган»[6], о которых слышал на лекциях по уголовному праву и от приятелей-копов из спортзала. А он, чувствуя, как она прижимается к нему, смотрел на торчащий из воротника ее свитера крохотный завиток – ангельски-белый волосок Шелби.

К концу второй недели полиция так ничего и не выяснила – или если и выяснила, то ничего не говорила. Ситуация будто бы изменилась – возможно, ухудшилась.

– Любой бы так сделал, – сказала Лори. – Все так постоянно делают.

Он смотрел, как детектив смотрит на нее. На сей раз это была женщина-детектив. Волосы у нее были затянуты в тугой хвост, и она вечно щурилась, глядя на Лори.

– Что делают? – спросила детектив.

– Просят кого-нибудь минутку последить за ребенком, – пояснила Лори и напряженно выпрямилась. – Не мужчину. Я бы не оставила ее с мужчиной. Или с какой-нибудь бездомной теткой, которая замахивается на прохожих расческой. Это была женщина, которую я видела там каждый день.

– И звали ее… – Они спрашивали имя этой женщины уже не раз. Им было известно, что она его не знает.

Лори подняла взгляд на детектива, и он заметил, что у нее под глазами проступают голубые венки. Ему хотелось обнять ее, напомнить, что он рядом, успокоить. Но прежде чем он успел хоть что-нибудь сделать, она вновь заговорила.

– Миссис Катерпиллар! – воскликнула она, всплеснув руками. – Миссис Лингуини. Мадам Лафарг.

Детектив смотрела на нее, не говоря ни слова.

– Давайте попробуем найти ее в Интернете, – сказала Лори, выпятив подбородок. В глазах ее появился какой-то упрямый блеск. Сколько же было за эти недели таблеток, ночных бдений, снотворного и успокоительных, сколько раз она бродила по дому до самого утра, разговаривая ни о чем, боясь прилечь хоть на минуту…

– Лори, – начал он. – Не надо…

– Со мной вечно все случается, – сказала она, оседая на стуле. Голос ее вдруг сделался тихим и странно вялым. – Это так нечестно.

Он заметил, что происходит, как обмякает ее тело, и бросился, чтобы поддержать.

Она едва не выскользнула из его рук; глаза закатились.

– У нее обморок! – воскликнул он, подхватывая Лори. Руки у нее были холодные, как трубы зимой. – Позовите кого-нибудь.

Детектив не двинулась с места, продолжая смотреть.

– Я не могу об этом говорить, потому что еще не оправилась, – сказала Лори журналистам, которые ждали возле полицейского участка. – Это слишком тяжело.

Крепко держа ее за руку, он попытался продвинуться сквозь толпу, плотную, будто ком у него в горле.

– Правда, что вы нанимаете адвоката? – спросил один из журналистов.

Лори оглядела их. Он видел, как она открыла рот, и не успел ее остановить.

– Я не сделала ничего плохого, – сказала она с такой беспомощной улыбкой, словно толкнула чью-то тележку в супермаркете.

Он смотрел на нее, понимая, что она имела в виду: что оставила Шелби лишь на несколько мгновений, несколько жалких секунд. Но еще он понимал, как это звучит и как выглядит эта испуганная улыбка, которую она не смогла удержать.

Это был единственный раз, когда он позволил ей говорить с журналистами.

Потом, дома, она увидела себя в вечерних новостях.

Медленно подошла к телевизору, встала перед ним на колени, шурша джинсами по ковру, и сделала кое-что странное.

Она обняла его, будто плюшевого мишку, будто ребенка.

– Где она? – прошептала Лори. – Где она?

И ему так захотелось, чтобы журналисты увидели ее сейчас, увидели, как непостижимо, словно жар лихорадки, поднимается в ней горе.

Но все же он был рад, что они этого не видят.

Как-то глухой ночью, перед самым рассветом, он проснулся и не увидел ее рядом.

С отчаянно колотящимся сердцем он обыскал весь дом. Думая, что ему это, должно быть, снится, звал ее по имени, звал их обеих.

Он обнаружил Лори на заднем дворе – тоненькая тень чернела прямо посреди сада.

Она сидела на траве; лицо ее освещал экран телефона.

– Тут я чувствую себя ближе к ней, – сказала она. – Смотри, что я нашла.

Он почти ничего не видел, но, придвинувшись ближе, заметил у нее в пальцах сережку – малюсенькую эмалевую бабочку.

Они жутко поссорились, когда она привезла Шелби домой с проколотыми ушами. Из крохотных мочек торчали толстые золотые гвоздики. Уши и личико у малышки были красные, глаза опухли от слез.

– Куда она делась, солнце? – спросила его теперь Лори. – Куда она пропала?

Весь в поту, он принялся стаскивать с груди футболку.

– Послушайте, мистер Фергюсон, – сказал детектив. – Вы охотно сотрудничаете со следствием. Я это осознаю. Но поймите и вы нашу позицию. Никто не может подтвердить ее слова. Сотрудница кофейни, которая видела, как ваша жена пролила кофе, помнит, что она ушла вместе с Шелби. И не помнит никакой другой женщины.

– Сколько людей там было? Вы со всеми поговорили?

– Есть еще кое-что, мистер Фергюсон.

– Что?

– Другая сотрудница утверждает, что Лори очень рассердилась, когда пролила кофе. И сказала Шелби, что это она виновата. Что она во всем виновата. И что Лори схватила дочь за руку и встряхнула.

– Это неправда, – отрезал он. Ни разу в жизни он не видел, чтобы Лори грубо обошлась с Шелби. Иногда ему даже казалось, что она едва о ней помнила.

– Мистер Фергюсон, мне нужно, чтобы вы сказали нам: у вашей жены были в прошлом эмоциональные проблемы?

– Что это за вопрос такой?

– Стандартный вопрос в подобной ситуации. Кроме того, нам поступили кое-какие данные.

– Вы про местные новости?

– Нет, мистер Фергюсон. Мы не берем доказательства из новостей.

– Доказательства? Какие еще доказательства вам понадобились, и при чем тут Лори? Пропала Шелби. Вы что…

– Мистер Фергюсон, вы знали, что вчера днем ваша жена провела три часа в баре «Йо плейс лаундж» на улице Шарлевуа?

– Вы что, за ней следите?

– С нами связались несколько посетителей и один из барменов. Они были обеспокоены.

– Обеспокоены? Вы уверены, что это правильное слово? – В голове зашумела кровь.

– Вы считаете, они не должны быть обеспокоены, мистер Фергюсон? У этой женщины пропал ребенок.

– Если они были так обеспокоены, то почему не позвонили мне?

– Один из них спросил Лори, не хочет ли она, чтобы с вами связались. Судя по всему, она сказала, что не хочет.

Он посмотрел на детектива.

– Она не хотела меня волновать.

Детектив посмотрел на него в ответ.

– Хорошо.

– Нельзя сказать заранее, как человек поведет себя, когда с ним такое случится, – сказал он, чувствуя, как голова клонится вниз. Плечи вдруг налились свинцом, и перед глазами встал образ Лори, сидящей за дальним концом длинной, черной, блестящей стойки бара, с ярко накрашенными глазами, полными темных мыслей. Мыслей, до которых ему никогда не дотянуться. Он ни разу еще не мог точно сказать, что знает, о чем она думает. Отчасти… Отчасти поэтому в груди у него, словно нарыв, пульсировала неутихающая тоска.

– Нет, – внезапно сказал он.

– Что? – спросил детектив, наклонившись вперед.

– Не было у моей жены в прошлом никаких эмоциональных проблем.

Шла четвертая неделя – четвертая неделя ложных следов, слез, снотворного и ночных кошмаров. Настала пора ему выходить из отпуска, чтобы было чем платить за дом. Они обсудили, не вернуться ли Лори на свою неполную ставку в магазине свечей, но кому-то ведь нужно было оставаться дома и ждать.

(Хотя, по правде говоря, чего они ждали? Разве может малышка, только-только начавшая ходить, через двадцать семь дней после пропажи заявиться домой сама? Он не сомневался, что полицейские именно так и думают.)

– Пожалуй, я завтра позвоню на работу, – сказал он. – И договорюсь.

– А я буду тут, – кивнула она. – Ты будешь там, а я – тут.

Ужасный вышел разговор – из тех, что часто происходят между супругами в темных спальнях глубокой ночью, когда становится ясно, что решение, которого вы избегали весь день, больше некуда откладывать.

После того как они договорились, она приняла четыре большие таблетки и уткнулась лицом в подушку.

Так и не сумев уснуть, он встал и пошел в комнату Шелби, где бывал теперь только по ночам. Наклонился над колыбелькой; та была уже слишком мала, но Лори не соглашалась укладывать ее в кровать – говорила, что еще не пора, еще рано.

Он коснулся пальцами мягких пуфиков, разрисованных ярко-желтыми рыбками. Вспомнил, как рассказывал Шелби, что это золотые рыбки, но дочка все повторяла «наны, наны» – так она называла бананы.

Ладошки, которыми она держалась за рубашку Лори, вечно были перемазаны белесой банановой жижей.

Однажды вечером, скользнув рукой между грудей Лори, под застежку ее лифчика, он даже там наткнулся на кусочек банана.

– Они везде, – вздохнула Лори. – Она как будто целиком состоит из бананов.

Он обожал их запах и вечно липкие дочкины пальчики.

В какой-то момент, вспоминая это, он начал плакать, но потом перестал, опустился в кресло-качалку и сидел там, пока не заснул.

Отчасти работа принесла ему облегчение – можно было стряхнуть с себя все те дни, когда в доме у них толпились соседи, родственники и друзья, обмениваясь слухами из Интернета, организовывая дежурства и поисковые операции. Но теперь соседи как-то рассосались, родственников поубавилось, осталась только пара-тройка друзей, которым некуда было больше податься.

Однажды поздно вечером к ним пришла женщина из углового дома и попросила вернуть кастрюлю.

– Я не думала, что она у вас столько пролежит, – сказала она, щурясь.

Казалось, она пытается заглянуть ему через плечо в гостиную. Лори на полной громкости смотрела какой-то сериал про блондинок с тугими лакированными лицами и сердито сжатыми губами. Она постоянно его смотрела, будто по телевизору вообще больше ничего не показывали.

– Я не знала, – добавила женщина, забрав кастрюлю и осматривая ее на предмет возможных повреждений, – что все так обернется.

«Мой самый сексуальный, – гласила эсэмэска от Лори, – я скучаю по твоим рукам… приезжай домой и возьми меня, возьми грубо, как захочешь. Покажи мне…»

Он резко развернулся в кресле, едва ли не пытаясь спрятать телефон от чужих глаз, словно хотел скрыть, что читает сообщение.

Сразу же сорвался с работы, сел в машину и гнал, как только мог, говоря себе, что с ней что-то не так. Должно быть, побочное действие лекарств, которые выписал ей врач, – или, может, скорби и тоски, которые бушуют в ее сложном, хрупком организме.

И все же не поэтому он ехал так быстро, не поэтому едва не споткнулся о болтающийся ремень безопасности, когда выскакивал из машины.

И не поэтому, увидев, как она лежит на животе лицом к нему и улыбается, почувствовал, что его разорвет надвое, если он не возьмет ее. Не возьмет сейчас же, на этом самом месте: чтобы только скрип кровати под ними и ни звука, ни стона, но в полутьме спущенных жалюзи – блеск ее белых зубов между разомкнутыми губами.

Все это было как-то нехорошо, неправильно, но он не понимал, в чем дело. Он знал ее – и одновременно совсем не знал. Это была Лори, но Лори из далекого прошлого. Вот только другая.

Постоянно названивали журналисты. Двое, казалось, вообще поселились в их квартале. Окопались там с самого начала, но потом вроде бы исчезли, переключились на другие новости.

Они вернулись, когда в Сети появились кадры, на которых Лори выходила из тату-салона «Магнум». Кто-то снял ее на сотовый.

На ногах у нее снова были красные ковбойские сапоги, на губах – красная помада. Она шла прямо на камеру.

В газетах эти фото напечатали под заголовком: «Материнское горе?»

Он разглядывал татуировку.

Слова «Mirame quemar»[7], написанные затейливым почерком, лентой вились вокруг бедра.

Они занимали как раз то место, где была растяжка. Она всегда прикрывала ее ладонью, когда стояла перед ним обнаженной.

Он разглядывал татуировку в темной спальне, и только из прихожей сочилась полоса света. Лори двинула бедром и принялась поворачиваться, чтобы он провел пальцами по всей ее длине.

– Мне нужно было, – сказала она, – нужно было что-нибудь. Чего можно коснуться. Что напомнит мне, кто я… Тебе нравится? – прошептала она ему в ухо. Казалось, чернила на ее бедре движутся.

– Нравится, – сказал он, накрыв татуировку пальцами. Его слегка подташнивало. Ему в самом деле нравилось. Очень нравилось.

В ту же ночь, очень-очень поздно, ее голос выдернул его из глубокого сна.

– Я даже не знала, что она у меня будет, а потом она появилась, – говорила Лори, уткнувшись лицом в подушку. – И я даже не знала, что ее не станет, а теперь ее нет.

Ее зажмуренные глаза были перепачканы несмытым макияжем.

– Но, – голос зазвучал резче, напряженней, – она всегда делала что хотела.

По крайней мере ему показалось, что она так сказала. Но она ведь спала, и ее слова ничего не значили.

– Она тебе нравилась, пока ты не начал думать, – сказала Лори. – Пока не рассмотрел ее поближе и не решил, что больше она тебе не нравится. Или что ты не хочешь быть таким человеком, которому она нравится.

На нем была новая рубашка. Лори купила ее накануне. Рубашка была глубокого темно-фиолетового цвета, очень красивая, и он чувствовал себя в ней уверенно и круто, как начальник, о котором шептались все женщины в офисе. Они обсуждали его ботинки, а ему всегда было любопытно, где люди берут такую обувь.

– Нет, – сказал он. – Она отличная. Просто… дорогая.

Но дело было не в этом. Ему казалось, что сейчас не время покупать одежду – и вообще что угодно. Еще его нервировало то, какая она яркая, как поблескивает на свету. Ее сочная, нарочитая красота. Это была рубашка для вечеринок, для ночных клубов, для танцев. Для всего, что они делали, когда еще жили жизнью, полной водки, пульсирующей музыки и сумасшедшего секса на заднем сиденье ее машины.

Такого грязного и бешеного пьяного секса, после которого почти стыдно смотреть друг на друга, пока едете домой, натрахавшись до полного отрезвления, словно раскрыли другому о себе что-то очень личное и очень дурное.

Как-то раз, несколько лет назад, она сделала ему кое-что, чего никто никогда еще не делал, и после этого он вообще не мог поднять на нее глаз. В следующий раз он сделал кое-что ей. Какое-то время казалось, что это никогда не кончится.

По электронной почте ему пришло письмо с заголовком «Мне кажется, кто-то должен рассказать вам о вашей жене». Адрес – набор букв и цифр – был ему незнаком, а в теле письма оказалось пусто, если не считать вложенного фото танцующей девушки в ярко-зеленом топике с распустившимися завязками.

Это была Лори, и он решил, что фотография, должно быть, старая. Несколько недель назад газетам удалось заполучить несколько снимков, на которых юная Лори танцует на столах и целуется с подругами. Всякое случается, когда девчонки слишком много выпивают, а у кого-то оказывается фотоаппарат.

На таких снимках Лори всегда принимала соблазнительные позы, пытаясь выглядеть как модель, как знаменитость. Это была Лори из тех времен, когда он ее еще толком не знал, которые она называла своим «безбашенным периодом».

Но на этом фото она, казалось, не имела понятия, что ее снимают, словно потерялась в волнах музыки, среди звуков, что теснились у нее в голове. Глаза ее были плотно зажмурены, голова откинулась назад, выставляя напоказ красоту длинной смуглой шеи.

Он никогда не видел ее такой счастливой.

Лори, какой она была в далеком прошлом – или не была никогда.

Но, прокрутив изображение вниз, он заметил, что короткий топ задрался, обнажив бугорок бедренной кости. И изящные буквы: «Mirame quemar».

Той ночью ему вспомнилась история, которую она рассказала ему как-то очень давно. Казалось невозможным, что он умудрился ее позабыть. Хотя, может быть, теперь все просто предстало в ином свете, вот он и увидел ее иначе, словно что-то новое. Словно неожиданную находку, помятую коробку из подвала, от которой исходит резкий запах и которую страшно открывать.

Это было в те времена, когда они еще только начали встречаться, ее соседка вечно торчала в квартире и им негде было остаться наедине. Они проводили умопомрачительные часы на заднем сиденье его машины; ей нравилось лечь на спину, закинуть ногу за подголовник и манить его к себе.

После первого или второго раза, когда все было еще так странно и волнующе, когда в голове стучала кровь и взрывались звезды, Лори сворачивалась у него под боком и говорила, говорила о своей жизни, о том, как однажды стащила из магазина «Си-ви-эс» четыре упаковки жидких теней фирмы «Ревлон», как до двенадцати лет спала с длинноухой мягкой игрушкой по имени Ушастик. Она тогда призналась, что чувствует, будто может рассказать ему что угодно.

Где-то в полузабытьи этих слившихся в одно ночей – ночей, когда он тоже открыл ей много личного: как влюблялся в нянек, как воровал из магазина игрушечные машинки «Матчбокс» – она и рассказала ему эту историю.

Когда ей было семь лет, родился ее младший брат, и она ужасно ревновала.

– Мама все время тратила только на него, а меня на целый день оставляла одну, – говорила она. – Поэтому я терпеть его не могла. Каждую ночь молилась, чтобы его украли. Чтобы с ним произошло что-нибудь ужасное. По ночам я подкрадывалась к его колыбельке и смотрела на него через перекладины. Мне кажется, я думала, что смогу силой воли заставить что-нибудь случиться. Что если буду очень долго и пристально смотреть, то из этого что-то да выйдет.

Он кивнул тогда, решив, что у многих детей, наверное, бывают подобные мысли. Он сам был младшим в семье, и ему даже стало любопытно, не думала ли старшая сестра про него что-нибудь в этом духе. Как-то раз она придавила ему палец медной тарелкой и сказала, что это вышло случайно.

Но Лори еще не закончила рассказывать. Она прижалась к нему крепче, и запах ее напудренной кожи напомнил ему обо всех ее уголках и изгибах, о том, как он любит находить их пальцами, нащупывать все мягкое и горячее. Иногда ему казалось, что ее тело ни на секунду не остается прежним, будто преображается прямо у него в руках. Я ведьма, ведьма.

– Ну и вот однажды ночью, – продолжала она, таинственно понизив голос, – я смотрела на него сквозь прутья колыбельки. Он издавал какой-то странный звук.

Ее глаза мерцали в темноте салона.

– Я потянулась туда, сунула руки между прутьями. – Ее рука поползла к нему. – И тут увидела, что у него с подбородка свисает веревочка от игрушки. Я взялась за нее и стала вытаскивать.

Он смотрел, как она тащит воображаемую веревочку, все шире и шире распахивая глаза.

– А потом он как-то так ахнул и опять начал дышать.

Помедлив, она щелкнула языком.

– И в этот самый момент вошла мама. Она сказала, что я спасла ему жизнь. Все так сказали. Она купила мне новый свитер и классные розовые туфли, которые я хотела. Все на руках меня носили.

По ним пробежал свет чьих-то фар, и он увидел, как ослепительно сияют ее глаза.

– Так никто и не узнал, как все было на самом деле, – закончила Лори. – Я никогда никому не рассказывала.

Улыбнувшись, она всем телом вжалась в него.

– Но тебе рассказываю. Теперь мне есть кому рассказать.

– Мистер Фергюсон, вы сказали нам, и отчет о вызовах с вашего сотового телефона это подтверждает, что стали звонить жене в 17:50 в день исчезновения вашей дочери. Наконец в 18:45 вы дозвонились. Это так?

– Я не знаю, – сказал он. Они вызывали его в участок уже восьмой, девятый, десятый раз. – Вам все известно лучше меня.

– Ваша жена сказала, что была в кофейне около пяти часов. Но мы проверили время ее покупки. Все происходило в 15:45.

– Я не знаю, – повторил он, потирая шею – в затылке начало покалывать. Он вдруг осознал, что понятия не имеет, что ему сейчас скажут. Даже не представляет, что его ждет.

– Что ж, как вы думаете, что` ваша жена делала эти три часа?

– Искала ту женщину. Пыталась ее найти.

– В течение этого времени она сделала еще несколько звонков. Не в полицию, конечно. Или даже не вам. Она позвонила человеку по имени Леонард Дрейк. И еще некоему Джейсону Патрини.

Первое имя напомнило ему одного из ее бывших – Ленни какого-то там, – второе вовсе ни о чем не говорило. Внутри вдруг стало так пусто. Он уже даже не знал, о ком они говорят, но к нему эти люди не имели никакого отношения.

В комнату вошла женщина-детектив и переглянулась с напарником.

– С помощью данных об этих звонках мы смогли проследить ее передвижения. Она поехала в торговый центр «Харбор-Вью».

– Хотите посмотреть на нее на записях с камер безопасности? – спросила женщина. – Мы их уже получили. Вы знали, что она купила топ?

Он уже ничего не чувствовал.

– Еще она посетила универсам. Кассирша только что ее опознала. Зашла в уборную. Кассирша сказала, что она пробыла там довольно долго, а когда вышла, на ней была другая одежда. Хотите посмотреть? Она выглядит потрясающе.

Детектив подтолкнула к нему зернистую фотографию. На ней была молодая женщина в топике и толстовке с низко натянутым на лоб капюшоном. Она улыбалась.

– Это не Лори, – тихо произнес он. Она выглядела слишком молодо, так, как когда они только познакомились – прекрасная тоненькая эльфийка с плоским животом, косичками и проколотым пупком. Ему нравилось тянуть за колечко пирсинга. Он совсем об этом позабыл. Дырочка, наверное, давно заросла.

– Не сомневаюсь, вам тяжело это слышать, мистер Фергюсон, – сказал мужчина. – Я сожалею.

Он поднял глаза. Судя по виду, детективу и правда было его очень жаль.

– Что ты им сказала? – спросил он.

Они с Лори сидели в машине в полуквартале от полицейского участка.

– Не знаю, стоит ли тебе вообще с ними еще разговаривать, – продолжал он. – Мне кажется, нам, наверное, лучше найти адвоката.

Лори смотрела прямо перед собой, не отрывая глаз от пульсирующего огня светофора на перекрестке. Медленно подняла руку к волосам и задумчиво пропустила кончики сквозь пальцы.

– Я объяснила. – Ее лицо почти целиком было в тени, только к щеке, словно пиявка, пристало синее пятно вывески автосалона. – Я сказала им правду.

– Какую правду? – спросил он. В машине было очень холодно. От нее пахло так, будто она очень давно не ела – резкий запах кофе и жидкости для снятия лака.

– Они больше не верят ни одному моему слову, – сказала она. – Я объяснила, что побывала в кофейне два раза. Первый – чтобы купить сок для Шелби, а потом – кофе для себя. Они сказали, что проверят, но я все прочитала по их лицам. И сказала им об этом. Я знаю, что они обо мне думают.

Она повернулась и посмотрела на него. Проносящиеся мимо огни расцвечивали ее лицо красными полосами. Это напомнило ему иллюстрацию, которую он однажды видел в «Нэшнл джиогрэфик»: портрет амазонки с малиновой краской на лице и деревянным колом в губе.

– Теперь я знаю, что все обо мне думают, – сказала она и снова отвернулась.

Глухой ночью, лежа с широко открытыми глазами, он наконец решился спросить. Она крепко спала, но он все же заговорил:

– Кто такой Леонард Дрейк? И Джейсон, как его там, – кто это?

Она заворочалась, обернулась к нему, прижав щеку к простыне.

– Кто такой Том Фергюсон? Кто это?

– Вот, значит, чем ты занимаешься? – сказал он, повышая голос. – Названиваешь каким-то мужикам?

Этот вопрос задать было легче, чем другие. Правда ли она встряхнула Шелби? Правда ли вся ее история – вранье? Другие, другие вопросы.

– Да, – сказала она. – Целыми днями я звоню мужикам и езжу по их домам. Оставляю дочь в машине, особенно если на улице жара. Тайком поднимаюсь к ним в квартиры.

Она положила руку себе на грудь и стала гладить, не сводя с него глаз.

– Ты бы знал, как сильно я хочу их к тому времени, как они открывают дверь.

«Перестань», – молча взмолился он.

– Они еще дверь не успевают за мной закрыть, а я уже тяну руки к их ремням. Сажусь к ним на колени на грязных холостяцких диванах и вытворяю такое…

Он начал качать головой, но она не умолкла.

– После родов тело меняется. Хочется чего-то нового. Так что я разрешаю им все. Я пробовала все, что только можно представить.

Она водила рукой, лаская себя, и все не останавливалась.

– Вот чем я занимаюсь, пока ты на работе. Не обзваниваю людей по объявлениям, пытаясь найти газонокосилку. Не стараюсь для тебя – всегда только для себя.

Он напрочь забыл о газонокосилке, забыл, как она рассказывала, что делала в тот день. Искала подержанную, потому что в прошлый раз он, пытаясь подстричь газон, стер руки до кровавых мозолей. Она ведь ему уже говорила.

– Нет, – продолжала Лори, – я звоню мужикам и договариваюсь о сексе. Вот чем я занимаюсь с тех самых пор, как родила ребенка и стала сидеть дома. Я же больше ничего не умею. Удивительно, как же мне раньше удавалось все скрывать. Какая жалость, что меня все-таки поймали.

Он закрыл лицо рукой.

– Прости. Прости.

– Как ты мог? – задушенно выдавила она, натягивая на себя всю простыню целиком, скручивая ее в руках, стаскивая с него, сминая. – Как ты мог?

Той ночью ему приснилась Шелби.

Во сне он бродил по залитому синеватым полумраком дому, а когда добрался до комнаты дочки, никакой комнаты там не оказалось, и он вдруг очутился на улице.

Двор, схваченный первыми заморозками, смотрелся так тоскливо, что его охватила внезапная грусть. Он вдруг ощутил, что оказался в самом одиноком месте на всем свете, и крошечный старый сарай посреди двора почему-то выглядел эпицентром этого одиночества.

Когда они только переехали, то едва не снесли его – все вокруг говорили, что надо бы, но они решили его оставить. Ласково прозвали «сарайчиком» – его покатая крыша и поблекшая красная краска казались им трогательными.

Но он был настолько мал, что туда не помещалось ничего, кроме пары граблей да ручной газонокосилки с разболтавшимся левым колесом.

Это было единственное, что осталось в их доме старого, осталось от тех времен, когда он тут еще не жил.

Днем он больше о нем и не вспоминал, не замечал – разве что иногда после дождя оттуда тянуло сыростью.

Но во сне сарай казался ему живым существом, жалким и заброшенным.

Ему вдруг пришло в голову, что газонокосилку в сарае еще можно починить, и тогда все станет хорошо, и никому не придется искать, где купить другую, и толстый ковер травы под ногами не будет таким докучливым, и все это одиночество пройдет.

Он положил руку на прохладную покосившуюся ручку сарая и потянул.

Вместо газонокосилки на полу лежал маленький черный мешок.

Тут он, как бывает во сне, подумал: «Должно быть, я оставил в нем опилки. Они, наверное, заплесневели, вот и пахнут теперь так сильно, что…»

Он потянулся, чтобы взять мешок; тот раскрылся и рассыпался прямо у него в руках.

Раздался глухой звук удара – на пол сарая упало что-то тяжелое.

Было слишком темно, чтобы разглядеть, что это такое скользнуло по его ногам, щекоча лодыжки.

Слишком темно, чтобы сказать точно, но он почувствовал воздушную мягкость волосенок дочери.

Проснувшись, он обнаружил, что уже сидит. В голове звучал шипящий голос: «Ну так что, заглянешь ты в сарай? Заглянешь?»

И тут он вспомнил, что сарая во дворе больше нет. Его снесли, когда Лори была беременна, потому что она жаловалась на головные боли и тошноту от запаха гнили.

На следующий день на передовице появилась серия статей, посвященных двум месяцам со дня исчезновения Шелби.

Там была фотография Лори под заголовком: «Что ей известно?» И его фотография, сделанная вчера: он выходил из полицейского участка, опустив голову. Подпись под ней гласила: «Новые вопросы без ответов».

Он не смог заставить себя все это прочесть и не поднял трубку, когда позвонила мать.

Весь день невозможно было сосредоточиться на работе из-за ощущения, что все на него смотрят.

Когда к его столу подошел босс, он буквально почувствовал, с какой осторожностью тот подбирает слова.

– Том, если хочешь уйти пораньше, – сказал тот, – ничего страшного.

Несколько раз он замечал, как секретарь смотрит на заставку у него на мониторе; там стояла фотография Лори и десятимесячной Шелби, наряженной на Хеллоуин черным паучком с плюшевыми паучьими ножками.

В три часа он все-таки ушел с работы.

Лори в доме не оказалось, но, стоя у кухонной раковины со стаканом воды, он увидел ее в окно.

Хотя на улице было едва семьдесят градусов[8], она лежала в шезлонге.

На ней был ярко-оранжевый купальник-бикини с золотыми кольцами на лямках и на бедрах, на голове – наушники.

Фиолетовый игрушечный домик, отодвинутый к самому забору, стоял, косо опираясь на ствол вяза.

Этого купальника он никогда раньше не видел, зато узнал солнечные очки, крупные, в белой оправе, – она купила их, когда ездила в Мексику с давней подругой, прямо перед тем, как забеременела.

Посреди гладкого живота блестело золотое колечко пирсинга.

Она улыбалась и подпевала музыке, которая играла у нее в голове.

Той ночью он никак не мог заставить себя лечь в постель. Несколько часов смотрел телевизор, ничего не видя. Выпил одно за другим четыре пива – впервые с тех пор, как ему было двадцать лет.

Постепенно пиво начало действовать, а затем и бенадрил[9], который он принял следом, и наконец его затянуло в постель.

В какой-то момент посреди ночи Лори рядом заворочалась; все ее тело резко дернулось. Словно случилось что-то важное.

– Кирстен, – пробормотала она.

– Что? – спросил он. – Что такое?

Она вдруг наполовину села на матрасе, опираясь на локти, и уставилась прямо перед собой.

– Ее дочку звали Кирстен, – сказала она тихо и неуверенно. – Я только что вспомнила. Как-то, когда мы разговаривали, она сказала, что назвала дочку Кирстен. Потому что ей нравилось, как это сочетается с фамилией Крузи.

Он почувствовал, как внутри что-то расслабилось и тут же напряглось снова. Что происходит?

– Ее фамилия – Крузи, первая буква – «к», – продолжала она, все больше оживая, говоря громче. – Не знаю, как точно это пишется, но первая буква – «к». Поверить не могу, что только сейчас вспомнила. Это было очень давно. Она сказала, что ей нравятся инициалы «К. К.». Потому что у нее тоже такие. Кэти Крузи. Так ее зовут.

Он смотрел на нее и ничего не говорил.

– Кэти Крузи, – повторила она. – Женщина из кофейни. Это ее имя.

Ему никак не удавалось ни открыть рот, ни даже шевельнуться.

– Ты позвонишь? – спросила Лори. – В полицию?

Но он не мог двинуться. Почему-то было страшно. Так страшно, что даже дышать не выходило.

Она посмотрела на него, помолчала, а потом потянулась к его тумбочке и сама взяла телефон.

Пока она говорила с полицией, рассказывала им, уже четко и твердо, что вспомнила, говорила, что приедет в участок, что выезжает через пять минут, он смотрел на нее, накрыв рукой сердце, которое билось с такой силой, что ребрам было больно.

– Мы полагаем, что нашли, где скрывается эта Крузи, – сказала детектив. – Наш наряд уже на пути к ней.

Он смотрел на полицейских, чувствуя, как тяжело дышит рядом с ним Лори. С того момента, как она позвонила в полицию, прошло меньше суток.

– Что это значит? – спросил он. Точнее, попытался спросить, но не смог выдавить ни слова.

У Кэти-Энн Крузи не было детей, но она всем вокруг говорила, что были. После затяжной борьбы с эмоциональными расстройствами и выкидыша она провела четырнадцать месяцев в больнице штата.

Последние восемь недель Кэти жила в сорока милях от них, на съемной квартире в Торринге, с маленькой белокурой девочкой, которую называла Кирстен.

После того как полиция распространила информацию о Кэти-Энн Крузи в системе оповещения, работница одной из кофеен в Торринге узнала на фото постоянную клиентку, которая всегда заказывала молоко для своих малышей.

– По ней ясно было, что деток своих она любит, – сказала женщина. – Всегда с такой радостью про них говорила.

Впервые снова увидев Шелби, он потерял дар речи.

Она была одета в кофточку, которой у нее раньше не было, и обувку не по размеру, и держала в руках коробочку сока, которую ей дал полицейский.

Пока он бежал к ней по коридору, Шелби следила за ним взглядом.

Было в ее лице что-то такое, чего он никогда раньше не видел, знал, что раньше этого не было, и моментально решил, что сделает все возможное, лишь бы оно исчезло.

Добьется этого, даже если ему понадобится вся жизнь.

На следующее утро, уже обзвонив всех по очереди, он зашел на кухню и увидел там Лори и Шелби. Дочка ела ломтики яблока, по своей всегдашней привычке согнув мизинчик.

Он стоял и смотрел на нее; Шелби спросила его, отчего он дрожит, и он сказал: потому что рад ее видеть.

Трудно было выйти из комнаты – даже чтобы просто открыть дверь, когда пришли мать с сестрой, когда все повалили толпой.

Три вечера спустя состоялся торжественный семейный ужин, праздничный ужин в честь Шелби. Лори много пила, и все говорили, что ее нельзя в этом винить.

Он и не винил, только наблюдал за ней.

Весь вечер: когда его мать вынесла с кухни торт-мороженое для Шелби, когда все сгрудились вокруг малышки, которая поначалу казалась смущенной и застенчивой, но постепенно раскрылась во что-то настолько прекрасное, что ему хотелось плакать, – пока все это происходило, он украдкой смотрел на Лори, на ее тихое, спокойное лицо. На улыбку, которая не становилась шире и не пропадала, даже когда она взяла Шелби на колени, а та уткнулась носом в порозовевшую от вина шею матери.

В какой-то момент он обнаружил ее на кухне – она стояла и смотрела в раковину, и казалось, что она заглядывает вниз, в черноту слива.

Было еще очень поздно – или очень рано, – и Лори не было рядом.

Он решил, что ей стало плохо от вина, но в ванной ее тоже не оказалось.

Что-то в груди тревожно перевернулось; он пошел в комнату Шелби.

Взгляд с порога уткнулся в голую спину, белоснежную в лунных лучах, и трусики сливового цвета, в которых Лори ложилась спать.

Она стояла над кроваткой Шелби и глядела вниз.

Он почувствовал, как в груди что-то шевелится.

Потом она медленно опустилась на колени и стала смотреть через прутья колыбельки.

Казалось, она чего-то ждала.

Очень долго он стоял вот так, в пяти футах от двери, глядя, как она смотрит на их спящего ребенка.

Прислушивался к тоненькому дыханию дочки, к ее вдохам и выдохам.

Лица жены он не видел – только длинную белую спину с бугорками позвонков. Слова «Mirame quemar», вплавленные в бедро.

Глядя, как она смотрит на его дочь, он понимал, что никогда уже не сможет выйти из этой комнаты. Придется стоять здесь на страже вечно. Ему уже никогда не вернуться в постель.

Сесилия Холланд[10]

Сесилия Холланд – одна из самых выдающихся и уважаемых исторических романистов в мире. Многие сравнивают ее с такими колоссами этого жанра, как Мэри Рено и Ларри Макмертри. За свою многолетнюю карьеру она написала более тридцати исторических романов, в том числе «The Firedrake», «Rakóssy», «Two Ravens», «Ghost on the Steppe», «Death of Attila» (на русском языке вышел под названием «Смерть Аттилы»), «Hammer For Princes», «The King’s Road», «Pillar of the Sky», «The Lords of Vaumartin», «Pacific Street», «Sea Beggars», «The Earl», «The Kings in Winter» («Зима королей»), «The Belt of Gold», «The Serpent Dreamer» и более десятка других. Ее перу также принадлежит научно-фантастический роман «Floating Worlds», который в 1975 году был номинирован на премию «Локус», а сейчас она работает над серией романов в жанре фэнтези, которая включает в себя «The Soul Thief», «The Witches Kitchen», «The Serpent Dreamer», «Varanger» и «The King’s Witch». Среди недавно вышедших книг Холланд – романы «The High City», «Kings of the North» и «The Secret Eleanor».

Представленный ниже драматический рассказ повествует об одной до крайности неблагополучной семье. На протяжении долгих лет безжалостное столкновение амбиций в ней раз за разом бросало Англию в лапы кровопролитной гражданской войны. Знакомьтесь: король Генрих II, его королева Алиенора Аквитанская и их своенравные отпрыски, все до единого – смертоноснее ядовитой змеи. Даже самый крохотный.

Песнь о Норе

Монмирай, январь 1169 года

Нора спешно огляделась вокруг, проверяя, не смотрит ли кто, а потом проскользнула меж деревьев и скатилась вниз по склону к ручью. Что лягушек там сейчас не найдешь, она знала – брат объяснил: когда на деревьях нет листьев, в ручьях нет лягушек. Но вода на пестрой гальке так сверкала, да к тому же она увидела следы в сыром песке. Присев на корточки, Нора выхватила из потока блестящий камушек. Когда высохнет, он уже не будет таким красивым. Следом за ней по берегу торопливо спустилась ее младшая сестра Джоанна.

– Нора! Это что у тебя?

Она показала сестренке камень и прошла чуть дальше вдоль струйки воды. Следы были птичьи – маленькие крестики на мокром песке. Она снова присела на корточки, чтобы поворошить гальку, и вдруг увидела в желтом песчаном склоне отверстие, словно маленький круглый дверной проем.

Нора отвела ладонью завесу похожих на волосы корней, пытаясь заглянуть внутрь и узнать, не живет ли там кто-нибудь. Можно было бы сунуть руку и проверить. В голове вихрем взвились мысли: ей представилось что-то пушистое, пушистое и зубастое, представилось, как на ее ладони смыкаются зубы, – и она тут же прижала кулак к юбке.

Из-за деревьев донеслось:

– Нора?

Это была ее новая нянька. Игнорируя зов, она принялась искать палку, чтобы исследовать отверстие; рядом с ней Джоанна тихонько протянула «О‑о‑о‑о…» и, встав на четвереньки, наклонилась к норке. Юбка у нее насквозь промокла от воды из ручья.

– Нора! – позвал другой голос.

Девочка вскочила на ноги.

– Ричард! – воскликнула она и, бросившись карабкаться вверх по склону, едва не потеряла башмак. Добравшись до травы, она натянула его обратно, обернулась и помогла подняться Джоанне, а потом сквозь полосу голых деревьев выбежала на открытое место.

К ней, раскинув руки, с улыбкой шагал брат, и она кинулась к нему. Они не виделись с самого Рождества, когда в последний раз собирались все вместе. Ему было двенадцать лет – куда больше, чем ей; он был уже почти взрослый. Ричард схватил ее в охапку и обнял. От него пахло лошадьми. Сзади с воплем подоспела Джоанна, и он обнял ее тоже. Подобрав юбки, к детям спешили две побагровевшие, запыхавшиеся няньки. Ричард выпрямился, сверкая голубыми глазами, и указал на дальнюю сторону поля.

– Видите? Там матушка едет.

Нора ладонью прикрыла глаза от солнца и посмотрела вдаль. Сначала она увидела только толпу людей, которая окольцовывала широкое поле, суетясь и бурля, но внезапно по толпе прокатился гул и тут же превратился в рев, несущийся со всех сторон. Там, вдалеке, на поле выбежала лошадь, остановилась, и всадница вскинула руку в приветственном жесте.

– Мама! – воскликнула Джоанна, захлопав в ладоши.

Теперь уже вся толпа гремела ликующими криками, а мама Норы на своей темно-серой лошади легким галопом скакала вдоль боковой линии к деревянному помосту под платанами, где им всем полагалось сидеть. Нора, до краев переполненная гордостью и радостью, завопила:

– Ура! Ура, мама!

Там, у возвышения, навстречу женщине на лошади шагнула дюжина пеших. Всадница остановилась среди них, бросила поводья и спешилась. Быстро взошла на помост, где стояли два кресла, встала и подняла руку. Медленно повернулась с одной стороны в другую, приветствуя радостную толпу, стройная и прямая, словно дерево, окутанная вихрем роскошных юбок.

Вдруг над платформой, трепеща, будто огромное крыло, резко развернулось ее знамя – орел Аквитании. Громогласные крики усилились:

– Алиенора! Алиенора!

Она в последний раз махнула толпе, но уже заметила, что к ней спешат дети, и все ее внимание обратилось к ним. Королева наклонилась и распахнула объятия, и Ричард, подхватив Джоанну на руки, подбежал к возвышению. Нора поднялась по ступенькам сбоку. Остановившись перед центром помоста, Ричард поставил сестренку у ног матери.

Мать обвила их руками. Нора уткнулась лицом ей в юбки.

– Мама.

– Ах… – Королева, садясь, чуть отстранила Джоанну от себя. Другой рукой она обняла Нору за пояс. – О, милые мои. Как же я скучала. – Она осыпала обеих торопливыми поцелуями. – Джоанна, ты насквозь промокла. Так не годится. – И матушка поманила рукой няньку. Джоанна завизжала, но ее увели.

Все прижимая Нору к себе, Алиенора наклонилась вперед и посмотрела на Ричарда, который стоял перед ней, опираясь сложенными руками на край помоста.

– Ну, сын мой, ты рад?

Он оттолкнулся от платформы и выпрямился: лицо его пылало, светлые волосы буйно растрепались от ветра.

– Матушка, я дождаться не могу! Когда папа приедет?

Нора вжалась в мать. Она тоже любила Ричарда, но ей бы хотелось, чтобы мама обращала на нее больше внимания. Ее матушка была красива, хоть и очень стара. Она не носила чепца – только тяжелый золотой обруч на блестящих каштаново‑рыжих волосах. А вот у Норы волосы были цвета старой сухой травы. Ей не суждено было стать красавицей. Королева крепче обвила ее рукой, но все еще склонялась к Ричарду и не отрывала от него взгляда.

– Скоро. Тебе нужно подготовиться к церемонии. – Она коснулась воротника сына, потом подняла руку к его щеке. – Хотя бы причешись.

Тот нетерпеливо перекатился с пятки на носок.

– Не могу дождаться. Просто не могу. Я буду герцогом Аквитанским!

Королева рассмеялась. Вдалеке на поле затрубил рог.

– Гляди, начинается. Иди отыщи свой плащ. – Она повернулась и подозвала пажа. – Помоги лорду Ричарду. Так, Нора… – Мама чуть отстранила ее, чтобы окинуть взглядом с головы до пят. Губы ее изогнулись в улыбке, глаза заблестели. – Чем ты занималась, каталась в траве? Ты теперь у меня большая девочка, ты должна выглядеть прилично.

– Мама. – Нора не хотела быть большой девочкой. Одна мысль об этом напоминала ей, что Мэтти – настоящей большой девочки – с ними больше нет. Но она обожала, когда мать уделяла ей время, поэтому изо всех сил задумалась, что бы такое сказать, чтоб удержать ее внимание. – Это значит, что мне нельзя больше играть?

Алиенора рассмеялась и снова обняла ее.

– Тебе всегда можно будет играть, девочка моя. Просто в другие игры. – Она коснулась губами лба Норы, и та поняла, что угадала с вопросом. Потом Алиенора отвернулась. – Смотри, отец едет.

По толпе, словно порыв ветра в сухом поле, пронеслась волна возбужденного шепота, который превратился в гул, а потом взорвался громогласными криками. На краю поля показалась колонна всадников. Нора вытянулась, хлопнув в ладоши, ахнула и затаила дыхание. В самой середине колонны ехал ее отец – на нем не было ни короны, ни королевских одежд, но все же казалось, что все вокруг кланяется и покоряется ему, словно только он один на всем свете достоин уважения.

– Папа.

– Да, – тихо выдохнула Алиенора. – Ваш папа-король. – Она отпустила ее и села прямее.

Нора попятилась; если получится спрятаться за ними, может быть, о ней забудут, и ей можно будет остаться. Она заметила, что Ричард тоже не ушел, а задержался у королевской трибуны. Отец подъехал и спрыгнул с седла прямо на возвышение. На лице его играла улыбка, глаза щурились, одежда была измята, борода и волосы взлохмачены. В ее глазах он выглядел, словно какой-то лесной владыка, дикий и неистовый, увенчанный листьями и кусками коры. С обеих сторон трибуны, стремя к стремени растянувшись по всей длине поля, единым строем подъехали его рыцари и встали, повернувшись к французам на дальней стороне. Король бросил туда торопливый взгляд, а потом опустил глаза на Ричарда, который стоял перед ним, вытянувшись в струнку и подняв голову.

– Эй, ты! – сказал он. – Ну что, готов расщепить копье?

– О, папа! – Ричард запрыгал на месте. – А можно?

Король рассмеялся лающим смехом, глядя на него с помоста сверху вниз.

– Нет, пока не сможешь сам заплатить выкуп, когда проиграешь.

Ричард порозовел, словно девушка.

– Я не проиграю!

– Нет, конечно, нет. – Король махнул рукой. – Никто никогда не думает, что проиграет, малец. – Отворачиваясь, он снова усмехнулся презрительно и резко. – Потом, когда подрастешь.

Нора закусила губу. Ей стало обидно за Ричарда – нельзя было так с ним говорить, – а брат сник, пнул землю носком сапога и вслед за пажом побрел прочь с поля. Он вдруг снова превратился в обыкновенного мальчика. Нора уселась на корточки за завесой матушкиных юбок, надеясь, что отец ее не заметил. Он устроился в кресле рядом с королевой, вытянул ноги и только потом впервые повернулся к Алиеноре.

– Изумительно хорошо выглядите, несмотря ни на что. Удивляюсь, как ваши старые кости выдержали всю дорогу от Пуатье.

– Я бы не пропустила это зрелище, – сказала она. – К тому же поездка была довольно приятной. – Они не коснулись друг друга, не поцеловались, и в сердце Норы тихонько шевельнулось беспокойство. К краю помоста подошла ее нянька, и девочка сжалась, нырнув глубже в тень матери. Алиенора пристально посмотрела на короля. Ее взгляд остановился на его груди.

– Яйца на завтрак? Или это был вчерашний ужин?

Нора настолько изумилась, что даже чуточку вытянула шею, чтобы поглядеть на отца: одежда у него была грязная, но желтка она нигде не заметила. Он прожег матушку тяжелым взглядом, лицо застыло от сдерживаемого гнева. На свой плащ он глаз не опустил.

– Ну что за вздорная старуха…

Нора провела языком по нижней губе. Внутри все горело, словно щипалась тысяча колючек и заусенцев. Мамина рука лежала на бедре, и Нора увидела, как Алиенора резким движением разглаживает юбку – снова и снова, напряженными, застывшими пальцами.

Подала голос нянька:

– Леди Нора, идемте.

– Вы не привезли свою возлюбленную, – сказала королева.

Король наклонился к ней так, будто собирался кинуться, может, даже ударить ее кулаком.

– Она вас боится. Не желает к вам и приближаться.

Алиенора рассмеялась. Она не боялась его. Нора удивилась про себя, что бы это могло значить: разве не ее матушка – возлюбленная короля? Она сделала вид, что не замечает, как нянька манит ее к себе.

– Нора, идемте же! – громко позвала та.

Это привлекло внимание матери; она резко обернулась, увидела Нору и сказала:

– Иди, девочка моя. Приведи себя в порядок. – Мамина ладонь мягко опустилась ей на плечо. – Прошу тебя, делай что велят.

Нора соскользнула с края помоста, и ее увели наряжаться и прихорашиваться.

Когда Мэтти, старшая сестра Норы, вышла замуж за германского герцога, их старая нянька уехала вместе с ней. А эта новая совсем не умела причесывать так, чтобы не было больно. Джоанну уже затянули в новое платьице, заплели ей волосы, и остальные дети ждали снаружи, у входа в маленький шатер. Пока ее наряжали, Нора все думала о Мэтти, о том, как та рассказывала ей сказки и пела песни, когда ей снились кошмары. Наконец их вывели на поле к началу церемонии – сначала братьев, потом ее и Джоанну.

Джоанна сунула ладошку в руку Норы, и та крепко сжала ее пальчики. Из-за всех этих людей она чувствовала себя совсем крохотной. В середине поля все стояли рядами, как в церкви, а простолюдины теснились по краям, силясь услышать, что происходит. С обеих сторон висели знамена, а впереди всех стоял глашатай и, опустив длинный блестящий рог, глядел, как приближаются дети.

В больших креслах в самом центре сидели отец и матушка, а рядом с ними – бледный, усталый на вид человек, одетый в синий бархат. Под ногами у него была небольшая скамеечка. Нора знала, что он – король Франции. Они с сестрой и братьями встали перед ними бок о бок, глашатай произнес их имена, и дети, как один, поклонились – сначала родителям, а потом французскому королю.

Без Мэтти и младшего братика, который еще оставался в монастыре, их было всего пятеро. Старшим был Генри. Его называли «молодым Генрихом», потому что папино имя тоже было Генрих. Следом шел Ричард, потом Джеффри. Мэтти по возрасту приходилась между молодым Генрихом и Ричардом. После Джеффри шла Нора, потом Джоанна, а последним – малыш Джон, которого оставили с монахами. Толпа завопила и заулюлюкала, и Ричард вдруг поднял руку над головой, словно отвечая людям.

Потом их всех торопливо отвели за спины родителей, в гущу придворных, где им снова пришлось стоять рядком. Глашатаи голосили на латыни. Джоанна прислонилась к Норе.

– Я есть хочу.

Сидящая в двух шагах впереди Алиенора оглянулась через плечо.

– Ш‑ш‑ш, – прошептала Нора.

Вокруг них были одни мужчины, а вот за спиной короля Франции стояла девочка. На вид она была чуть постарше Норы, и та заметила, что девочка тоже смотрит на нее. Нора неуверенно улыбнулась, но незнакомка только опустила глаза.

Громогласно загудел рог, и Нора едва не подскочила. Джоанна крепче вцепилась в ее ладонь. Один из папиных придворных вышел вперед и принялся зачитывать со свитка, тоже на латыни. Текст был простой – проще тех, по которым ее учили монахи. Он читал про молодого Генриха – какой тот благородный, какой добрый, – и по команде ее старший брат вышел вперед и встал перед двумя королями и королевой. Он был высокий и худой, весь в веснушках и красный от солнца. Норе понравился его темно-зеленый плащ. Он опустился на колени перед отцом и французским королем, глашатаи закончили свои речи, а потом заговорили короли.

Они делали молодого Генриха королем. Чтобы он тоже был королем Англии, как папа. Ей вдруг представилось, как оба Генриха пытаются уместиться на одном троне, втиснувшись обеими головами в одну корону, и она рассмеялась. Матушка снова оглянулась, сверкнув резким взглядом из-под сошедшихся темных бровей.

Джоанна переминалась с ноги на ногу.

– Я есть хочу, – заявила она громче, чем в прошлый раз.

– Ш‑ш‑ш!

Молодой Генрих встал с колен, поклонился и вернулся к остальным детям. Глашатай произнес имя Ричарда, и тот поспешил выйти вперед. Его нарекали герцогом Аквитанским. Он должен был жениться на дочери французского короля, которую звали Алис. Взгляд Норы снова обратился к незнакомой девочке, стоящей среди французов. Значит, она – Алис? У нее были длинные каштановые волосы и маленький острый носик; она пристально глядела на Ричарда. Норе стало любопытно, каково это – впервые увидеть человека, за которого тебя собираются выдать замуж. Она представила себе, как Алис целует Ричарда, и скорчила рожицу.

Королева, которая сидела перед ней в кресле, выпрямившись и застыв, горько опустила уголки губ. Ей это тоже не нравилось.

Алис будет жить с ними, у них в семье, пока не повзрослеет и не сможет выйти замуж за Ричарда. В груди Норы зашевелилось беспокойство: точно так же, как Алис привезли в чужие края, Мэтти увезли куда-то, и они никогда больше ее не увидят. Она вспомнила, как Мэтти плакала, когда ей сказали. Но, мама, он ведь такой старый. Нора поджала губы, в глазах защипало.

Только не с ней. С ней такого не случится. Ее не отошлют невесть куда. Не продадут. Она желала чего-то иного, но не знала, чего именно. Ей приходило в голову, что можно стать монашкой, но что было делать?

Ричард опустился на колени и вложил ладони в длинные костлявые руки короля Франции; когда он встал, голова его клонилась вперед так, будто на ней уже сидел венец. Его широкая улыбка сияла ярче солнца. Он отступил обратно к семье, и глашатай выкрикнул имя Джеффри, которого должны были теперь наречь герцогом Бретанским и женить еще на какой-то чужестранке.

Нора сгорбилась. Славы ей никогда не видать, на ее долю ничего не останется, ей можно только стоять и смотреть. Она снова взглянула на принцессу Алис и заметила, что та печально потупилась, уткнувшись взглядом себе в ладони.

Джоанна вдруг зевнула, высвободила ладошку из пальцев Норы и уселась на пол.

Теперь вперед вышел, широко раскинув руки, кто-то другой, и громкий, сильный голос произнес:

– Мой господин, король Англии, как мы и условились, я прошу вас принять архиепископа Кентерберийского, и да возродится ваша дружба, да будет положен конец ссоре между вами – на благо обоих наших королевств и Святой Матери-Церкви.

В толпе раздались возгласы изумления, и по полю в сторону королей направился какой-то человек. Он был одет в длинный черный плащ поверх белой рясы, на груди у него висел крест. В руке он держал посох с витым наконечником. Громкий гул поднялся в толпе, со всех сторон люди вопили от возбуждения. За спиной у Норы кто-то пробормотал:

– Опять Беккет. Никак он не уймется.

Она знала это имя, но не могла вспомнить, кто такой этот Беккет. Он подошел ближе – высокий, изможденный человек в потрепанных одеждах. Выглядел он, как простолюдин, но шел, словно лорд. Все смотрели только на него. Когда он приблизился к ее отцу, гул и шорохи стихли, толпа затаила дыхание. Остановившись перед королем, тощий опустился на колени, положил посох, а потом и вовсе лег, распластавшись на земле, словно ковер. Нора чуть сдвинулась в сторону, чтобы видеть его в щель между матерью и отцом. Толпа подалась вперед, вытянув шеи.

– Мой милостивый повелитель, – сказал он певучим голосом, – я прошу простить мне все мои проступки. Не бывало еще на свете властелина более праведного, чем вы, и подданного более заблудшего, чем я, и я явился молить о прощении, уповая не на свою добродетель, а лишь на вашу.

Отец встал. На раскрасневшемся лице его вдруг отразилась огромная радость, глаза засветились. Тощий незнакомец все говорил, склонив голову, смиренным, умоляющим тоном, и король двинулся к нему, протянул руки, чтобы поднять его с земли.

Но тут Беккет произнес:

– Я вверяю себя вам, милорд, отныне и навсегда, во всем, кроме славы Господней.

Королева вскинула голову. За спиной Норы кто-то ахнул, еще кто-то шепнул: «Глупец». Отец, шедший к Беккету с распростертыми объятиями, замер на полпути. По толпе словно пробежала какая-то дрожь.

– Что это значит? – резко спросил король.

Беккет поднялся. Там, где его колени упирались в землю, на одеждах остались пятна грязи. Он встал, выпрямившись и вскинув голову.

– Я не могу отринуть волю Господню, милорд, но во всем остальном…

Ее отец бросился вперед.

– Я не на это соглашался.

Беккет, высокий, будто колокольня, не отступил, словно сам Бог стоял за его плечом. Он снова заявил:

– Мой долг – оберегать славу Господа нашего, Властелина небес и земли.

– Я – твой властелин! – Радость покинула черты короля. Его голос разнесся по полю раскатом грома. Больше никто не шевелился, никто не говорил ни слова. Он сделал шаг в сторону Беккета, стиснув руку в кулак. – Это королевство – мое. Не бывать здесь ничьей иной власти! Слышать не хочу про Бога, Томас, склонись передо мной и покорись во всем – или встретишь свою погибель!

Людовик торопливо спустился с помоста и бросился к ним, но его лихорадочный шепот остался без внимания. Беккет не шелохнулся.

– Я был рукоположен и вверен Господу. И не могу смыть с себя этот долг.

Отец Норы взревел:

– Я – король, я и никто другой, жаба ты, осел этакий! Никто, кроме меня! Ты всем обязан мне! Мне!

– Папа! Милорд… – Молодой Генрих шагнул было вперед, но мать протянула руку, схватила его и удержала на месте. Из толпы послышались еще голоса. Нора нагнулась и попыталась заставить Джоанну подняться.

– Я не собираюсь терпеть унижений! Склонись передо мной, передо мной одним! – Голос ее отца гремел, словно рокот рога, и толпа снова смолкла. Король Франции положил руку ему на плечо и одними губами сказал что-то, но папа развернулся и стряхнул его ладонь. – С этого дня всякий раз, как ему вздумается выступить против меня, он будет называть это Господней волей. Да поймите же вы! Ни от чего он не отказался… не желает он выказать мне никакого уважения… хоть бы и уважения свиньи перед свинопасом!

Толпа разразилась воплями. Кто-то крикнул: «Боже, благослови короля!» Нора тревожно огляделась. Люди, стоящие за ней, сновали туда-сюда и постепенно отступали, будто пытались сбежать, но очень медленно. Алиенора все держала молодого Генриха за руку, но теперь он начал тихонько протестовать. Ричард застыл на месте, всем телом наклонившись вперед и выпятив челюсть, словно рыба. Французский король взял Беккета за рукав, потянул в сторону и торопливо зашептал что-то ему на ухо. Но тот ни на миг не оторвал глаз от отца Норы. Его голос прогремел трубой архангела:

– Я служу славе Господней!

Посреди всего этого король всплеснул руками, словно собираясь взлететь; потом топнул ногой так, что, казалось, вот-вот расколет землю, и закричал:

– Уберите его отсюда, пока я его не убил! Славе Господней! Круглой белой заднице Господней! Уведите его, пусть исчезнет!

Взрыв его гнева заставил толпу отшатнуться. Резко сорвавшись с места, французский король вместе со своими слугами и гвардейцами увел Томаса прочь. Отец Норы принялся изрыгать проклятия и угрозы и размахивать руками, побагровев, будто сырое мясо. Молодой Генрих вырвался из рук Алиеноры и кинулся к нему.

– Милорд…

Король резко развернулся, махнув рукой, и сбил его с ног тыльной стороной ладони.

– Не суйся!

Нора подпрыгнула на месте. Не успели Ричард и Джеффри шевельнуться, как Алиенора уже ринулась к молодому Генриху, в несколько шагов оказалась рядом с ним, как раз когда он вскочил на ноги, и торопливо увела с собой. Следом спешила толпа ее слуг.

Нора осталась стоять. Только сейчас она поняла, что все это время не дышала. Джоанна наконец поднялась и обняла ее за пояс, и Нора обняла сестру в ответ. Джеффри бросился бежать вслед за королевой; Ричард помедлил, опустив руки и глядя на пылающего гневом короля. Потом развернулся на месте и припустил за матерью. Нора ахнула. Они с Джоанной оказались одни посреди поля, вдали от людской толпы.

Король заметил девочек. Затих. Огляделся, больше никого вокруг не увидев, и пошел к ним.

– Давайте… бегите! Все остальные меня бросают. Бегите! Вы что, дурочки?

Джоанна съежилась, спрятавшись за Нору. Та выпрямилась и убрала руки за спину – так она всегда стояла, когда с ней говорили священники.

– Нет, папа.

Лицо у него было ярко-красное, цвета сырого мяса. Лоб покрывала тонкая пелена влаги. От его дыхания Нору едва не стошнило. Он оглядел ее и сказал:

– Значит, будешь бранить меня, как твоя поганая мать?

– Нет, папа, – ответила она с удивлением. – Вы – король.

Он вздрогнул, и краска схлынула с его лица, словно волна с берега, а голос зазвучал мягче, спокойнее:

– Что ж, хоть одна из вас мне верна.

Он отвернулся и пошел прочь, на ходу подняв руку. Тут же со всех сторон к нему сбежались люди. Один привел под уздцы его большую черную кобылу, и папа уселся в седло. Возвысившись над пешими, он покинул поле. Стоило ему уехать, Ричард бегом бросился забирать Нору и Джоанну.

– Почему мне нельзя…

– Потому что я тебя знаю, – перебил Ричард. – Дай тебе волю, и ты тут же попадешь в беду. – Он подсадил ее в телегу, куда уже уселись Джоанна и француженка. Нора гневно плюхнулась на дно – им ведь всего только и надо, что подняться на холм. Мог бы и позволить прокатиться на его лошади! Щелкнул кнут, телега тронулась, и девочка, опершись на борт, уставилась вдаль.

Вдруг сидящая рядом с ней Алис сказала по-французски:

– Я знаю, кто ты.

Нора обратила к ней изумленное лицо.

– Я тоже знаю, кто ты, – отозвалась она.

– Тебя зовут Элеонора, и ты – вторая сестра. Я умею говорить на французском и на латыни и читать тоже умею. А ты умеешь читать?

Нора ответила:

– Да. Меня все время заставляют читать.

Алис бросила взгляд через плечо; рядом с телегой шагали сопровождающие, но они были не настолько близко, чтобы подслушать разговор. Джоанна стояла в дальнем углу – бросала кусочки соломы за борт и, высунувшись наружу, глядела, где они упадут. Алис тихо продолжила:

– Нам надо подружиться, потому что мы станем сестрами и мы почти ровесницы. – Француженка окинула Нору с головы до пят задумчивым взглядом, отчего той стало неуютно. Она поежилась. В голове промелькнула сердитая мысль, что эта девочка пытается занять место Мэтти. Алис добавила: – Я буду к тебе хорошо относиться, если ты будешь добра ко мне.

– Ладно, – согласилась Нора. – Я…

– Но я, наверное, буду говорить первая. Потому что я старше.

Нора напряглась было, но тут же подскочила на месте, потому что со всех сторон загремели приветственные вопли. Телега катилась по дороге к стоящему на холме замку, и вдоль всей улицы растянулись толпы людей, вновь и вновь выкрикивающих одно и то же имя – но не ее и не Алис; это было имя Ричарда. Тот с непокрытой головой ехал впереди и не обращал на крики никакого внимания.

Алис снова повернулась к ней.

– Где вы живете?

– Ну, иногда в Пуатье, – ответила Нора, – но…

– Мой отец говорит, что у твоего отца есть все: деньги и драгоценности, и шелка, и солнечный свет, а у нас во Франции только и есть что благочестие и доброта.

Нора вскинулась:

– Мы добрые. – Все же ей было приятно, что Алис понимает, как велик ее отец. – И благочестивые тоже.

Французская принцесса отвернулась; ее острое личико вытянулось, а в голосе впервые послышалась неуверенность:

– Надеюсь.

Сердце Норы гулко стукнуло, дрогнув от сочувствия. Джоанна ползала по полу, ища еще что-нибудь, что можно выкинуть из телеги, и сестра протянула ей горсть камешков, которые нашла в углу. Алис, сидящая с другой стороны от Норы, ссутулилась и уткнулась взглядом в собственные ладони, и Норе подумалось, не собирается ли она заплакать. Она сама, наверное, плакала бы, если бы все это случилось с ней.

Она придвинулась поближе, так чтобы сидеть вплотную к девочке. Алис изумленно вскинула голову и широко распахнула глаза. Нора улыбнулась ей, и их руки потянулись друг к другу, а пальцы переплелись.

Детей довезли не до самого замка. Под крики толпы они въехали на мостовую рядом с церковью, телега развернулась и, следуя по другой дороге, скрылась за деревянными воротами. Над ними теперь нависала громада здания с деревянными стенами, двумя рядами окон и тяжелым выступом крыши. Здесь телега остановилась, и все сошли на землю. Ричард провел их внутрь через широкую дверь.

– Мама наверху, – сказал он.

Дети оказались в темном коридоре, полном сундуков и слуг. Кто-то из них увел Алис. Нора поднялась по крутым неровным ступеням, таща Джоанну за руку. Та по-прежнему хотела есть и на каждом шагу об этом напоминала. Лестница кончалась площадкой с двумя комнатами – по одной с каждой стороны, – и Нора услышала мамин голос.

– Пока нет, – говорила королева. Нора зашла в большую комнату и у дальней стены увидела мать и молодого Генриха. Рука королевы лежала у него на плече. – Еще не время. Не будь порывист. Мы должны изображать верность. – Она заметила девочек, и на лицо ее, словно маска, скользнула улыбка. – Идите ко мне! – Рукой, лежащей на плече сына, она отстранила его от себя. – Езжай, – сказала она ему. – Он пошлет за тобой, и лучше, чтобы тебя здесь не оказалось. Возьми Джеффри с собой.

Молодой Генрих развернулся на пятках и вышел.

Норе стало любопытно, что значит «порывист»; слово было похоже на «обрывистый», и перед мысленным взором промелькнул утес, с которого падают люди. Она подошла к матери, и Алиенора обняла ее.

– Прости, – сказала мама. – Мне жаль, что так получилось с отцом.

– Мама.

– Не бойся его. – Королева взяла Джоанну за руки и поглядела поочередно на обеих девочек. – Я вас защищу.

– Я не…

Матушка подняла взгляд куда-то поверх головы Норы.

– Что такое?

– Король хочет меня видеть, – раздался сзади голос Ричарда. Нора почувствовала, как на плечо опустилась его рука.

– Только тебя?

– Нет, Генри и Джеффри тоже. Где они?

Мать пожала плечами так, что все тело двинулось – шея, голова, даже руки.

– Не имею представления. – Потом она добавила: – Но тебе лучше пойти.

– Да, мама. – Ричард сжал плечо Норы и вышел.

– Отлично. – Алиенора откинулась на стуле, все еще не отпуская руку Джоанны. – Так, девочки мои.

Нора озадаченно нахмурилась. Мама ведь знала, где остальные братья – она же сама только что их отослала. Та снова повернулась к ней.

– Не бойся.

– Мама, я не боюсь. – Но потом ей почему-то подумалось, что матушка хочет, чтобы она боялась.

Джоанна уже спала, свернувшись тугим клубком и прижавшись к спине Норы. Та лежала, положив голову на согнутую руку. Спать не хотелось вообще. Она думала о прошедшем дне, о том, как велик ее отец, как прекрасна мать, о том, что их семья властвует над всем светом, а она – одна из них. Представляла, как скачет галопом на огромном коне, а все вокруг выкрикивают ее имя. В руке у нее – копье с вымпелом на кончике, и она сражается во славу чего-нибудь. Или кого-нибудь спасает. В общем, совершает что-нибудь великое, но добродетельное. Она поймала себя на том, что покачивается туда-сюда на воображаемой лошади.

Свеча в дальнем углу заливала длинную узкую комнату призрачным светом, так что можно было различить доски противоположной стены. От двери слышался рокочущий храп служанки. Остальные слуги спустились в зал. Норе стало любопытно, что же такое там случилось, что все вдруг захотели сойти вниз. И тут, к ее удивлению, в темноте кто-то прошмыгнул и опустился на колени у ее кровати.

– Нора?

Это была Алис. Нора в ошеломлении начала подниматься, но та уже забиралась в постель.

– Пусти меня, пожалуйста. Пожалуйста, Нора. Они заставили меня спать одну.

Из-за Джоанны двигаться было некуда, но она все равно сказала:

– Ладно.

Ей и самой не нравилось спать в одиночестве – одной было холодно и иногда грустно. Она оттянула одеяло, и Алис пристроилась рядом.

– Тут так некрасиво. Я думала, вы все живете в прекрасных дворцах.

– Мы тут не живем, – возразила Нора. Она вжалась спиной в Джоанну; младшая сестра пробормотала что-то во сне и подвинулась, освобождая место, но Алис все так же льнула к ней. До Норы донесся запах дыхания француженки, густой и кислый. Она напряглась, сон совершенно слетел. Теперь ей ни за что не уснуть.

Алис поуютней устроилась на матрасе. В кровати заскрипели веревки.

– У тебя уже есть сиси? – прошептала она.

Нора вздрогнула:

– Что? – Она не поняла, что Алис имеет в виду.

– Грудки, дурочка. – Алис заворочалась, приподняла одеяло и вжалась в нее. – Сиси. Вот такие. – Она схватила Нору за запястье и, потянув, провела ее ладонью по своей груди. На мгновение Нора ощутила под пальцами мягкую округлость.

– Нет. – Она попыталась высвободить руку из захвата Алис, но та держала крепко.

– Да ты еще маленькая.

Нора отняла руку и поспешно прижалась к Джоанне в попытке отстраниться.

– Я большая! – Это Джоанна маленькая. Она изо всех сил попыталась снова вызвать в памяти чувство, будто скачет на лошади, ощущение доблести, гордости и величия. – Когда-нибудь я буду королем! – выпалила Нора.

Алис фыркнула:

– Девочки не бывают королями, глупая! Девочки – просто женщины.

– В смысле, как матушка. Моя матушка не хуже короля.

– Твоя мать – злодейка.

Нора гневно толкнула ее.

– Матушка никакая не…

– Ш‑ш‑ш! Ты всех перебудишь. Прости. Прости. Просто все так говорят. Я не всерьез. И ты не маленькая. – Алис умоляюще коснулась ее. – Ты же не перестанешь со мной дружить?

Нора начинала подозревать, что вся эта дружба – дело куда более трудное, чем ожидалось. Она украдкой прижала ладонь к собственной щуплой груди.

Алис свернулась у нее под боком.

– Если мы хотим быть подругами, то нам надо держаться рядом. Куда мы дальше поедем?

Нора укуталась в одеяло, плотной тканью ограждая себя от Алис.

– Надеюсь, что с мамой в Пуатье. Мне очень хочется туда, это самый веселый двор во всем мире. – На мгновение разозлившись, она вдруг выпалила: – Куда угодно, только не в Фонтенвро. У меня так колени болят!

Алис засмеялась:

– Это монастырь? Меня тоже заставляли жить в монастырях. Даже в монашеские одежды наряжали.

Нора воскликнула:

– О, ненавижу их! Они такие колючие.

– И от них воняет.

– От монахинь воняет, – уточнила Нора и, вспомнив, что однажды сказала мама, добавила: – Тухлыми яйцами.

Алис хихикнула:

– С тобой весело, Нора. Ты мне очень нравишься.

– Ну и матушка тебе тоже должна нравиться, если хочешь поехать в Пуатье.

Алис снова протянула руку и коснулась Норы, поглаживая.

– Я ее полюблю. Честное слово.

Нора, довольная и сонная, опустила голову обратно на руку. В конце концов, Алис, пожалуй, не так уж и плоха. Она ведь беспомощная девица, и Нора может ее защищать, как настоящий рыцарь. Веки отяжелели; перед тем как уснуть, она на мгновение снова почувствовала, как под ней скачет галопом лошадь.

За завтраком Нора успела припрятать немного хлебных крошек и теперь сыпала их на подоконник. Ее позвала нянька, но она продолжила сыпать. Птичкам зимой было голодно. Женщина схватила ее за руку и потащила за собой.

– Когда я зову, надо подходить! – Нянька грубо протолкнула ее голову в ворот платья. Побарахтавшись, Нора наконец высунула макушку из вороха ткани. – А теперь садитесь и дайте мне вас причесать.

Она уселась, но снова посмотрела в сторону окна, и нянька ущипнула ее за руку.

– Не вертитесь!

От злости и досады Нора закусила губу, мечтая, чтобы няньку отослали обратно в Германию, сгорбилась на табурете и стала коситься на окно краешком глаза.

По волосам прошлась щетка.

– И как вы только умудряетесь так все запутать?

– А‑а‑ай! – Щетка больно дернулась, и Нора попыталась вывернуться, но нянька силой усадила ее обратно на стул.

– Сидите! Этот ребенок – сам дьявол. – Щетка с силой хлопнула ее по плечу. – Погодите, вот упечем вас обратно в монастырь, чертенок.

Нора застыла. Сидящая рядом Алис резко повернулась к ней, широко распахнув глаза. Нора соскользнула со своего табурета.

– Я хочу найти маму! – Она метнулась к двери. Нянька ринулась было за ней, но девочка увернулась и побежала быстрее.

– А ну вернитесь!

– Я хочу найти маму, – повторила Нора, сурово посмотрела на няньку и распахнула дверь.

– Подожди меня, – окликнула Алис.

Служанки бросились за ними. Нора поспешила вниз по лестнице, стараясь держаться на безопасном расстоянии и надеясь, что мама там, в зале. Навстречу поднимались слуги, и она легко проскользнула мимо, но нянькам пришлось задержаться, чтобы обогнуть их. Алис с горящими глазами следовала за ней по пятам.

– Нам ничего за это не будет? Нора?

– Бежим. – К ее радости, в зале было полно народу; это означало, что матушка там. Она прошла мимо ожидающих аудиенции людей в длинных парадных одеждах и протолкалась в самый центр.

Там-то и была матушка, и Ричард тоже – стоял рядом с ее креслом. Королева читала письмо. Какой-то человек стоял перед ней, сложив руки, и смиренно ожидал, когда она дочитает. Нора обошла его.

– Мама.

Алиенора подняла голову и вскинула брови.

– Что ты здесь делаешь? – Она оглядела толпу за спинами Норы и Алис, потом снова обратила взгляд к дочери, сказала: – Сядь и подожди, я занята, – и принялась читать дальше. Ричард коротко и весело улыбнулся сестре. Она прошла мимо него за спинку маминого кресла и повернулась лицом к залу. Сквозь толпу придворных протискивались няньки, но теперь им было до нее не добраться. Побледневшая Алис жалась к ней, хлопая глазами.

Алиенора в тяжелом кресле перед ними отложила письмо в сторону.

– Я подумаю об этом.

– Благодарю, ваша светлость. – Незнакомец церемонно поклонился и отошел, пятясь. Вперед выступил еще один, в красном плаще и с новым письмом в руке. Потянувшись, чтобы взять его, королева бросила взгляд на Ричарда, стоявшего рядом с ней.

– Зачем вчера отец хотел тебя видеть?

Алис прошептала:

– Что ты собираешься делать?

Нора ткнула ее локтем; она хотела послушать, что скажет брат.

– Он спросил меня, – ответил Ричард, – где брат Генри. – Мальчик переступил с ноги на ногу. – Он был пьян.

Королева прочитала новое письмо. Потом повернулась к столу, который стоял по другую руку, взяла перо и обмакнула его в чернильницу.

– Тебе тоже следует это подписать, ведь ты теперь герцог.

Услышав это, Ричард надулся от гордости и расправил плечи. Королева обернулась к Норе.

– Что ты хотела?

– Мама. – Нора подошла поближе. – Куда мы поедем? Отсюда.

Зеленые глаза матери оглядели ее с ног до головы, губы тронула легкая улыбка.

– Я думала поехать в Пуатье.

– Я хочу в Пуатье, можно?

– Конечно, – сказала ее мама.

– И Алис тоже?

Взгляд королевы переметнулся на Алис, которая стояла чуть дальше, у стены. Ее улыбка вдруг сделалась застывшей.

– Да, само собой. Добрый день, принцесса Алис.

– Добрый день, ваша светлость. – Девочка присела в поклоне. – Спасибо, ваша светлость. – И она обратила горящие радостью глаза на Нору. Та ответила ей откровенно триумфальным взглядом, а потом посмотрела вверх, на мамино лицо, счастливая тем, что ее матушка может все.

– Помнишь, ты сказала, что защитишь нас?

Улыбка королевы стала шире, голова слегка склонилась набок.

– Да, конечно. Я ведь ваша мать.

– И Алис тоже?

Теперь королева просто-напросто рассмеялась.

– Нора, да ты станешь опасна, когда подрастешь. Да, Алис тоже, конечно.

По другую сторону кресла Ричард закончил писать, и Алиенора забрала у него бумагу с пером. Но Нора не спешила покидать гущу событий, желая, чтобы матушка уделила ей еще хоть толику внимания. Ричард спросил:

– Раз я правда герцог, могу я отдавать приказы?

Королева опять заулыбалась; она посмотрела на него так, как больше ни на кого не смотрела.

– Конечно. Раз ты теперь герцог.

Казалось, она вот-вот рассмеется снова; Нора удивилась про себя: что же показалось маме таким забавным? Алиенора положила письмо на стол и деловито заскользила по нему пером.

– Я хочу, чтобы меня посвятили в рыцари, – сказал Ричард. – И новый меч.

– Как пожелаете, ваша светлость, – сказала матушка все тем же голосом, в котором звучал тихий смех, и степенно кивнула ему, словно поклонилась. Потом протянула письмо обратно человеку в красном плаще. – Можете начинать немедленно.

– Да благословит вас Господь, ваша светлость. Спасибо. – Тот принялся кланяться, пригибаясь, будто ныряющая в пруду утка. Вперед шагнул кто-то еще с новой бумагой. Нора качалась на носках, не желая уходить; няньки все ждали, угрюмо стоя в стороне и не отрывая глаз от девочек, будто могли притянуть их к себе взглядами. Ей хотелось, чтобы матушка снова посмотрела на нее, заговорила с ней. И тут в дальней части зала загремел голос:

– Дорогу королю Англии!

Алиенора выпрямилась, а Ричард метнулся на свое прежнее место рядом с ней. Весь зал вдруг закопошился, толпа задвигалась, уступая дорогу, сжимаясь и прогибаясь, и по внезапно расчистившемуся проходу зашагал папа Норы. Она торопливо отшатнулась обратно за спинку кресла королевы, к стоящей у стены Алис.

Одна лишь королева, хоть помрачнела лицом, осталась сидеть на месте. Все остальные согнулись перед ним едва не до земли. Король широким шагом подошел к Алиеноре, и зал за его спиной начал стремительно пустеть. Даже няньки ушли. Двое отцовских людей встали по обе стороны двери, словно стражники.

– Милорд, – сказала королева, – если бы вы послали вперед себя весть, мы бы лучше подготовились к вашему приходу.

Папа Норы стоял, глядя на нее сверху вниз. Одежда на нем была та же, что вчера. Его большие ладони лежали на поясе; голос скрипел, будто шаги по гравию.

– Я решил, что увижу больше, если явлюсь без предупреждения. Где мальчики? – Он кинул быстрый взгляд на Ричарда. – Остальные мальчики.

Королева пожала плечами.

– Присядете, милорд? – К ним поспешил слуга с креслом. – Принесите королю вина.

Король упал в кресло.

– Не думайте, будто я не знаю, что вы замышляете. – Он повернул голову, заметив Нору, которая стояла прямо за королевой, и вперил в нее пристальный взгляд. Нора неловко поежилась.

– Милорд, – сказала Алиенора. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Вы так дурно умеете лгать, Алиенора. – Король изогнулся на стуле, поймал Нору за руку, вытянул ее вперед между собой и королевой и поставил перед ними обоими. – Вот эта малышка вчера очень хорошо говорила со мной, когда вы все разбежались. Думаю, она не станет лгать.

Нора спрятала руки за спину. Во рту пересохло, и она сглотнула. Матушка улыбнулась ей.

– Нора умна. Поздоровайся с отцом, милая.

– Храни вас Господь, папа, – сказала Нора.

Он уставился на нее. Черные дыры его зрачков опоясывали голубые кольца, яркие, будто кусочки неба. Король поднял руку и бережно коснулся подола ее платьица. Тело Норы, скрытое под коконом ткани, отпрянуло, съежившись от его прикосновения. Он пригладил подол. Ее мать изогнулась в кресле, чтобы видеть их, а Ричард за ее спиной нахмурился, почернев лицом, как грозовая туча.

– Что ж. Только-только из монастыря, а? Понравилось тебе там?

Она спросила себя, какого ответа от нее ждут, и вместо этого сказала правду:

– Нет, папа.

Он рассмеялся. Черные дыры зрачков расширились, потом снова стянулись.

– Ты что же, не хочешь быть монахиней?

– Нет, папа, я хочу… – К ее удивлению, все переменилось. Она вдруг ощутила прилив храбрости. – Я хочу быть героем.

Алиенора тихо усмехнулась, а король фыркнул:

– Ну, Бог дал тебе для этого неподходящее тело. – Его взгляд притянуло что-то за ее спиной. – Куда ты собрался?

– Никуда, милорд, – невозмутимо ответил Ричард.

Король снова засмеялся, на этот раз показав зубы. От него пахло чем-то кислым, вроде старого пива и грязной одежды. Его глаза смотрели на Нору, но говорил он с ее матерью.

– Я хочу видеть своих сыновей.

– Они встревожены, – сказала королева, – тем, что случилось с Беккетом.

– С Беккетом я разберусь. Не суйтесь в это. – Подошел слуга с чашей вина, и он принял ее. Нора переступила с ноги на ногу, желая ускользнуть от родителей – их слова рассекали воздух, словно лезвия кинжалов.

– Да уж, от того, как вы разбираетесь с Беккетом, все мы оказываемся в любопытном положении, – сказала ее мать.

– Чтоб ты сдох, Господи! – провозгласил он, поднял чашу и осушил ее. – Я и представить себе не мог, что он так жаждет стать мучеником. Вы же видели. Он уже похож на старика. Пусть это послужит нам предостережением против добродетели, раз уж она превращает живых людей в скелеты.

– Нет, вы правы, – сказала ее мать, глядя куда-то вдаль. – Негоже, когда у половины королевства есть лазейка, чтоб пойти в обход вашей воли.

Он резко повернулся к ней, стиснув зубы.

– Никто не посмеет пойти в обход моей воли.

– Что ж, – сказала она, глядя ему в лицо с недоброй улыбкой. – Мне так не кажется.

– Мама, – подала голос Нора, вспомнив, как это правильно делается. – С вашего позволения…

– Останься, – сказал отец, потянулся к ней и, схватив за плечи, втащил к себе на колени.

– Нора, – сказала мама. Ричард за ее спиной выпучил глаза и шагнул вперед. Нора заерзала, пытаясь выпрямиться в железной хватке отца; его длинные руки обернулись вокруг нее, словно клетка. Лицо матери ее напугало; она попыталась высвободиться, и отец крепче сомкнул руки.

– Мама…

Королева неожиданно резким голосом сказала:

– Отпустите ее, государь.

– А что? – возмутился король, усмехнувшись. – Разве ты не моя милая доченька, Нора? – Он поцеловал девочку в щеку и стиснул в объятиях, одной ладонью гладя по руке. – Мне нужны мои сыновья. Верни мне моих сыновей, женщина. – Внезапно он столкнул Нору со своих колен обратно на пол, поднялся на ноги и поманил пальцем Ричарда. – За мной. – Его шаги громко заскрипели по полу. Все, потеряв дар речи, глядели, как он тяжело шагает прочь из зала; Ричард поспешил следом.

Нора потерла щеку, еще влажную от поцелуя отца. Ее глаза обратились к матери. Королева простерла руки, и Нора подошла к ней. Матушка обняла ее крепко-крепко и сказала:

– Не бойся. Я тебя защищу. – Ее голос дрожал. Она отпустила Нору и хлопнула в ладоши. – А теперь мы послушаем музыку.

От подноса с миндальными булочками на длинном деревянном столе поднимались завитки пара. Нора прокралась по ступеням на кухню, прижимаясь к стене, и быстро нырнула под столешницу. В глубине кухни кто-то пел, а кто-то смеялся; никто не заметил ее. Она протянула руки за край и, набрав полные горсти булочек, спрятала их в складках юбки. Когда места там не осталось, стремительно развернулась и поспешила обратно вверх по лестнице и наружу.

Прямо за порогом ждала Алис. От восторга у нее засверкали глаза, и она, хлопнув в ладоши, принялась скакать на месте. Нора протянула ей булку.

– Быстрей! – Она бросилась к садовой калитке.

– Эй! Девочки!

Алис вскрикнула и пустилась бежать. Нора, узнав голос, обернулась и уперлась взглядом в веселые глаза Ричарда.

– Поделишься?

Они пошли в сад, уселись на скамейку у стены и принялись есть булочки. Ричард слизнул с пальцев сладкую пыль.

– Нора, я уезжаю.

– Уезжаешь? – испуганно повторила она. – Куда?

– Мама хочет, чтобы я нашел братьев. Мне кажется, она просто пытается отправить меня куда-нибудь подальше от папы. Потом я поеду искать рыцарей, которые согласятся последовать за мной. Я теперь герцог, мне нужно войско. – Он обнял ее, прижался лицом к волосам. – Я вернусь.

– Тебе так повезло, – не сдержалась Нора. – Ты герцог. А я никто! Почему я девочка?

Ричард засмеялся, не выпуская сестру из теплых объятий, не отнимая щеки от ее волос.

– Ты не всегда будешь маленькой девочкой. Когда-нибудь ты выйдешь замуж и тогда станешь королевой, как мама, или по крайней мере принцессой. Я слышал, как они говорили, что хотят выдать тебя за кого-то из Кастилии.

– Кастилия. Где это? – Ее пронзило внезапной тревогой. Она посмотрела ему в лицо и подумала, что на свете нет никого красивей Ричарда.

– Где-то на испанских границах. – Он потянулся за последней булочкой, а она поймала его руку и крепко сжала. Пальцы у него были все липкие.

– Я не хочу уезжать, – сказала Нора. – Я буду скучать по тебе. И я никого там не знаю.

– Ты еще не скоро поедешь. Слово «кастилия» значит «замки». Они там сражаются с маврами. Ты будешь крестоносцем.

Она озадаченно нахмурилась:

– В Иерусалиме? – В монастыре они все время молились за успех крестового похода. Иерусалим находился на другой стороне земного шара, и она ни разу не слышала, чтобы его называли Кастилией.

– Нет, в Испании тоже идет крестовый поход. Помнишь Эль Сида? И Роланда. Как у них.

– Роланд, – произнесла она с внезапным радостным волнением. О Роланде сложили песнь, полную захватывающих приключений. Она снова склонилась к брату. – А у меня будет меч?

– Вполне возможно. – Он еще раз поцеловал ее волосы. – Женщинам обычно мечи не нужны. Мне надо идти. Я просто хотел попрощаться. Ты теперь остаешься дома за старшую, так что присматривай за Джоанной.

– И Алис, – добавила она.

– Ах да, Алис… – Он взял ее за руку. – Нора, слушай, между мамой и папой что-то происходит, не знаю что, но происходит. Будь храброй, Нора. Будь храброй и веди себя хорошо.

На мгновение он обнял ее крепче, потом встал и пошел прочь.

– Когда мы прибудем в Пуатье? – радостно спросила Алис. Она сидела на сундуке у задней стены повозки, расправив юбки веером.

Нора пожала плечами. Телеги всегда ездят очень медленно и сильно растягивают путешествие. Ей хотелось бы, чтоб ей позволили ехать верхом на лошади. Нянька перелезла через бортик, обернулась и на руках подняла к ним Джоанну. Погонщик подвел лошадей, зажав в руках связку поводьев, повернул их крупами к повозке и поставил в оглобли. Он, наверное, мог бы разрешить ей править лошадьми. Нора свесилась через бортик, оглядывая двор, где теснились повозки, людей, которые упаковывали мамины вещи, и ряд ожидающих переезда коней.

Нянька сказала:

– Леди Нора, сядьте на место.

Нора не стала оборачиваться, сделав вид, что не слышала. Из парадной двери вышла матушка, и при ее появлении весь двор обернулся, словно она была солнцем; все грелись в ее лучах.

– Мама! – позвала Нора и помахала рукой, и мать помахала в ответ.

– Леди Нора! Сядьте!

Она облокотилась о край повозки. Алис, сидящая рядом, хихикнула и ткнула ее локтем. Конюх подвел лошадь королевы; она отмахнулась от слуги, который хотел помочь ей сесть, и поднялась в седло сама. Нора внимательно наблюдала за тем, как она это сделала, как сумела, не задрав юбок, перекинуть ногу через седло. Ее мама ездила верхом, как мужчина. Она тоже будет так ездить. И тут от ворот поднялся крик.

– Король!

Алис на сундуке повернулась в ту сторону. Нора выпрямилась. В ворота въехал ее отец на своей большой черной кобыле, с шеренгой вооруженных и облаченных в доспехи рыцарей за спиной. Она поискала взглядом Ричарда, но его с ними не было. Большинству рыцарей пришлось остаться за стеной, потому что во дворе им не хватило места.

Алиенора подвела лошадь к повозке и остановилась рядом, так близко, что Нора могла бы протянуть руку и коснуться ее. Лошадь переступила копытами и вскинула голову. Король с потемневшим от гнева лицом пробился к ней сквозь толпу.

– Милорд, что произошло? – спросила она.

Он окинул широким взглядом весь двор. Его лицо совсем заросло бородой, веки были воспаленно-красными. Нора быстро опустилась на сундук. Отец пришпорил кобылу, и та остановилась голова к хвосту с лошадью матери.

– Где мои сыновья?

– Милорд, я в самом деле не имею представления.

Он вперил в нее яростный взгляд.

– Тогда я возьму заложников. – Он повернулся в седле, оглядываясь на своих рыцарей. – Хватайте девчонок!

Нора снова вскочила на ноги.

– Нет, – сказала королева и, сжимая кулак, протиснулась между ним и повозкой, почти что нос к носу с королем. – Не смейте трогать моих дочерей. – Алис протянула руку и схватилась за юбку Норы.

Он сунулся почти ей в лицо.

– Попробуйте меня остановить, Алиенора!

– Папа, подождите. – Нора перегнулась через борт. – Мы хотим поехать в Пуатье.

– Мало ли что вы хотите, – злобно сказал король. Двое рыцарей спешились и быстрыми шагами направились к повозке. Он не сводил глаз с ее матери.

Лошадь королевы преградила им дорогу. Наклонясь к королю, Алиенора торопливо заговорила приглушенным голосом:

– Не ведите себя как глупец, милорд, из-за такой малости. Если вы будете слишком давить, то никогда их не вернете. У Алис хорошее приданое, заберите ее.

– Мама, нет! – Нора протянула руку. Алис обхватила ее обеими руками за пояс.

– Пожалуйста… пожалуйста…

Королева даже не взглянула на них.

– Успокойся, Нора. Я сама разберусь.

– Мама! – Нора попыталась коснуться ее, заставить обернуться. – Ты обещала. Мама, ты обещала, что она поедет с нами! – Ее пальцы скользнули по гладкой ткани маминого рукава.

Алиенора ударила ее с такой силой, что опрокинула на пол. Алис всхлипнула. Рыцари были уже близко, уже у самых бортов. Нора бросилась на них, подняв кулаки.

– Убирайтесь! Не смейте ее трогать!

Кто-то обхватил ее сзади и отволок в сторону. Двое мужчин взобрались в повозку, схватили маленькую французскую принцессу и вытащили за борт. Она лишь раз вскрикнула, а потом беспомощно обмякла в их руках. Нора попыталась вывернуться из хватки и только тут увидела, что это мать держит ее.

– Мама! – Она повернулась к Алиеноре. – Ты обещала. Она не хочет уезжать.

Та опустила лицо нос к носу с Норой.

– Тихо, девочка. Ты не знаешь, что делаешь.

За ее спиной король развернул лошадь и поехал прочь.

– Эту можете оставить себе. Как знать, вдруг она вас отравит.

Он поехал вслед за рыцарями, которые схватили Алис. Еще двое его людей вынимали из повозки ее вещи. Ее и саму волокли будто вещь. У Норы вырвался нечленораздельный вопль. Коротким, резким приказом отец направил своих людей обратно за ворота, увозя Алис с собой, словно трофей.

Алиенора проводила короля хмурым взглядом, не отнимая руки от талии Норы. Девочка вывернулась, и мать посмотрела на нее.

– Что ж, Нора. Неприличная сцена, не так ли?

– Почему ты это сделала, мама? – Звенящий от гнева голос Норы разнесся по всему двору, но ей было все равно, кто услышит.

– Хватит, девочка, – сказала мать и встряхнула ее. – Успокойся. Ты не понимаешь.

Нора яростно дернулась всем телом и отпрянула от матери.

– Ты сказала, что Алис можно с нами. – Глубоко внутри все налилось тяжестью, словно она проглотила камень; Нора начала плакать. – Мама, зачем ты мне соврала?

Мать посмотрела на нее, моргнув, и на лбу ее собрались горестные морщинки.

– Я не всемогуща. – Она протянула руку, словно прося о чем-то. – Ну же, будь разумной. Ты что, хочешь стать такой, как твой отец?

Из глаз Норы брызнули слезы.

– Нет, и не как ты тоже, мама. Ты обещала мне и соврала. – И она оттолкнула протянутую ладонь.

Алиенора отшатнулась; вскинула руку и ударила Нору по лицу.

– Жестокая, неблагодарная девчонка!

Нора с размаху уселась на пол, уткнула кулаки в колени и сгорбилась. Алис пропала; она все же не смогла ее спасти. И не важно, что она Норе даже не очень нравилась. Нора хотела быть героем, но была просто маленькой девочкой, на которую никто не обращал внимания. Она повернулась к сундуку, сложила руки на крышке, опустила на них голову и разрыдалась.

Позже она стояла, опираясь на бортик повозки, и глядела на дорогу, что расстилалась впереди.

Она чувствовала себя дурой. Алис была права – она не может стать королем, а теперь ей даже и героем не быть.

Няньки дремали у дальней стенки. Мать забрала Джоанну и посадила перед собой в седло, чтобы показать Норе, как плохо она себя вела. Возница сидел на скамейке, повернувшись к ней спиной. Казалось, будто никто ее даже не видел, словно ее вовсе не было.

Норе не очень-то хотелось становиться королем, если для этого надо было быть злой, кричать на всех и увозить людей силой. Она хотела быть похожей на свою матушку, но на прежнюю матушку, добрую, а не эту новую, которая врала и нарушала обещания, которая била ее и обзывала. Алис как-то сказала: «Твоя мать – злодейка», и она снова чуть не расплакалась, потому что это оказалась правдой.

Нора решила, что все расскажет Ричарду, когда он вернется. Но тут в животе у нее словно закрутился тугой узел: если он вернется. Как-то так вышло, что весь мир перевернулся с ног на голову. Быть может, теперь и Ричард станет обманщиком.

«Ты будешь крестоносцем», – сказал он.

Она даже не знала, хочет ли. Быть крестоносцем значило идти в долгий поход, а потом умирать. «Веди себя хорошо, – сказал Ричард. – Будь храброй». Но ведь она всего-навсего маленькая девочка! Жалкая искорка под огромным голубым небом.

Повозка тряслась по дороге к Пуатье вместе с остальным длинным караваном груженых телег. Нора обвела взглядом все вокруг: идущих между повозками слуг, качающиеся головы лошадей и мулов, горы скарба, перетянутого веревками. Мать, игнорируя ее, уехала вперед, в толпу всадников, возглавляющих колонну. Няньки спали. На Нору никто не смотрел.

Никому больше не было до нее дела. Нора уже приготовилась, что вот-вот исчезнет. Но этого не происходило.

Она подтянулась, держась, чтобы не упасть, осторожно перебралась через передний бортик повозки, не поднимая юбок, и опустилась на скамью рядом с возницей. Тот вытаращился на нее; у него было широкое смуглое лицо, заросшее густой бородой.

– Маленькая леди, что это вы…

Нора расправила юбки, надежно уперлась ногами в доски и посмотрела на него снизу вверх.

– Можно, я буду править? – спросила она.

Мелинда Снодграсс[11]

Будучи многоплановым автором, она писала сценарии для телесериалов «Профайлер» и «Звездный путь: следующее поколение», где работала также редактором. У Снодграсс вышло несколько популярных научно-фантастических книг, а в серии «Дикие карты» она участвовала и как автор, и как редактор. Наиболее крупные ее произведения – это романы «Circuit», «Circuit Breaker», «Final Circuit», «The Edge of Reason», «Rune Spear» (в соавторстве с Виктором Миланом), «High Stakes», «Santa Fe», «Queen’s Gambit Declined». Последний из романов – «The Edge of Ruin», – продолжение «The Edge of Reason». Для «Диких карт» Снодграсс написала роман «Double Solitaire», для «Звездного пути» – роман «Кристаллические слезы». Она также была редактором сборника «A Very Large Array». Мелинда Снодграсс живет в штате Нью-Мексико.

Ее рассказ говорит нам о том, что некоторые старые-престарые игры не перестают существовать даже в космическую эру, когда инопланетяне ходят по улицам вместе с людьми.

Неземной образ

Бармен-землянин разливал заказанное, глухо позвякивая стеклом о стекло. Хайджинка-официантка со спутанной рыжей гривой на голой спине разносила заказы, постукивая копытцами. Посетители, разместившиеся подальше друг от друга, жались по темным углам как тени. Разговаривал здесь один футбольный комментатор со стенного экрана, да и тот еле шептал, так был убавлен звук. Пахло табачным дымом, пролитым пивом и подгоревшим кухонным маслом, но даже эти ароматы не могли замаскировать атмосферу отчаяния и подспудного гнева.

Настроению второго лейтенанта Трейси Бельманора эта забегаловка отвечала как нельзя лучше. Он выбрал ее за удаленность от космопорта, зная, что вряд ли встретит здесь товарищей по команде. По всем статьям ему полагалось быть счастливым: не далее как в прошлом месяце он закончил военную академию Солнечной Лиги и получил назначение… только все его однокурсники выпускались в чинах первых лейтенантов, а он, портновский сын, учившийся на стипендию, стал вторым. Увидев единственную нашивку на своих знаках отличия, он понял, что аристократические однокашники обошли его на звание, хотя оценки у него были выше, а в летной практике он шел сразу после Мерседес, чьи рефлексы и способность выдерживать перегрузки посрамили их всех. Он обратился к коменданту Станции вице-адмиралу Сергею Аррингтону Васкесу-и‑Маркову, и тот охотно дал ему объяснение, не сознавая, как оскорбительно это звучит: «Пойми, Бельманор: нельзя же допустить, чтобы ты командовал другими выпускниками, особенно инфантой Мерседес. В своем звании ты никогда не будешь управлять кораблем один и тем избавишь себя и других от неловкого положения».

Предположение, что он должен чувствовать себя неловко, отдавая приказы высокородным засранцам, взбесило Бельманора до крайности. «Да, конечно. Это очень утешит меня в момент безвременной гибели, когда один из этих идиотов что-нибудь напортачит». Вслух он, разумеется, этого не произнес: сказалась четырехлетняя выучка. Он проглотил гнев, отдал честь и ответил: «Да, сэр» (не поблагодарив, однако, за разъяснение).

Почему же он не высказал того, что думал, – из трусости? Из почтения к ПИФ? Эта мысль мучила Трейси, давала понять, что он и впрямь знает свое место. Поэтому он, если честно, и не пошел на выпускной бал. Ни одна из фрейлин Мерседес не согласилась бы на такого кавалера, девушку своего круга он не мог привести, а Мерседес и вовсе дочь императора. Никто не должен знать, что произошло между ними, что он любит ее, а она его.

Весь бал он простоял на Хрустальном мостике Центрального Кольца, глядя на Мерседес. Уже не в курсантской форме, а в багряном с золотом платье, она вошла в зал рука об руку с достопочтенным Синклером Калленом, рыцарем Дуг и Раковин, герцогом де Аргенто. Он же Бохо, заклятый враг Бельманора. Спутником Мерседес должен был бы стать он, Трейси, но этому не бывать никогда.

Он допил свое дешевое виски, дерущее горло и опаляющее кишки.

– Повторить? – спросил бармен, здоровяк в грязном полосатом фартуке (Трейси в отличие от других необщительных клиентов сидел у стойки).

– Почему бы и нет?

– Уж больно ты спешишь, парень.

Трейси поднял голову, и доброта в карих глазах бармена поразила его.

– Дорогу-то найдешь на корабль? – Виски, булькая, полилось в стакан.

– Не знаю, стоит ли.

Бармен достал из кармана фартука тряпку и вытер стойку.

– Это ты брось. Дезертиров в Лиге вешают.

Трейси, залпом опрокинув свое виски, поборол тошноту.

– Только не меня. Меня они даже искать не станут. Лишь порадуются, что неудобный субъект запропастился куда-то.

– Я вижу, у тебя проблемы, малец.

– Да ну? Ты всегда такой проницательный?

– Ладно тебе, – беззлобно проворчал бармен. – Если твое место в галактике так уж тебя не устраивает, поговори вон с тем мужиком. Про Роана много всего рассказывают… ну, может, и врут, конечно.

Палец бармена показывал на толстяка среднего роста, сидящего в углу над пустым стаканом. Его темная с проседью шевелюра начинала редеть, и лоб из-за этого казался слишком большим. Бармен принялся наполнять посуду на приготовленном официанткой подносе, а Трейси под влиянием импульса схватил свой стакан и подошел к угловому столику.

– Он говорит, – Трейси показал большим пальцем через плечо, – что ваша история поможет мне разобраться со своей жизнью. – Лейтенант выдвинул стул и сел, отчасти надеясь, что незнакомец полезет в драку. Трейси очень хотелось врезать кому-нибудь, а Васуа – не Станция, тут драки в дуэли не переходят. Он потрогал шрам на виске, доставшийся ему в подарок от Бохо. Хотя этот дядька драться явно не будет – у него и мускулов‑то нет, один жир. И мешки под глазами.

– Лорен мне не верит, но это правда. – Роан сильно выпил и говорил невнятно, но Трейси сразу распознал аристократический выговор одного из Пятисот Избранников Фортуны. Еще бы не распознать: наслушался всласть за четыре года. Боялся даже, что сам начнет подражать.

– Я готов поверить. Рассказывайте.

Роан облизнул губы.

– Неплохо бы горло промочить для начала.

– Ладно. – Взяв у бармена бутылку бурбона, Трейси со стуком поставил ее на стол. – Удивите меня.

Роан попытался напыжиться, покачнулся, ухватился за край стола и сказал:

– Я, знаете ли, не тот, кем могу показаться.

– Ладно, – в очередной раз повторил Трейси.

– Если узнают, что я проболтался… – Роан огляделся по сторонам.

– То что?

Толстяк чиркнул себя пальцем по горлу и подался вперед, обдав Трейси своим зловонным дыханием.

– Мой рассказ может подорвать самые основы существования Лиги. – Он налил себе виски и единым духом опрокинул стакан. – Но все так и было, и это правда. Слушайте и поучайтесь, молодой человек. – Вновь наполнив стакан, он отсалютовал Трейси и стал пить, теперь уже мелкими глотками. – Все началось с мальчишника, устроенного одним из моих секретарей… – начал он задумчиво, не обращая внимания на собеседника, как будто Трейси и не было здесь.

Если бы понятия «стриптиз» и «хороший вкус» совмещались, то этот клуб, видимо, мог бы соответствовать норме. Роан не был знатоком подобных мест и впервые посещал заведение, где землянки обнажались перед мужчинами, к великому негодованию Церкви. Зачем же он в таком случае согласился поучаствовать в мальчишнике Кнуда? Он хорошо знал зачем: последний женин любовник был ровесником их дочери, и Роан счел, что это уже слишком. Его присутствие в Космоклубе было своего рода местью, хотя вероятность того, что Джулиана об этом узнает и что ей будет до этого хоть какое-то дело, равнялась нулю.

Обнаженная гардеробщица в сверкающей сбруе вокруг грудей и лобка сразу вогнала его в краску. Приняв у них верхнюю одежду, она изящным отработанным жестом направила их к метрдотелю, черноглазому красавцу с окладистой бородой. Тот провел их компанию через высокие двойные двери. В полутемном клубе вращались, вспыхивая при свете скрытых прожекторов, платформы в виде спиральных галактик со стразовыми звездами. Роан смотрел на голых красоток, сидящих там, и гадал, что станет с их попками после ночи на подобных насестах. В середине зала помещалась стеклянная сцена с вызывающе торчащим хрустальным шестом.

Официантки в таких же, как у гардеробщицы, блестящих сбруях разносили еду и питье. Мимо Роана проплыл запеченный бри с гарниром из вишен. Пахло здесь не менее аппетитно, чем в лучших городских ресторанах, и в животе приятно заурчало от предвкушения: клуб обещал не обмануть ожиданий даже самых привередливых ПИФ. Роан, кроме того, заметил, что персонал здесь исключительно человеческий: посуду на кухне мыли, вероятно, те же хайджины с исанжо, но в зале и духу их не было.

Джон Фудзясаки заказал для них круглую кабинку у самой сцены, где уже охлаждалось шампанское в ведерке со льдом. Пока они рассаживались, метрдотель ловко откупорил бутылку и разлил вино по бокалам. Плюшевый диван тут же принялся массировать Роану поясницу, а висячее голографическое табло – демонстрировать эффектные астрономические явления. Он смотрел, как зачарованный, на суперновую, норовящую приложиться к его бокалу.

– Я вижу, вы краснеете, сэр? – шутливо прошептал ему на ухо Джон, инициатор всей этой затеи.

– Не привык к такому количеству женской плоти, – пробурчал в ответ Роан.

– Извините за смелость, но вам надо чаще позволять себе развлечения.

Роан смотрел на пузырьки у себя в бокале. Интересно, что сказал бы молодой секретарь, узнав, что его начальник весьма часто бывает в куда менее элитных заведениях Понитауна – там, где землянам обеспечивают инопланетную экзотику. При этом у начальника достает ханжества злиться на то, что жена ему изменяет. Сказываются вековые устои: мужчине позволено все, женщина же не смеет подкидывать кукушонка в супружеское гнездо.

Фудзясаки, постучав по бокалу ложечкой, встал.

– Итак, пьем за Кнуда! Те из нас, кому удалось отвертеться от женитьбы, думают, что он спятил; те, кто уже надел ярмо, думают то же самое. По крайней мере проводим его достойно, и пусть эта последняя ночь свободы запомнится ему навсегда!

Бокалы зазвенели, опустели, наполнились снова. Кнуд с легким беспокойством прикрыл свой ладонью.

– Полегче, ребята, завтра мне надо быть в форме.

– Не бойся, Кнуд, мы с тобой, – сказал Франц.

– Это-то меня и волнует.

Они заказали официантке обед, продолжая пить. Роан, поймав себя на том, что вычисляет объем космических газов Васуанской системы, перешел с шампанского на бурбон. Заиграл живой оркестр, и на сцену стали подниматься девушки в разнообразных костюмах, сбрасывая их с себя под музыку и проявляя, как мысленно определил Роан, высокую эластичность. Почти все столики теперь были заняты; мужчины с блестящими от пота лицами скидывали пиджаки и распускали галстуки, девушки присаживались им на колени и запускали пальчики в волосы. В басовитом звучании голосов чувствовалось нечто первобытное.

Женский квинтет на эстраде исполнял старый десантный марш с новыми словами. Роан, сам того не замечая, стал подпевать, но его раздражало, что девушки не попадают в ритм и все время запаздывают. Он начал дирижировать и задел что-то локтем.

– Эй! – крикнул Фудзясаки, брюки которого внезапно намокли спереди.

– Набрался уже, – сказал кто-то.

– Ну и что, мы все набрались, – резонно заметил Франц.

– Так ведь он канцлер, а вдруг… – забеспокоился Брет, новенький в секретариате.

– Расслабься, прессу сюда не пускают, – заверил Джон.

– Правильно, Брет! – выкрикнул Роан. – Давай веселиться! Берите пример с меня!

Певицы уже сходили со сцены, повиливая голыми задиками.

– Куда это они? Куда уходят эти милашки? – Роану сделалось грустно до слез.

– В домохозяйки, – предположил Франц.

– Какая безвкусица, – застонал Роан. – Мы должны воспрепятствовать этому, учредить специальную комис…

Его прервал барабанный рокот. Стало совсем темно, и на сцену упал луч единственного прожектора. В световой круг впорхнула танцовщица; длинный плащ у нее за плечами усиливал иллюзию полета. Под маской, скрывавшей ее лицо, блестели глаза и виднелся подбородок, неестественно острый. Барабан продолжал бить. Длинные коготки, украшенные светодиодами, сбросили плащ. Костюм под ним скрывал гораздо больше, чем полагалось бы стриптизерше. Откуда у нее когти, подумал Роан, – к перчаткам пришиты, что ли?

Начался танец, где не было ни вращений, ни вызывающих поз – лишь грация, от которой перехватывало дыхание. Диоды оставляли в воздухе ленты разноцветных огней, одежды спадали слой за слоем под восторженные крики зрителей. Когда над головой танцовщицы взмыл бело-рыжий пушистый хвост, крики перешли в рев.

Мужчины тянулись к ней, как младенцы к материнской груди. Она ускользала, но кредитные пики, зажатые в их руках, допускались во втулку на ее поясе. Роан, вцепившись в край стола, мысленно приказывал ей снять маску. Вот она приблизилась к ним, и молодежь тут же выставила вперед свои пики, имитируя сексуальный акт. Один Роан не мог шевельнуться. Еще одно упавшее покрывало обнажило рыжевато-кремовый мех на боках, на животе, меж грудей. Публика дружно ахнула.

– Папские подштанники! – выдохнул Джон.

Музыка ускорила темп. С когтей сыпались искры, колокольчики на маске и шапочке звенели как одержимые. Танцовщица покружилась и вновь перенеслась одним прыжком на эстраду. Широко расставив ноги, она медленно провела ладонями по груди и шее, сорвала маску с шапочкой, отшвырнула их прочь. Роан пожирал глазами вздернутый носик с широкими ноздрями, стоящие торчком уши с кисточками, изумрудные кошачьи глаза.

– Иная. – Отвращение в голосе Брета боролось с желанием.

Свет погас и опять зажегся. Сцена была пуста.

– Пластическая хирургия?

– Нет. Карианская полукровка, должно быть.

– Я думал, мы их всех перебили.

– Следовало бы. Что за мерзость.

– Да ладно вам. Почему бы не пофантазировать в постели, когда свет потушен? – засмеялся Джон.

Вокруг Роана все раздувалось и снова сжималось. Эрекция причиняла ему нестерпимые муки. Он встал.

– Что с вами, сэр?

– Куда вы?

– Постойте-ка, – сказал Трейси. – У людей с карианами не бывает гибридов. Во‑первых, это незаконно, – он показал на хайджинку, – а во‑вторых, секс – одно дело, а потомство – совсем другое.

– Не забывайте, что кариане были мастерами генной инженерии, – наставительно произнес Роан. – Они смешивали гены всех известных нам космических рас задолго до того, как на сцене появились земляне. Нас они тоже охотно добавили бы в коктейль и очень удивились, когда Лига приняла запрет на смешение людей с инопланетянами.

Трейси помнил из академического курса, что у кариан не было никаких физических норм: они приспосабливали свои тела к определенной ситуации, а пол меняли по малейшей прихоти. На протяжении тысячелетий они экспериментировали с генетическим материалом самых разнообразных рас, что не представляло для них труда: местами их обитания были либо торговые звездолеты, либо фактории, снабжаемые этими кораблями. Единообразие считалось у них величайшим грехом, многообразие – ключом к выживанию и прогрессу. Земляне, которых это шокировало, зациклились на чистоте человечества и запретили почти все генетические исследования из страха, что кариане найдут лазейку к человеческому геному.

– Да, но кариан это не обескуражило, – сказал Роан, когда Трейси все это ему изложил. – Они нашли добровольцев, противников Лиги, и произвели несколько тысяч гибридов. – Роан поболтал остаток виски в стакане.

– Почему же та девушка выглядела именно так? Ей могли придать чисто человеческий облик.

– Как раз в этом они и ошиблись. Думали предотвратить отрицательную реакцию, сделав потомство привлекательным для землян – мы ведь любим кошек, не правда ли? Так появилась Сэмми. – Роан снова налил и выпил. – Они не сознавали, что такие детишки вызовут ужас, а не симпатию.

– Но Сэмми вам отвращения не внушила?

– Ее полное имя – Самарита. Нет, не внушила, но меня ведь всегда тянуло к экзотике. Чем они и воспользовались.

На улице, где пахло морем, голова и желудок Роана несколько успокоились. Он завернул за угол, разыскивая служебный вход.

«Что ты делаешь?» – вопрошала рациональная часть его мозга.

– Хочу выразить ей свое восхищение, – ответил он вслух.

Расспросить ее. Заставить поделиться своими мыслями и мечтами. Затрахать ее до потери сознания.

Он вошел. Служебные помещения насквозь пропахли потом и гримом. Миновав светящуюся контрольную панель, он был прижат к стенке бегущими на сцену девицами. От прикосновения их голых тел эрекция возросла. Коридор охранялся разжиревшим вышибалой в военных татуировках, с бритой башкой, отражающей верхний свет.

– Куда собрался? – осведомился он.

– Хочу видеть даму, которая только что выступала.

– Много вас таких, аристоков. – Взгляд вышибалы упал на ширинку Роана. – У кого мозги в члене.

– Ты не смеешь разговаривать со мной в таком тоне, любезный.

– Еще как смею. Хочешь видеть Сэмми – плати. – Он выпятил живот, предъявив кредитную втулку, – танцовщицы тем же движением добивались совсем другого эффекта. Роан поколебался, вспомнил Сэмми и заплатил.

– Где ее можно найти?

– Следуй за своим членом, лозоходец.

Вышибала отступил, и Роан пошел по коридору, заглядывая в каждую комнату. Оттуда звучали смешки и неприличные предложения. Сэмми обнаружилась в пятой. Она сидела в зеленом халате у гримерного столика, поставив на выдвинутый нижний ящик босую ступню, и ее стройная нога была видна почти до бедра. Дымок от стима, который она курила, окутывал ее острые ушки. Зеленые кошачьи глаза осмотрели вошедшего с головы до пят.

– Сколько дали?

– Прошу прощения?

– Дэлу. Сколько вы ему отстегнули?

– Триста.

– Вот и зря. Он бы вас и за половину пустил.

– Учту на будущее. – Она зажгла новый стим; Роан переминался с ноги на ногу. – Вы не спрашиваете, зачем я пришел?

– Намек налицо. – От ее взгляда эрекция Роана тут же сникла. – Ну вот, сглазила!

– Я хотел пригласить вас на ужин.

– Ухаживание по всем правилам? Что-то новенькое. – Она встала и загасила стим. – Есть хорошее местечко в Понитауне, там допоздна открыто.

– Я бы предпочел «Французскую пекарню». – Роан полагал, что лучший столичный ресторан произведет на нее особенное впечатление.

– Дурачок ты, – засмеялась она. – Там мне лучше не светиться.

– Сегодня ты, по-моему, достаточно засветилась, – отрезал он.

– Это стрип-шоу, сюда всякий может прийти, а в высших кругах нам вместе лучше не появляться. Ты кто, кстати? Какого благородного дома выродок?

– С чего ты взяла, что я ПИФ?

– Ой, да брось ты.

Он подумал о своей ответственной должности, о холодной отстраненной жене.

– Я Роан. Довольно с тебя на этот вечер?

Она кокетливо склонила головку набок и сказала уже поласковей:

– Ладно. Я тебя буду Аном звать, а ты меня Сэмми. Забудем на одну ночь, кто мы есть.

– А потом?

– Как получится.

Сэмми дала указания его хайджинскому водителю Хоббу. Ни Хобб, ни его хозяин не подали виду, что Понитаун им хорошо знаком – где-то неподалеку находился любимый массажный салон Роана. Лапки массажистки-исанжо обеспечивали клиентам приятное сочетание мягкого меха и жестких подушечек.

После долгой жары ночь выдалась прохладная. Люди, хайджины, исанжо, типони, сланки прогуливались по улицам, слушали музыкантов, играли во все от костей до шахмат; тонкие как флейты типони, собравшись в кучку, занимались чем-то своим, непонятным для посторонних. Влюбленные обнимались на скамейках маленького парка, старики, сидя там же, смотрели, как стартуют корабли из космопорта Христофора Колумба. Хобб открыл двери флиттера, и Роан ощутил легкую дрожь под ногами, когда взлетел очередной звездолет. Ярко-оранжевое пламя из его дюз на миг затмило огни ближней туманности.

Прохожие обращали внимание на необычайно роскошный для этих мест флиттер.

– Я тебя вызову, когда понадобится, – вполголоса сказал Роан. Хайджин послушно склонил длинную костистую голову, показав золотую гриву между воротником и фуражкой. На Сэмми были облегающие брючки, заправленные в высокие сапоги, и переливающийся, будто струящийся шелковый топ в зеленовато-синих тонах. Рыжевато-кремовые волосы падали ей на плечи. На нее оборачивались, у Роана перехватывало дыхание.

– Так где будем ужинать? – спросил он.

– Тут. – Ресторан был исанжевский, с деревьями в кадках и протянутой между ними веревочной паутиной. Официанты передвигались по ней с помощью рук, перепончатых ног и хвостов, умудряясь ничего не ронять с подносов.

Один из них соскользнул с дерева, как только Роан и Сэмми устроились на веревочных креслах. Блокнот для заказов висел у него на шее вместе с кредитной втулкой.

– Что будем пить? – осведомился он, слегка шепелявя.

– Шампанское, – сказал Роан.

– Я вообще-то не люблю шампанское, – заметила Сэмми.

– Извини, не спросил. Что же тогда?

– Текилу.

Официант посмотрел на Роана бездонными, черными, нечеловеческими глазами в обрамлении золотого меха.

– Мне то же, что и даме, – сделал галантный жест Роан. Исанжо взлетел на дерево и умчался.

– Да ты сама вежливость, – подивилась Сэмми. – Ты разве пьешь текилу?

– Отчего же нет, пью.

– А дома что пьешь? – Изумрудные глаза уставились на него.

– Шампанское, мартини. Летом иногда пиво или джин с тоником. Вино за обедом. А что?

– И часто прикладываешься?

– Каждый вечер, – не подумав, выпалил он. – Можно подумать, ты мой доктор.

– Расслабиться хочешь? Забыться? То и другое вместе?

– Ты преувеличиваешь. Мне просто приятно выпить немного вечером. – С месяц назад, услышав заливистый смех Джулианы, флиртующей с молодым офицером (которого она после взяла в любовники), он напился до полной отключки.

Другой исанжо вывел Роана из задумчивости, поставив на стол хлеб и миску с соусом. Глаза от пряного аромата наполнились слезами, а рот слюной.

– Сегодня ты был пьян, иначе ни за что бы не пришел ко мне за кулисы. – Сэмми обмакнула хлеб в соус.

– Ты такого низкого мнения о своих чарах?

– Твое чувство приличия намного сильнее их, – сухо проронила она.

– Тут ты, пожалуй, права.

– Вот видишь. Почему же тогда пришел?

– Потому что ты прекрасна… а я одинок.

– По-твоему, слияние двух тел в темноте сможет это исправить?

Роан ответил не сразу из-за комка в горле. Он смутился, откашлялся и спросил – небрежно, как ему хотелось надеяться:

– Выходит, ты сама предлагаешь?

– Нет, предложить должен ты. У меня еще осталась кое-какая гордость.

– Твоя… профессия кажется тебе унизительной?

Зеленые глаза ожгли его презрительным недоверием.

– Что ж, вот и ответ.

– Это все ваша государственная религия. Все женщины должны быть либо мадоннами, либо шлюхами.

– И к какой же категории ты относишь себя?

Это был правильный вопрос: она улыбнулась.

– К какой захочешь.

– Что-то я сомневаюсь в твоей сговорчивости.

Принесли напитки. Она продолжала улыбаться ему поверх своего стакана.

– А ты не так уж глуп для аристока.

– Спасибо. Ты не так уж банальна для стриптизерши.

Они чокнулись, и он, почему-то занервничав, выпил свою текилу до дна.

– Ты полегче, кабальеро. Не на себе же тебя отсюда тащить.

– Об этом позаботится мой водитель.

– Он и в постель со мной ляжет? – Сэмми взяла меню. – Давай заказывать, умираю с голоду.

Любовью она занималась не менее талантливо, чем танцевала.

Когда Роан застонал и скатился с нее, все еще содрогаясь всем телом, она села на него верхом, провела пальцем по губам, погладила шею, грудь и живот, который он тщетно пытался втянуть. Его член дрогнул было в ответ на ее гортанный смешок и опять сник.

Он так хотел ее, что едва дотерпел до ее квартиры в Палочном Городе, типонском квартале. Сорвал с Сэмми одежду, швырнул на кровать, расстегнул собственную рубашку, спустил штаны и упал на нее почти без прелюдий.

– Извини, – сказал он, прикоснувшись к ее лицу. – Тебе, думаю, не очень понравилось.

– У тебя еще будет шанс наверстать. – Она тронула его губы своими. У них был вкус ванили с легким оттенком текилы.

Лаская ее бедра, он нащупал под шелковистым мехом рубцы – раньше он, всецело поглощенный собой, ничего не заметил. Сэмми застыла.

– Что это?

– Я была на Иншаме.

Он отдернул руки, как будто сам вырезал ей яичники.

– Мне еще повезло. Не убили, как видишь, всего лишь стерилизовали.

– Вся вина лежит на этом фанатике, адмирале, – начал оправдываться Роан. – Правительство никогда… мы прекратили это, как только узнали.

– К тому времени погибли уже три тысячи семьсот шестьдесят два ребенка. Знаешь, сколько нас осталось? – Он помотал головой. – Двести тридцать восемь.

– Ты знаешь точную цифру? – глупо, не зная, что бы еще сказать, спросил он.

– О да.

– Как же ты…

– Меня и еще нескольких детей спас один ваш солдат. Он стрелял в своих же товарищей… сентиментальный был, видимо.

– Плохо же ты думаешь о людях. Может быть, он просто считал варварскими и аморальными действия своего командира.

– Кто же все это творил, как не люди? – Она помолчала и добавила: – Я часто думаю, что с ним сделали. Отдали, наверноЕ, под трибунал и казнили за то, что не подчинился приказу?

Роан, не в силах больше смотреть ей в глаза, отвернулся. Щетина царапнула по шелковой наволочке, от которой пахло сиренью.

– Нет. Всех солдат, в том числе и не подчинившихся, просто демобилизовали.

– Это хорошо. Больно было думать, что он поплатился жизнью за свое милосердие.

Оба долго молчали.

– Во всех ваших бедах виноваты кариане, нарушившие закон.

Сэмми потеребила его за нос.

– Если б они его не нарушили, меня бы здесь не было и ты не лежал бы такой весь довольный.

Он хотел сесть и поцеловать ее, да брюшко помешало. Сэмми, облегчая ему задачу, легла рядом и взяла его член в ладони. Ее голова покоилась у него на плече, волосы щекотали подбородок, дыхание грело шею.

– Ты нас ненавидишь, да? – отважился спросить он.

– Глупый вопрос. Разумеется, ненавижу. Нет, не тебя лично – человечество в целом. Люди – это подлые, злобные обезьяны, и всей галактике было бы лучше, не расползись вы по ней, но ты ничего, нормальный.

– Ты ведь тоже наполовину человек.

– Значит, и подлости во мне хватает. Имей это в виду, – хихикнула Сэмми.

– Буду иметь. – Роан, одолеваемый сном, вспоминал ее танец, быстрые движения маленьких ног, играющий мускулами живот – вспоминал и снова возбуждался. Вспомнив еще и когти, он встрепенулся и спросил: – А коготки твои к перчаткам пришиты?

Он почувствовал легкий укол в паху, но пузо опять-таки мешало разглядеть, в чем там дело. Роан приподнялся и крикнул:

– Черт! – Выпущенные во всю длину коготки с диодами держали его быстро сдувающуюся плоть.

– Все натурально.

Теперь Роан испугался по-настоящему. Сэмми убрала когти, легла ему на грудь, накрыла волосами их обоих. Он, взяв ее за руку, пытался понять, откуда выходят когти – подушечки на пальцах казались ему совершенно гладкими. Но ее язык уже проник ему в рот, и он забыл о когтях.

– Я не причиню тебе вреда, Ан, – пробормотала она. – Обещаю.

– Значит, мы… Космический Корпус… убивали детей? – поразился Трейси.

– Ну да. Я не лгал Сэмми, все это и вправду учинил один свихнувшийся адмирал, религиозный фанатик. Но худа без добра не бывает – после той резни законы об инопланетянах немного смягчили.

– Кариане исчезли как раз в то время?

– Да, всего несколько дней спустя. Их фактории опустели, корабли, тоже пустые, дрейфовали в космосе или стояли на лунах и астероидах. – Роан, оглядев бар с преувеличенным вниманием сильно пьяного человека, нагнулся к Трейси и прошептал, дыша алкоголем: – Может, они до сих пор среди нас, а мы и не знаем.

У Трейси закололо между лопатками, словно в спину ему глядели вражеские глаза или, того хуже, стволы.

– Глупости. Космос большой, почему бы им не убраться от нас подальше? Тем более что мы так и не нашли их родную планету.

– На чем убраться? Корабли ведь свои они бросили.

Трейси заново пригляделся к мрачным посетителям, к веселому бармену, к официантке. А вдруг каждый из них лелеет в душе смертельную вражду?

Но Роан уже рассказывал дальше.

Ровно через два месяца после их встречи он подарил Сэмми золотое колье с изумрудами. Это массивное украшение напоминало египетские ожерелья Старой Земли, и тонкая шея Сэмми прямо-таки гнулась под ним. Первоначально колье покупалось для Джулианы, но она отвергла его, заклеймив как вульгарное: оно, мол, достойно скорее какого-нибудь нувориша, чем одного из ПИФ.

– Значит, это обноски твоей жены? – с кривой улыбочкой уточнила Сэмми.

– Да нет же, она его ни разу…

– Ладно, уймись, – зажала ему рот Сэмми. – Оно красивое, и раз уж я подобрала ее мужа…

Они были в горах, в его охотничьем домике, и любовались редким в этих краях снегопадом. Спальню освещал только огонь в камине, ветер за окном плакал, как женщина.

Сэмми переплела его пальцы со своими.

– Зачем ты вообще на ней женился – по расчету? Ты ее любил хоть когда-нибудь?

– Я стал заменой. Ее жених пропал вместе со всем кораблем – ни обломков, ни тел не нашли. По окончании траура ее отец связался с моим, хотя я, как финансист, не шел ни в какое сравнение с блестящим капитаном Корпуса.

– Он еще жив, твой отец?

Он рассказывал ей о своей семье, об их имении в Гренадинской системе. О сестрах, о младшем брате. О своих увлечениях, о любимых книгах и музыке. Порой она прерывала его вопросом, но больше слушала. Голова ее покоилась у него на плече, рука гладила его грудь. Дочь Ройеса – единственно хорошее, что было в их браке, сказал он.

Он открыл ей все: надежды, мечты, то, чего втайне желал и чего стыдился. Она слушала молча, и лишь камин, треща поленьями, подавал ему реплики.

После этого его влюбленность в Сэмми перешла в одержимость. Он рано уходил с работы и приходил домой на рассвете, если вообще приходил. Их беседы не прекращались: Сэмми, в отличие от Джулианы, непритворно интересовали и его экономические теории, и давние уроки фехтования.

Порой свиданиям мешала необходимость вывозить жену и дочь в свет. Их последняя ночь тоже началась с бала, открывавшего сезон.

Казалось, что стены и потолок огромного бального зала внезапно исчезли, уступив место созвездиям и туманностям. Эффект был поистине ужасающий: гости жались в середине, подальше от космических пустот, и танцевать было весьма затруднительно. Хозяйка дома леди Палани, судя по ее сжатым губам, пребывала в ярости, одна из ее дочерей заливалась слезами. Завтрашний день сулил красочные сплетни о провале их бала. Роан отдал пустую тарелку слуге-хайджину и взял у другого бокал шампанского. К нему подошел лорд Палани с еще более вытянутым, чем обычно, лицом.

– Впечатляет, – сказал ему Роан, кивнув на голографический космос.

– Как и цена всего этого. Сами настояли… никогда не угадаешь, что им взбредет в голову.

Роан, понимая, что это относится к супруге и пяти дочерям лорда, по аналогии вспомнил недавний разговор с Сэмми.

Три дня назад они гуляли в Королевском Ботаническом саду, и она все время наклонялась потрогать и понюхать цветы. Ему нравилось смотреть на нее: каждый ее жест был сонетом, каждый шаг песней. Легонько погладив очередную розу, она взяла его под руку, а он стал рассказывать, как дочь его знакомых попала в частную клинику после буйного припадка на пикнике в День Основателя.

«Что ж тут странного? – сказала Сэмми с огоньком в кошачьих глазах. – Вы отказываете своим женщинам в какой-либо разумной деятельности. Дом, дети, сплетни, визиты, прием гостей – вот и все, что им позволяется. Удивляюсь, как они еще все до одной не спятили».

«Мужчину такой распорядок просто убил бы, – с потугой на юмор ответил Роан. – Похоже, что сильный пол – это вы».

«На Земле до Экспансии женщины были врачами, адвокатами, военными, президентами, промышленными магнатами».

«Но космос – среда враждебная, планеты большей частью трудны и опасны для колонизации, и женщины для нас дороже всего. Мужчины производят миллионы сперматозоидов, но выносить и родить дитя способна лишь женщина».

Роан сам не знал, с чего так яро защищает систему. И почему ему вспомнилась дочь де Вильи – не потому ли, что он и за свою Ройесу боялся?

«Это все уже в прошлом. Ваш консерватизм приведет Лигу к гибели, Ан. Кариане были правы в одном: нужно меняться и приспосабливаться, иначе конец».

– Роан?

– Да? Извините, задумался.

– Я хотел узнать об инфляции, – сказал лорд.

– Она прогрессирует, но не стоит портить вечер разговорами о финансах.

Роан украдкой взглянул на хроно в рукаве фрака. Всего сорок минут прошло, а кажется, будто вечность. Еще немного, и он улизнет, чтобы встретиться с Сэмми на праздничных улицах Понитауна, где пахнет чили и жареным мясом, где на всех углах стоят музыканты и танцоры извиваются под страстные гитарные переборы. Воображаемая музыка диссонировала с бальной, исполняемой оркестром на хорах. Роан поставил бокал и стал пробираться к двери. К черту все, больше он ни минуты не вытерпит.

Джулиана перехватила его. На ее платье сверкали цехины, в темных кудрях – бриллианты.

– Можно узнать, куда ты собрался?

– Э‑э…

– К шлюхе своей уходишь? – Ее голос прорывался даже сквозь гром оркестра.

– Не понимаю, о чем ты. Бога ради, не устраивай сцен.

– Почему же? Ты-то выставляешь напоказ свою инокровку.

– Откуда ты…

– Брет сказал жене, а она своей матери. Весь Кампо-Рояле над тобой потешается.

– Ты еще раньше об этом позаботилась со своими любовниками! – наконец-то высказал наболевшее Роан.

– Они по крайней мере земляне.

На них уже оборачивались. Роан обвел диким взглядом любопытствующие лица, изысканные наряды, вышколенных слуг. Будто стальные обручи смыкались вокруг, и звон гитар уплывал все дальше.

– Нет, – сказал он, сам не зная к чему, и стал спускаться по хрустальной винтовой лестнице под летящие вслед проклятия Джулианы.

Сэмми ждала его у ларьков, где продавали керамику, шарфы, бижутерию и косметику. Гул голосов перекрывал музыку, с жаровен капал шипящий жир. Роан обнял любимую, уткнулся в ее плечо.

– Что с тобой? – Она нежно отвела волосы с его лба.

– Джулиана знает. Все знают. Они хотят, чтобы я от тебя отказался, а я не могу! Не могу!

– Пойдем. – Она взяла его под руку и повела по улицам, где люди могли танцевать с инопланетянами, и пить с ними, и даже влюбляться в них.

У себя дома она налила ему выпить. Он проглотил все залпом, не обратив внимания на странный вкус. Комната начала раздуваться и снова сжиматься.

– Жаль, что нам так мало удалось побыть вместе, Ан. – Ее голос звучал будто издали, а потом все поглотила тьма.

Через некоторое время он осознал, что лежит голый на чем-то холодном. Его тошнило. В руку впилась игла, Сэмми гладила его по голове, говоря что-то ласковое.

Он снова погрузился во тьму и снова очнулся. Ему светили то в правый, то в левый глаз, и перед ним из-за этого плавали разноцветные круги. Что-то надавило на кончики его пальцев, и новый укол вернул его в темноту.

Окончательно Роан пришел в себя дома у Сэмми, лежа на кровати без матраса и простыней. Он встал, пошатываясь, собирая воедино разрозненные фрагменты памяти. На сгибе локтя виднелся след от иглы, одежда валялась на стуле в углу, карманы кто-то обчистил. Пропали ключи, бумажник, комм, даже расческа и носовой платок с монограммой.

– Шлюха поганая. Воровка, – вымолвил он и вздрогнул от собственного голоса, из баритона перешедшего в бас – оттого, должно быть, что в глотке и во рту пересохло.

Устремившись в ванную за малой нуждой, он заметил, что там не осталось ничего из принадлежностей Сэмми – ни зубной щетки, ни щетки для волос, ни подаренных им духов. Но если она хотела всего лишь обокрасть его, почему так долго ждала? Он подошел к раковине помыть руки и отшатнулся.

Из зеркала на него смотрел испуганный незнакомец.

Глаза у нового Роана стали серыми, вьющиеся рыжеватые волосы превратились в прямые и темные. Притом он лысел, и лоб из-за этого казался намного выше. Кожа тоже стала на тон темнее, нос вырос и сильно раздался вширь, уши прилегли к черепу. Роан посмотрел вниз. Живот тоже вырос, родимое пятно на левом бедре пропало. Он снова бросился к унитазу и стал блевать до полного опустошения.

Потом вернулся к раковине, прополоскал рот, напился. С рук пропали кольца, обручальное и печатка с фамильным гербом. Пустые кишки снова свело, но он удержался и начал одеваться. Из-за прибавки в весе рубашка застегнулась с трудом, а верхняя застежка на брюках совсем не сходилась.

В гостиной тоже не осталось никаких следов обитания. Он метнулся на кухню – ни посуды, ни еды. Здесь еще пахло дезинфекцией: все поверхности в доме, как видно, чем-то протерли.

Роан вышел на улицу. Там светило солнце: из его памяти выпала целая ночь, и только ли ночь? Вспотев, он сообразил, что на дворе стоит лето, а бал был осенью. Боже правый, у него отняли добрых полгода!

Нужно было срочно попасть домой, только как? Ни денег, ни комма, да и как доказать, что он – это он? От Понитауна до его поместья в Каскадах не меньше двадцати миль, а ему в таком состоянии и одной не пройти… но делать нечего. Роан побрел прочь и несколько раз оглядывался на розовый дом Сэмми, пока тот не скрылся из глаз.

Два часа спустя, сбив ноги до мозолей, он увидел вывеску полицейского участка и обозвал себя дураком. Его похитили и подвергли насильственной операции – куда же и обращаться в таких случаях, как не в полицию? Они позвонят к нему домой, и Хобб приедет за ним, а Сэмми объявят в розыск. Жаль ее, конечно, но ничего другого она не заслуживает.

– Я хочу заявить о преступлении, – сказал Роан дежурному сержанту в участке.

Тот, не поднимая глаз, подвинул ему планшет.

– Изложите все письменно.

Назвав свое имя и титул, Роан обеспечил себе повышенное внимание. Сержант, подозрительно оглядев его слишком тесный костюм, все же предложил потерпевшему воды и кофе – вдруг этот субъект и впрямь ПИФ.

Успокоенный Роан напечатал отчет о своих злоключениях, а сержант отправил рапорт начальству. Капитан, прибывший несколько минут спустя, посмотрел на Роана и сказал подчиненному:

– Ты что, за новостями не следишь, Джонсон? Это не канцлер.

– Я указал в заявлении, что мне изменили внешность, – заметил Роан.

– А я только что звонил в офис канцлера, и его секретарь Джон Фудзясаки сказал мне, что граф сейчас у премьер-министра. Здесь ваши фокусы не пройдут.

Два крепких полицейских взяли Роана под руки и вывели вон. Он постоял немного на тротуаре, мешая прохожим, и опять побрел в сторону дома.

Тесный вечерний костюм среди бела дня и хромающая походка выделяли его из толпы. Увидев намек на сочувствие во взгляде хайджина-посыльного, Роан расхрабрился и подошел.

– Извините, нельзя ли позвонить по вашему комму? Меня ограбили. Вам возместят расход, как только я получу доступ к своему счету.

– Звоните так, безвозмездно. – Хайджин, тряхнув упавшей на глаза челкой, протянул ему комм.

– Спасибо. – Роан, прослезившись от такой доброты, набрал свой личный номер в министерстве финансов и услышал в ответ:

– Секретариат канцлера, Фудзясаки.

– Послушайте, Джон, у меня кошмарная ситуация…

– Кто говорит?

– Роан. Я знаю, в это трудно поверить…

Фудзясаки прервал связь. Роан вернул комм хайджину, еще раз машинально сказав «спасибо»: нужно быть вежливым с теми, кто стоит ниже тебя.

Дотащившись до своего дома, он не стал объясняться с дворецким – просто отодвинул пожилого хайджина в сторону и побежал, пыхтя, вверх по длинной винтовой лестнице. Внизу поднялась тревога, но он успел добраться до зеркального с золотом будуара жены. Горничная-исанжо смотрела на него с испугом, прижимая к груди бальное платье хозяйки.

– Где моя жена?

Горничная, верная инстинктам, вскарабкалась по шторе и съежилась на карнизе, устремив золотистые глаза на дверь спальни.

Ворвавшись туда, Роан первым делом увидел чью-то широкую белую, тронутую веснушками спину. Мужчина, опираясь на локти, совершал красноречивые телодвижения, женщина под ним вскрикивала.

Открыв глаза и увидев Роана, Джулиана завопила уже во весь голос.

– Какого черта? – взревел, оглянувшись, ее партнер, и Роан узнал в нем себя.

– Тут прибежала охрана и увела «сумасшедшего». Я пытался объяснить, что кариане заслали своего агента в наше правительство, что он перечисляет деньги в компании, служащие прикрытием для инопланетной активности, что аудит может все это выявить… но меня, конечно, никто не слушал. Вскоре я понял, что должен отказаться от своих обвинений, если хочу выйти из лечебницы, где меня могут легко убить. Как только меня выпустили, я отправился в другие миры и стал рассказывать свою историю всем встречным и поперечным. – Толстяк, пошатываясь, поднялся на ноги. – Я, Роан Данила Маркус Обри, граф де Варгас, заклинаю вас: действуйте! Доложите вашим начальникам об опасности, нависшей над человечеством!

Вложив в этот призыв все свои силы, он снова плюхнулся на стул и уронил голову на грудь.

Трейси, жалея, что зря потратился на бутылку, тоже встал. Скрежет его стула вывел пьянчугу из ступора.

– Молодцы вы оба, ловко устроились. Бармен выпивку продает, а ты напиваешься на дармовщинку.

– Чего ты так…

– Граф де Варгас – наш премьер-министр, один только император выше его. Вот настоящий Роан. – Трейси снял комм с рукава кителя, набрал имя и сунул под нос рассказчику.

– Ну да, это я, – пробормотал тот. – Они все у меня украли: лицо, жизнь, жену… он влюбил ее в себя заново, а может, впервые.

Трейси, покачав головой, пошел к двери.

– Стой! – крикнул вслед пьяница. – Ты летаешь по всей Лиге. Если увидишь ее, скажи… я ведь ее больше ни разу не видел, мою Сэмми… – Его прошибли пьяные слезы. – Я люблю ее, понимаешь? Люблю.

В душе у Трейси соперничали смущение, жалость и злость.

– Отличный финальный штрих, – сказал он, уступив злости, и вышел в ночь. Холодный воздух немного отрезвил его, но он был все еще очень пьян. Глядя на далекое свечение космопорта, он думал, не дезертировать ли ему в самом деле. Ему только двадцать один; стоит ли рисковать петлей, чтобы избавиться от снисхождения и покровительства знатных ровесников? Стоит ли превращаться в такого же, как этот толстяк из бара, и рассказывать собутыльникам байки за стакан виски?

Я спас наследницу престола от скандала, который мог бы подорвать самые основы существования Лиги. Никому не выдал, что Мерседес де Аранхо любит меня, портновского сына.

Да, но ведь его история правдива в отличие от того, что плел этот пьяница.

Правдива, да, – но разве это делает ее менее фантастической?

Нет, не мог этот Роан или как там его говорить правду. Если это правда, то он, Трейси Бельманор, второй лейтенант Имперского флота, владеет тайной, способной не просто подорвать основы существования Лиги, а уничтожить ее. Он подозрительно вгляделся в темный переулок. За мусорным баком ничего не просматривалось, но что, если они там и следят за ним? Если они сочтут нужным его убрать?

Трейси пустился бежать и не останавливался до самого космопорта. Пройдя через шлюз, он прислонился к переборке; стальное с каучуком нутро корабля успокаивало нервы. Глупости все это. Не было никакой Сэмми, кариане не прячутся среди людей, и вся власть, как и раньше, принадлежит землянам мужского пола.

Мало ли что можно выдумать?..

Кэрри Вон[12]

Автор популярнейшей серии о приключениях Китти Норвиль; ее героиня – оборотень, ведущая по совместительству ночную радиопередачу для сверхъестественных существ. В серию входят романы «Kitty and the Midnight Hour», «Kitty Goes to Washington», «Kitty Takes a Holiday», «Kitty and the Silver Bullet», «Kitty and the Dead Man’s Hand», «Kitty Raises Hell», «Kitty’s House of Horrors», «Kitty Goes to War» и «Kitty’s Big Trouble». У Вог также вышел молодежный роман «Voices of Dragons» и фэнтези «Discord’s Apple». Ее рассказы печатались в журналах и сборниках «Лайтспид», «Азимовс сайенс фикшн», «Сабтеррениан», «Дикие карты», «Рилмз оф фэнтези», «Джим Бейнз юниверс», «Парадокс», «Стрейндж хоризонс», «Уэйрд тэйлз», «Ол-стар Зеппелин эдвенче сториз». Последние работы Вог – романы «After the Golden Age» и «Steel», сборник рассказов «Straying from the Path», новый роман о Китти «Kitty Steals the Show» и сборник рассказов о ней же «Kitty’s Greatest Hits». Готовится к выходу роман «Kitty Rocks the House». Кэрри Вон живет в Колорадо.

Ее героиня Раиса Степанова, советская летчица времен Второй мировой, исполняет свой долг, постоянно рискуя жизнью.

Раиса Степанова

Дорогой Давидка!

Если ты это читаешь, то меня уже нет в живых. Надеюсь, что погибла я с честью, в бою с фашистами: мне часто снится, что пропеллер моего «Яка», когда я под ним прохожу, падает и отсекает мне голову. Все изображают скорбь и хихикают втихомолку. Мне-то, конечно, уже все равно, но дело в принципе. И Героя за это не дадут, правильно? В общем, сделаем вид, что я погибла со славой.

Скажи папе с мамой, что я с радостью отдала жизнь за них, за тебя с Ниной, за нашу Родину, как готов отдать каждый из нас. И если уж умирать, так в воздухе. Не грусти обо мне.

Твоя Раиса.

– Взлетаем, Райка! – позвала Инна снаружи. – Давай скорей!

– Минутку, – откликнулась Раиса, дописывая.

P. S. Моя ведомая, Инна, очень огорчится, если меня убьют. Будет думать, что это ее вина, что она меня не прикрыла. А это неправда, потому что она отличный пилот. Ты уж постарайся утешить ее, если будет возможность. Она рыжая и должна тебе понравиться. Ты ей тоже нравишься (я держу в блиндаже твою фотографию). Пусть поплачет у тебя на плече, это так романтично.

– Раиса!

Она сложила письмо треугольником, надписала фамилию, номер полевой почты и сунула под одеяло на своей койке: если она не вернется, Инна найдет и отправит. Схватила куртку, шлем и побежала вместе с ведомой на летное поле.

Они, как обычно, вылетели в патруль. Раиса дышала медленно, чтобы успокоить сердце и придать уверенность руке на рычаге.

– На двух часах, Рая, – сказала Инна по радио – Раиса и не глядя знала, что та идет позади справа.

– Вижу. – Раиса прищурилась, глядя, как в небе возникают все новые самолеты. Немецкие разведчики летали поодиночке или попарно, но тут была целая эскадрилья.

Они вырисовывались все четче – двойные пропеллеры, вздернутые носы, длинные фюзеляжи с черными крестами.

– «Юнкерсы»! – сказала Раиса. – Бомбить полетели!

Она насчитала шестнадцать штук, а целью могло быть что угодно: места расположения войск, базы снабжения, железнодорожная станция. Сопротивления на этом участке они явно не ожидали.

– Что делать будем? – спросила Инна.

Вступать в бой при таком раскладе было просто смешно, но что им еще оставалось? Пока 586‑й полк поднимет свои истребители, немцы уже отбомбятся.

– Атакуем, что же еще.

– Пошли!

Раиса отжала рычаг. Мотор взревел, «Як» рванулся вперед. Оглянувшись, она убедилась, что Инна тоже не отстает.

Она направила самолет прямо в середину вражеской эскадрильи. Бомбардировщики росли на глазах, заполняя собой все небо, и оба «Яка» вышли на линию огня очень быстро.

«Юнкерсы» будто ветром разметало: крайние пытались уйти, средние набирали высоту или, наоборот, пикировали. Русские истребители явились для них полной неожиданностью.

Раиса взяла на прицел тот, что шел прямо перед ней, и обстреляла его из 20‑миллиметровой пушки, но чертов «юнкерс» ушел.

Над самой ее кабиной прошла ответная очередь. Она сделала вираж вверх и вправо, избегая столкновений: маневрировать в такой толчее было не так-то просто. Им с Инной нужно было всего лишь помешать этой группе выйти на цель, но сбить одного-двух тоже не повредило бы. Главное было остаться в живых, иначе какая от тебя польза.

Вражеский стрелок снова дал очередь, но тут застрочила другая пушка, и Раиса уловила краем глаза огненный шар в небе: это рванул бензобак одного из «юнкерсов». Пилот пытался выровнять свой дымящий бомбардировщик, но самолет сорвался в штопор, и все было кончено.

– Есть! Попала! – завизжала Инна, впервые сбившая немца.

– Поздравляю. Всего пятнадцать осталось.

– Обнадежили, Раиса Ивановна.

Трудно было поверить, что с начала боя прошли считанные секунды. Долго они не протянут: боезапас кончится, не говоря уже о горючем. Скоро им с Инной придется уходить, но несколько выстрелов в запасе у них еще есть.

Раиса заложила крутой вираж к очередному «юнкерсу», слишком медленно набиравшему высоту. Нервы натянулись, и ею управлял скорее инстинкт, чем разум. Она нажала на спуск, не успев как следует навести прицел, но успешно продырявила немцу мотор и крылья и поняла, что ему конец.

Под восторженные поздравления Инны Раиса наметила себе новую цель, благо недостатка в них не было. Оба истребителя находились в плотном окружении, но боевой азарт не оставлял места страху.

Еще немного, и «юнкерсы», снизившись на пятьсот метров против прежнего, попытались восстановить строй. Эх, посадить бы их всех, вот было бы здорово! Но нет, они уже уходили вбок.

Из брюха головной машины посыпались бомбы, все остальные сделали то же самое. Бомбы падали на пустой лес, никому не причиняя вреда: истребители добились желаемого.

Избавившись от лишнего груза, «юнкерсы» в ускоренном темпе повернули обратно на запад. Сегодня они никого уже не убьют.

– Домой, Инна, – сказала Раиса.

– Есть.

– Уже трех сбила, Степанова. Еще два, и ты ас.

– Трудно было промахнуться, только выбирай, – поскромничала сияющая Раиса. Инна, которой засчитали первого немца, слегка закатила глаза: посадив свой «Як», она первым делом кинулась обнимать ведущую. Два «юнкерса» сбили, а сами целы! Что еще нужно для счастья?

Гриднев, их молодой командир, просматривал машинописную сводку.

– Они летели на станцию, где грузился в эшелон батальон пехоты. Вы много жизней спасли.

Еще того лучше. Может, там и Давидка был? В следующем письме Раиса ему похвастается.

– Служим Советскому Союзу!

– Молодцы, девушки. Можете идти.

И они побежали к себе в мужских, больших не по мерке комбинезонах.

В блиндаже их было около десяти, и он, если прищуриться, мог показаться почти уютным: железные кровати, шерстяные одеяла, беленые стены. Летом у них стояли букеты полевых цветов в банках, но без солнца цветы быстро вяли. За год постоянных переездов девушки привыкли ко всему: крысам, насекомым, бомбежкам. Не замечать всего этого и любоваться цветами учишься быстро, иначе с ума сойдешь.

Случалось, что и сходили.

Второе по порядку преимущество летчика (первое – это сами полеты) заключалось в улучшенном пайке и сравнительно неплохих жилищных условиях. Раиса с Инной придвинули стулья к печке и чокнулись боевыми ста граммами.

– За победу, – по традиции произнесла Инна.

– За самолеты, – от всей души добавила Раиса.

В обед – густой мясной суп с хлебом – она ожидала поздравлений от других летчиц. Шутка ли – еще двух собьет и ас! Вышло, однако, немного иначе.

Катя с Тамарой, вбежавшие с яркого света и едва не свалившие стол, затарахтели наперебой:

– Ни за что не угадаете!

– Нам радист только что сказал!

Раиса уронила хлеб в миску.

– Что? Немцы отступают?

– Ага, жди! – фыркнула Катя, а Тамара добавила:

– Лиля сегодня сбила двух фрицев! Теперь у нее пять, она ас!

Лиля Литвяк. Красавица Лиля, никогда не совершающая ошибок. Даже после многих месяцев жизни в землянках эта маленькая крашеная блондиночка выглядела как американская кинозвезда. Все удивлялись, как она может водить «Як» с ее-то росточком, но она летала лучше их всех. Раиса и та признавала это, хотя и не вслух.

Она нарисовала лилию на носу своего истребителя, и все восхищались этим.

– Двух, говорите, сбила?

– Ну да! Свидетели есть. Правда, здорово?

Да, это было здорово. Раиса улыбнулась и выпила за Лилю. Девушки обедали и гадали, вернутся ли еще холода или же весна пришла окончательно. О том, когда кончится и кончится ли вообще идущая уже два года война, не говорили. Недавно советские войска отбили Воронеж, где и базировался их полк, – уже большое дело.

Но Инна хорошо знала свою подругу.

– Ты весь день хмуришься, – сказала она, когда они вечером мыли посуду у блиндажа. На аэродроме соблюдалось полное затемнение, чтобы немецкие разведчики не засекли его с воздуха. – Все заметили.

– Послали бы меня в Сталинград, как ее, я бы столько же сбила. Даже больше. И стала бы асом давным-давно.

– Под Сталинградом тебя и саму бы сбили, а так ты живешь мне на радость.

– Все мы тут погибнем, кто раньше, кто позже.

Россыпь веснушек и вязаная шапочка на коротких кудрях делали Инну похожей на озорного эльфа, но она всегда оставалась серьезной, не любила Раисиных шуточек и никогда ни о ком не сказала дурного слова.

– Скоро все это кончится, – серьезно предположила она. – Должно кончиться. Мы бьем врагов с одной стороны, англичане и американцы с другой – долго фрицы не протянут.

– Да, правильно. Будем держаться, сколько можем.

– Вот-вот.

Они легли спать под слишком тонкими одеялами в блиндаже, где шмыгали крысы. Иногда Раиса, глядя на это убожество и усталые лица подруг, теряла веру в то, что когда-нибудь будет жить лучше.

Утром, идя в штаб, она надеялась, что ее пошлют на боевое задание и она сможет пополнить свой счет, но по дороге ее перехватил один из радистов.

Они с Павлом часто обменивались новостями. Она ему рассказывала, что делается на аэродроме, он ей – что слышно в других полках. Его сведения были куда надежнее тех, что спускались сверху, сильно процеженные и приглаженные. Генералы умалчивали о гибели целых батальонов, не желая подрывать боевой дух в войсках.

Сегодня Павел был бледен и угрюм.

– Что? – спросила Раиса, поняв, что ничего хорошего не услышит. Это Давид, точно Давид.

– Это касается твоего брата, Раиса.

Голова у нее закружилась, и мир перевернулся вверх ногами, как будто она сделала «бочку». Но Раиса не дрогнула, хотя всегда думала, что погибнет первой: в авиации воевать намного опаснее. Это Давиду полагалось бы сейчас собираться с духом, чтобы выслушать страшную весть.

– Говори, я слушаю, – сказала она.

– Был бой, и он… пропал без вести.

Раиса ожидала не этого. Что за чушь, как солдат может пропасть… не сережка же он, в самом деле. Она растерянно смотрела на Павла.

– Раиса, ты как, ничего?

– Пропал? – повторила она, начиная постигать смысл этого слова.

– Да, – близким к отчаянию голосом подтвердил Павел.

– Это ведь…

– Ты не бойся, я Гридневу не скажу. Никому не скажу, пока не придет официальная сводка. Может, он еще и найдется.

Жалость в его взгляде угнетала ее. Павел повернулся и ушел, меся сапогами грязь.

Она знала, что будет дальше. Вслух никто ничего не скажет, но ясно и так: лучше погибнуть, чем пропасть без вести.

Товарищ Сталин в самом начале войны сказал: «У нас нет военнопленных, есть только изменники Родины». Настоящий патриот должен предпочесть гибель плену; пропавшие без вести автоматически считаются дезертирами. Давида тоже объявят предателем, и вся их семья от этого пострадает. Родителей и младшую сестру лишат продуктовых карточек, Раису в лучшем случае отстранят от полетов. Давид, возможно, лежит мертвый где-то в болоте, но до этого никому нет дела.

Раиса поборола слезы. Нужно вести себя так, словно ничего не случилось. Давид не предатель, но ей никто не поверит, даже если она прокричит это во весь голос. Если его тело не найдут в ближайшее время, он останется предателем навсегда.

Страшно это – желать, чтобы тело брата поскорее нашли. Раисе вдруг захотелось взять в руки оружие – не самолетное, обычное огнестрельное – и в кого-нибудь его разрядить. Возможно, в товарища Сталина.

Если бы кто-то сейчас прочел ее мысли, одним отстранением от полетов дело не обошлось бы. Ее расстреляли бы или послали в лагерь, и в семье у них было бы два предателя. Она не станет больше думать о Сталине и направит свой гнев против настоящих врагов, убивших Давида. Если он, конечно, убит, а не попал в плен.

– Что с тобой, Раиса? – спросила шепотом Инна, сидевшая с ней рядом на штабном совещании. – На тебе лица нет.

– Ничего, все в порядке, – прошептала в ответ она.

Давиду она продолжала писать, как ни в чем не бывало. Это успокаивало ее.

Дорогой Давидка!

Я не говорила еще, что у меня на счету три сбитых фрица? А ты сколько убил? Ладно, не отвечай, и так знаю, что больше. Притом тебе гораздо тяжелее, чем мне: у тебя только винтовка и штык, а у меня мой красавец «Як». Но от нас вам, пехоте, большая помощь: мы с Инной недавно завернули назад целую эскадрилью, не дав им разбомбить станцию. Стараюсь не слишком за тебя волноваться, но это трудно.

Вот собью еще двух и буду считаться асом. Одна женщина-ас у нас уже есть: Лиля Литвяк, которая сражалась под Сталинградом. Я на нее не в обиде, она отличный пилот. Превзойти ее у меня не получится, но я точно не хуже. Если вдруг увидишь ее фото в газете (я слышала, ее часто печатают, чтобы других на подвиги вдохновлять), то знай, что моя Инна гораздо красивее. Трудно поверить, я знаю, но это правда. Может, и мое фото когда-нибудь напечатают? Будешь тогда всем рассказывать, что ты мой брат – жалко, что личиком я не вышла.

Мама пишет, что папа опять приболел. Что-то он часто болеет, и с питанием неважно у них – он, наверное, свою долю отдает Нине, как отдавала бы я. Боюсь, что мама не все мне рассказывает, но ты ведь ничего не таишь, правда?

Ладно, что тут думать, все равно ничем не поможешь. За меня тоже не беспокойся. Я питаюсь нормально, сплю большей частью хорошо. Слышу иногда, как падают бомбы вдали, но у нас пока тихо.

До свидания, целую тебя.

Раиса.

Когда началась война, Раиса по примеру множества других девушек написала знаменитому пилоту Марине Расковой, спрашивая, как можно попасть на фронт. Товарищ Раскова ответила: я организую женскую летную бригаду, приезжай.

И она, конечно, приехала.

Отец был против, он хотел, чтобы Раиса работала на заводе и тем помогала фронту, но мать сказала: может летать – пусть летает. А старший брат Давид взял с нее слово писать ему каждый день, ну хотя бы каждую неделю.

Ее назначили в боевую часть, и она впервые встретилась с девушками, которые занимались в летных клубах, как и она. В ее клубе были одни только парни, и Раису поначалу не принимали всерьез. Ей приходилось доказывать свои способности на каждом занятии, и в полетах с инструктором она стала лучшей, но и это не помогло. Больше всего ее возмущало, что говорят все одно, а поступают совсем по-другому. Советская власть вроде бы уравняла женщин в правах с мужчинами, но мальчишки продолжали над ней насмехаться: лучше детей, мол, рожай, не бабье это дело – летать.

Спасибо Марине Расковой, она им всем показала. Когда она по-глупому разбилась в плохую погоду, женщины-пилоты боялись, что их отправят обратно в тыл – строить те самые самолеты, на которых они летали. Только благодаря Расковой, которую знал сам Сталин, женщин допустили на фронт. Но к тому времени они уже доказали, что могут летать, и расформировывать их не стали. Вырезанную из газеты фотографию Расковой Раиса пришпилила над своей койкой, а позже рядом с ней выстроились снимки других убитых пилотов.

– Я боевой пилот, а вы меня куда посылаете? – сказала Раиса, забыв о субординации. Они с Гридневым стояли на резком весеннем ветру, который она едва замечала. Взлетать следовало немедленно, но она продолжала спорить; Инна переминалась с ноги на ногу в нескольких метрах от них.

– Мне нужны пилоты для конвоя, Степанова.

– Маршрут проходит в ста километрах от линии фронта. Вашему высокому чину не конвой нужен, а нянька!

– Значит, будешь нянькой.

– Мне немцев сбивать надо, товарищ полковник…

– Будешь делать то, что велит тебе Родина.

– Но…

– Дело не в тебе лично. Нужен конвой.

И Гриднев зашагал прочь, а Раиса, кипя от злости, пошла на аэродром. Инна бегом догнала ее.

– Рая, что с тобой?

Этот вопрос она последнее время задавала едва ли не ежечасно, и Раиса не могла больше утаивать от нее свой секрет. Если уж Инне нельзя доверять, кому тогда можно?

– Давид пропал без вести, – не сбавляя шага, сказала она.

– О‑оой, – протянула потрясенная Инна. – Вот беда-то.

– Теперь я должна воевать за двоих, понимаешь?

Ее рука праздно лежала на рычаге. Она, Инна, Катя и Тамара шли практически по прямой линии. Им не сказали, кто летит в сопровождаемом ими «Ли‑2» – вдруг это сам товарищ Сталин? Вот взять и обратиться к нему по радио: «Товарищ Главнокомандующий, разрешите доложить вам о моем брате…» Хотя нет; будь это он, женщин бы в конвой не послали.

Да и не нужна тут никакая охрана. Главная опасность – спутать строй и врезаться друг в дружку, вот был бы срам.

Перед самым отлетом радист сообщил им, что Лиля сбила еще один самолет, итого шесть. Немцы, видно, в очередь становятся за право быть сбитыми этой красавицей, а Раиса тем временем прохлаждается в ста километрах от фронта.

Если она погибнет в бою на глазах у свидетелей и ее тело найдут, это будет хорошо для Давида. Не может брат героя быть предателем, верно?

Раиса вытянула ноги, почесала голову под шлемом. Через пару часов они сядут, одно утешение. Их обещали накормить перед обратным вылетом – может, и с собой что-то удастся прихватить.

В небе хоть бы пара гусей мелькнула, только остроносые «Яки» и большой двухмоторный «Лисунов» гудели на всю округу. Она не уставала дивиться тому, как эти стальные машины одолевают закон всемирного тяготения. Внизу тянулась зеленовато-серая равнина, перемежаемая лесами и речками. Как будто это совсем новая земля, а она, Раиса, ее царица. На полях, которым полагалось бы уже зеленеть, чернели воронки и сгоревшие танки.

Если сосредоточиться на звуке мотора, пронизывающем тебя насквозь, все другие мысли уходят. Запрокинешь голову – там голубое небо и солнце. В такую погоду можно даже фонарь открыть, только ветер мешает. В кабине тепло и уютно, точно птенцу в скорлупе.

И вдруг там, где небо сходилось с землей, появились черные точки, летевшие слишком ровно для птиц.

– Степанова, – сказала Раиса по рации. – На горизонте, десять часов, видите?

– Вижу, – отозвалась Инна. – Бомбардировщики?

Похоже было на то, судя по их тяжелому ходу, только не видно пока – кресты на них или звезды.

– Наши или немцы? – спросила Катя.

– Сейчас посмотрю. – Раиса прибавила скорость, собираясь сразу открыть огонь, если это враг.

– Осипов говорит, – вышел на связь пилот транспортника. – Вернись в строй, Степанова.

– Почему?

– В строй, я сказал!

Но они совсем близко, это заняло бы всего лишь секунду…

– Одной нельзя, Рая, – вмешалась Инна.

Почему это?

– Их перехватит другая эскадрилья, уже сообщили, – добавил Осипов. – Продолжаем маршрут.

Им ее не остановить… но потом доложат, что она не подчинилась приказу, и все будет только хуже. Раиса вернулась в строй, хмурясь на свое размытое отражение в фонаре. Литвяк сейчас небось очередного фрица берет на прицел.

Дорогой Давидка!

Я обещала писать тебе каждый день, вот и пишу.

Как ты там? Надеюсь, что хорошо, не болеешь, не голодаешь. Мы тут уже собираемся крыс ловить для приварка, но пока что не пробовали: хлопот много, а толку чуть. Жиру в них не больше, чем в нас. Но это я так, для смеху. Нам американские консервы прислали – тушенка, фрукты, сгущенка. Вкус победы, как говорит Инна. Молодец она, правда? Поддерживает хорошее настроение во всей эскадрилье.

Хочу предупредить: я тут тебе написала на случай моей смерти, – если что, тебе перешлют. Вот. Теперь ты будешь бояться, что каждое письмо от меня – то самое, последнее. Не заготовил ли и ты такое письмо? Я пока ничего не получала, и это дает мне надежду.

Хорошо, что наша Нина еще мала, иначе пришлось бы готовить два посмертных письма. Она пишет, что тоже хочет на фронт, чтобы летать, как я, а если не выйдет, то станет моим личным механиком. Я ей ответила, что война кончится раньше, чем она дорастет до фронта, – надеюсь, что так и будет.

Целую, Раиса.

Прошла еще неделя. Вестей о Давиде не было. Погиб скорее всего – куда он мог исчезнуть в противном случае? Раисе очень хотелось верить, что он еще вернется в свой полк.

Потом Гриднев вызвал ее в штаб, и она увидела там незнакомого офицера.

– Это капитан Софин, Степанова, – с каменным лицом сказал полковник и вышел.

Она уже знала, что за этим последует. Софин, не предлагая ей сесть, раскрыл на столе картонную папку. Раиса, сохраняя спокойствие, подавляла нарастающий гнев.

– Степанов Давид Иванович – ваш брат?

– Да.

– Вам известно, что он объявлен пропавшим без вести?

Официально ей об этом не сообщали, но что толку скрывать.

– Да.

– Вам известно, где он находится в настоящее время?

На фронте тебя нет, подумала она и сказала:

– Я предполагаю, что он погиб, как многие пропавшие без вести.

– То есть никаких известий вы от брата не получали?

– Никаких. – А что, если он найдет письма, которые написала она?

– Напоминаю, что в случае получения каких-либо сведений вы обязаны доложить об этом командованию.

– Так точно, товарищ капитан.

– Мы будем наблюдать за вами, Степанова.

Ей хотелось перескочить через стол и придушить этого мозгляка с тонкими усиками. Или заплакать, но она не сделала ни того ни другого. Итак, ее брат приговорен без суда и следствия.

За что же она сражается в таком случае? За родителей, за сестру. И за Давида тоже. Не за этого капитана.

Он отпустил ее, не поднимая глаз от своего скоросшивателя. У самой двери в блиндаж стоял Гриднев, явно подслушивавший их разговор. Раиса потупилась.

– Твое место в 586‑м полку, Степанова. С нами.

Она улыбнулась, но промолчала, не доверяя своему голосу. Да и что она могла сказать Гридневу – что решать в конечном счете будет не он?

Но если она станет асом, ее не посмеют тронуть. Как не смеют тронуть Литвяк. Может, и Давида тогда оправдают.

На смену зимним морозам пришли комары и оводы. Поговаривали, что Америка и Британия скоро откроют второй фронт, что у немцев есть секретное оружие, способное сровнять Москву и Лондон с землей. Вместо новостей к ним большей частью приходили приказы. Раисе все это надоело до крайности.

– Степанова, ты в порядке?

Она только что вернулась с патрульного вылета: все как обычно, передвижения вражеских войск не замечено. Мотор уже заглох, пропеллер не крутился, но она так и сидела в кабине, собираясь с силами, чтобы вылезти на крыло с бортжурналом и парашютом. Она проделывала это столько раз, что сил совсем не осталось. Приборная доска расплывалась перед глазами.

– Степанова! – позвала снова Маруся, ее механик, стоящая на крыле в комбинезоне и косынке на голове. Руки этой двадцатилетней девочки успели загрубеть от возни с железками. – Ну и видок у тебя, прямо жуть берет.

– Ничего, сейчас водочкой взбодримся. Неплохо бы вот еще на перине покемарить с месяцок.

– Как горючее?

– На пределе. Думаешь, он жрет больше, чем полагается?

– Так он и работает как проклятый. Я проверю.

– Ты у нас лучше всех. – Раиса ухватилась за руку Маруси, вылезла, обняла ее.

– Да ты точно в порядке?

– Рая! – Инна шла к ней от своего самолета с парашютом и шлемом под мышками. – У тебя все хорошо?

Ну чего они пристают?

– Устала просто, – ответила за нее Маруся. – Нам бы встряхнуться, танцы устроить, что ли. Вон сколько у нас ребят, и все бравые. – На базе в самом деле было полно парней – пилотов, механиков и солдат. Раиса как-то не задумывалась об этом.

– Какие уж тут танцы, когда война, – вздохнула Инна.

– Вот кончится она – нарядимся, вымоем голову настоящим мылом и пойдем танцевать.

– После войны – да.

– Когда победим, – уточнила Раиса. – При фашистах не очень-то потанцуешь.

Наступило молчание, и Раиса пожалела о том, что сказала. Когда говорят «после войны», победа подразумевается сама собой, иначе никакого «после» не будет. Да она и не думала, что доживет до «после войны».

Давидка, я решила больше не рваться в асы. Были бы мы оба живы, больше мне ничего не надо. Смотри только не говори никому: здесь все думают, что я все так же хочу этого и отчаянно завидую Лиле Литвяк. Может, Бог, если он есть, услышит меня, и ты найдешься: живой, здоровый, никакой не предатель. Поедем домой, обнимем папу с мамой и Нину и обо всем забудем. Вот какая теперь у меня мечта.

То письмо на случай смерти я храню до сих пор. Надо бы сжечь, ведь теперь некуда его посылать.

Твоя любящая сестра Раиса.

Тревога поднялась на рассвете. Раиса на ощупь натянула комбинезон, сапоги, схватила шлем и перчатки. Инна бежала следом. Над головой рокотали вернувшиеся из полета разведчики.

Механики заливали горючее, заряжали пушки и пулеметы. Намечалась настоящая битва.

Немецкие тяжелые бомбардировщики пересекли линию фронта, сказал Гриднев. Он сам возглавит первую эскадрилью, задача которой – перехват сопровождающих вражеских истребителей. Вторая, женская, эскадрилья взлетит через пятнадцать минут и займется самими бомбардировщиками.

«Яки» взлетали один за другим, жужжа как исполинские пчелы.

Никто не раздумывал – все действовали, как всегда в таких ситуациях. Маруся помогла Раисе залезть в кабину, захлопнула фонарь и побежала убирать колодки из-под шасси. С дюжину «Яков» выстроились в ряд, дожидаясь очереди на взлетную дорожку.

Раиса дождалась своей и поднялась в воздух, где ей сразу сделалось легче. Здесь в случае нападения можно лавировать, не то что на земле, когда сверху сыплются бомбы. Здесь у нее рука на рычаге, палец на спуске.

Инна, летящая следом, помахала ей, Раиса ответила. Эскадрилья построилась пеленгом, следуя за отрядом Гриднева. Все они давно летали вместе, знали друг друга и между мужчинами и женщинами различий больше не делали – нешуточное достижение, если вдуматься, но думать сейчас было некогда. Достаточно было знать, что Алексей Борисов всегда пикирует влево, а в случае опасности делает петлю кверху; что Софья Миронова осторожна и вперед не суется; что Валентина Гущина отличный боец, а востроглазый Федор Баулин замечает цель первым.

«Яки» шли разомкнутым строем, чтобы при необходимости сразу же вступить в бой. Раиса обшаривала глазами небо. Полковник говорил, что до сближения примерно двадцать минут, они должны вот-вот увидеть противника…

– Вон они! – крикнул Баулин. – Тринадцать ноль-ноль!

– Держать строй, – скомандовал Гриднев.

Вражеские самолеты, сверкая фонарями кабин на солнце, будто бы стояли на месте, но все-таки приближались быстро, неотвратимо.

От группы бомбардировщиков отделились мелкие, легкие истребители.

Становилось все интереснее.

«Яки» по приказу командира рассредоточились. Раиса, немного снизившись, вильнула влево и понеслась к цели.

Звено «мессеров» прошло над ней, строча пулеметами.

«Юнкерсов» следовало бить, пока «мессеры» не вернулись.

Приблизившись к ним на расстояние выстрела, Раиса открыла огонь. Инна позади сделала то же самое.

Бомбардировщики отошли назад, истребители вернулись, и начался хаос.

Друзей от врагов отличали по крестам или звездам на фюзеляжах. Столкновение казалось почти неизбежным. Бой шел в трех измерениях и обещал затянуться до последнего снаряда или патрона; у пилотов, и тех и других, был за плечами двухлетний военный опыт. «Мессеры», похожие на торпеды, шныряли туда-сюда.

Командир объявил бомбардировщики первостепенной целью. «Юнкерсы» держались чуть в стороне, и «мессерам» приходилось соблюдать осторожность, чтобы по ошибке не сбить своих, что давало «Якам» определенное преимущество.

Вокруг ревели моторы, вращались пропеллеры. Раиса никогда еще, даже во время учебы в клубе, не видела в воздухе такого количества самолетов.

Она наметила себе цель. Пилот этого «мессера», поглощенный погоней за «Яком» – кажется, Катиным, – шел по прямой, чего не следовало делать ни в коем случае. Раиса обстреляла его и ушла в сторону, чтобы самой не попасть под прицел.

Ее снаряды прошли прямо через кабину, окрасив осколки фонаря кровью. Под очками и шлемом на миг мелькнуло потрясенное лицо летчика. «Ме‑109» клюнул носом и пошел вниз. Еще секунда, и дым от его падения в лобовом стекле сменился голубым небом.

– Есть четвертый! – закричала Раиса. Скоро она в такой каше собьет и пятого. В честь Давида.

Самолеты падали один за другим. Подбитый «юнкерс» еще держался на одном двигателе, «Як» горел и разваливался. Алексей! Может, выровняется еще? Или успеет спрыгнуть? Раиса, не видя в его кабине признаков жизни, стиснула зубы и нашла новую цель.

Гриднев приказал отступать – что так рано? Но мотор Раисы в самом деле гудел уже не так ровно, и пропеллер вроде бы запинался.

Со стороны солнца, как дракон, спикировал «мессершмит».

На «Як» градом посыпались пули. Бедро прошило болью, из самолетного носа повалил дым. Мотор закашлялся, пропеллер остановился. Ее чудесный самолет превратился в неживое падающее тело.

Он еще держался на силе тяги, но не слушался руля, и мотор уже не работал.

– Прыгай, Рая! – кричала Инна по радио. – Прыгай!

Нет, ни за что. Лучше сгореть, чем пропасть без вести.

Нос ушел вниз, левое крыло задралось. Теперь или никогда.

Правую ногу дергало. Откуда столько крови – не от того ли немца, напоследок взглянувшего на нее сквозь очки? Инстинкт и выучка взяли свое: Раиса открыла фонарь. Ветер двинул ее, как мощный кулак. Волоча непослушную ногу, она вылезла из кабины и не столько прыгнула, сколько оторвалась от «Яка». Потом рванула кольцо, и над ней расцвел парашют. Она мертвым грузом повисла на лямках – «мертвым», ха-ха.

Ее самолет несся к земле, как пылающая комета. Бедняга. Ей хотелось заплакать, но за все эти тяжелые месяцы она забыла, как это делается.

Бой тем временем продолжался. Она потеряла из виду Инну, но та, несомненно, прикрывала ее, не давала подстрелить в воздухе. Да хоть бы и подстрелили, тогда она погибнет в бою. Кто знает, чье это поле внизу, кто найдет ее первым, свои или немцы. «У нас нет военнопленных, есть только…»

Хуже всего, что от тебя уже ничего не зависит. Ветер уносил капающую из ноги кровь. Может, она и до земли не дотянет. Найдут ли когда-нибудь ее тело?

В небе вдруг стало тихо, но Раиса ничего уже больше не могла разглядеть.

Открыв глаза, она увидела над собой деревянные стропила. Она лежала на койке в ряду других коек – должно быть, в полевом госпитале. Люди, снующие вокруг, говорили, к счастью, по-русски. Ее нашли. Она дома.

Шевельнуться не получалось, да и не очень хотелось. Ее вполне устраивало лежать вот так, не чувствуя боли, обещавшей скоро дать знать о себе.

– Очнулась, Райка!

Стул скрежетнул по бетону, и над ней нависло лицо Давида. Бритый, аккуратно подстриженный, форма чистенькая, хоть сейчас на парад. Совсем как на карточке, которую он прислал домой с фронта. Снится ей, что ли? Или это не госпиталь вовсе, а рай?

– Скажи что-нибудь! – Нет, в раю он бы так не тревожился.

– Давидка! – хрипло выговорила она и облизнула сухие губы. – Ты живой! Что с тобой было?

Он только плечами пожал:

– Наш взвод отстал от своих. Вели в лесу бой с немецкими танками, а тут вдруг буран – весной-то! Половина обморозилась, пришлось их тащить на себе. Несколько недель выбирались.

Они заблудились, только и всего. Будь здесь Софин, она дала бы ему по морде.

– Жаль, посмеяться нельзя – грудь болит, – сказала она.

Давид больше не улыбался – видно, и его по возвращении в часть допрашивал особист. Раиса умолчала о Софине и решила сжечь письма, которые писала брату все это время.

– Как же я рад тебя видеть! – Он взял ее за руку, свободную от бинтов, и она сжала пальцы изо всех силенок, что у нее сохранились. – Твой Гриднев сообщил, что ты ранена, и я сумел вырваться на денек.

– Да, меня сбили, – проговорила она. – Пришлось прыгать, не знаю, что было дальше.

– Твоя ведомая передала координаты по радио, и туда послали поисковую команду. Говорят, на тебя смотреть было страшно.

– А что я четвертого немца сбила, не сказали тебе? Еще один, и я ас. – Первой и даже второй женщиной-асом ей уже не стать, но все-таки.

Давид помрачнел и отстранился немного.

– Чего ты?

Он сморщился, и глаза у него блестели. Она, девчонка, даже по своему самолету не плакала, а он…

– Тебя комиссуют по здоровью, Раиса.

– Как это? Почему? Я ведь поправлюсь еще…

– У тебя сломаны обе ноги, половина ребер, плечо вывихнуто. Плюс две огнестрельные раны и сотрясение мозга. Ты долго еще не вернешься в строй.

Неужели все так плохо? Она пока ничего такого не ощущала.

– Но мне станет лучше…

– Ты лежи пока. Отдыхай.

Ей осталось сбить всего один самолет.

– Давидка, что же я буду делать, если не смогу летать?

– Райка! – позвал звонкий голос, и ее ведомая, за неимением других стульев, опустилась на колени у койки. – Ты прямо как мумия. – Инна поправила выбившуюся из-под бинтов прядь волос и получше укрыла Раису.

– Инна, это мой брат Давид.

Девушка вытаращила глаза. Раиса хотела объяснить, что «пропавшие без вести» иногда находятся сами, но тут Давид встал и уступил Инне стул. Они стояли по обе стороны койки, глядя друг на друга через Раису. Инна, спохватившись, протянула Давиду руку, и он, прежде чем ответить, вытер ладонь о штаны – ну что за манеры.

– Раиса мне много о вас рассказывала, – сказала Инна.

– А мне о вас, в письмах.

Инна зарделась. Ну что ж, худа без добра не бывает.

Раиса ждала поезда на платформе воронежского вокзала. Одна рука была на перевязи, другой она опиралась на трость и не могла нести свой багаж.

Начальству следовало бы знать, что так легко она не уступит – закалилась в борьбе за право летать. Главное, писать не переставая во все инстанции. Может, она и Давида вернула тем, что не переставала ему писать?

Когда ей в виде компромисса предложили обучать других пилотов на подмосковном аэродроме, она согласилась. С хромотой и палкой свыкнуться можно: она по-прежнему будет носить военную форму со всеми регалиями и держать голову высоко.

Боевые вылеты, как ни печально, больше не для нее.

– Ты точно хорошо себя чувствуешь? – спрашивала Инна, пришедшая ее проводить. Давид вернулся в свой полк, но они с Инной договорились писать друг другу.

– Лучше не бывает.

– Как-то непривычно, что ты на месте стоишь. – Глаза у Инны подозрительно увлажнились. – Раньше все носилась туда-сюда как наседка.

Раиса улыбнулась такому сравнению.

– Писать-то мне будешь?

– Конечно. Все наши сплетни буду передавать.

– Ага. Сообщай, сколько еще Литвяк немцев собьет.

– Она, похоже, в одиночку войну выиграет.

Через несколько месяцев Раиса прочтет в газете, что самолет Литвяк сбит над вражеской территорией и ни он, ни тело пилота не найдены. Первую в истории женщину-аса объявили пропавшей без вести.

Издали донесся свисток паровоза.

– Нет, скажи: все правда в порядке? – спросила расстроенная Инна.

Раиса, как это вошло у нее в привычку, смотрела прямо перед собой. Смотрела в сторону аэродрома, через поле и развалины города. Кажется, самолеты летят?

– Я все время думала, что погибну как герой: разобьюсь или очередью прошьют. Не представляла, что стану калекой. И что война продолжится без меня.

– Мы счастливы, что ты осталась жива. Давид в первую очередь.

– Ясно почему: не придется родителей извещать.

– Вечно ты со своими шуточками!

Подошел поезд.

– Береги себя, Инна. Подыщи себе ведомую и хорошенько натренируй.

– Я буду скучать по тебе.

Они обнялись, соблюдая осторожность. Инна помогла Раисе сесть в поезд и долго махала с перрона.

Раиса увидела в окно пару «Яков», летящих к аэродрому, но не расслышала гула их моторов за стуком колес – возможно, и к лучшему.

Сэмюель Сайкс[13]

Если хочешь жить – прислушайся…

Сэмюель Сайкс – сравнительно молодой автор. У него вышел цикл «Aeon’s Gate», в который входят романы «Tome of the Undergates», «Black Halo» и «The Skybound Sea». Он родился в Фениксе, штат Аризона; сейчас живет в Флагстаффе, в том же штате.

Имя зверя

Когда лагерные костры погасли и вороны устроились на ночлег, ей стали слышны слова мужа.

– Что наша девочка? – спросил Рокада, как только на угли плеснули водой. Его речи как пар: дунь, и нет их. Они разговаривали только по ночам, когда гасили костры.

– Спит, – сказала Калиндрис. Собственные ее слова звучали весомее.

– Хорошо, пусть отдыхает. – Его зеленые глаза мерцали даже сквозь полный мрак. – Ты тоже ляг – мне нужно, чтобы ты была бодрой и собранной.

Она точила нож, не поднимая на мужа глаз. Решив все же не втыкать его в Рокаду за подобные разговоры, она провела пальцем по лезвию, убрала клинок в ножны и протянула руку туда, где всегда оставляла свои сапоги.

– Ее отдыху ничто не мешает. Я уйду до рассвета и вернусь засветло, она ничего знать не будет.

– Да, правильно.

У нее, за неимением шерсти, поднялись торчком уши – острые, как ее нож. Рокада не видел этого – а если б и видел, не обратил бы внимания. Он такой.

– Тебя не спрашивали.

– А что же мне ей сказать?

– Что хочешь. Я ухожу без нее. Зверь слишком близко, племя в опасности. Нет времени ее ждать. – Калиндрис натянула сапоги. – Слова побереги для нее, мне они ни к чему.

– Нет.

– Не смей мне так отвечать.

– Ей нужно учиться. Как охотиться, как ненавидеть, как убивать.

– Зачем?

– Затем, что мы шикты. Наши племена пришли в этот мир из Темного Леса. Мы были здесь до людей, до тулваров, до того, как обезьяны поднялись на задние лапы. Были до них и пребудем после. Ибо для того, чтобы эта земля жила, они должны умереть.

Его слова больше не зажигали ее – наоборот, расхолаживали.

– Она должна учиться быть шиктой, – продолжал Рокада. – Должна овладеть нашим наследием.

– Не нашим. Твоим.

Калиндрис ощутила его руку еще прежде, чем он коснулся ее. По мурашкам на коже, по холодной тяжести в животе. Она чувствовала все его костяшки, упершиеся ей в бок.

– Будь благоразумна. – Голос его был как мед, стекающий по коре.

– Не тронь меня.

– Все остальные в племени не смотрят на нее, не слушают, что она говорит. Они спрашивают себя, от кого она родилась. Ты должна взять ее в лес. Показать ей, как это делается.

– Я ничего не должна. А ты не можешь поменять все, что тебе не по вкусу.

– Нет. Могу. – Кору содрали с дерева. Он стиснул пальцы. Она услышала клинок в ножнах, услышала собственный голос.

Как пар. Дунь – и нету.

– Не тронь меня.

За солнечными лучами, сочащимися сквозь полог ветвей, ей слышался лес.

Оленье копыто царапнуло по замшелому поваленному стволу. Качнулась ветка, с которой взлетела птица. Шеренга забывших о своей отдельности муравьев перебиралась через сухой корень.

Звуки жизни… он еще далеко. Калиндрис подняла уши, вслушиваясь.

Бабочка старалась не шевелиться, пока барсук обнюхивал корягу, на которой сидел. Дерево стонало, жалуясь на гниль, расползавшуюся по стволу. Зашуршала сухая листва, на которую вепрь с распухшим рылом лег умирать.

Теперь ближе. Она глубоко вдохнула и выдохнула.

Воздух, исходящий из сухих ртов. Падающие наземь соленые капли. Ноющая мольба без слов.

И Вой, сказавший ей, кому предстоит умереть.

– Как ты долго!

Калиндрис прижала уши и нахмурилась.

Девочка говорит.

Снова.

– Ты ведь давно нашла след, два часа как. Уже и зверя найти пора. Вместо этого я полчаса жду, полчаса ищу другие следы, полчаса пускаю стрелы в просвет между ветками и еще полчаса думаю, как бы изловчиться и застрелиться самой, чтоб со скуки не помереть.

Вой ушел так же скоро, как и пришел. Шикты ни о чем не просят Риффид, свою богиню. Просить – значит, рисковать навлечь на себя ее гнев. Она не дала им ничего, кроме жизни и Воя, и ушла в Темный Лес. Они поколениями оттачивали это чувство, голос жизни и смерти.

Чувство, которое детское нытье может прогнать в один миг.

– Когда же мы будем охотиться?!

Ну, ничего. Вой показал Калиндрис достаточно, другие звуки жизни и смерти уже ничего не значили. Она держалась только за последний – звук неуверенности, ожидающий, когда она склонит чашу весов в сторону тьмы.

Калиндрис поднялась, стряхнула листья с кожаного охотничьего камзола, повесила лук и колчан на плечо. Кожаный ворот прильнул к голой шее, и Калиндрис, потирая шрам на ключице, пообещала себе, что других прикосновений к своему горлу больше никогда не допустит. Она до сих пор ощущала каждую костяшку, которую он вдавливал в ее тело.

Не оглядываясь, она спрыгнула с валуна и пошла на шум. Здесь, на краю лесного моря, деревья высились как колонны и пропускали чересчур много света, оставляя слишком много для зрения и слишком мало для слуха. Вою недоставало ясности, и приходилось держать уши настороже.

Поставив их прямо, как копья, Калиндрис прислушалась. Шорох листьев, обиженный плач, частое дыхание.

Девочка.

Идет следом.

– Ты меня за дурочку не держи! Если хочешь меня бросить, делай это не так откровенно. Я ведь могу тебя выследить и заставить сделать хоть что-то.

Чтобы бросить ее, нужна была злость, которую Калиндрис не могла тратить. Злость, как ее стрелы, ее нож и весь ее день, предназначалась кому-то другому.

– Почему ты со мной не разговариваешь? – негодовала девочка. – Я все сделала правильно. Шла по следу, как ты мне показывала, во всем тебя слушалась. Что не так?

Калиндрис молчала потому, что девочка уже потратила все слова, – это и было неправильно. Столько слов ей не нужно, они ей вообще не нужны. Язык шиктов – это Вой, приходящий к ним с первым вздохом и первым криком.

Но девочка не слышит его, не владеет им. Она способна только дышать и кричать.

И ее крики терзают уши Калиндрис.

– Мы хоть идем-то правильно? – не унималась девочка. – Я не вернусь, пока зверь не будет убит, иначе меня не примут и не дадут мне перья. Отец так сказал.

Калиндрис поморщилась. Рокада болтает много всякого. Как будто все так и есть, как он говорит. Несогласные видят зеленый огонь его глаз, его белые зубы. Слышат медовый голос, убеждающий их.

Миг спустя ее позвоночник выпрямился подобно копью и проступил под кожей. Она обернулась, оскалившись, прижав уши.

Девочка стояла прямо за ней. Перья в золотистых кудряшках торчат как попало, лук за узкими плечиками натянут неверно, в худых ручонках недостанет силы послать стрелу. Уши длинные, гладкие, без канавок – одно торчит вверх, другое повисло. В тщетной попытке расслышать то, что им не дано.

А глаза зеленые-презеленые.

– Твой отец не всегда бывает прав, – сказала Калиндрис.

– Будь это так, его бы не слушали. – Девочка напыжилась от показной гордости, которой на самом деле не чувствовала. – Но люди его слушают и делают, как он говорит.

Слова, тяжелые слова. Можно подумать, что дитя верит в них.

Калиндрис не сразу сумела разжать кулак, палец за пальцем, костяшка за костяшкой. Не сразу сумела оторвать от девочки глаза, замкнуть уши. Она поправила колчан и снова пошла на шум.

– Зря мы сюда идем. Надо было послушаться.

– У нас нет выбора. Ходу, ходу!

Мать с отцом снова ссорились.

– Эта тварь забрала мою Идну, а мы ее бросили и сбежали. Со своей-то земли!

– Боги! Замолчи наконец, дай подумать.

Мать с отцом не боялись, им было не до того. Поэтому не боялась и Сенни. Когда ей становилось страшно, она просто смотрела на них. Мать, глядя на отца, злилась, отец, глядя на мать, начинал браниться, – это занимало их целиком и мешало страху. А Сенни держалась за ножик на поясе и тоже храбрилась.

Хотя бежали они очень быстро и мать тянула ее за руку что было сил.

– Оно убило ее! Оставило на дереве и окрасило кору ее кровью. Мы должны были остаться и схоронить ее, а мы убежали.

– Да что мы могли, дуреха? Потом они взялись бы за нас – вот сейчас и возьмутся. Подумай о ней!

Сенни знала, о ком они говорят. Отец называл их чудищами. Те пришли в их домик и велели им уходить. Сказали, что это их, чудищ, лес. Отец сказал, что никуда не уйдет, и тогда те забрали Идну.

Их имя звучало как бранное слово.

Отец взял Сенни за другую руку – может, хотел показать матери, что не боится и потому тянет сильнее. Сенни высвободилась и ухватилась за ножик – показать отцу, что она тоже храбрая, но он не заметил.

Он смотрел вперед, мать – назад. Идны с ними не было, и они не говорили о ней – наверное, чтобы не пугать Сенни. Но Сенни видела Идну на дереве – ветер качал ее вместе с ветками.

Мать хотела вернуться, но шла с отцом к домику у ручья.

Отец сказал, что теперь они будут жить там. У ручья растут ягоды, и можно ставить силки на кроликов. Мать научила Сенни готовить вкусную мясную похлебку. В лесу страшно, и Сенни не велели туда ходить, но отец подарил ей ножик, и она ходила несколько раз.

Здесь есть места, где можно спрятаться. От зверя, от чудища, забравшего Идну.

– Отец, – сказала она.

– Иди, иди, – сказал он.

– В лесу можно…

– Да, да.

Она подняла вверх свой ножик.

– Там можно спрятаться, и ягоды есть, и я не…

– Да цыц ты, говно!

Он никогда не обзывал ее так, но сказал такое же слово, когда люди с перьями в волосах пришли и велели ему уходить. Потом тоже говорил, и Сенни знала, что оно значит.

Так называются чудища. Это их имя.

– Мы и так в говне по уши, закрой свой говенный рот!

Мать молчала – боялась, наверное.

Сенни держалась за ее руку, стиснув ножик в другом кулаке.

Когда луна стала опускаться в древесное море и совы вернулись в свои дупла голодными, она попыталась не слышать, что он говорит.

– И вот еще что.

Рокада говорил с ней только впотьмах – чтобы не видеть, как она от него отгораживается, чтобы она не могла заняться чем-то другим и притвориться, будто ей до него дела нет. Чтобы не замечать, как она водит пальцами по рубцу на ключице.

– Нужны будут доказательства, – сказал он.

– Доказательства, – повторила Калиндрис.

– Да, трофей. Доказать племени, что она вправду сделала это. Позаботься, чтобы руки у нее были в крови.

– Ты хочешь, чтобы я принесла тебе доказательство?

– Да. Сунь ей в руки, если понадобится. Скажи, что я буду ею гордиться, это заставит ее послушаться.

– Она не умеет стрелять. Не умеет натянуть лук как следует и подкрасться к добыче. Шумит, как и ты. – Калиндрис продолжала шнуровать сапоги. – Она не справится.

– Должна справиться.

Рокада сел рядом на шкуры, и она замерла. Эти шкуры служили ей постелью только в самые холодные зимы, но когда они лежали вместе бок о бок, зимний холод не чувствовался. Она вся обливалась холодным потом, и ей было тошно.

Вот как сейчас.

– Племя не считает ее своей, и я недоволен этим. Ей нужно научиться быть шиктой.

Шиктой. Он произносит это, как обычное слово, то, что во мраке лучше не выговаривать.

– Она и так знает, что это. – Калиндрис туго затянула шнурки.

– Ее никто не учил. – Рокада придвинулся ближе.

– И не нужно. Мы рождаемся с этим знанием. Вой говорит нам все.

– Только не ей. Ты должна ее научить.

Она молча встала. Лук у нее всегда был под рукой, если только Рокада не убирал его в сторону. Особенно в темноте.

Пальцы мужа охватили запястье Калиндрис, и холод их брачной постели опять пронизал ее.

– Ты должна показать ей.

– Я ничего не должна, – хотела сказать она, но тьма поглотила ее слова.

Его пальцы сжимались, холод пронизывал до костей. Она чувствовала все места его прежних прикосновений – на каждом из них проступила капля холодного пота. Она оцепенела, и следующие его слова хрустнули, как ледок под ногой:

– Должна и сделаешь.

Глядя на ту сторону поляны, Калиндрис спросила вслух – тихо, чтобы листья не шелохнулись:

– Знаешь, для чего это нужно?

Собственный голос, исходящий из ее уст, казался ей чужим, странным.

Девочка стояла, держа наготове лук и стрелу.

Калиндрис показала ей на поваленный ствол. Олень соскребал с него мох копытом и ел, производя множество разных звуков: жевал, довольно похрюкивал, шумно всасывал зелень. Их шепота он расслышать никак не мог.

– Так почему же он должен умереть? – повторила Калиндрис.

Девочка щурилась, вглядываясь в оленя. Ее мысли представлялись Калиндрис как шумная путаница – недоставало Воя, чтобы их прояснить.

– Потому что это еда? – спросила она наконец.

– Нет, не поэтому.

– Ну, не знаю. Мы должны убить его – или он нас убьет?

– Олень-то?

– А что, у него рога есть. – Девочка сказала это громче, чем следовало, и олень вскинул голову – но он был голоден и опять стал кормиться.

– Почему он должен умереть? – настаивала Калиндрис.

Девочка наморщила лоб, соображая.

– Потому что только через других мы можем знать, кто мы. Мы знаем это, только когда понимаем, что мы – не они. И мы убиваем их, чтобы знать, кто мы, зачем мы здесь и почему Риффид не дала нам ничего, кроме жизни. Мы убиваем, и это делает нас теми, кто мы есть.

Калиндрис прижала уши. Девочка говорила словами своего отца, часто повторяемыми перед тысячью соплеменников, никогда ему не перечивших. Калиндрис тоже до поры до времени не перечила, а потом уже было поздно.

– Нет, – сказала она. – Неверно.

– Но отец говорит…

– Нет. Посмотри на него: почему он должен умереть?

Девочка посмотрела на оленя, потом на мать.

– А он должен?

Шум поднимающихся ушей. Шум глаз, широко раскрывшихся. Шум пресекшегося дыхания. Понимание. Приятие. Покорность. Печаль.

Девочка слушает.

Молча, без слов.

– Почему он должен умереть? – снова спросила Калиндрис.

– Потому что я должна убить его, – ответила девочка.

Калиндрис кивнула. Без улыбки и прочих ободряющих знаков. Беззвучно.

Девочка подняла лук и прицелилась, полагаясь на одни лишь глаза. Она целилась долго и пустила стрелу, лишь когда начали дрожать руки.

Стрела, угодив зверю в пах, повредила что-то нужное для его жизни. Олень, дыша паром, испустил стон и хотел убежать, но его ноги забыли, как это делается. Истекая кровью, он заковылял в лес.

Девочка достала еще стрелу и выстрелила, полагаясь на одно свое сердце. Стрела ушла вбок. Девочка вскрикнула и выстрелила опять. Крик осквернил воздух, и стрела, тяжелая от страха лучницы, ушла в землю.

Олень ступил еще шаг и упал. Вторая стрела дрожала у него в шее. Он лежал на боку, и его дыхание уходило в траву вместе с кровью.

Калиндрис подошла к нему, девочка следом. Калиндрис вытолкнула ее вперед. Девочка смотрела на свое отражение в карих глазах оленя.

Калиндрис достала из-за пояса нож и протянула ей. Девочка смотрела на него так, словно ему место не здесь, а на стенке в шатре отца.

Калиндрис совала его ей рукоятью вперед.

– Что же ты?

Распахнутые, молящие глаза. Возмущение. Страх и ненависть из-за того, что ее заставляют делать подобное.

Только слов нет.

Девочка взяла нож, опустилась на колени, прижала лезвие к горлу зверя и стала резать шкуру, кожу и жилу.

Из горла на нее хлынуло, но она продолжала резать.

Ручей журчал рядом, и она старалась не отставать от родителей.

– Страшно тебе, милая?

Нет, Сенни не было страшно, она ведь очень старалась. Она замотала головой и показала свой ножик, но отец как будто и не заметил.

– Бояться не надо, потому что я здесь. Мы переживем это, правда?

Она кивнула.

– Прости, что обругал тебя, милая. Это твоя мать меня довела своим визгом.

Мать, будто и не слыша, вела Сенни за руку к домику у ручья. Ручей журчал, спелые ягоды сверкали на солнце.

Может быть, им придется убежать в лес, чтобы спастись от зверя. И жить там. Она будет скучать по их дому и по Идне, но об Идне думать не надо, потому что от этого ее может вырвать и мать будет плакать.

– Все будет хорошо, дорогая, – говорил отец, не глядя на нее. – Не волнуйся.

– Я и не волнуюсь. Ничуточки. Ты мне ножик подарил, вот он.

– Все хорошо будет.

– Мы могли бы уйти в лес, знаешь? И вернуться, когда зверь уйдет. Я была там, он не такой темный, как кажется. Там есть ягоды и другая еда – мы можем жить там, а не в доме.

– Да-да, в лесу.

– Матери страшно, па. Она больно жмет мою руку.

Он повторял все то же – «милая», «угум» и «все будет хорошо». Сенни скоро перестала ему отвечать, он ведь все равно не слушал. Слушал бы, сразу бы понял, что с голосом у нее что-то не так, словно она вот-вот разревется.

И напугался бы, а мать – еще больше.

Он и говорил-то, чтобы не слушать ее. А мать до боли сжимала ей руку. А сама Сенни изо всех сил сдерживала тошноту и плач – все, что выдает страх.

Будь с ними Идна, ей бы, может, и удалось.

Но Идны не было.

Когда солнце опустилось за шатер и первые волки вышли охотиться, она возненавидела себя не меньше, чем его.

– Хочу тебя спросить кое о чем, – сказал Рокада.

– Нет, – сказала она.

Ему никто так не отвечал, кроме нее, и он не ведал, что это значит.

– Почему тебя это не заботит? – спросил он как ни в чем не бывало.

– Что именно?

– Как на нее смотрят, что о ней думают. Будто она не наша. Не шикта. – И он прорычал самое трудное: – Не моя дочь!

– Мне дела нет до нее.

– Почему? Разве ты не видишь, как они смотрят? Что думают?

– Нет. Не вижу.

– Как будто она не… – Теперь он рычал без слов. Он терпеть не мог, когда слова ему изменяли, ведь Воем он не владел. В таких случаях он начинал рычать, иначе племя могло бы не согласиться с ним и сказать ему «нет».

В таких случаях он оставлял шрамы на чужой коже.

– Она хватается за чью-то руку, когда боится. Спрашивает у других то, что должна знать через Вой. – Он рванул шкуру ногтями, но не утолил своей ярости и принялся рвать на себе волосы. – Плачет, когда ей больно. Рычит, когда злится.

– Все дети так делают.

– Только не моя наследница.

– Твоя наследница тоже ребенок.

– Не наши дети. Не мы. Мы так не делаем.

– А вот она делает.

– И тебе это все равно! Ты на нее и не смотришь. Не знаешь разве, что про нас говорят?

– Мне это все равно.

– Раньше было не все равно.

– Теперь – да.

Она услышала тишину перед раскатом грома. Услышала, как плющатся пылинки под дождевой каплей, как стонет ветер в холмах. Он набрал воздуху и заговорил так, чтобы добиться ее внимания:

– Раньше ты стояла рядом со мной против всех, помнишь? Гордая охотница со своим луком, сильная, смелая. Когда я говорил, они смотрели на нас. Они меня слушали, а я хотел, чтобы меня слышала ты одна.

Мед, бродящий в кожаном мехе. Пушинки одуванчика на ветру. Пар от погашенного костра. Слова, к которым она когда-то прислушивалась, слова, давшие ему власть. Тогда он был Рокадой, она – Калиндрис, и они не нуждались в словах.

– Ты тоже слушала и кивала, когда кивали они, и веселилась, когда они веселились. А когда я завершал свою речь и все они улыбались, твоя улыбка была шире всех.

Тогда она думала, что ей, кроме его слов, ничего не надо.

– У тебя было много слов, – сказала она.

– Их и теперь достаточно. У меня есть все, кроме гордой охотницы, что когда-то стояла рядом. Куда она делась?

Калиндрис откинула входное полотнище. Занимался холодный рассвет, и везде было тихо. Оглянувшись через плечо, она увидела его глаза, огромные и зеленые, но шрам на ключице никуда не исчез.

– Она полюбила мужчину, молчаливого, доброго. Они убежали вместе и умерли где-то в лесу, бросив тебя и меня, – сказала она и ушла.

– Неправильно. Все не так. – У детеныша прорезываются зубы. – Поговори со мной. Скажи что-нибудь. – Когти тщатся выкопать из земли то, чего нет там. – Перестань. Перестань и скажи. – Кто-то перегрызает себе лапу, попав в силок.

Девочка говорит с землей.

Снова.

Калиндрис, скрестив руки, смотрела, как та ползет по неровной борозде: вдоль берега, в реку, за деревья и обратно к началу. Ругаясь, требуя, жалуясь, бормоча что-то невнятное следу, земле и самой себе.

Девочка вся извозилась в грязи – даже лицо, за которое она хваталась порой, стало грязным. Ее руки месили землю, добиваясь ответа, но земля не желала ей отвечать.

Она хотела, чтобы след все сказал ей, но не прислушивалась к нему. Хотела, чтобы земля подчинилась ей. Она хотела, и говорила, и требовала, но даже не думала слушать.

В точности как отец.

Калиндрис сжала кулаки, сама того не заметив.

– Он сказал, это будет легко, – ныла девочка. – Почему он так… – Она хлопнула себя по лбу, вымазавшись еще сильней. – Знаю! Все дело в тебе. Это ты делаешь что-то не так. Это ты виновата, за это тебя и ненавидят!

Вот она, его наследница. Бьет себя по лбу в грязи.

Бессловесная часть Калиндрис сказала себе, что девочке, которая все время говорит и совсем не умеет слушать, там самое место.

– Это только так говорится. – Звук собственного голоса удивил ее, как всегда. – Земля ничего не скажет тебе. Смотри, ты затерла следы. Давай начнем…

– Замолчи! – Скалится и рычит. – Не хочу тебя слушать. Хочу найти зверя, убить его, принести обратно и показать ему. Тогда отец опять будет со мной говорить, а ты и все остальные хоть провалитесь!

Девочка прохудилась разом. Изо рта брызгала слюна, глаза наполнились слезами, из носа текло. Она таяла и дрожала, вглядываясь в безответную землю.

У Калиндрис не было больше слов для этой девочки. Та вела себя так, будто это ее, Калиндрис, вина, что ее уши не слышат. Будто это Калиндрис виновата, что она обливается слезами и соплями в грязи.

В точности как отец.

Калиндрис удивилась слезам, затуманившим ее собственные глаза.

С ней земля говорила. Она сказала ей, куда ушел зверь. Сказала, что Калиндрис права, что злобится на этого ребенка, плачущего ребенка, что хочет ему отомстить. Калиндрис замкнула свои уши и пошла прочь.

Мать боялась. И отец тоже.

Сенни знала это, потому что они перестали кричать друг на друга.

Мать прижимала ее к себе, сидя в углу их домика. Отец стоял с топориком, выглядывая в окно. Мать держала Сенни, отец – топорик, и оба боялись.

Только Сенни не боялась. У нее был подаренный отцом ножик, и она не собиралась бояться, хотя отец сам боялся.

Не отдать ли ножик ему? Вдруг поможет? Но отец подал голос, и Сенни раздумала.

– Выйду погляжу, что там.

– Что ты? Зачем?

– Может, этой твари и нет поблизости. Мы не видали ее, когда нашли…

– Нет! Не вздумай! Идну уже забрали, теперь и нас заберут. Оставайся здесь, с нами.

– Я должен защищать вас. Так жить нельзя. Нельзя, чтобы зверь прогнал нас отсюда. Мы не должны…

«Бояться, – договорила про себя Сенни. – Должны быть храбрыми».

– Я выйду, – повторил отец. – Ненадолго. Сидите тут, я скоро.

Сенни кивнула. Она крепко держала свой ножик, а мать держала ее – так крепко, что даже больно. Ладно, пусть – у матери ведь нет ножика.

Отец отворил дверь. Там пели птицы. Солнце, опускаясь за деревья, сделалось рыжим. Ручей журчал, спрашивая, куда делась девочка, умеющая с ним говорить. Отец с топориком в руке сделал два шага и огляделся.

Птицы пели, солнце светило, ручей журчал.

И только отец был мертв.

Сенни знала, что он умер. Одна стрела пригвоздила его к двери дома, другая пронзила руку, и он уронил топорик. Мать закричала, и он закричал. Его кровь пролилась на дверь. Сенни еще крепче сжала свой ножик.

В дом вошел зверь – женщина. Длинные нечесаные волосы, грязная одежда, огромные уши, большие зубы и шрам на шее. Большим блестящим ножом она перерезала отцу горло, и кровь залила ее всю.

Птицы пели все так же, хотя отец умер.

Птицы пели, женщина рыдала, она смотрела на зверя.

У них было много имен: захватчики, люди, обезьяны, коу-ру. Рокада первый стал называть их зверями, чтобы было страшнее. А племя кивало и соглашалось с тем, что существа, грозящие захватить земли шиктов, – обыкновенные звери.

Она уже убила одну и повесила ее на дереве, чтобы предостеречь двух других, – хотя и тогда уже чувствовала, что их тоже придется убить. Как многих убитых ранее.

Она убивала их еще до того, как Рокада дал им новое имя. Это были враги, она истребляла их, как чуму. Шикты потому и шикты, что убивают. Этих она убьет, чтобы помешать девочке. Это девочке сейчас следовало обагрить руки кровью, а не Калиндрис. И вернуться к племени с окровавленными руками, чтобы племя признало ее и отец мог гордиться своей наследницей.

Посвящение девочки в шикты. Гордость Рокады. Отменяя первое, Калиндрис разрушала второе.

Девочка, человеческое дитя, стояла с ножиком, загораживая свою плачущую мать. Много проку от ее ножика против большого клинка Калиндрис. Глядя на Калиндрис снизу, она очень старалась не показать, как ей страшно. Калиндрис, глядя на нее сверху, прикидывала, как бы поскорее с этим покончить. Удар в сердце, пожалуй, – одной и другой.

Быстро и чисто.

Как только этот ребенок перестанет смотреть на нее.

– Ты ведь знаешь почему? – тяжело выговорила Калиндрис.

Человеческое дитя не ответило. Мать обнимала ее, удерживая на месте.

– Знаешь, почему я должна вас убить?

Дитя молчало. Калиндрис хотела сама сказать, но слова не пришли.

– Твой нож слишком мал. – Она подняла свой, широкий и красный. – Ты и обращаться-то с ним не умеешь. Брось его.

Дитя не бросило. Калиндрис хотела обойти девочку, но та снова загородила собой мать, грозя ножом охотнице. Как будто впрямь умела с ним обращаться. Как будто и не боялась.

Калиндрис нерешительно оглянулась через плечо, словно ожидая увидеть там другое дитя, свое.

– Тебе не нужно умирать, – сказала она, не глядя на человеческое дитя. – Твой отец и твоя мать – одно, ты – другое. Беги.

Она взглянула на девочку с ножом.

– Беги же.

Девочка не тронулась с места.

– Что же ты?

– Не могу, – полным ужаса голосом ответила девочка.

– Почему?

– Она моя мать.

Шорох страниц книги, упавшей с полки. Вздох золы в очаге, где давно не разводили огонь. Плач матери. Птичье пение. Кровь из раны в горле, капля за каплей.

Тихие, без всякого смысла, звуки.

Прошуршала кожа – Калиндрис убрала клинок в ножны. Простучали по полу сапоги – Калиндрис вышла из хижины. Человеческое дитя заплакало, упав на пол.

Калиндрис слышала ее, идя к лесу.

И свое дитя тоже.

Бег реки. Шелест ветра в листве. Волка, воющего вдали.

Птичье пение.

Как она ни старалась, как ни водила ушами, чтобы услышать нечто осмысленное, ей слышалось только это. То, что способна слышать любая безмозглая тварь.

Вой не приходил к ней.

– Где ты была?

Девочка. Беспокоится.

Калиндрис вышла на поляну с луком за спиной. Девочка, сидя на пятках, смотрела на нее снизу.

– Ты помылась, – заметила девочка, глядя на ее чистые руки. – Когда? Что ты делала?

Калиндрис, не глядя на нее, села рядом, свесила ноги над ручейком. Он почти высох и не журчал уже, только шептал. Справа виднелись грязные маленькие сапожки, забрызганные кровью оленя.

Всего-то несколько капель, а глаз сразу их замечает.

– Почему мы убиваем, дитя? – рассеянно спросила Калиндрис.

– Ты уже спрашивала.

– Знаю. Скажи еще раз.

Девочка поболтала ногами. Немного грязи отвалилось, но кровь осталась.

– Да не знаю я.

Калиндрис молчала.

Обе смотрели в лес и слушали, насторожив уши. Птицы пели, провожая еще один день. Ветер дул, как всегда. Олень испустил свой трубный зов.

– Ты убила зверя? – спросила девочка.

Калиндрис молчала.

– Это должна была сделать я.

– Нет. Не убила.

– Я ведь не дурочка.

– Знаю.

Она обняла девочку за плечи, притянула к себе. Сердце бьется часто. Дыхание прерывается. По телу проходит дрожь.

– Но давай притворимся ненадолго, что дурочка.

Никаких больше звуков. Ни далеких криков, ни близкого Воя. Только слова. Только детский голос:

– Это я должна была убить его. Отец так сказал.

– Твой отец не всегда прав.

– А ты?

– И я не всегда.

– Почему тогда я должна тебе верить?

– Потому что.

– Это не ответ.

– Я потом придумаю, ладно? – улыбнулась Калиндрис.

Улыбка девочки была более медленной, более нервной, как будто она боялась получить шлепок по губам. Калиндрис винила себя за это, за свои неуклюжие слова.

Ничего. Она еще научится пользоваться ими как следует. У нее будет время. Без крови, без холодных ночей. Без мыслей о Рокаде и о его словах. Она выучится им и скажет их своему ребенку.

Ее дочь улыбается.

У нее будет время посмотреть ей в глаза и понять, что слова не всегда нужны. Ты просто смотришь в глаза и знаешь.

Отныне и навеки она будет слышать лишь одно: улыбку на губах дочери.

Кэролайн Спектор[14]

Последние двадцать пять лет пишет и редактирует научную фантастику, фэнтези, видеоигры. Автор трех романов: «Scars», «Little Treasures» и «Worlds Without End». Ее рассказы выходили в двух выпусках «Диких карт». В области игр написала и отредактировала несколько приключенческих модулей и сборников для таких игровых программ, как «Топ Сикрет-S. I.» и «Супергерои», – как самостоятельно, так и в соавторстве с мужем, геймерской легендой Уорреном Спектором.

Здесь нам предлагается смертельная игра в кошки-мышки между женщиной со сверхчеловеческими способностями и ее загадочным противником, обращающим эти способности против нее самой. Игра с высокими ставками, где проигрыш недопустим.

То, о чем мама лгала мне

Тухлые мозги зомби заляпали тронное возвышение парадной платформы. В руке у Мишель снова образовался пузырь – теперь побольше, с бейсбольный мяч. Она метнула его; он угодил зомби в грудь и взорвался. Зомби свалился с платформы, и охваченная паникой толпа растоптала его.

Новые зомби забирались на платформы впереди, расталкивая народ. Один уже опять карабкался к ней, цепляясь за декоративный трельяж из папье-маше. Трельяж не выдержал и рухнул вместе с вывеской «Чудесные Пузыри, Спасительница Нового Орлеана». Ее дочь Адезина, сидя под троном, испуганно завизжала. Мишель снова пустила пузырь, зная, что он полетит точно в цель и размажет большого гнилого зомби по декорациям. Ее красивая платформа терпела большой урон, и Мишель это по-настоящему взбесило.

Марди-гра[15] она ненавидела по трем причинам: запах, шум и толпа. Если к этому еще и зомби прибавятся, она вообще перестанет выезжать на парады.

Чтобы как следует запастись пузырями, она все утро бросалась с балкона своего гостиничного номера, пока менеджер не попросил ее перестать.

– Так ведь я еду на парад Бахуса, – объяснила она. – Я не смогу пузыриться всю дорогу, если не наберу жир, а набрать его можно, только хорошенько покоцавшись. Прыжки с четвертого этажа, кстати, не такой уж идеальный способ.

Менеджер заметно позеленел и сказал:

– Слушайте, мисс Понд. Мы все благодарны за то, что вы спасли нас от ядерного взрыва три года назад, но ваше поведение распугивает других гостей. Это попросту ненормально.

Ясное дело, что ненормально. Будь она нормальной, на месте Нового Орлеана осталась бы радиоактивная воронка, а менеджер превратился бы в тень на стене. Она, как и все перевернутые, не напрашивалась на это.

– Знаете, мне ведь не больно, – начала объяснять она, чтобы он не психовал так. – Ни когда я падаю с четвертого этажа, ни когда принимаю на себя взрыв. Я просто преобразую эту энергию в жир. Это, в общем, довольно приятное ощущение. – Иногда даже слишком приятное, добавила она про себя. – Можете не волноваться, никаких страданий мне это не причиняет.

Но он ничего не желал слышать о ее талантах – хотел только, чтобы она это прекратила. Поэтому она не стала больше ничего объяснять и сказала напоследок:

– Я сожалею, что напугала ваших гостей. Больше это не повторится. – Жиру она набрала меньше, чем ей хотелось бы, но ничего, обойдется.

Адезина в это время смотрела телевизор – сидела в ногах кровати, свернув радужные крылышки, уперев подбородок в передние лапки. Мишель начинала улыбаться при одном ее виде. Она полюбила этого ребенка с тех самых пор, как спасла его из ямы Африканского Народного Рая полтора года назад.

Она до сих пор не понимала, как Адезина сумела выжить после того, как ей ввели вирус, а потом, когда она оказалась джокером вместо туза, бросили в яму с мертвыми и умирающими детьми. Нет, лучше об этом не вспоминать. Память о детях, на которых ставили опыты в том лагере посреди африканских джунглей, слишком свежа и болезненна. Мишель все еще чувствовала себя виноватой, что не смогла спасти всех.

Неизвестно еще, как Адезина будет расти. Сейчас она величиной с небольшую собаку, и ее личико приделано к мушиному тельцу, но невозможно предсказать, останется ли она такой навсегда. Когда ее карту перевернули, она превратилась в куколку и вышла из нее в своем теперешнем виде. Она вполне может измениться опять – все зависит от того, как на нее подействовал вирус.

– Что ты такое смотришь? – спросила Мишель.

– «Самые сексуальные и самые страшные перевертыши». Ты есть и там, и там. В одном списке когда толстая, в другом – когда тонкая.

Господи. Она спасла их город, а они до сих пор обсуждают, насколько она секси?

– Глупости это все, – сказала Мишель. – Разным людям нравится разное.

– Да, наверное, но ты правда красивей, когда тонкая. Тебя всегда фотографируют в таком виде.

Так, начинается. В Штатах они всего год, а девочка уже прикидывает, кто красивый, а кто нет. Кто толстый, кто тонкий.

– А я когда-нибудь буду нравиться мальчикам, как по-твоему?

О черт. К такому разговору Мишель еще не была готова.

– Ну… я не знаю. – Она села рядом с дочкой, и пружины застонали под ее тяжестью. Молодец. Продолжай в том же духе. – Почему бы и нет? Ты хорошенькая.

– Ты так говоришь, потому что ты моя мама. – Адезина потерла задние ножки одна о другую.

– Человека любят не за то, как он выглядит.

– Не смеши, мам. Любят только красивых.

Мишель сглотнула комок в горле, подавив слезы. С этим не поспоришь. Во всех журналах, на телеэкране, на постерах и вебсайтах позируют молоденькие, тоненькие, полуголые девочки. Еще недавно среди них числилась и Мишель – до того как ее карта перевернулась. Теперь из-за всего этого начала комплексовать Адезина, и непонятно, как с этим быть.

На экране после рекламной паузы мелькали лица из разных выпусков «Американского героя». После черно-белых снимков сороковых годов появился Золотой Мальчик, дающий показания в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Потом показали Перегрин в расцвете ее модельной карьеры, диско-звезду с крылышками. Это неудивительно, она просто блеск.

– С 1946 года, когда вражеская бомба заразила Манхэттен вирусом диких карт, они живут среди нас, – говорил голос за кадром. – Немногочисленные счастливцы-тузы и безнадежно изуродованные джокеры. Наша задача – выбрать среди них самых сексуальных и самых уродливых в стиле «переверни карту»!

– Ну, хватит. – Мишель, схватив пульт, выключила телик. – Америка иногда бывает большой дурой, радость моя. Мы смотрим такие вот дурацкие передачи, забывая о том, что важно на самом деле. Мама из меня никакая, но вот что я тебе скажу: мир не всегда хорошо относится к тем, кто выглядит по-другому. Дело не в тебе, солнышко, просто слишком много идиотов живет на свете.

Адезина залезла к ней, толстой и пузырчатой, на колени, отвела передними ножками длинные серебристые волосы от лица.

– Ой, мам, я все это знаю. Просто иногда страшно делается.

Мишель чмокнула ее в макушку.

– Со мной, лапуся, все то же самое.

С платформы видно далеко во все стороны. Это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что видишь всех, кто к тебе приближается, плохо потому, что Адезина подвергается риску. Впрочем, быть дочерью Мишель рискованно само по себе.

На этом отрезке маршрута толпа особенно буйствовала – может, они просто приложились к выпивке раньше других. Парад, продолжавшийся пару часов, входил во Французский Квартал.

Платформа Мишель была оформлена в серебристо-зеленых тонах. В задней части возвышение с троном, над ним красивые цветы из папье-маше. Пока Мишель внизу бросала бусы, махала и пузырилась, трон занимала Адезина. Мишель казалось, что дочка выглядит просто прелестно в сиреневом платьице, хотя в нем пришлось сделать шесть дырок для ног и еще две для крыльев. Платье Мишель, того же цвета, было эластичное и сжималось по мере того, как жир выходил с пузырями.

– Пузырь! Эй, Пузырь! Кинь бусики! – орали две пьяные блондинки. Они закатали свои топы, обнажив стоящие торчком сиськи. Мишель это не впечатлило, но бусы она им кинула.

– Мам, зачем они это делают?

– Спроси что полегче. Может, думают, что так им больше достанется.

– Тупо.

Мишель бросила еще и начала пускать в толпу мягкие пластилиновые пузыри.

– И не говори, но это, как ни грустно, работает. Я сама им только что кинула.

Впереди возник какой-то затор. Мишель, притормозив с пузырями, попыталась разглядеть, что там делается. Толпа металась туда-сюда, платформы застряли.

Паника катилась к Мишель, как цунами. Люди шарахались на тротуары, сшибая заграждения, и карабкались на платформы перед ней. Копы стаскивали их, но паникеров было очень уж много.

Потом она увидела бредущих по улице зомби.

Джои, какого черта ты делаешь?

Зомби схватил парня в футболке с эмблемой Луизианского университета и свернул ему шею. Мишель подавила ужас. Ему уже не поможешь, надо делать свою работу.

Одному из копов, пытавшихся остановить живых мертвецов, сломали руку. Мишель взорвала виновника и тут поняла, что зомби идут прямо к ней.

– Мама! – испуганно вскрикнула Адезина. Сзади к ним на платформу лезли двое мужчин: краснолицый толстяк и другой, нормальной комплекции, в полосатой рубашке поло.

– Здесь небезопасно, – предупредила их Мишель. – Они сюда направляются.

– Самое безопасное место – это за тобой, – отозвался толстяк.

– Ну, ребята, сами напросились, – вздохнула она и пустила в них пузыри, размером и весом с медбол. Мужики слетели с платформы, матерясь почем зря. – И не смейте выражаться при ребенке! – Адезину она зажала в левой подмышке.

– Мама, – взмолилась девочка, – неудобно же, все нас видят.

– Ничего, крошка. Не дергайся, мне надо разобраться с творчеством тети Джои.

Мишель послала в ближнего зомби крошечный, с пулю, пузырь и разнесла вдребезги его череп. Это доставило ей огромное удовольствие, но паника, к сожалению, только усиливалась, и платье понемногу обвисало на ней. Вот как чувствовала она, что набрала мало жиру.

Еще один гнилой череп лопнул под новые вопли публики. Платформа раскачивалась под напором толпы, Мишель с трудом сохраняла равновесие.

– Мама, поставь меня. Ну пожалуйста!

– И не мечтай! – прокричала Мишель, перекрывая гвалт. – Зомби и паникующие естесы – не самое лучшее сочетание, так что молчи.

– Злая ты, – констатировала Адезина, тяжко вздохнув.

Мишель разделалась еще с одним зомби, и платье стало еще свободнее. Зомби наседали, и воевать с ними одной рукой было не очень сподручно.

– А, чтоб тебя, – сказала она и поставила Адезину. – Прячься опять под трон. И предупреди, если кто-то – или что-то – попробует к нам залезть.

Больше всего на свете Дэн Тернбулл любил играть в стрелялки от первого лица. Вторым любимым занятием было гадить и не убирать за собой. Дома у них теперь вообще стало некому убираться – мать бросила отца полгода назад. Всюду, подобно индейским курганам, высились кучи белья, тарелки на кухне обросли плесенью, головки латука в холодильнике раздулись и стали размером с лимоны. В раковине стояла вода – то ли засор, то ли просто затычку не вытащили.

Лежа на крыше отеля «Сент-Луис» и глядя на пакость, которую устроил вот только что, Дэн был по-настоящему счастлив. Зомби порушили парад Бахуса, и Пузыриха пыталась остановить их.

Она взяла под мышку эту уродину, дочку свою, и бомбила мертвяков почем зря. Молодец вообще тетка, не растерялась. Ни истерики, ни припадков, никаких бабских штучек. Вон сколько зомби уже замочила, и ни один гражданский не пострадал. Интересно, что он почувствует, завладев ее силой?

С Худу-Мамой вышло клево. Раньше он, правда, только одного туза ограбил, и то случайно.

Шел по улице, столкнулся с девчонкой-подростком, схватил ее инстинктивно за голую руку, чтоб не упасть. Ну и рожа у нее была, когда ее сила перешла к Дэну. А он так удивился, обнаружив в ней эту силу, что воспользовался ею спонтанно, телепортировался через улицу и врезался в стенку.

Поняв, что чуть не замуровал себя сам, он затрясся. Очухался малость, оглянулся – девчонки нет. Ну, это-то как раз понятно.

А вот от Худу-Мамы ему чуть башку не снесло. Но у него имелся только один шанс, пока сила к ней не вернется, а приказ был напакостить по-крупному. И он все круто провернул.

Парад снимали разные новостные каналы, но ему хотелось запечатлеть все именно с этой точки. Другие частники, конечно, тоже будут снимать и еще до конца дня выложат это в Ютюбе. Ничего, его панорама станет вишенкой на торте, и это факт.

Дэна не волновало, зачем его нанимателям понадобилась вся эта хрень. Пять штук за час работы, поди плохо. Папаша стал требовать деньги на хозяйство, а где их безработному Дэну взять? От места ведущего шутера на своем сервере он ни за что не откажется: слишком долго к этому шел, и команде он нужен. Ни с какой работой это не совмещается.

Он сунул видеокамеру в карман низко спущенных джинсов и слез по пожарной лестнице в переулок. Пара спасшихся с парада девчонок пыталась передвигаться бегом, но выжрали они столько, что получалось не ахти.

– О Господи, – сказала одна, брюнетка – бус на ней висело не меньше фунта. Достаточно она бухая, чтобы трахнуться с ним, или нет? – Видал, что там творится?

– Да чего такого, – пожал он плечами. – Набухались мудаки и дурят. Каждый марди-гра так.

– А Пузыриха! – сказала другая, не такая красотка. Они всегда так подбираются в пары. – Как она этих зомби! Фу, и ко мне вон что-то прилипло. – Она смахнула какую-то дрянь с рукава.

– Напаскудила, и всего-то. – Девчонки эти Дэна не заводили, а скорее раздражали. Это ведь он все замутил, а никакая не Пузыриха. Ее он как раз должен был выставить в дурном свете – и выставил. Две пьяные курицы. Он прошел было мимо, но под влиянием импульса сгреб брюнетку за локоть.

– Ты что! – завизжала она и шарахнулась. Но он не приставал к ней, только проверял, есть ли у нее сила. Нету, батарейка пустая. Дэну сделалось грустно – чувство, которое он ненавидел больше всего.

– Придурок! – вызверилась другая, уродина.

Дэн наставил на них палец и сказал:

– Бдыщ.

От зомби остались только груды дохлятины. Грязь, конечно, несусветная, но что ж делать. Когда убиваешь зомби, чистоту нельзя соблюсти.

Парад остановился. Одни слезали с платформ, другие кишели вокруг – ни пройти, ни проехать. Люди плакали, сидя на тротуаре, многие пострадали.

Мишель снова взяла на руки вылезшую из-под трона Адезину, поцеловала ее в макушку.

– Ты как, в порядке? Хочешь на трон сесть?

– Хочу, только к нам кто-то лезет. – На платформу взбирались двое мужчин – не те, что раньше, другие.

– Сюда нельзя, ребята. – В руке у Мишель рос пузырь. Почти весь жир она истратила в бою с зомби, но на двух пьяных идиотов как-нибудь хватит.

– Нас там совсем задавили, – пожаловался один.

– А мне-то что. У нас тут демократия не работает – я, королева этой платформы, говорю «нет».

– Во сука-то.

– Королева всех сук, и не распускайте язык при ребенке. Сюда надо раненых посадить, а не вас.

Мужики, ворча, снова слезли в толпу.

Полицейские пытались восстановить порядок. Мишель окликнула их, и к ней начали сажать раненых, самых тяжелых. Завыли сирены – уже легче. Драться она умела, но последствия драки всегда угнетали ее.

Все понемногу успокаивалось, и один из распорядителей уже вещал в мегафон с передней платформы, призывая народ вернуться на тротуары. Ребята-подростки помогали копам ставить загородки на место.

Мишель достала телефон. Сумочки она терпеть не могла, и к платьям по ее требованию всегда пришивали карманы. Почему, собственно, считается, что у женщин их не должно быть? Загадка. Она зашла в справочник и выбрала номер Джои.

– Какого черта? – прошипела Мишель, услышав ответ. – Ты хоть соображаешь, какую х… какую катастрофу сегодня устроила?

– О чем это ты? – после долгой паузы спросили на том конце.

Глаза Мишель застлала красная пелена.

– О напавших на парад зомби. Они убивали зрителей и шли прямехонько на нас с Адезиной.

– Да ты что, Пузырек, охренела? По-твоему, я на такое способна? – Голос Джои дрожал сильнее, чем в Африканском Народном Раю – тогда она схватила лихорадку, и у нее была температура за сорок.

– Хочешь сказать, что еще кто-то из перевернутых способен оживлять мертвых? – Волоски на руках Мишель встали дыбом. – Вас таких двое? – Красную пелену сменила жуткая мысль: а вдруг это была только первая волна? Хватит уже мертвецов на сегодня.

– При своем хваленом уме ты иногда бываешь полной дурындой, – невесело засмеялась Джои. – Перетереть надо – ты когда ко мне доберешься?

– У нас тут пробка. – Кровь и кишки зомби заляпали все вокруг, и Мишель очень хотелось врезать Джои как следует. – Затрудняюсь сказать.

– Постарайся выбраться поскорей, – сказала Джои и отключилась.

– Мы теперь к тете Джои поедем? – спросила Адезина, дергая ее за подол.

– Да, как только получится.

Больше всего на свете Джои ненавидела любопытных сволочей, которые лезли в ее дела. Пузырек, конечно, не была сволочью, и понятно, почему она обозлилась, раз на параде в самом деле стряслось такое.

Оставалось разобраться, при чем здесь ее, Джои, дети.

Она сегодня рано выбралась в булочную – марди-гра ведь, туристы потом набегут – и уже шла назад, когда у нее в голове будто свет выключили. Обычно она знала, где лежит каждый мертвец на многие мили вокруг, а зомби-птицы и зомби-букашки служили ей разведчиками – и вдруг ее поразила полная слепота.

Через пару часов чувства вернулись, словно ничего не произошло. За это время она, по правде сказать, чуть с ума не сошла и насмерть перепугалась. Даже припомнить не могла, когда в последний раз так боялась. «Можешь, можешь. Вспомни», – шептал голос на задворках сознания, но Джои старалась его подавить. «Вспомни, что мама тебе говорила про ложь», – не унимался голос. Мама сама лгала, мысленно возразила Джои. Она лгала и оставила Джои одну справляться со всем, что началось после.

Потом она увидела, что ей звонит Пузырек, и обрадовалась. Пузырек самая сильная из всех, кого Джои знает. С Пузырьком ей бояться нечего.

А Пузырек сразу давай волну гнать. Джои ничего не поняла и, если честно, испугалась еще больше. Что, если она силу теряет?

Без детей ей никак нельзя. Без них она просто Джои Хеберт, а не Худу-Мама, и никто, даже Пузырек, ее не спасет.

Когда она представила, что перестанет быть Худу-Мамой, ее заколотило от ужаса.

В Америке Адезине нравилось многое: мороженое, телепередачи, кровати. С тех пор как мама ее сюда привезла, она составляла список всего, что ей нравится.

Ей нравился сериал «Хелло, Китти», нравился канал «Мультисеть», нравилось заниматься с учительницей (хотя иногда и хотелось ходить в школу с другими ребятами). Даже города нравились. Они такие большие, и все в них сверкает, а люди говорят и движутся быстро, как будто спешат по важному делу – даже если просто идут в магазин.

Мамины друзья ей тоже нравились. Тетя Джои (хотя когда они все жили в Африке, мама кричала на нее, чтобы та не ругалась), тетя Джулиет, Дрейк (хотя он теперь бог и они с ним больше не видятся), Ниоба. Иногда их приглашали на шоу «Американский герой», и Адезина знакомилась с другими перевернутыми. Но больше всего ей нравилось в Джокертауне, потому что там на нее не пялились.

Хэллоуинский парад в Джокертауне ей тоже понравился, зато этот – нисколечко. Зомби тети Джои напали на них, и пострадали люди. Адезина видела, что мама здорово сердится. Даже в мысли ее не надо входить, и так видно.

Мама однажды взяла с Адезины слово, что больше она так делать не будет, но удержаться трудно. У нее так только с перевернутыми получается, в мысли естесов она не может входить. Поняла это еще в Африке.

Она не собиралась говорить маме, в чьих головах уже побывала. Иногда это случалось во сне, но чаще – если ей кто-то нравился. В мысли таких людей она проскальзывала, сама того не замечая.

Приехала полиция и несколько «скорых». Раненых увезли, толпу оттеснили, чтобы платформы могли вернуться назад, на базу. Ни музыки больше, ни бус. И никаких пузырей.

Адезина незаметно для себя оказалась в мыслях у мамы. Мама беспокоилась из-за того, что ей придется сделать, если это тетя Джои зомби послала. И за Адезину, которая видела все эти ужасы. И за пострадавших на параде людей.

Адезине хотелось сказать ей, что зомби не такие уж страшные – в яме было страшнее. А еще хуже было, когда ей впрыснули вирус и ее карта перевернулась. Адезина старалась забыть об этом, но знала, что никогда не забудет.

Ее пристегнули к столу ремнями, которые в некоторых местах совсем почернели, и воткнули в руку иглу. Адезина смотрела на картинки из сказок, которые ей показывали на стенах, но девочки там были не такие, как она, – белые.

Вирус струился по венам и жег ее. Она перевела взгляд на потолок с красновато-бурыми брызгами, и тут начались судороги. Она выгибалась дугой и кричала, не в силах сдержаться. Потом стало темно и боль прошла: она превратилась в куколку.

Докторам нужны были только тузы, не джокеры, и ее бросили в яму с другими мертвыми и умирающими детьми. Но она не умирала, а превращалась. И еще в коконе поняла, что может входить в мысли других людей, зараженных вирусом.

Так она нашла маму. Они вместе плавали в море тьмы, но Адезина больше не была одинока, потому что их стало двое.

Но если сказать маме об этом, та будет знать, что Адезина снова лазила в ее мысли. Она просто усадила маму на трон и устроилась у нее на коленях.

В дыму, среди обугленных танков и джипов, свистели пули. Граната взорвалась совсем рядом, тяжело ранив Дэна. Планка индикатора повреждений налилась красным, а бинты у него все кончились.

– Ты, Залп! Тебе полагалось снять эту суку с гранатометом, – рявкнул Дэн в микрофон. Он включился, как только пришел с парада. – Мудак хренов!

– Отсоси, Си-Эф, – загремело в наушниках. – Обеспечил бы мне подавляющий огонь, я бы, может, и подобрался туда. Иди в жопу, козел.

– Отключай на фиг микрофон, Залп, – вмешался Винил. – А заодно и колонки. Зачем мы вообще взяли этого лоха в команду, Си-Эф?

Дэн укрылся в разбомбленном строении, но убежище было ненадежное, к тому же срочно требовались бинты. Если они умудрятся не проиграть, Залпа надо будет забанить. Про прежнюю его команду Дэн вообще ничего не слышал, и девиз у них, как у педиков: «Мы знаем, что любят мальчики».

Перед теликом прошла тень – Дэн аж пульт с испугу выронил.

– Какого хрена!

– Надо поговорить, мистер Тернбулл, – сказал мистер Джонс, подавая Дэну пульт. Шикарный темно-серый костюм, белая рубашка, черный галстук – больше никто из знакомых Дэна не одевался так. Дэн был уверен, что на самом деле его фамилия совсем не Джонс – ну, не желает чувак светиться, понятно. Дэн и сам не хотел знать о мистере Джонсе ничего лишнего. Тот смахивал на свернувшуюся кольцом гремучку и, похоже, мог запросто сломать человеку шею.

Дэн снял наушники с микрофоном, выдернул провод. Руки дрожали.

– Микрофон голосом активируется, – сказал он. – Не хочу, чтоб эти говнюки знали, кто я в реальной жизни. Я и папе сказал, что входить сюда нельзя, когда табличка висит.

– Твоего отца нет дома, а твои игры меня не касаются.

– Я сделал, что вы просили. – Дэн будто оправдывался, хотя это не входило в его намерения. – Все тут, на флешке. – Он встал и выкопал из кармана облепленную соринками флешку.

Мистер Джонс взял ее и осторожно сдул сор.

– Вряд ли она нам понадобится, – сказал он, пряча флешку в нагрудный карман. – В Ютюбе уже больше пятидесяти записей выложили, и каждую минуту поступают новые. Местные новости прерывают передачи для специального выпуска, Си-эн-эн и Фокс пустили это бегущей строкой и готовят собственный репортаж. Ты хорошо поработал.

– Да? Спасибо. – Дэн, польщенный, но и напуганный тоже, сунул руки в карманы. Его экранный аватар, Контрол-Фрик, не подавал признаков жизни. Вот блин.

– У нас для тебя будет еще одно небольшое задание. – Мистер Джонс достал толстый плотный конверт. – Здесь плата плюс маленькая премия.

Дэн, беря конверт, чуть было не коснулся пальцев мистера Джонса – проверить, не туз ли он, – но вовремя удержался. Впервые в жизни подумал, что этот тип ему может оказаться не по зубам.

– Как скажете. Только, может, нам где-то еще встречаться, не у меня на дому?

– Твоя команда, кажется, проиграла. – Мистер Джонс сверкнул ослепительно белыми по контрасту с темной кожей зубами. На экране зажглась надпись «Бой окончен». – Я сам выйду, не провожай.

Услышав, что входная дверь закрылась, Дэн перевел дух, открыл конверт и пересчитал деньги.

Такси подъехало к дому Джои. Мишель расплатилась, и они вышли. Дом был викторианский, с облупленной краской и запущенным садом за чугунной решеткой. Мертвые птицы, сидевшие на деревьях и проводах, все как по команде наклонили головы влево.

– Кончай, Джои. – Мишель отворила пронзительно скрипнувшую калитку. Неужели Джои не слышала про смазочную аэрозоль WD‑40? Мишель и то слышала. – Прибереги для туристов.

– Кр-р, – сказала одна из птиц.

– Сама такая, – буркнула Мишель.

Дверь им открыла сравнительно свежая зомби в цветастом платье, не столь противная, как большинство мертвяков Джои.

– Пожалуйте за мной, – сказала неживая служанка голосом Джои. Они все говорили голосом Джои. Ну, когда зомби женского пола, это нормально, а вот когда так говорит бывший полузащитник шести футов ростом…

– Ну честное же слово, Джои, – сказала Мишель. – Я тут каждый дюйм знаю. Ты в гостиной?

Зомби кивнула, и Мишель прошла мимо.

– Мама, не злись так, – шепнула Адезина, взлетев ей на плечо.

– Я в меру злюсь. – Мишель вздохнула и притормозила, стараясь взять себя в руки. Адезина права. С Джои ругаться бесполезно, все равно проиграешь.

В гостиной, довольно голой, с ветхими занавесками и продавленным диваном, стоял теперь новый большой телевизор. Напротив него восседала на троне Джои – худенькая, в бесформенной футболке с надписью «Джокерская чума» и тесных джинсах. Ярко-рыжая прядь в каштановых волосах, кожа красивого карамельного цвета. У ее ног лежала собака-зомби, по бокам стояли два громадных мертвяка.

Мишель с Адезиной плюхнулись на диван.

– Может, объяснишь, что случилось? – спросила Мишель, игнорируя хмурое чело Джои. Зомби заворчали.

– Я не при делах. – Джои так вцепилась в подлокотники трона, что побелели костяшки. – Прямо не верится, что ты могла на меня подумать.

– Хочешь сказать, что в Новом Орлеане живет еще один перевернутый, умеющий оживлять мертвецов? – Мишель одарила Джои своим лучшим скептическим взглядом. – Что это просто-напросто совпадение?

– Такого перевертня здесь нет, – подалась вперед Джои. – Зато есть сука, тырящая чужую силу.

– Господи, Джои. Следи за своим языком. – Мишель покосилась на Адезину, но та целиком ушла в игру на своем айпаде.

– Да иди ты, Пузырь, она еще и не такое слыхала. Правда ведь, Тыковка?

– Да, мне ведь не обязательно пример с тебя брать, – пожала плечами Адезина.

Джои как будто обиделась.

– Мишель, ты как ребенка воспитываешь?

– Нормально.

– На фига, спрашивается, джокеру нормальное воспитание?

– Вернемся к твоему загадочному грабителю. Почему ты думаешь, что у тебя украли силу? Может, ты просто потеряла контроль?

Зомби-охранники двинулись к Мишель, и она уложила их двумя пузырьками в головы, истратив на это последний жир. Зомби-агрессия Джои достала ее вконец.

– Мать твою! Это ж надо так напаскудить! – Женщина-зомби вошла и принялась за уборку. – Говорю тебе, я ничего такого не делала. Я за пирожными вышла, ч‑черт. Иду обратно, натыкаюсь на кого-то и вдруг раз – перестаю видеть своих детей.

В голосе Джои звучал такой страх, что Мишель ей поверила. Карта Джои перевернулась, когда ее изнасиловали – подробностей Мишель не знала и не хотела знать. Сейчас, вероятно, Джои почувствовала себя такой же беспомощной, как и тогда.

– Тебе запомнился чем-то этот момент? – Страшно даже подумать, что есть перевернутый, крадущий чужую силу. Его надо вычислить, а Джои обеспечить защиту, чтобы подобное больше не повторилось. Та никогда не отличалась эмоциональной стабильностью – далеко не всякий выборочник способен жить постоянно в Городе Чокнутых, – но ее реакция на временное лишение силы встревожила Мишель как никогда раньше. Помочь ей было, пожалуй, важнее, чем найти вора.

– Ни хрена не помню. Толкнули меня – и все.

– Мам, смотри, – прервала их разговор Адезина.

По телевизору показывали атаку зомби и громящую их Мишель. Джои прибавила звук.

– …на сегодняшний парад Бахуса. Целью атаки, по всей видимости, являлась платформа Мишель Понд (Чудесные Пузыри). Ужаснее всего то, что с мисс Понд была ее семилетняя дочь. Мисс Понд остановила атаку, но допустимо ли брать ребенка на парад, где женщины обнажаются ради получения бус? Это не первый случай, когда мисс Понд проявляет насилие в общественном месте, и неизвестно, кто станет жертвой в очередной раз…

– Что за дерьмо! – взвилась с дивана Мишель.

– За языком следи, – одернула Джои.

Телевизор тетя Джои выключила, но мама достала свой ноутбук и стала смотреть, что показывают в онлайне.

Показывали много всего, и Адезина, как ни старалась, пролезла в мамины мысли. Там было столько страха, тревоги и гнева, что она поскорей вышла обратно и стала играть в «Оцелот‑9» на айпаде. Вызволять Оцелота-Органзу из когтей Вишневой Ведьмы было проще, чем разбираться с делами взрослых.

Телефон Мишель жужжал не переставая с самой атаки, но она уже тогда знала, что дело плохо, и не обращала внимания на звонки. Худая слава, типа, тоже слава? Расскажите это кому другому.

Только здесь, у Джои, она поняла, насколько все плохо. Особенно когда посмотрела любительские видео на Ютюбе, от которых ей стало тошно.

А чего ты ждала, идиотка? Это марди-гра, все снимают. В наши дни остаться незамеченной попросту нереально.

Если б еще не Джои со своей временно утраченной силой – точнее, ее реакция на это. Нельзя бросать ее одну в таком состоянии. Мишель решила остаться здесь на ночь и попробовать разобраться в случившемся. Придется, видно, попросить о помощи Адезину, хотя об этом даже думать не хочется. Видит Бог, как ей тяжело посылать своего ребенка в голову Джои. Есть вещи, которые Адезине в ее возрасте – да и в любом другом – видеть совсем не следует.

Решив не оставлять Джои даже на час, Мишель вызвала такси, и они втроем поехали в отель. Джои с Адезиной проголодались; усадив их в гостиничном кафе, она поднялась в номер уложить сумку. Стащила с себя платье, переоделась в безразмерные штаны и футболку – вся ее одежда была такой. Жир следовало набрать, прыжки с крыши Джои помогли мало.

Пока она собиралась, телефон снова начал трезвонить. Номер выглядел знакомо, и она, укладывая в сумку любимое платье и ночнушку Адезины, ответила.

После долгой паузы в трубке послышалось:

– Привет, Мишель, это я.

Джулиет. Желудок у Мишель ухнул вниз. Они почти не разговаривали со времени отъезда Джулиет из АНР – Мишель, переспав с Джои, разрушила их отношения. Некоторые ошибки, как ни убеждай себя в обратном, простить нельзя.

– Посмотрела в онлайне съемки с парада…

У Мишель тряслись руки. Черт, черт, черт. Не лучшее время для эмоций.

– М‑да, есть на что поглядеть.

– Это правда работа Джои?

Мишель пошла в ванную собрать туалетные принадлежности.

– Она говорит, что нет, и я верю. Это не ее стиль. Говорит, что у нее украли силу, а сразу после атаки вернули.

Еще одна долгая пауза.

– Так ты с ней виделась после приезда сюда?

Черт. Мишель пустила в ванну стайку резиновых пузырей. Пара выскочила на пол. Она поддала их ногой, они срикошетили от стенки, и один долбанул ее по бедру.

– Виделась, – подтвердила Мишель, потирая ногу. Дурацкие пузыри. – Как же я могла с ней не встретиться после атаки зомби? – Она посмотрелась в зеркало. И сама-то ты дура. – Между нами ничего нет, если ты об этом. Только один раз и было, тогда. Притом ты со мной порвала, и я вправе видеться, с кем хочу. Хотя очень сожалею, конечно.

– Все у тебя? – спросила Джулиет.

– Ну да…

– Я рада, что вы с ней виделись. Что для ее пиара, что для твоего – это настоящая катастрофа.

– Я совсем не это… – растерялась Мишель.

– Выслушай меня. Дело не в нас с тобой и не в Джои, а в Адезине. Партнер из тебя поганый, но мать получилась хорошая. И мне противно, что чьи-то политические игры могут порушить девочке жизнь.

Мишель села на пол, на холодную плитку.

– Не пойму что-то. При чем тут она?

Джулиет испустила тяжкий, прямо-таки адезиновский вздох.

– Эх ты, святая наивность. Ты чертовски сильна и чертовски популярна. Силу твою они не могут отнять, но популярность – другое дело. Сделать из тебя злодейку проще простого.

Мишель пустила пузырек из левой ладони.

– Кто это «они»? И зачем им впутывать Джои?

– Мало ли кто. НБА для начала, ЦРУ, АНР. И Комитет тоже, хотя это менее вероятно. Или какая-то новая организация с собственной программой. Напрямую тебя не так легко подкосить – будут действовать через тех, кого ты любишь.

– Джои к ним не относится, – заявила Мишель. «Моя настоящая любовь – это ты. Вернись, пожалуйста», – подразумевалось под этим. – Я почти на год пропала со всех радаров, – добавила она вслух. – Кому я нужна?

– Но вернулась ведь и тут же двинула на парад – напомнить всем, что Новый Орлеан спасла именно ты. Да еще Адезину удочерила, чуть ли не самую симпатичную из всех джокеров.

– Да, она просто конфетка, правда? – улыбнулась Мишель.

Смех Джулиет чуть не разбил ей сердце.

– Я тебе пришлю кое-что по е‑мейлу. Тебе надо знать, каковы ставки и насколько далеко они пойдут, чтобы тебя очернить.

Неужели этому не будет конца? Она всего лишь пытается наладить себе нормальную жизнь.

– Спасибо за помощь, Джулиет… и прости меня. Знаю, этого недостаточно, но мне правда жаль. Очень-очень.

– Знаю, что жаль, – сказала после новой паузы Джулиет и повесила трубку. Здорово, подумала Мишель, вытирая слезы. Просто отлично. Ты никогда не сможешь ей ничего объяснить, не стоит и пытаться. Тебе повезло, что она вообще позвонила.

И сделала она это не ради тебя – не обманывайся. Мишель намочила холодной водой полотенце, приложила к лицу. Иначе Адезина заметит, что она плакала.

Сила вернулась, но Джои все-таки была благодарна, что Мишель остается на ночь. Дети, конечно, при ней, но страшно – вдруг силу снова отнимут?

Адезина опять играла в своих оцелотов – что это за звери вообще?

– Тебе правда нравится? – спросила Джои, садясь рядом. Сама она не была фанатом видеоигр, но иногда пробовала.

– Ага. Оцелоты симпатяшки, а Органза у них круче всех. Она борется с Вишневой Ведьмой, которая хочет отобрать у оцелотов землю и дичь…

Джои перестала слушать и переключилась на своих детей – мертвых собак, кошек, людей, насекомых. Она входила в них, смотрела их мертвыми глазами. С ними она в безопасности. От мертвых никому не уйти, они всюду. Никто больше не тронет ее.

Лишиться силы было ужасно. Джои отгоняла от себя это воспоминание, но за ним всплывало другое, еще страшнее. Желчь подступила к горлу, спина вспотела. Нет, прочь. Она Худу-Мама и давно прикончила эту сволочь. Больше он не тронет ее.

– Тетя Джои! Тетя Джои!

Джои открыла глаза. Адезина сидела у нее на коленях, водила передними лапками по лицу и заливалась слезами.

– Тетя Джои, пожалуйста, перестань!

– Какого хрена? Чего ты, Тыковка?

– Ты застряла. – Адезина лапками, словно богомол, утерла глаза и нос.

– Я тебе клинекс дам. – Джои схватила с комода в ванной коробку с платочками, Мишель влетела в гостиную с другой стороны.

– Что тут у вас? Мне наверху слышно, как ты ревешь.

«Мать твою, – подумала Джои. – Неужто я в самом деле поддалась, дура гребаная?»

Она неловко сунула коробку Мишель. Та, испепелив ее взглядом, стала приводить Адезину в божеский вид.

– Может, скажешь мне, что случилось?

Адезина, молча свернувшись на коленях у матери, закрыла глаза.

Мишель снова взглянула на Джои, и та невольно сделала шаг назад. «Что?» – одними губами спросила Мишель. Джои пожала плечами. Ее разбирала злость: Пузырь должна знать, что она нипочем бы не обидела Адезину.

– Адезина, – тихо сказала Мишель, – посмотри на меня.

Девочка медленно открыла глаза. Мишель смотрела сурово – что это с ней, кроха и так расстроена.

– Ты лазила в мысли тети Джои без ее разрешения?

– О чем это ты, Пузырь? – Недоставало еще, чтобы кто-то, особенно Тыковка, знал, что у нее на уме.

– Адезина может проникать в мысли тех, кто заражен вирусом. В твоих, я знаю, она и раньше бывала. Я, кажется, говорила, что этого делать нельзя?

По щеке Адезины снова скатилась слеза.

– Прости, мама.

– У взрослых бывает такое, что тебе видеть совсем не нужно. Кроме того, ты совершаешь вторжение в чью-то частную жизнь. Я же к тебе в комнату не вваливаюсь без спросу?

Адезина опять расплакалась, и Мишель прижала ее к себе.

– Ничего-ничего, котик, ты только следи за собой. Уложу-ка я ее спать, Джои, длинный был день.

– Длинней некуда.

Уложив дочку, Мишель снова спустилась вниз. Джои на кухне доставала пиво из холодильника.

– Хрена ли ты раньше-то молчала, что Адезина может лазить в мои мозги?

Мишель отвинтила крышку с поданной Джои бутылки, выкинула в мусор, хлебнула.

– Она знает, что это не разрешается. К тебе она влезла один-единственный раз и так расстроилась, что поклялась мне больше этого не делать. – На самом деле девочка после этого заболела. Мерзость, которая развелась у Джои в голове, токсична не только для Адезины, но и для нее самой, однако говорить ей об этом – напрасная трата времени.

Сделав еще один долгий глоток, Мишель слегка захмелела. После прыжка со здешней крыши перед поездкой в отель она так и не сделала ничего для пополнения жира и была даже тоньше, чем в свои модельные времена. Потому и захорошела так быстро – ну и ладно, сейчас это даже к лучшему.

– Она не сказала тебе, что видела? – спросила Джои.

– Нет, да я и не выпытывала. Ей всего семь. Ясно, что ничего хорошего она не могла увидеть. – Жестокие слова, ну и пусть. Плевать. Нет, не плевать… она просто вымоталась.

– Не хочу, чтобы Тыковка видела… кое-что. – Джои швырнула пустую бутылку в угол и достала из шкафа «Джек Дэниелс». – Напиток забвения, мать его. Хочешь?

Мишель, мотнув головой, прикончила свое пиво. Ее окутало золотым теплом, губы слегка онемели.

– Виски не поможет нам разобраться, что с тобой приключилось. Если честно, я сама собиралась послать Адезину поглядеть, как все было, – ужасная, конечно, идея. – Она достала из холодильника еще пива. А, к черту. Она под прицелом, и ее жизнь собираются спустить в унитаз. – Кстати, я говорила с Джулиет, пока мы были в отеле, и она мне прислала кое-какие ссылки. В Сети теперь новый мем – я, оказывается, кошмарная мать, все время подвергающая опасности жизнь своего ребенка.

– Мем? Что еще за хрень? – осведомилась Джои, глотнув виски.

Дэн затолкал белье в машину, залил средство для стирки. Это занятие бесило его. При матери в доме всегда было чисто, и холодильник она загружала, и готовила, и вещи его стирала. Теперь он напяливает джинсы прямо на голое тело, хотя терпеть не может этот долбаный стиль, а майка так провоняла, что блевать тянет.

Но вообще-то денек выдался не из худших. Они с Винилом выперли из команды Залпа, а через час у них собеседование с новыми кандидатами. Хороший игрок вряд ли подвернется, но сорняки выпалывать тоже приятно. Запустив стиралку, Дэн снова спустился в подвал. Старый диван он заменил навороченным игровым креслом – взял немного из денег, вырученных за Худу-Маму. Встроенные динамики, эргономический дизайн, задница прямо спит в черной коже. Отец был на работе, и Дэн предвкушал долгий сеанс игры.

В его кресле сидел мистер Джонс. Вот же гад!

– Неплохо бы постучаться для приличия. В парадную дверь.

Мистер Джонс улыбался, что Дэну совсем не нравилось.

– Помнишь, Дэн, я говорил, что для тебя будет еще работа? Ну вот она и подоспела – раньше, чем мы ожидали.

Дэн запросил бы побольше денег, но от улыбки мистера Джонса ему стало не по себе.

– Как в прошлый раз, что ли? Запросто, марди-гра ведь еще идет.

Мистер Джонс взял пульт. Дэну страстно хотелось пришибить его тут же на месте. Нажал кнопку включения, ввел Дэнов пароль.

– Какого…

– Думаешь, мы не знаем о тебе все, что следует? Пароль – ерунда, нам известно, где сейчас находится твоя мать. Не настолько ты сложен, Дэн, не считая, конечно, твоих способностей.

Контрол-Фрик, ведомый мистером Джонсом, мочил всех направо‑налево. Дэну сделалось тошно.

– Почему бы вам просто не убить Пузыриху, когда я заберу ее силу? – спросил он.

– Потому что в будущем она может понадобиться. В твоем сценарии мы использовали бы ее силу всего один раз, после чего уникальный источник был бы потерян.

Контрол-Фрик проделал прыжок, кувырок и двумя выстрелами в голову уложил двух противников. «Великолепно!» – вспыхнуло на экране.

– Не все настолько несложны, как ты, Дэн. Взять, например, очаровательную мисс Понд. К своей немереной силе она относится довольно легко, а вот друзья для нее много значат. Кроме того, наша задача – не уничтожать людей, а управлять ими.

Дэн, наблюдая за игрой мистера Джонса, прямо из шкуры выпрыгивал. Да наплевать ему, почему мистер Джонс делает то, что делает, или почему просит его, Дэна, сделать то или это. Лишь бы положил контроллер, вылез из нового кресла и сказал уже, какого хрена ему надо на этот раз.

– Поэтому мы занимаемся не ею, а ее подругой, – с благодушной улыбкой продолжал мистер Джонс. – Она должна хорошенько усвоить, что дорогие ей люди постоянно находятся под угрозой и она не в силах их защитить. В мире сейчас проживает много невероятно сильных людей, Дэн. Чтобы управлять ими, не обязательно грозить лично им – достаточно показать, что их сила не беспредельна. Вирус, возможно, изменил облик мира, но люди остаются людьми.

Контрол-Фрик перелетел через груду трупов, приземлился на колени и выстрелил.

– Ты будешь нужен нам завтра утром. – Мистер Джонс послал пулю в голову еще одного аватара. – Фургон приедет за тобой в шесть.

«Вы победили!» – загорелось на экране. Мистер Джонс встал и бросил Дэну контроллер.

– Удачи в игре.

Мишель проснулась с больной головой. Она выпила только два пива, но при легком весе они ее долбанули, как грузовик. Это бы ей как раз пригодилось – на нее наезжали и грузовики, и даже автобус, но сейчас тяжелого транспорта под рукой нет. Разве что зомби отколошматят ее как следует.

Адезина свернулась калачиком на подушке. Мишель с улыбкой подергала ее за косички. Они пробовали разные прически, выясняя, что больше понравится Адезине, но девочка, кажется, просто любила, когда возились с ее волосами.

– Не трогай, мама, – сонно пробормотала она.

– Не могу удержаться. Они такие классные – мне завидно!

– Хочешь, и тебе заплетем. Длины хватит.

– У меня они на другой же день никуда не будут годиться, а твои просто загляденье. Пошли вниз, посмотрим, найдется ли у тети Джои что-нибудь в холодильнике. Кроме пива.

Джои, как и зомби, внизу не оказалось. Даже в саду Мишель не обнаружила ни единого дохлого голубя.

Вот черт. Открыв калитку, она посмотрела направо и налево вдоль улицы. Сказано же ей было не ходить никуда одной. Мишель твердо вознамерилась надрать Джои задницу, когда та найдется.

– Адезина, я знаю, что не велела тебе лазить в голову тети Джои, но сейчас нам надо поскорее ее найти.

– Да, мама, хорошо. – Адезина вспорхнула ей на руки и закрыла глаза. Через минуту она распахнула их, слетела на землю и побежала. Летала она только на короткие дистанции, но бегала быстро. Мишель устремилась за ней, в который уже раз жалея, что не успела запастись жиром.

Адезина повернула направо, потом налево и юркнула в переулок, где разило блевотиной и гнильем, а в конце высился большой мусорный контейнер. Из-за него слышался громкий плач. Джои сидела у кирпичной стены, обнимая руками колени.

– Джои, – тихо позвала Мишель, пробираясь к ней. Ну почему ее не оказалось рядом в нужный момент? – Джои, солнышко, это я.

Та подняла на нее глаза и сказала охрипшим от плача голосом:

– Пузырек… Не надо было мне одной выходить. Опять силу отняли, совсем своих деток не вижу.

Адезина взлетела ей на плечо, поцеловала в щеку и снова спрыгнула.

– Все уже хорошо, тетя Джои. Мы здесь.

– Я только вкусняшек хотела купить на завтрак. Круассаны там, тортик. Тыковка любит, я знаю. И вдруг сплошной мрак.

Мишель взяла холодные, дрожащие руки Джои в свои, подняла ее и сказала:

– Пошли домой.

– Так я ж даже до булочной не дошла. Надо взять Тыковке что-то на завтрак.

– Ничего, позже позавтракаем. – Мишель вывела Джои из переулка. – Адезина потерпит немножко, правда ведь, золотко?

Девочка теперь взлетела на руки Джои. Та инстинктивно удержала ее.

– Я вообще не голодная, тетя Джои.

– Но что-то ведь надо съесть. – Джои потеребила ее косички. – Мне мама тоже заплетала, когда я маленькая была.

Господи, совсем ополоумела. Надо найти того, кто ворует у нее силу. И как-то научить ее справляться с такими потерями. Почему вообще Джои грабят, а не ее, не Мишель? Она давно уже не чувствовала себя такой беспомощной. Как помочь Джои? Как остановить вора? Когда она найдет его, то прикончит на месте, только что толку себя обманывать. Она даже искать не станет, лишь бы с Джои все было хорошо.

– Давайте все-таки зайдем и что-нибудь купим. Что ты хочешь на завтрак, Тыковка?

– Вот отведем тебя домой, а потом я выйду и что-то куплю, – сказала Мишель.

Джои пересадила Адезину на одну руку и вцепилась в подругу.

– Нет. Не бросай меня. Без детей я не выдержу.

– Хорошо-хорошо, – осторожно высвободилась Мишель. – Я никуда не пойду, если ты не хочешь. Сейчас мы все обсудим и все решим.

– Так что мне делать с зомби-то этими? – Дэн сидел в фургоне с мистером Джонсом и водителем. Голова, в которой бушевала сила Худу-Мамы, разрывалась на части – эту силу надо было срочно куда-то деть.

– Имей терпение, Дэн, – проронил мистер Джонс.

Дэн, сам не свой, скреб руки ногтями. Теперь он ощущал силу не как в прошлый раз: теперь она была гневная. Он впервые забирал силу большого туза повторно, и ему казалось, что он проглотил целый пчелиный рой.

– Мне нехорошо, мистер Джонс.

Тот обернулся к нему.

– А точнее?

– Ну… я не знаю. Сегодня все по-другому. Я с трудом эту силу сдерживаю. Никогда раньше не делал это во второй раз. – В детали он мистера Джонса не хотел посвящать.

Холодные темные глаза пронизали Дэна насквозь. Раньше он струхнул бы, но сейчас ему было очень уж худо.

– Огорчительно. Мы не думали, что твоя собственная сила окажется такой… ненадежной, – посетовал мистер Джонс. – Рановато еще, но придется остановиться, – сказал он водителю.

Фургон притормозил, и Дэн ойкнул, стукнувшись головой об окно. Они остановились на улице со старинными обшарпанными домами.

– Давай сюда зомби, – сказал мистер Джонс, доставая из нагрудного кармана конверт. Ну вот, другой разговор.

– Вам кого – крысу, кошку, собаку? – Дохлятины кругом было хоть отбавляй.

– Человека, Дэн.

Дэн ухватил того, что поближе. Сила стала вытекать потихоньку, жужжание перешло в слабый гул.

– Куда его?

– Пусть подойдет сюда, возьмет вот эту записку и отнесет вон в тот дом. Нужно, чтобы он позвонил и вручил записку тому, кто откроет.

– Где ограда железная? – Ошибешься еще, и мистер Джонс обозлится.

– Да.

Дэн сделал все, что от него требовалось.

Услышав звонок, Джои подскочила. Мишель потрепала ее по руке и пошла открывать.

Зомби, стоя на крыльце, протягивал ей конверт. Мишель взяла, и он рухнул замертво.

Письмо было адресовано ей, и в этом ничего странного как раз не было.

Мисс Понд!

Мы с вами незнакомы, но мои боссы – большие ваши поклонники. Ваши добрые дела восхищают их уже много лет. У Вас, как они полагают, прекрасный послужной список, но не пора ли Вам взять отпуск и отдохнуть от внимания публики?

Инцидент с Джои Хеберт – лишь легкий пример того, что мы можем сделать с близкими Вам людьми. Если Вы пожелаете остаться публичной фигурой, мы примем более суровые меры. Подумайте о Вашем ребенке.

В надежде на скорое знакомство, искренне Ваш

Мистер Джонс.

Псевдоним, конечно. Кто же мог послать ей такое письмо?

Выходит, Джулиет права и все это делается, чтобы ее очернить? Но почему Джои? Джои помогает бедным, отверженным – кому понадобилось это прекращать? Среди них, конечно, есть и темные личности, но в большинстве это просто бездомные, которым нужна забота.

А сама Мишель? Она больше не работает ни на какое агентство, чертовы государственные интересы не охраняет. Кому до нее дело?

– Мишель! – Джои неслась к ней через прихожую. – Мои паскудные детки тут, я их вижу! А это что на пороге валяется?

То, что валялось, село. Мишель отдала письмо Джои.

– Этот мистер Джонс и есть тот мудак, который силу у меня забирает? – Джои скакала, точно «Ред Булла» напившись.

– Может, он просто шестерка, не знаю. Думаю, они на этом не остановятся, непонятно только, почему именно к тебе прицепились.

Мишель не нравилось, как выглядит Джои. Потеряв силу, она не только разнервничалась, но и здорово разозлилась.

– Джои, я знаю, это ужасно, но в АНР ты мне говорила, что знание о каждом мертвом теле поблизости сводит тебя с ума. Разве тебе не хочется немножко передохнуть?

Джои трясущимися руками вернула письмо.

– Да нет… нет. В АНР было слишком уж много трупов, слишком много детей. Ты ж сама помнишь. Сначала, когда сила ушла и я осталась одна, мне стало даже приятно, но как подумаешь, что со мной было до того, как я сделалась Худу-Мамой…

Мишель закрыла дверь.

– Не знаю даже, что делать. Ясно, что эти… подлецы хотят убрать меня с публичной арены, а тебя используют как орудие. Может, в Комитет обратиться?

– Не вздумай! Не хочу, чтобы кто-то знал. А вдруг у меня силу навсегда отберут? Как мне жить-то тогда! – Джои накуксилась было и тут же взъярилась. – Нет, Пузырь, я еще доберусь до ворюги этого. Заплатит мне мистер Джонс, по полной за все ответит!

– Мне бы тоже очень хотелось с ним посчитаться. – Но сейчас важнее всего было заставить Джои вспомнить все в точности. – Все было так же, как в прошлый раз?

Джои кивнула, не переставая дрожать.

– У тебя забирают силу, используют ее, а потом возвращают?

– Ну да.

– Значит, они не могут долго ее удерживать. Иначе они просто ограбили бы нас с тобой насовсем, и дело с концом. Я бы именно так и сделала. Ты оба раза выходила на улицу – значит, им нужен еще и физический контакт.

Джои стало заметно легче.

– Хорошо, что ты тут, Пузырь. Хотя ты все равно сука полная, учти это.

– Ладно, учту.

– Спросим Тыковку, что она хочет на завтрак.

– Если это не пиво и не бурбон, надо сходить в магазин.

– Сходи ты, немножко я смогу потерпеть. Но она, кажется, говорила, что любит бурбон на завтрак – не ребенок, а золото.

Узел в животе у Адезины распустился немного, потому что мама и тетя Джои смеялись – но тут они вошли, и стало ясно, что они притворяются. Даже в их мысли не надо было заглядывать.

Мама улыбалась не по-настоящему, в глазах тети Джои стояли призраки.

– Не пора ли нам позавтракать? – Мама села на диван рядом с дочкой.

– Твоя мама не верит, что ты хочешь на завтрак бурбон, а я говорю – ты плохо свою девочку знаешь.

Адезина сделала простодушную рожицу.

– Можно и бурбон, мам.

– Ладно, так и быть. Налью тебе в хлопья.

– Фу-у. – Адезина как-то приложилась потихоньку – гадость ужасная. – Лучше гренки.

– Тогда я пошла в магазин. – Мишель поцеловала ее в макушку.

– Осторожно, Пузырек, как бы и тебя не ограбили. – Джои нагнулась завязать шнурки своих засаленных конверсов. Голова у нее тряслась. – Это было бы еще хуже, совсем хреново.

– Захотели бы – ограбили еще на параде. Думаю, им это неинтересно. Не выпускай никуда тетю Джои, детка.

– Не выпущу, мам. Не волнуйся.

Дэн потер лицо. Из-за этой Худу-Мамы он чуть не лопнул и продолжал дергаться, даже освободившись, – теперь, возможно, из-за мистера Джонса и водителя, который все время молчал.

– А вы не могли бы домой меня отвезти? – спросил он робко.

– Сейчас отвезем, – бросил мистер Джонс, не скрывая своего недовольства. – Ты разочаровал меня, Дэн. В таких делах главное – правильно рассчитать время, а ты нас подвел.

В животе у Дэна похолодело.

– Я ж говорю, что никогда еще не забирал силу у одного туза дважды. Не знал, что на второй раз бывает такая хрень. Теперь вот знаю.

Дэн вытер ладони о штаны. Мистер Джонс, когда молчал, был еще страшней говорящего.

В другой раз, когда мистер Джонс захочет его нанять, он просто скажет «нет». Раньше Дэну в голову не приходило, что его возможности не беспредельны и что повторный гоп-стоп приводит к таким казусам. Надо исследовать сначала, на что он способен, а на что нет, и в этом мистер Джонс ему не помощник. Мистеру Джонсу надо, чтобы он делал свое мозготрахальное дело, и все тут.

Фургон затормозил перед домом. Дэн тут же ухватился за ручку, но мистер Джонс его задержал.

– Секунду, Дэн. Гонорар возьми. – И протянул Дэну пухлый конверт.

Дэн подумал, не отказаться ли, но все-таки взял.

– Я буду на связи, – сказал мистер Джонс.

«Да пошел ты, долболоб чокнутый. Лучше толченое стекло жрать, чем опять с тобой связываться». Вслух Дэн этого не сказал, кивнул только.

И только за дверью понял, что у мистера-то Джонса суперспособностей вообще нет.

Мишель не боялась – ну, скажем, не очень боялась. На улицах, несмотря на марди-гра, все еще было пусто. Запасаясь в угловом магазине всем, что нужно для приготовления гренков, она услышала:

– Эй, это ведь вы – Чудесные Пузыри?

Мишель обернулась и увидела девочку лет шестнадцати. Черные крашеные волосы, черный прикид, черные док-мартенсы, много серебряных заклепок и лезвий. Имидж дополняла бледная мордашка с багровым ртом и густо подмалеванными глазами. И как она не потеет в таком-то гриме?

– Да, это я. – Мишель бросила в корзинку хлеб и перешла в молочный отдел. Девчонка за ней.

– Просто жуть, что вы натворили на параде. Здорово в смысле.

В корзинку отправились яйца, молоко со сливками, масло.

– Спасибо. – Теперь овощи-фрукты. – Делаю что могу.

Может, это и есть перевернутая, ворующая чужую силу? Но какой ненормальный стал бы подсылать к ней подростка? Если это в самом деле она, Мишель перед ней столь же беспомощна, как и Джои.

– Я просто хотела выразить вам свое восхищение, вот. Вы самая моя любимая в «Американском герое».

Захотят отнять силу – отнимут, что уж теперь. Мишель улыбнулась девочке.

– Хочешь автограф, да?

– А можно фотку на память? Вместе со мной. – Девочка достала мобильник.

– Конечно. – Мишель обняла ее за талию и улыбнулась в телефон. – Как тебя звать?

– Дороти. – Девочка проверила фотографию. – Здоровски вышло.

– Ну, я профи как-никак. Вернее, была.

– Спасибо вам. Я не верю, что вы плохая мать, пусть себе трындят что хотят.

Мишель ощутила легкое раздражение – но что делать, так уж оно устроено. Сделавшись знаменитой, ты отдаешь публике часть себя. Ей еще повезло: она, несмотря на все сюрпризы судьбы, пока оплачивает счета и обеспечивает себе с Адезиной приличную жизнь.

– Мне это очень приятно, Дороти. Рада была пообщаться.

– Мистер Джонс ждет вас с Джои Хеберт на Джексон-сквер послезавтра, в девять утра. Он думает, что пришло время познакомиться лично. – Дороти сверкнула улыбкой и пропала, как и не было ее.

Посмотрев на место, где она только что стояла, Мишель взяла с полки ванильную эссенцию. Лично так лично.

Джои мыла посуду после завтрака, Мишель вытирала. Нормальность всего этого почему-то бесила Джои до крайности.

После еды Мишель попросила у нее пару зомби – поколотить ее, жирку поднабрать. Это продолжалось довольно долго, но в итоге Пузырь перестала выглядеть как больная анорексичка. Джои любила своих девочек пухленькими.

Потом они взялись за уборку. Адезину Джои не хотела отрывать от игры – Пузырь может сказать, что ее дочку балуют, ну и ладно, ничего страшного.

– Я получила еще одну весточку от мистера Джонса, – сказала Мишель, вытирая тарелку.

Джои оглянулась, проверяя, не слышит ли Адезина.

– Какого хрена этой скотине надо?

– Хочет встретиться с нами на Джексон-сквер послезавтра в девять утра. Вестницей была шестнадцатилетняя девочка, владеющая телепортацией.

– Мы ведь не пойдем, нет? Нашел тоже дурочек. – Джои хотелось кого-то стукнуть или что-то разбить.

– Я пойду точно. – Мишель продолжала вытирать, как будто не было ничего проще встречи с отнимающим силу грабителем. – Иначе нам останется только уйти в подполье, бросить твой дом и жить под чужими фамилиями. Чем больше избегаешь таких людей, тем больше власти они над тобой имеют.

– Больше уже некуда. – Джои шмякнула сковородку в раковину с мыльной водой. – Меня, если помнишь, дважды лишали силы – смотри, и тебя лишат.

Мишель, кивнув, стала складывать в ящик ножи и вилки.

– Могут, да. Но моя жизнь на этом не оборвется. Стану тем, кем раньше была – мои дела и моя сущность от этого не изменятся.

– Тебе хорошо, Пузырь. Ты и до перевертывания жила неплохо, не то что я. Сплошное дерьмо, единственный просвет – мама. – При мысли о матери в горле встал ком – Джои сглотнула его, стараясь не разрыдаться. – Я была совсем соплиячкой, когда моя карта перевернулась.

Джои почти целиком подавила память о том давнем дне, но отдельные моменты еще всплывали. Не превратись она тогда в Худу-Маму, ей бы пришел конец.

– Мне хорошо, да. – Мишель бросила полотенце на стол. – Поэтому я и хочу тебе помочь, если позволишь.

Джои кинула губку в раковину.

– Да какого ты хрена можешь?

– Я попрошу Адезину войти в твою память.

Джои застыла на месте.

– Чего?

– Ты же знаешь, она это умеет. Когда мы остались в АНР помочь детям, она входила в их мысли и помогала забыть о том, что случилось. – Мишель повесила полотенце сушиться. – Тогда я заставила ее перестать, потому что она из-за этого страдала депрессией.

– А теперь разрешишь, значит? Она ведь уже заходила в мои мозги, и не сильно ей там понравилось. – Джои сунула трясущиеся руки в карманы джинсов. – Я больше не хочу. И вспоминать ничего не стану, на хрена это мне?

– Я много об этом думала и с Адезиной поговорила – узнать, сработает мой план или нет. Она войдет к тебе, но не так, как обычно, потому что я буду с ней. – Мишель потерла лоб и вздохнула. – То есть нет, не совсем так. Ей уже доводилось – случайно – связывать мысленно двух людей. Это сложно, но она очень хочет помочь. Времени у нас в обрез, и другого решения я просто не вижу. Так что Матерью Года мне в ближайшем будущем не бывать.

– Блин… нет, не могу позволить. А если она увидит такое, что ребенку видеть нельзя? Если ты увидишь?

– Джои. – Мишель явно теряла терпение. – Нам от этих людей не уйти – я вообще не представляю, кто они и на кого работают. Ты с катушек слетаешь, когда у тебя отбирают силу, и я хочу как-то это наладить – хотя бы убрать из твоей памяти то, из-за чего ты так паникуешь. Ты будешь для них легкой добычей, пока не научишься жить без силы, а я не смогу все время быть рядом. Да, решение паскудное, но другого-то просто нет. Думаешь, я стала бы так поступать с дочкой, если б могла придумать что-то другое? Позволь тебе, кстати, напомнить, что эти ублюдки и для Адезины опасны.

– Прямо не знаю, Пузырь. – Джои покачалась туда-сюда. – Я ж тебя видела в деле, иногда жуть берет.

– Правда? – Мишель отвернулась и стала убирать посуду в буфет. – Добро пожаловать в ряды рабочего класса.

Проспорив еще два часа, Джои дала согласие – с условием прекратить эксперимент по первому же ее требованию.

– Где будем проводить операцию? – Зомби-охранников Джои убрала из гостиной: Адезине не нравилось, как они пахнут.

– Лучше, чтобы человек спал, – сказала девочка. – Маму я нашла, когда она была в коме.

– Мне пока не хочется спать.

– Поднимемся в гостевую спальню, – предложила Мишель. – Ты просто ляжешь и попробуешь расслабиться.

– Мать твою. – Джои пошла к лестнице, Мишель с Адезиной за ней. Она опять выругалась при ребенке, но Пузырь в кои веки ее не одернула.

Внутри у Адезины все трепыхалось. Она, в общем, была уверена, что сумеет привести маму в голову тети Джои, но сумеет ли мама ее защитить, когда они окажутся там? Адезина любила тетю Джои, но боялась того, что сидело в ее темных коридорах и комнатах.

Мама с тетей Джои легли на кровать, Адезина пристроилась между ними. Тетя Джои лежала как деревянная, вытянув руки вдоль тела. Мама повернулась на бок, взяла ее за левую руку. Она немного расслабилась, и Адезина вошла в мамин ум.

Там ей было хорошо, как в большом доме, где много комнат, много воздуха и красивые виды. Кое в какие комнаты мама ее не пускала, объяснив, что там все очень личное и только для взрослых.

И еще там жили зайчики. Адезине они нравились, но она не понимала, зачем маме столько.

– Привет, детка. – Мама стояла у окон, держа на руках большого крола. – Готова? – Она опустила кролика на пол, и Адезина запрыгнула ей на руки вместо него.

– Готова, мам.

Только что Мишель была в собственной голове, как ее представляла себе Адезина, и вдруг оказалась с дочкой в доме Джои – больше, чем настоящий. Из холла тянулись длинные коридоры с множеством закрытых дверей.

– Джои? – Мишель старалась не орать Адезине в ухо, хотя и знала, что на самом деле та не сидит у нее на руках. – Ты где?

– Тут, – послышалось за спиной. Джои, моложе реальной, стояла в разноцветных пятнах от дверных витражей.

– Ох и напугала же ты меня. – Мишель потрогала резную настенную планку, украшающую весь холл. – У тебя здесь все по-другому.

– Да – не знаю уж, я это делаю или Тыковка. – Джои огляделась. – Если б я захотела обновить эту халупу, то, наверное, все так бы и выглядело. Входная дверь особенно клевая.

Мишель поцеловала Адезину и поставила на пол.

– Для тебя это конечная остановка, детка. Побудь тут, хорошо? Дальше мы с тетей Джои пойдем одни.

– Погоди. – Джои открыла первую слева дверь. – Я тут приготовила кое-что для Тыковки.

В комнате перед большим телевизором стоял пухлый диван с узором из хризантем. У окна-фонаря играли в шахматы два здоровенных зомби, а на диване сидели выдры – они ели попкорн и смотрели мультики. Адезина с радостным визгом плюхнулась рядом с ними.

– Выдры разве едят попкорн? – поинтересовалась Мишель. Джои, удивив ее, весело ухмыльнулась:

– Мой дом, мои правила. Адезине они нравятся, вот и ладушки.

– Ну что, пошли?

– Пошли, – посерьезнела Джои.

– Веди – я не знаю, где здесь начало.

– Вон там. – Джои взяла Мишель за руку, удивив ее еще больше. Они свернули в предпоследний из коридоров. На тускло-серых стенах светильники с частично перегоревшими лампочками, на полу дорожка с зеленовато-коричневым волнистым узором. По три двери с каждой стороны, и одна в торце. Джои замедлила шаг, и Мишель приходилось тащить ее за руку.

– Я понимаю, тебе не хочется, но это единственный выход.

– Знаю, – ответила Джои, открывая первую справа дверь.

Хлынувшее в коридор солнце на миг ослепило Мишель. Она поморгала, и расплывчатые силуэты преобразились в людей.

Они с Джои стояли на вершине холма. Под ними высокая гибкая женщина в летнем платье смеялась над шуткой своего кривоногого спутника и пила что-то из высокого стакана. Рядом бегала девочка, маленькая худышка.

– Это мама, а это я, – шепотом пояснила Джои.

– Сколько тебе здесь? – Мишель не могла оторвать глаз от этой золотой, мирной картины.

– Одиннадцать…

– Что ж ты плачешь? Эта девочка счастлива.

– Последнее, блин, хорошее воспоминание в моей жизни.

Маленькая Джои, с косичками, в розовой майке и комбинезоне, запрокидывала голову и хохотала совсем как мать.

– На хрен. – Взрослая Джои захлопнула дверь, погасив солнечный день, и перебежала к другой. В комнате стояла кровать, на ней сидели мать с дочерью. Мать непричесанная, в грязном домашнем халате, Джои в голубой футболке и старых, но чистых джинсах.

– Я тебя никогда не оставлю, детка, – бормотала женщина, перебирая ее косички. – Не знаю, откуда у тебя такие мысли взялись.

– Но ты все время лежишь, мам. – Джои погладила ее по щеке. – И все забываешь, и не ешь ничего…

– Ты же знаешь, детка, у мамы плохая память. – Мать откинулась на подушки, и Мишель заметила раздутый живот, серую кожу, пожелтевшие белки глаз. – Всегда такая была. Дядя Эрл Джон поможет мне вспомнить, что нужно.

– Я не люблю дядю Эрла. Не знаю, зачем он тебе.

– Деточка… – Мать, сделав усилие, снова села. – Когда ты вырастешь, то поймешь, что одной прожить трудно. Дядя Эрл Джон о нас заботится, все для нас покупает.

– К черту его покупки!

Мать дала дочке пощечину.

– Не смей так выражаться! – Женщина говорила сердито, но глаза выдавали страх.

Взрослая Джои потерла щеку вслед за подростком. Мишель не знала, что и сказать, – ее собственные родители были далеко не подарок, но хотя бы руки не распускали.

– Боже мой, – расплакалась женщина, прижимая дочку к себе. – Прости меня, детка. Я так тебя люблю, так хочу, чтобы тебе хорошо было. Дядя Эрл Джон за тобой присмотрит. Он обещал.

– Тогда она ударила меня один-единственный раз, – со слезами проговорила Джои. – И ни мужьям своим, ни хахалям пальцем меня тронуть не позволяла. Ее они лупили почем зря, а меня нет. – Она снова вывела Мишель в коридор и захлопнула дверь.

– Куда теперь, в самый конец? – Мишель показала на дверь в торце, где мигали лампочки.

– Нет. – Джои отступила на шаг, вытирая мокрые щеки.

– Может, там и есть то, что мы ищем. – Мишель потащила Джои к дальней двери. Та упиралась, но Мишель уже вошла. Теперь они смотрели сверху на кладбище, где у небольшого склепа собралась кучка скорбящих.

Юная Джои в темно-синем платье заливалась слезами, кривоногий мужчина из первой комнаты гладил ее по спине. Мишель при виде этого покрылась мурашками и вдруг перенеслась в гостиную одноэтажного домика.

На карточных столиках стояли кастрюльки. Женщины наполняли тарелки и уговаривали Джои что-нибудь съесть, мужчины выпивали на кухне, Джои плакала, сидя на ветхом диване.

За окнами стало темно, но она так и сидела, подтянув к подбородку колени. Все уже разошлись, кто-то прибирался в гостиной.

– Детка… – Джои не обернулась, но Мишель посмотрела и увидела в дверях кривоногого с пятнами пота на рубашке, в распущенном галстуке. Дядю Эрла Джона. – Детка! – повторил он. От него разило спиртным. – Слышишь, нет?

– Не называй меня так, – произнесла девочка. – Только мама так меня называет.

– Загнулась мамка твоя, спилась-скололась. Сколько ж я бабок вбухал в нее – ну ничего, ты мне отработаешь. Будешь убираться, готовить. И спать со мной тоже будешь.

Он сдернул Джои с дивана. Мишель инстинктивно попыталась пустить пузырь, но у нее ничего не вышло. Ясно почему: это память Джои, где она лишь зритель. Куда, кстати, подевалась взрослая Джои?

– Пусти! – кричала девочка, и Мишель временами видела вместо ее лица лицо своей взрослой подруги. Она отбивалась, но где ей было сладить с дядюшкой Эрлом.

«Нет, – мысленно твердила Мишель. – Не хочу я этого видеть».

Теперь она перенеслась в спальню. Из ванной падала полоса света, разило бурбоном.

На потолке было бурое пятно от протекающей крыши. Джои хорошо помнила, как оно выглядит – по краям темнее, чем в центре. Он силой раздвинул ей ноги, она закричала. Он освободил одну руку и стал возиться со своими штанами. Пятно было похоже на штат Иллинойс.

Она не могла шелохнуться под его тяжестью – сейчас ее вырвет. Когда начались позывы, Эрл Джон спихнул ее на пол.

– Иди блевать в ванную.

Джои поползла туда. Плитка на полу была синяя – до сегодняшнего дня ей очень нравился этот цвет. Она подняла крышку унитаза, но рвать было нечем, она уже два дня ничего не ела.

Она вытерла струйку, бегущую по ноге. Рука стала липкая и пахла рекой.

Память сделала новый скачок. Эрл Джон прижимал ее лицом вниз к постели, и она вдыхала сохранившийся там запах матери. Мамины любимые духи пахли розой. Джои скулила, Эрл Джон кряхтел, но эти звуки доносились как будто издалека.

Потом он слез, ушел на кухню, зазвенел ледяными кубиками в стакане.

Вот так бы и умереть, пока в носу держится мамин запах. Уйти к ней и не чувствовать больше этой липкой гадости между ног.

– Лежи как лежишь, детка, – сказал Эрл Джон. – За ночь я все твои вишенки оборву.

Джои не понимала, о чем он. Мама бы ему не позволила. Она никому не позволяла обижать Джои.

Эрл Джон допил, поставил стакан на комод, и память опять совершила скачок.

Кто-то молотил в парадную дверь. Дерево затрещало. Эрл Джон вскочил и достал из тумбочки пистолет.

– Какого черта? – сказал он и вдруг пронзительно завопил. На пороге спальни стояла мама.

– Ты обидел мою детку, – сказала она голосом Джои. – Обещал заботиться о ней и не сдержал слова.

Эрл Джон дважды выстрелил маме в грудь, но она только улыбнулась на это.

– Больше ты ничего нам не сделаешь, Эрл Джон. – Джои произносила эти слова вместе с ней – беззвучно, одними губами. – Ничего нам не сделаешь, сволочь.

Мама сказала это и оторвала ему голову.

Джои сидела на кровати, обняв колени. У нее все болело.

– Прости, детка, – сказала мама, сев рядом с ней, по-прежнему ее голосом. – Нельзя мне было от тебя уходить.

– Ничего, мам. – Джои обняла маму, положила голову ей на плечо. – Теперь ты здесь, и все хорошо. – Куски Эрла Джона валялись по всей комнате, простыни были в крови, сама она в синяках. – Что мне делать теперь? – спросила она, вся дрожа.

– Оденься, – посоветовала мама смеясь, – но сначала надо помыться. Прямо здесь, в моей ванной.

Джои слезла с кровати. Ноги не держали ее. Мама помогла ей встать под душ, пустила горячую воду. Джои мылилась ее мылом снова и снова, смывая все прочие запахи.

Потом мама помогла ей одеться и опять заплела косички. Собрала вещи Джои в чемодан, нашла все заначки Эрла Джона в шкафах и комодах.

– Куда мы теперь, мам? – спросила Джои.

– Куда захочешь, детка. Куда захочешь.

Теперь Мишель показывали только обрывки, но после той ночи в жизни Джои появилась одна постоянная величина: зомби. Подняв из могилы маму, она начала оживлять других мертвых. Они являлись на разных стадиях разложения, но Джои это не волновало. Чем больше у нее было мертвых, тем сильнее она становилась, и мама гордилась ею.

Потом мама, как все зомби, начала распадаться и ушла уже навсегда.

Джои вернула ее останки в склеп и сделалась Худу-Мамой. Она правила нищими и шпаной Нового Орлеана, с обидчиками женщин расправлялась быстро и круто, и никто больше пальцем не смел тронуть Джои.

Видя все это, Мишель поняла, что была не права. Как бы ни желала она стереть из памяти Джои ужас той ночи, делать это нельзя. То, что случилось тогда, стало неотъемлемой частью Джои. Придется искать другие пути, чтобы побороть страх и боль, – если Адезина просто удалит этот кусок, Худу-Мама перестанет существовать.

С мистером Джонсом и его вороватым тузом тоже придется разобраться как-то иначе.

Поняв это, она очутилась в холле с Джои и Адезиной.

– А ты что тут делаешь, негодница? Тебе велели сидеть с выдрами.

– Да, мам. – Джои сидела на полу, а девочка плакала, держась за нее передними лапками. – Но я была нужна тете Джои, а ты где-то застряла.

– Ты что-то видела? – нервно спросила Мишель.

– Нет, только зомби. Они тут повсюду.

Мишель уселась рядом с Джои.

– Ты как, в порядке?

– Сама не знаю. – Глаза у Джои распухли от слез. – Мать вернулась из могилы и расправилась с ним. Сказала, что теперь мне ничего не надо бояться. Черт, ненавижу реветь. И никогда больше не хочу вспоминать об этом. Худу-Мама все это похерила.

– То, что с тобой случилось, настоящий кошмар, – сказала Мишель, вытирая ей слезы. – Ты ведь была совсем маленькая и сделала это, чтобы спасти свою жизнь.

– Сам напросился, говнюк, – бросила Джои.

– Не то слово. Но теперь ты взрослая и тобой нельзя помыкать, даже если лишить тебя силы.

– Кем же мне быть, если не Худу-Мамой? Ты же видела. Как мне управиться с этими гадами без ее силы?

– Ты, блин, Джои Хеберт, а она и есть Худу-Мама, с гребаной силой перевертыша или без. Послезавтра мы скажем мистеру Джонсу, чтобы отвалил от нас обеих на хрен.

– Мама, не выражайся, – вставила Адезина.

Утро встречи с мистером Джонсом выдалось душное и тревожное. Джои терла пересохшие от недосыпа глаза. Ночью она слышала, как Мишель сошла вниз и вернулась в постель около четырех – видно, и ей не спалось.

В восемь в дверь постучали. Джои пошла открывать в сопровождении двух трехстворчатых зомби. На крыльце стояла блондинка в синем костюмчике, у дома – черный внедорожник с тонированными стеклами.

– Доброе утро, – вежливо сказала блондинка. – Я Клэрис Каммингс, пришла забрать дочь мисс Понд. Скажите ей, пожалуйста, что я здесь.

Так. Еще одна приспешница мистера Джонса.

– Это вы скажите мистеру Джонсу, чтоб шел известно куда. Не то я вас отправлю ему в разобранном виде.

– Все в порядке, Джои, – заверила подоспевшая Мишель. – Это я ее вызвала. Спасибо, мисс Каммингс, Адезина сейчас придет.

Блондинка улыбнулась, и Джои решила, что она вполне ничего.

– Рада помочь. Адезина моя любимая ученица.

– Мисс Каммингс! – Адезина протиснулась между Мишель и Джои. – Ты не говорила, мам, что мисс Каммингс придет!

– Хотела сделать тебе сюрприз, притом ты много уроков пропустила на этой неделе. Поезжайте, а после обеда я тебя заберу.

– У меня школьной сумки с собой нет…

– Не страшно, – сказала мисс Каммингс, – найдем все в компьютере.

Адезина запрыгала следом за ней.

– А поцеловать? – притворно огорчилась Мишель.

– Ой, прости, мам. – Девочка вспорхнула ей на руки и поцеловала в щеку, а мать ее – в лоб.

– Ну, пока.

– Уму непостижимо, – сказала Джои, слушая, как весело Адезина болтает с учительницей. – Я школу терпеть не могла.

– А она любит, и надо же было куда-то ее деть на сегодня. Перед приездом в Штаты я советовалась с Джулиет насчет ее образования. В обычную школу посылать не хотела, не самой же учить. Думала даже в Джокертауне поселиться, чтобы она там в школу ходила, но у них все чисто джокерское, нам бы понормальнее что-нибудь.

– Ага, понормальнее. Для джокера, который умеет залезать в мысли других перевернутых. Для дочки одного из самых мощных тузов на планете.

– Ну вот, а Джулиет нашла нам программу для перевернутых. Мониторинг развития, общие классы для двоек, тузов и джокеров, гибкое расписание. Адезина начала заниматься, как только мы вернулись из Африки.

Они вошли в дом, Джои поставила кофейник.

– И еще, – сказала Мишель, достав из буфета кофе. – Если со мной что случится, мисс Каммингс отведет Адезину к Джулиет.

– Что, к примеру? Что они с тобой могут сделать?

– Кто знает, – пожала плечами Мишель.

Обе они знали, что может случиться. Если у Мишель отнимут силу, ее смогут убить.

Мишель не бывала на Джексон-сквер с тех самых пор, как обезвредила взрыв Толстячка. В одном из уголков парка поставили мемориал в ее честь; простую доску всегда украшали цветы и рукописные плакатики. Мистер Джонс, конечно, выбрал это место не просто так.

Приняв на себя ядерный взрыв, Мишель впала в кому и блуждала во тьме больше года, пока Адезина не нашла ее и не вытащила снова на свет.

Пустота на площади и вокруг ей очень не нравилась. Никого, кроме их с Джои. «Кафе дю Монд» и то пустовало. Даже бездомных, обычно занимавших пару скамеек, как вымело – об этом, несомненно позаботился мистер Джонс.

Его еще не было – Мишель и Джои пришли чуть раньше. Джои выставила дозорными мертвых насекомых и птиц; они заранее договорились устроить настоящее зомби-шоу. Во‑первых, мистер Джонс должен видеть, что они готовы сотрудничать с ним; во‑вторых, если у Джои снова отнимут силу, в распоряжении другого перевертыша останется меньше зомби.

– И как они, заразы, умудрились всех отсюда убрать? – Джои раскачивалась, держа руки в карманах джинсов.

– Понятия не имею. Связи, поди, где-то есть – во время карнавала это не так-то просто.

– Рано вы, однако, – сказал мистер Джонс.

Мишель так и подскочила. Он привел с собой Дороти и парня в худи. Мишель сформировала в руке тяжелый пузырь – если пустить такой в цель, полетят ошметки. Пусть себе отнимают силу, свой последний пузырь она пошлет куда надо.

– Здравствуйте, Мишель, – весело прочирикала Дороти. Сегодня она была в голубом платье с полосатым фартучком, а волосы завязала в хвостики.

– Ты связалась с плохой компанией. – Пузырь подпрыгивал у Мишель в руке. – Но платьице классное.

– Спасибо! – Дороти разгладила юбочку. – Мама всегда говорила, что я плохо кончу.

Странная группа – эта девочка, парень в надвинутом капюшоне и мужик типа «нет человека – нет проблемы». Дороти телепортируется – значит, воровство не ее специальность. Остаются мистер Джонс и мальчишка.

– Я хочу только немного поговорить. – Мистер Джонс, несмотря на усиливающуюся жару, выглядел вполне свеженьким, как и его костюм. Умудряются же некоторые. – Дороти вы уже знаете, а это Дэн, похититель силы мисс Хеберт.

– Гребаная тварь, – прокомментировала Джои.

– Не совсем корректный эпитет. Вы бы поняли почему, если б чувствовали, как от него пахнет.

– Эй! – сказал парень.

– К чему все это? – осведомилась Мишель. – Вы же видите мой пузырь. Может ваш мальчик забрать силу у нас обеих до того, как я метну свой снаряд?

Она предпочла бы не видеть, как улыбается мистер Джонс. Сражаться с ненормальными и даже со злодеями ей уже доводилось, но в мистере Джонсе не было и намека на человечность.

– Я полагал, что ясно выразился, мисс Понд. Если вы убьете меня – даже нас троих, – мою организацию это не остановит. Считайте, что я мальчик на побегушках: письмо доставить, мусор убрать. В общем масштабе я мало что значу.

От повторения его улыбка не стала лучше.

– Юного Дэна, например, я могу убить хоть сейчас. – Он достал из кармана «глок» и приставил к голове парня.

– Мать твою! – сказала Джои.

– Блин! – сказал парень.

Мишель метнула пузырь, но Дороти, коснувшись мистера Джонса и парня, переместила их футов на десять влево. Пузырь пробил дыру в чугунной ограде парка.

– Успокойтесь, мисс Понд. Я это к тому, что полезность даже самых полезных людей со временем сходит на нет. Сила Дэна, в отличие от вашей, стала непредсказуемой – надо это поправить.

– Господи, чувак, – пролепетал Дэн, – я сделаю все, что хочешь, не стреляй только.

– У мисс Хеберт с силой проблем нет, но нас не устраивает ее психологический профиль. Нам она нужна лишь для того, чтобы манипулировать вами.

Бросать в него пузыри бесполезно, Дороти его снова переместит.

Наверху послышался шорох: с неба спускались сотни крылатых зомби.

Мистер Джонс тоже заметил их.

– Какая досада. Дороти…

Девушка схватила Дэна за капюшон и телепортировала к Джои. Дэн сгреб Джои за руку, та закричала, птицы начали сталкиваться друг с другом.

Миг спустя Дэн тоже издал вопль. Лицо у него побагровело, вены на шее вздулись.

– Что же ты, Дэн. – Мистер Джонс снова приставил к нему пистолет. Полусгнивший голубь угодил мистеру Джонсу прямо в лицо, Дэн и Джои дружно ахнули. Птицы, перестроив ряды, снова начали пикировать на мистера Джонса с Дэном.

– Ты играл на моей боли, паскуда, – сказала Джои. – Нехорошо это.

Дэн, метнувшись к Мишель, схватил ее за голую руку. В ней точно ключ повернули. Мир пошатнулся, стал серым, и она отлетела назад. Внутри было пусто, будто что-то вырвали с корнем.

Пузыри летели вверх из рук Дэна, но не взрывались – просто плыли, как мыльные.

Сила вновь наполнила Мишель, как прилив: Дэн, по всей видимости, свои возможности уже исчерпал. Остались только Дороти с телепортацией и мистер Джонс с «глоком».

– Слушай, дочка, – молвила Джои, – тебя ведь Дороти звать? Вали-ка ты к ублюдкам, которые тебя сюда послали, и скажи, чтобы нас не трогали, иначе плохо им будет.

Птицы-зомби накрыли мистера Джонса и Дэна.

Дэн не сопротивлялся. Мишель на миг пожалела его, но вспомнила, как он лишил ее силы, и жалость уступила холодному гневу.

Мистер Джонс, выстрелив несколько раз по птицам, прицелился в Джои, но опоздал. Он выронил пистолет и заорал во все горло. Птицы сыпались на него градом.

– Я Худу-Мама, суки, – изрекла Джои. – И это моя епархия.

Дороти взвизгнула и пропала.

Стало темно. В небе кружили уже тысячи мертвых птиц, заслоняя солнце. Вороны, голуби, воробьи, водоплавающие – никогда еще Джои не оживляла столько мертвых созданий разом.

Мишель взирала на нее с трепетом. Куда девалась нервная, запуганная девчушка, которой она пыталась помочь? Глаза Джои налились чернотой, лицо – яростью. Казалось, что она растет на глазах, превращаясь в нечто стихийное.

Нет – в то, что сильнее стихии. Сильнее смерти. В Худу-Маму.

И да поможет Бог тем, кто свяжется с ней.

Мистер Джонс все кричал и кричал. Из-под груды птиц, терзающих его, лилась кровь.

– Боже! Господи, помоги!

– Не поможет он тебе, гад. И никто не поможет.

– Мама! – завопил он пронзительно. – Мамочка! – И умолк, даже дергаться перестал.

Дэн давно уже не подавал признаков жизни.

– Похоже, ты права, Пузырек, – лучезарно улыбнулась Джои. – Со мной все будет в порядке.

Она раскинула руки, и десять тысяч мертвых птиц снова поднялись в небо.

Джордж Р. Р. Мартин[16]

Лауреат премий «Хьюго», «Небьюла», «Уорлд фэнтези», автор саги «Песнь льда и огня», известный как «американский Толкин».

Мартин родился в Байонне, штат Нью-Джерси. Впервые напечатавшись в 1971 году, он вскоре стал одним из самых популярных авторов в жанре научной фантастики. В «Аналоге» под редакцией Бена Бовы вышли такие его рассказы, как «Мистфаль приходит утром», «И берегись двуногого кровь пролить», «Второй род одиночества», «Шторм в Гавани Ветров» (этот рассказ, написанный совместно с Лизой Татл, был позднее преобразован авторами в роман «Гавань Ветров»). Мартин печатался также в журналах «Амейзинг», «Фантастик», «Гэлакси», «Орбит». Один из помещенных в «Аналоге» рассказов, «Песнь о Лии», принес ему первую награду «Хьюго» в 1974 году

К концу семидесятых Мартин достиг вершин мастерства в области научной фантастики. Самый знаменитый его рассказ «Короли-пустынники» в 1980 году получил и «Хьюго», и «Небьюлу» В 1985‑м Мартин стал первым писателем, получившим «Хьюго» сразу за два произведения: «Портреты его детей» и «Путь креста и дракона». В тот же период вышли рассказы «Злоцветы», «Каменный город», «Starlady» и другие, вошедшие затем в сборник «Короли-пустынники». Уже не столь интенсивно сотрудничая с «Аналогом», он поместил в этом журнале (теперь уже под редакцией Стэнли Шмидта) серию космических рассказов о Хавиланде Тафе (позднее составивших сборник «Путешествия Тафа») и еще несколько выдающихся новелл, в частности «Летящие сквозь ночь». Большинство его работ в конце семидесятых – начале восьмидесятых выходило в журнале «Омни». В тот же период появилась книга «Умирающий свет», единственный научно-фантастический роман, написанный Мартином без соавторов, а также сборники «Песнь о Лии», «Песни звезд и мрака», «Песни мертвецов», «Летящие сквозь ночь», «Портреты его детей». В восьмидесятые годы Мартин отходит от научной фантастики и пробует себя в жанре ужасов. У него выходит роман «Грезы Февра», а рассказы «Человек-в‑форме-груши» и «Шесть серебряных пуль» получают соответственно награды Брэма Стокера и «Уорлд фэнтези». Однако в конце декады кризис рынка ужасов и провал романа «Armageddon Rag» побуждают Мартина уйти из литературы на телевидение; следующие десять лет он успешно работает как сценарист и продюсер в сериалах «Сумеречная зона», «Красавица и чудовище».

Роман в жанре фэнтези «Игра престолов» (1996), первая книга серии «Песнь льда и огня», знаменует триумфальное возвращение Джорджа Мартина в литературу. «Кровь дракона», отдельная новелла из этой книги, приносит автору еще одного «Хьюго» в 1997 году. Следующие книги – «Битва королей», «Буря мечей», «Пир стервятников», «Танец с драконами» – сделали сагу Мартина самым популярным произведением современной фэнтези. Не менее популярен и телесериал «Игра престолов», который начал показывать канал Эйч-би-о несколько лет назад; благодаря ему Мартин стал известен за пределами своего жанра и даже удостоился пародийного шоу в передаче «Сэтердей найт лайв». Вслед за последней книгой серии «Танец с драконами» у Мартина вышли: «GRRM: A Rretrospective»; сборник из двух повестей «Starlady and Fast-Friend»; роман «Бегство охотника» в соавторстве с Гарднером Дозуа. С тем же соавтором Мартин издал несколько антологий: «Воины», «Песни умирающей Земли», «Songs of Love and Death», «Down These Strange Streets». В серии «Дикие карты» вышли новые сборники «Busted Flush» и «Inside Straight».

Ниже Джордж Мартин расскажет нам о двух крайне опасных женщинах, втянувших в войну Семь Королевств Вестероса.

Принцесса и королева, или черные и зеленые

История ужаснейшего кровопролития, известного как Пляска Драконов, написанная архимейстером Гильдейном из Цитадели города Староместа и пересказанная Джорджем Р. Р. Мартином.

Поэтическое имя Пляски Драконов было присвоено кровавой борьбе за Железный Трон, разгоревшейся меж двумя ветвями дома Таргариенов со 129 по 131 год от завоевания Эйегона. Именовать темные деяния того времени «пляской» не представляется нам приличным; дать такое имя страшной войне мог лишь какой-нибудь рифмоплет. Ее скорее бы подобало назвать Смертью Драконов, но традиция есть традиция; придется и нам сплясать, хотим мы того или нет.

На Железный Трон после смерти короля Визериса I Таргариена претендовали двое: дочь его Рейенира, единственное оставшееся в живых дитя от первого брака, и Эйегон, старший сын от второй жены. В хаосе, вызванном их соперничеством, на сцену начали выходить и другие короли-самозванцы, кто на пару лун, кто на пару недель.

Семь Королевств раскололись надвое: все лорды, рыцари и простолюдины принимали сторону либо принца, либо принцессы и брались за оружие; разделились и сами Таргариены в зависимости от близости своего родства с тем или другим претендентом. Два военных года дались и простым, и знатным тяжелой ценой. Королевская династия выжила, но власти у нее поубавилось, а драконов на свете почти вовсе не стало.

За всю свою долгую историю Семь Королевств еще не видели такой войны, как Пляска Драконов. Войска, конечно, сходились и на полях сражений, но многие битвы происходили на воде и в воздухе, где одни драконы дрались с другими. Битвы велись также в темных коридорах и в чертогах совета, а оружием в них служили ножи, клевета и яд.

Вражда, давно уже тлевшая подспудно, вспыхнула на третий день третьей луны 129 года ОЗ, когда больной король Визерис I мирно скончался во сне. Слуга, принесший ему подогретого вина в час нетопыря, как было заведено, тут же побежал к королеве Алисент, чьи покои помещались под комнатами супруга.

Он сообщил скорбную весть только ей одной, не подымая тревоги. Смерти короля ждали довольно долго, и зеленые, партия королевы[17], давно уже вдолбили королевским слугам и стражникам, что следует в таком случае делать.

Королева Алисент тут же отправилась в опочивальню короля вместе с сиром Кристоном Колем, лордом-командующим Королевской Гвардией. Убедившись, что Визерис вправду мертв, королева приказала опечатать спальню и поставить у дверей стражу, слугу же посадили под замок, чтобы он не болтал. Настал уже час совы; сир Кристон, вернувшись в башню Белый Меч, послал своих гвардейцев созвать малый королевский совет.

Тогда, как и теперь, Королевская Гвардия состояла из семи рыцарей великой доблести и нерушимой верности, посвятивших свою жизнь охране короля и его семьи. В час смерти Визериса в Королевской Гавани были только пять белых плащей: сам сир Кристон, сир Аррик Каргилл, сир Рикард Торне, сир Стеффон Дарклин и сир Вилис Фелл. Сир Эррик, брат-близнец сира Аррика, и сир Лорент Марбранд находились с принцессой Рейенирой на Драконьем Камне и о кончине короля знать не знали.

Тело короля еще не успело остыть, когда в покоях королевы собрались ее отец сир Отто Хайтауэр, королевский десница; сир Кристон Коль, лорд-командующий Королевской Гвардией; великий мейстер Орвил; восьмидесятилетний лорд Лиман Бисбери, мастер над монетой; сир Тайленд Ланнистер, брат лорда Бобрового Утеса и мастер над кораблями; Ларис Стронг Колченогий, лорд Харренхолла, мастер над шептунами; лорд Джаспер Уайлд Железный Прут, мастер над законом.

Великий мейстер Орвил начал с приготовлений к похоронам. «Молиться о душе короля будет септон Евстахий, – сказал он. – Мы пошлем ворона на Драконий Камень, дабы уведомить принцессу Рейениру о кончине отца. Быть может, ее величество королева соблаговолит лично начертать сию скорбную весть, выразив принцессе свои соболезнования? Надо распорядиться также о колокольном звоне и начать готовиться к коронации Рейениры…»

«Все это может подождать, – прервал его сир Отто Хайтауэр, – пока не будет улажен вопрос о престолонаследии. – Сир Отто, как десница, был уполномочен говорить от имени Визериса и даже сидеть на Железном Троне в его отсутствие. – Напоминаю вам, что я остаюсь правителем Семи Королевств впредь до коронации нового короля.

«Новой королевы», – вставил лорд Бисбери.

«Нет, короля, – возразила Алисент. – Железный Трон по всем законам должен перейти к старшему законному сыну его величества».

Споры затянулись до утра. Лорд Бисбери держал сторону Рейениры. Престарелый мастер над монетой, верно служивший и Визерису, и деду его королю Джейехерису, напомнил совету, что Рейенира старше своих братьев и таргариенской крови в ней больше, что сам покойный король объявил ее своей преемницей и остался тверд в этом вопреки настояниям королевы Алисент, что сотни лордов и рыцарей присягнули Рейенире как наследнице трона в 105 году.

Слова его, однако, пропали втуне. Многие лорды, присягнувшие Рейенире, уже мертвы, заметил сир Тайленд. «С тех пор миновало двадцать четыре года, – сказал он, – и сам я такой присяги не давал, ибо был тогда малым ребенком».

Лорд Уайлд, мастер над законом, сослался на Большой совет 101 года и на решение Джейехериса, Старого Короля, который в 92 году предпочел сына Бейелона старшей дочери Рейенис. После пространной речи об Эйегоне Завоевателе и его сестрах он перешел к андалам, всегда ставившим сына впереди дочери.

Далее сир Отто заметил, что Рейенира теперь замужем за принцем Дейемоном, «натуру коего мы хорошо знаем. Если на Железный Трон взойдет Рейенира, можно не сомневаться, что править за нее будет муж, и мы получим в короли Мейегора Второго. Моя голова первой слетит с плеч, а за ней вскоре последует голова моей дочери, королевы».

«И детей моих тоже не пощадят, – подхватила Алисент. – У Эйегона и его братьев прав на трон куда больше, чем у выродков Рейениры. Дейемон непременно найдет причину, чтобы предать смерти законных сыновей короля и Гелайену с ее малютками. Не забывайте, что один из этих Стронгов выколол Эйемонду глаз. Он, правда, был тогда еще мал, но из ребенка вырастает мужчина, а бастарды злы по самой природе своей».

Сир Кристон Коль добавил, что в случае коронации Рейениры наследным принцем станет Джакайерис Веларион. «Да сохранят нас Семеро от бастарда на троне». Остановившись на распутстве Рейениры и нечестии ее мужа, сир Коль сказал еще: «При них Красный Замок обратится в бордель, и ничьи жены и дочери не смогут полагать себя в безопасности. Не поручусь и за мальчиков… все мы помним, каков был Лейенор».

Ларис Стронг, судя по записям, не сказал ничего, но удивляться этому не приходится. Мастер над шептунами при всей остроте своего языка был скуп на слова и предпочитал слушать других, нежели говорить самому.

«Такое наше решение наверняка приведет к войне, – предупредил великий мейстер. – Принцесса не смирится с этим, и у нее есть драконы».

«Есть и друзья, – присовокупил лорд Бисбери. – Люди чести, не забывшие присяги, данной ей и ее отцу. Я сам, хоть и стар, не стану сидеть здесь и слушать, как вы замышляете отнять у нее корону». С этими словами он встал, но сир Кристон силой вернул его на место и полоснул ему по горлу кинжалом.

Итак, первой на Пляске Драконов пролилась кровь Лимана Бисбери, лорда-казначея и мастера над монетой.

После этого никто уже не высказывал несогласия. Остаток ночи совет обсуждал коронацию Эйегона (все сошлись на том, что с ней следует поспешить), а также составлял списки возможных союзников и врагов, буде Рейенира не пожелает признать нового короля. Принцесса ожидала близких родов у себя на Драконьем Камне, и зеленым было выгодно, чтобы она как можно позже узнала о смерти отца. «Авось еще и помрет родами, шлюха», – заметила королева.

Вороны не взлетали с башни в ту ночь, колокола не звонили. Слуги, знавшие, что король умер, сидели в темнице. Сиру Кристону было поручено взять под стражу оставшихся при дворе черных, вероятных сторонников Рейениры. «К насилию прибегайте лишь в случае сопротивления, – наставлял десница. – Мы не причиним вреда никому, кто присягнет на верность королю Эйегону».

«А тем, кто не присягнет?» – спросил Орвил.

«Изменники умрут как изменники», – отвечал Железный Прут.

Ларис Стронг, мастер над шептунами, подал голос в первый и единственный раз: «Присягнем же первыми, дабы показать, что среди нас нет изменников. Пусть кровная клятва свяжет нас нерушимыми узами». С этими словами он провел по своей ладони кинжалом. Другие заговорщики сделали то же самое и соединили руки, признав себя кровными братьями; лишь королеву освободили от клятвы.

Когда рассвело, Алисент отправила королевских гвардейцев за сыновьями. Мягкосердечный Дейерон заплакал, узнав о смерти отца. Девятнадцатилетний кривой Эйемонд, надевавший в оружейной доспехи для утренних занятий, спросил сира Вилиса Фелла: «Что ж, будет Эйегон королем или нам придется целовать передок старой шлюхи?» Принцесса Гелайена завтракала с детьми и так ответила на вопрос об Эйегоне, брате своем и муже: «В моей постели его нет, убедитесь сами».

Эйегон, лежавший в постели своей любовницы, поначалу не согласился с матерью. «Трон наследует сестра, и лишь дурной брат стал бы оспаривать ее право». Заколебался он лишь после слов сира Кристона, что Рейенира непременно казнит его с братьями, взойдя на престол. «Пока жив хоть один законный Таргариен, Стронг не может сидеть на Железном Троне, – продолжал Коль. – Рейенире поневоле придется отрубить вам всем головы, чтобы ее ублюдки стали королями после нее». Только из этих соображений Эйегон согласился принять корону, предложенную ему малым советом.

Сир Тайленд Ланнистер, ставший мастером над монетой вместо убитого лорда Бисбери, сразу же поделил королевскую казну на четыре части. Одну четверть отдали на хранение в Железный банк Браавоса, вторую под сильной охраной отправили в Бобровый Утес, третью в Старомест. Последняя предназначалась для подкупа лордов и платы наемникам. Сир Отто, подыскивая нового мастера над кораблями вместо самого сира Тайленда, послал ворона на Железные острова к Далтону Грейджою, молодому лорду Пайка. Шестнадцатилетнему Красному Кракену предлагалось принять сторону Эйегона в обмен на адмиральство и место в малом совете.

Прошел день, за ним другой. К смертному одру медленно разлагавшегося короля Визериса не звали ни септонов, ни Молчаливых Сестер. Колокола не звонили. Вороны летели в Старомест, в Бобровый Утес, в Риверран, в Хайгарден и в другие места, где королева Алисент ожидала найти сторонников, – куда угодно, только не на Драконий Камень.

Достали из-под спуда записи Большого совета 101 года, дабы посмотреть, какие лорды высказывались за Визериса, а какие за Рейенис, Лейену и Лейенора. Двадцать человек против одного предпочли отпрыска по мужской линии, но те, кто думал иначе, в случае войны скорее всего встали бы на сторону Рейениры. Принцесса, как рассудил сир Отто, могла твердо рассчитывать на Морского Змея со всем его флотом и на других лордов восточного побережья, в число коих входили Бар-Эммон, Масси, Селтигар, Крэб и, возможно, Вечерняя Звезда с Тарта. Все они, исключая Веларионов, не обладали, впрочем, большими силами. Другое дело Север: Старки с их знаменосцами, Дастинами из Барроутона и Мандерли из Белой Гавани тоже в свое время высказались за Рейенис. На дом Арренов зеленые тоже не могли полагаться, ибо в Гнезде теперь правила леди Джейна, Дева Долины; если бы принцессе предпочли Эйегона, под вопросом оказались бы ее собственные права.

Наибольшая опасность исходила из Штормового Предела, ибо Баратеоны были давними сторонниками Рейенис и ее детей. Старый лорд Бормунд уже умер, но сын его Боррос был еще воинственнее отца, и все другие штормовые лорды наверняка бы последовали за ним. «Значит, нужно позаботиться о том, чтобы он привел их к нашему королю», – заявила Алисент и послала за вторым своим сыном.

В тот день к Штормовому Пределу полетел не ворон, а Вхагар, самый старый и крупный из вестеросских драконов. На нем сидел принц Эйемонд Таргариен с сапфиром в пустой глазнице. «Ты должен получить руку одной из четырех дочерей лорда Борроса, – наставлял его дед, сир Отто. – Если добьешься своего, штормовые земли будут нашими, но в случае неудачи…»

«Неудачи не будет, – заверил принц Эйемонд. – Я женюсь, и Штормовой Предел перейдет к Эйегону».

К этому часу запах из спальни покойного короля распространился по всей крепости Мейегора, и по замку ходили самые дикие слухи. В темницы Красного Замка поступило столько возможных изменников, что сам верховный септон из Староместа запрашивал кое о ком из пропавших. Сир Отто, десница весьма методический, просил о новой отсрочке, но королева Алисент понимала, что медлить больше нельзя, да и Эйегону надоела секретность. «Король я или нет? – вопрошал он. – Если да, то коронуйте меня».

На десятый день третьей луны 129 года колокола Королевской Гавани возвестили о конце очередного царствования. Великий мейстер Орвил получил наконец позволение, и целые тучи воронов полетели во все концы государства с вестью о восшествии на престол Эйегона. Молчаливые Сестры готовили тело Визериса для сожжения, глашатаи на белых конях восклицали по всей столице: «Король Визерис умер, да здравствует король Эйегон!» Одни, слыша это, плакали, другие радовались, но больше безмолвствовали, и в толпе порой кричали «да здравствует королева».

В замке тем временем спешно готовились к коронации, для проведения коей выбрали Драконье Логово. Каменные скамьи под его куполом могли вместить восемьдесят тысяч человек, а толстые стены, крепкая кровля и прочные бронзовые двери помешали бы любой попытке прервать церемонию.

В назначенный день сир Кристон Коль возложил чугунную с рубинами корону Эйегона Завоевателя на чело старшего сына короля Визериса и королевы Алисент, провозгласив его Эйегоном Вторым из дома Таргариенов, королем андалов, ройнаров и Первых Людей, лордом Семи Королевств и Хранителем Государства. Любимая народом королева-мать увенчала собственной короной дочь свою Гелайену, жену и сестру Эйегона. Облобызав дочь в обе щеки, Алисент опустилась перед ней на колени, склонила голову и произнесла: «Моя королева».

Вместо верховного септона, коему преклонные лета не позволили приехать в Королевскую Гавань, Эйегона помазал на царство септон Евстахий, благословив короля именами семи богов. Наиболее зоркие очевидцы могли заметить, что короля на церемонии охраняли четверо белых плащей, а не пятеро, как делалось ранее. Прошлой ночью Эйегона постигла первая измена: сир Стеффон Дарклин, королевский гвардеец, бежал из города со своим оруженосцем, двумя стюардами и четырьмя стражниками. Сев в рыбачью лодку, ждавшую их у калитки замка, беглецы отплыли на Драконий Камень, увозя с собой золотой обруч с семью разными самоцветами: корону, которую носил король Визерис, а до него король Джейехерис. Когда новый король решил короноваться венцом своего тезки Эйегона, Алисент приказала надежно спрятать корону Визериса, но один из стюардов вместо этого ее умыкнул.

После коронации королевские гвардейцы сопроводили Эйегона к его дракону по имени Солнечный, великолепному созданию в золотой чешуе и с розовыми перепонками крыльев. Король, по словам Манкена, трижды облетел вокруг города и опустился наземь в стенах Красного Замка. Сир Аррик Каргилл проводил его величество в тронный зал, освещенный факелами, где Эйегон взошел на Железный Трон в присутствии тысячи лордов и рыцарей.

В то время как приветственные клики оглашали тронный чертог, башня Морского Дракона на Драконьем Камне тоже полнилась криками: Рейенира Таргариен мучилась уже третий день. Роды ожидались лишь на следующей луне, но гнев, охвативший принцессу после вестей из Королевской Гавани, ускорил их. В муках она выкрикивала проклятия, призывала мщение богов на своих братьев по отцу и на королеву, их мать, описывала пытки, коим подвергнет их, прежде чем позволит им умереть. Проклинала она и дитя в своем чреве. «Выйди вон! – кричала она и раздирала ногтями живот, как ни сдерживали ее мейстер и повитуха. – Выйди вон, чудовище, выйди вон!»

Выйдя на свет, дитя и впрямь оказалось чудовищем. У мертворожденной девочки был чешуйчатый хвост, а на месте сердца зияла дыра. На другой день, когда маковое молоко немного притупило боль, принцесса дала девочке имя Висенья. «Они украли мою корону и убили мою единственную дочь, – сказала она. – Они за это ответят».

Затем Рейенира созвала свой собственный «черный» совет, в отличие от «зеленого» в Королевской Гавани, и война началась. Заседание возглавляла она сама вместе с принцем Дейемоном, дядей своим и мужем. Присутствовали также три ее сына, еще не достигшие совершеннолетия: Джаку было пятнадцать, Люсу четырнадцать, Джоффри двенадцать. Караул несли двое королевских гвардейцев: сир Эррик Каргилл, близнец сира Аррика, и сир Лорент Марбранд, родом с западных земель. Гарнизон Драконьего Камня составляли тридцать рыцарей, сто арбалетчиков, триста латников. Их вполне хватало для обороны крепости, но победы, как заметил принц Дейемон, с таким войском вряд ли можно было одерживать.

В «черный» совет входило около дюжины лордов, знаменосцев и вассалов Драконьего Камня: Селтигар с Коготь-острова, Стаунтон из Грачевника, Масси из Плясунов, Бар-Эммон с Острого Мыса, Дарклин из Синего Дола и прочие, но наиглавнейшим среди сторонников Рейениры был Корлис Веларион с Дрифтмарка. Морской Змей старел, но цеплялся за жизнь, как тонущий моряк за обломки своего корабля. «Видно, Семеро хранили меня для этой последней битвы», – говорил он. Жене его принцессе Рейенис минуло пятьдесят пять; лицо ее покрылось морщинами, серебристые волосы поседели, но она оставалась столь же бесстрашной, как в свои двадцать два. В народе ее прозвали Несбывшейся Королевой.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

© Gardner Dozois, 2013; © пер. А.Курышевой, 2015.

2

© Joe Abercrombie, 2013; © пер., примеч. А. Курышевой, 2015.

3

Lamb – ягненок (англ.). В переносном значении – простак, мягкий, слабохарактерный человек.

4

© Megan Abbott, 2013; © пер., примеч. А. Курышевой, 2015.

5

Англ. AMBER Alert – система оповещения о пропаже детей и распространения информации о подозреваемых в похищениях.

6

«Закон Меган» – принятый в США в 1996 году закон, согласно которому информация о местонахождении лиц, совершивших преступления на сексуальной почве, становится доступна общественности.

7

Смотри, как я горю (исп.).

8

Приблизительно 21 градус Цельсия.

9

Антигистаминный препарат с седативным эффектом, аналог димедрола.

10

© Cecelia Holland, 2013; © пер. А. Курышевой, 2015.

11

© Melinda Snodgrass, 2013; © пер. Н. Виленской, 2015.

12

© Carrie Vaughn, 2013; © пер. Н. Виленской, 2015.

13

© Sam Sykes, 2013; © пер. Н. Виленской, 2015.

14

© Caroline Spector, 2013; © пер., примеч. Н. Виленской, 2015.

15

«Жирный вторник», карнавал в Новом Орлеане.

16

© George R.R. Martin, 2013; © пер., примеч. Н. Виленской, 2015.

17

В 111 году, на пятую годовщину свадьбы Визериса и королевы Алисент, в Королевской Гавани был устроен большой турнир. На пиру в честь его открытия королева появилась в зеленом платье, наследная же принцесса оделась в цвета Таргариенов, красный и черный; с тех пор сторонников той и другой стали называть «зелеными» и «черными». На самом турнире верх одержали черные: выступавший за принцессу сир Кристон Коль победил всех бойцов королевы, считая двух ее кузенов и младшего брата, сира Гвейна Хайтауэра.