Карл Александр

Эпоха за эпохой. Путешествие в машине времени

Моим хорошим парням: Карлу II, Джеймсу, Полу, Николасу, Слейду, Карлу III, Алексу, Далтону, Лэнгстону и Дэшиллу

Автор хочет поблагодарить Дэвида Спектора, Майкла Шеффа, Жаклин Танберг и Уильяма Танберга за их советы, замечания и поддержку.

Лондон 1893 год

Пролог

Джентльмен сошел с поезда на остановке «Майл Энд» ближе к вечеру и, напряженно улыбаясь, быстро пошел по улице. У него было худое, но привлекательное лицо, которое не вполне сочеталось с мускулистой фигурой и энергичной походкой. Щегольски надвинутый на лоб котелок придавал ему лоска.

Держа в затянутой в перчатку руке черный кожаный саквояж, он пересек улицу, стараясь не поскользнуться на мокром булыжнике. Холодный плотный туман поднимался от Темзы, издалека доносились тревожные пароходные гудки. Он дышал полной грудью и не дрожал, потому что поверх модного темного костюма был надет отличный шерстяной плащ, не дающий замерзнуть. Если не считать легкой головной боли, он чувствовал себя превосходно. Да, хорошо вернуться в Ист-Энд, пусть и ненадолго – а погода отвечает его потребности оставаться незамеченным.

Мужчина подал сигнал проезжающей двуколке. Экипаж остановился, скользя колесами по мокрой мостовой. Он ловко запрыгнул на пассажирское сиденье, темными сверкающими глазами зорко высматривая когда-то дерзких, а ныне забитых. Он не ожидал проблем: этот район остался прежним. Причалы источали запах керосина и дохлой рыбы. Пленка влажного жира покрывала абсолютно все, рассеивая свет даже самых ярких газовых уличных фонарей.

Джентльмен приказал извозчику доставить его к северному окончанию Торговой улицы, где начинались неряшливые рюмочные и ночлежки. Расплатившись, он направился в темноту: веселая походка, влажные от предвкушения губы. Ближе к унылому перекрестку Фолгейт и Торговой он увидел, как из паба выходит поникшая шлюха. Ежась в своем грязном изношенном пальто, она безрадостно двинулась в его сторону. Он наблюдал за проституткой из удобной ниши дома. Лицо у нее было осунувшееся и болезненно-бледное, глаза тусклые, зубы гнилые. Живот от недоедания вздулся. Сердце джентльмена забилось быстрее, и он чуть заметно кивнул.

Он уже собирался ее подозвать, когда она вдруг оглянулась, сгорбилась и поспешила прочь. Что-то было не так. Он вышел из ниши. Причиной ее испуга оказался полисмен, направлявшийся через улицу следом за ней. Джентльмен снова улыбнулся. Он проследит за обоими!

Он наблюдал, как женщина пробежала мимо покрытых сажей домов, прошмыгнула мимо крытого рынка Спитафильд и свернула на Уайтс-Роу. Он преследовал ее, изумляясь, что у нее хватает сил двигаться настолько быстро. Достигнув узкой улочки, где воняло бродягами, он успел заметить, что она скользнула в проулок. Полисмен продолжил двигаться по прямой, и джентльмен позволил себе суховатый смешок. Полисмен вышел из игры.

Узкий грязный проулок проходил позади фабричных зданий, словно крепостной ров, – и джентльмен обнаружил, что ему приходится прилагать усилия, чтобы не отстать от той, кого он преследует, но это его не огорчало, ибо только усиливало жажду вкусить сладостной мерзости этой уличной шлюшки. Добравшись до Хаундсдитч-Роуд, она свернула в лабиринт переулков, которые, казалось, никуда не вели. Однако джентльмену этот район был знаком, так что ему достаточно было время от времени видеть ее худую фигуру, чтобы не сбиться со следа. Он двигался слишком быстро и бесшумно, чтобы в этом промозглом холоде им заинтересовались попрошайки или воры. Даже самых дерзких испугали бы его сильные руки и плечи.

Наконец он увидел, что женщина остановилась и привалилась к сырой кирпичной стене какого-то здания. Грудь у нее ходила ходуном. Пока она пыталась отдышаться, он незаметно скользнул через улицу, создавая впечатление, будто пришел с другой стороны. Осмотревшись, он понял, что оказался неподалеку от пересечения улиц Фейрклаф и Бернер и до него доносится громыхание Дистрикт Лайн – линии метро, несущей более удачливых, чем шлюха, горожан мимо этой лондонской клоаки. А потом он направился к ней, вышагивая нарочито громко и уверенно. Женщина прислушалась, а потом и посмотрела в его сторону. Поспешно оправив одежду, она изобразила свою лучшую улыбку. Он шагнул к ней и ответил тем же. В ее глазах он прочел надежду, которой только что там не было. А потом она облизнула губы и чуть заметно неуверенно качнула головой в сторону высоких деревянных ворот, служивших черным ходом на швейную фабрику.

Джентльмен быстро оглянулся по сторонам, а потом повернулся к ней и кивнул. Позволив ей взять себя за руку, он шагнул через створку ворот в узкий двор, окруженный кирпичными стенами. Пока они пересекали это пространство, он услышал пение и, подняв голову, увидел, что голоса доносятся с верхнего этажа соседнего с фабрикой дома. Там началось заседание клуба социалистов: собравшиеся пели «Интернационал».

Они подошли к задней стене фабрики. Шлюха провела джентльмена вниз по ступенькам в крытый переход, где вдоль стен стояли промышленные контейнеры для мусора – некоторые уже наполненные лоскутками дешевой ткани. Он помедлил, оценивая место, в котором оказался. Убедившись в том, что переход идеально подходит для его целей, он улыбнулся. Можно было не сомневаться в том, что им не помешают.

Из жилетного кармана он извлек причудливые золотые часы и открыл их. Небольшой механизм, одновременно являвшийся музыкальной шкатулкой, заиграл французскую колыбельную – а на внутренней стороне крышки оказалось изображение прелестной темноволосой девушки. Джентльмен полюбовался портретом, а потом бережно пристроил часы на бетонный выступ над мусорным баком.

Шлюха развернулась к нему лицом и задрала платье и три нижние юбки до пояса. Под ними ничего надето не было. Он содрогнулся от удовольствия при виде выбритого лобка под чуть вздувшимся животом.

– За пять шиллингов можете делать, что захотите, сэр, – прошептала она на фоне второго припева «Интернационала».

Он молча вручил ей золотую монету. Она изумленно ахнула и отступила на шаг. Он рассмеялся. Конечно же, шлюха никогда еще не получала за свои услуги целую гинею. Джентльмен прекрасно знал, что она обслужила бы его и за несколько шиллингов, но так ему больше нравилось. Неожиданная прибыль делала девок ласковыми и нежными, словно матерей, получивших цветы на день рождения.

Эта оказалась такой же. Пока он стягивал с себя брюки, она благодарно его целовала. На вкус она была гадостной, но разве не все женщины такие? Он наслаждался затхлым поцелуем. Его дыхание участилось. Она положила руки ему на бедра. Больше он терпеть не мог.

Глухо зарычав, он резко ее развернул, задрал ей юбки, заставил наклониться и грубо вошел в нее сзади, вызвав мучительный стон. За гинею она должна считать эту боль чудесной, подумалось ему.

Руками он направлял ее бедра, пока она не начала двигаться в такт его напору. А потом он заметил, что она двигается вместе с ним охотно, запрокинув голову и учащенно дыша. Он улыбнулся. У нее будет оргазм. Это отлично: так и должно быть в этот – первый – раз.

Он откинул голову и зашипел сквозь сжатые зубы. А потом закрыл глаза, расслабился и дал волю чувствам. Его мысли неслись стремительно. Из темноты возникали цвета и формы. Проститутка, дергающаяся вплотную к нему, превратилась в его сестру: ее лицо искажалось от желания, несмотря на невинность колыбельной. Господи, как же он ее любил! Ему хотелось оставаться с ней до конца своей жизни. Почему это считают нехорошим? Почему его наказали? Он убежит с ней за границу. Они поженятся – и никто ничего знать не будет. Их совместная жизнь всегда будет такой, всегда будет столь же приятной. Других не будет – для них обоих. Другие им не нужны. Они едины…

Что она шепчет на пике страсти? Были другие? Он не первый? Она все это время ему лгала? Она не сохранила свою драгоценную девственность для своего истинного возлюбленного?

Пастельные фигуры у него в голове окрасились в черный и красный цвета. Он зарычал, кончая, – и стал шарить в карманах пиджака под плащом.

– Трогайте меня, сэр! Потрогайте!

Проститутка потянулась назад за его руками, но не нашла их. Она искала их, шаря ладонями и отчаянно поскуливая. Ее тело начало подергиваться.

Он первый и единственный! Одной рукой он схватил ее за волосы и резко оттянул ее голову назад. Он первый и единственный! Второй рукой он перерезал ей горло от уха до уха патологоанатомическим скальпелем.

* * *

Пение смолкло. Джентльмен выпустил из легких воздух одним протяжным выдохом. Головная боль прошла. Он начал препарировать труп проститутки, работая быстро и умело. Закончив, он аккуратно сложил части тела в пустой мусорный бак, придав им позу, имитирующую ужас. Потом, отступив назад, он осмотрел дело своих рук. Ботинки его хлюпали по крови, залившей крытый проход. Он чуть развернул одну из рук влево, а потом полюбовался получившейся композицией, словно скульптор, ваяющий бюст.

Удовлетворенный результатом, он вернул часы в карман, закрепив цепочку. Направившись на выход, он остановился у ступеней, ведущих наверх, и прислушался. Рабочие-социалисты зааплодировали говорившему – а потом снова стало тихо, не считая негромких голосов в клубе.

Джентльмен быстро пересек двор и вышел из ворот на улицу. До него донеслись цоканье конских копыт по булыжнику и характерное поскрипывание рессор двуколки. Кеб остановился в конце квартала: он увидел, как кто-то сошел с экипажа и быстро направился к зданию – возможно, опаздывая на собрание. Он улыбнулся своей удачливости, кинулся к кебмену, окликнул его и прыгнул в экипаж. Извозчик щелкнул вожжами, и лошадь рысцой побежала прочь.

Как только двуколка свернула на Брик-Лейн, джентльмен почувствовал, что ему больше не угрожает никакая опасность, – и успокоился. Его тело чуть зудело изнутри от воспоминаний о только что произошедшем. Проститутка была настолько разгоряченной и страстной, что он счел ее достойной творческой композиции, которую он создал из ее расчлененного тела. Да, этот опыт оказался для него одним из самых приятных. Возможно, даже самым лучшим. Положительных впечатлений ему хватит на несколько недель… может, даже на несколько месяцев. А когда они закончатся, он вернется в Бетнал-Грин или Шоредитч.

Единственной проблемой была полиция. После того как распространятся новости об этом случае, будет новая вспышка всеобщего возмущения – возможно, самый мощный отклик. Следователи Скотленд-Ярда будут долго мельтешить в Ист-Энде. В будущем ему придется быть очень осторожным и избирательным – что его отнюдь не радовало.

Возможно, ему пора уехать из Англии. Он вполне может это себе позволить. Да, наверное, это выход. Хотя стоит ему снова убить – и люди поймут, где он теперь находится. Его стиль определенно необычен. Возможно, он отправится на юг Франции, где женщины кокетливы, а полиция беспомощна. Он с улыбкой представил себе, как поработает скальпелем над какой-нибудь темноволосой куртизанкой лунной ночью на берегу под Сен-Тропе.

Он услышал очередной далекий поезд – и этот звук вернул его к реальности. Он нагнулся, открыл саквояж и вытащил из него белые тряпицы и бутылочку с чистящей жидкостью. Он тщательно стер следы крови с рук и ботинок – и с удовольствием отметил, что на одежде пятен не осталось. Он отнес этот факт на счет своих умелых рук и навыков хирурга.

Двуколка остановилась у станции Уайтчепел. Джентльмен сошел с нее совершенно спокойным, заплатил извозчику и быстро прошел внутрь. Он купил билет до Морнингтон-Кресент и терпеливо выслушал служащего, объяснявшего, что ему надо будет пересесть с ветки Дистрикт Лайн на северную линию на станции Чаринг-Кросс. Он это и так знал.

Чего джентльмен не знал – так это того, что полисмен, который прежде шел следом за проституткой, оказался на перекрестке улиц Фейрклаф и Бернер как раз в тот момент, когда он оттуда отъезжал. Полисмену это показалось подозрительным, он осмотрел округу – и обнаружил останки проститутки в переходе за двором. Он вызвал своих коллег, которые отреагировали сразу же, как услышали его короткий доклад. Через семь минут после того, как джентльмен сел на свой поезд, извозчик уверенно описал его полисменам. А еще через пять минут служащий метро подтвердил, что его видел, и назвал место, куда он направлялся. Уже через час Скотленд-Ярд мобилизовал убойный отдел – и его сотрудники начали поиски.

Глава 1

Дом номер 7 на Морнингтон-Плейс был высоким и узким каменным строением с ухоженным двором, живой изгородью и металлическим забором, с тремя фронтонами и темно-коричневым цоколем. Он ничем не отличался от других жилых домов застройки к востоку от парка Риджентс между Юстоном и Камден-Тауном. Улицы тоже казались одинаковыми: они были хорошо вымощены, а по вечерам заполнялись жизнерадостными энергичными людьми, которым нравилось встречаться с друзьями и знакомыми, отправляясь с визитами в освещенной газовыми фонарями мгле, или ходить по делам, несмотря на туман и очень холодную погоду. Неприятные ощущения всегда можно было компенсировать шерстяным шарфом, теплым пальто и дружелюбием соседей, прогуливающихся здесь и там. И потом поблизости всегда можно было согреться рюмкой бренди, зайдя в один из приветливых пабов.

Обитатель дома номер 7 был влюблен в этот район – возможно, потому что впервые за свои двадцать семь лет он жил в приличном квартале и мог поступать, как ему заблагорассудится. Недавно он приобрел новый велосипед фирмы «Рали» с самой современной тормозной системой и каждый вечер неспешно ездил по Морнингтон-Кресент, жадно впитывая картины, звуки и запахи. Потом он превращал свои впечатления в противоречивые и поэтому пользующиеся популярностью статьи, за которые получал приличные деньги.

Этим вечером он решил заглянуть в парк Риджентс, который в прошлом неизменно служил хорошим местом для добычи материала. Он доехал до Йорк-Гейт по узкой круговой аллее – и ухоженная привычная красота зеленых газонов и низко склоняющихся деревьев, смягченная постоянным туманом, не привлекла его внимания. Он словно утонул в плотном мареве, сотворенном им самим. Добравшись до загнутого пальца спокойного паркового озера, он вдруг вспомнил чудесные летние лодочные прогулки в обществе интересных женщин с бутылкой французского вина, хлебом и сыром. Это воспоминание заставило его осознать, что ему не удалось справиться с внутренним возбуждением и превратиться в того отстраненного, но пылкого наблюдателя, к которому привыкли его лондонские читатели. Можно было подумать, что он проехал пять миль от Морнингтон-Кресент в шорах. Он даже не ощущал булыжников, которые служили причиной постоянной тряски и приводили к частой замене шин. Он обругал собственную несобранность, а потом рассмеялся. Причина была очевидной. Вечером к нему должны были прийти старые друзья и одноклассники и – господи! – он устроит им сюрприз!

Он вообще не поехал бы этим вечером на велосипеде, если бы мистер Хастингс – непреклонный издатель «Пэлл-Мэлл Газет» – не запросил еще три статьи до конца недели. Да, он определенно отстает от графика, потому что больше обычного времени уделял захватившему его научному проекту, который он разрабатывал в своей личной лаборатории. А еще он тратил на него больше денег, чем приносили статьи, как бы хорошо их ни принимали читатели. Ему просто необходимо найти материал, причем как можно быстрее.

Туман начал превращаться в моросящий дождь. Он досуха вытер лицо – интересное, с резкими чертами – большим носовым платком. От влажности его густые моржовые усы обвисли. Мужчина воображал, что они делают его похожим на русского интеллигента, поселившегося в Париже, – и потому какое-то время ехал, отпустив руль, чтобы снова закрутить их как полагается. Он напомнил себе, что у него недавно закончился бриолин, так что в следующий заход в аптеку надо будет купить баночку.

Он свернул за угол, проехал в парк через Гановер-Гейт и увидел очень высокого, худого и величественного джентльмена, прогуливающего не менее высоких и худых борзых на сворке. Возможно, статья о поразительном сходстве внешности (и характера) владельцев и их любимцев сгодится. Он хохотнул при мысли о гневных письмах как аристократов, так и простых людей, которые окажутся владельцами бульдогов или бассет-хаундов. Единственная проблема в том, что у него не хватит времени собрать информацию о всевозможных и разнообразных породах и видах животных, которыми любят окружать себя люди. Ну что ж. Наверное, этот материал надо будет отложить, пока у него не появится больше времени.

Он объехал повозку с молочными бидонами – и в этот момент лошадь, запряженная в повозку, внезапно подняла хвост и вывалила на середину дороги кучу испражнений. Достаточно частое явление, подумалось ему, но как насчет тех бедолаг, которые день за днем все это убирают? Как они (несомненно, иммигранты из Восточной Европы) относятся, например, к эксцентричным выходкам герцога Кларенса? Забавно ли это? Нет, эта тема слишком правдоподобна и социально реалистична для романтического вкуса велосипедиста. И у него нет желания подражать почтенному Чарльзу Диккенсу. Придется искать дальше.

Однако, интенсивно прокрутив педали еще на протяжении мили, велосипедист, так и не увидевший ничего интересного, решил остановиться. Он съехал с круговой аллеи, свернул на север на Принс-Альберт-Роуд и покатился вниз по наклонной улице, петлявшей между высокими вязами и кленами. Остановив свой велосипед перед «Риджентс Инн» – местом отдыха парочек, возвращающихся с энергичных прогулок по парку, – он зашел в зал, чтобы выпить пива, и устроился за столом рядом с большим камином, облицованным камнем. В нем пылали можжевеловые поленья, распространяя вокруг тепло. Он снял шарф и спортивный пиджак и ослабил узел галстука.

Попивая пиво, мужчина осматривался и прислушивался, надеясь на озарение. Пара в углу сетовала на то, что в парк приходит слишком много народа, несмотря на ноябрьские холода.

– Что нам надо сделать, милый, так это провести твой следующий отпуск у моря, – предложила жена. – Там даже рыбаков не будет.

Муж с ней согласился:

– Да и цены будут ниже вне сезона.

Лицо велосипедиста расплылось в широкой улыбке, карие глаза заблестели. Он вытащил из кармана коротких штанов блокнот и карандаш и принялся писать. Почему ему раньше такое в голову не приходило? До побережья – его самого любимого места – из столицы можно было доехать на поезде не больше чем за полдня. Ему вспомнился, скорее с облегчением, чем с болью, уик-энд, который он провел там год назад в январе. Он отправился туда со своей женой и одновременно кузиной Изабель, чтобы прийти в себя после общего упадка сил и небольшого обострения туберкулеза. В тот момент он преподавал биологию, и Изабель настаивала, чтобы он отказался от своей мечты стать великим писателем и изобретателем и все свое время посвящал работе и их браку. Она стала сторонницей всего, что он терпеть не мог, и потребовала, чтобы он выбирал между нею и своими бунтарскими идеями. Тогда он выбрал себя. Сейчас он с ироничным смешком записал рабочее название заметки: «Как в пятницу поехать на море женатым, а в понедельник вернуться в Лондон холостым».

Он положил карандаш, допил пиво, откинулся на спинку стула и вздохнул. Из этого происшествия можно выжать даже все три статьи. Добавить сюда коллекционировавшую безделушки тетушку Изабель и бывшую ученицу-суфражистку, нацеленную на соблазнение, – и даже на чертову книгу хватит.

Он собрался было заказать еще кружку, но передумал и, вытащив из кармана часы, проверил время.

– Боже правый! – воскликнул он.

Была уже половина девятого, а гости могли прийти сразу после девяти. Он схватил пиджак и выбежал из паба.

Вскочив на велосипед, он яростно начал крутить педали, чтобы поскорее добраться до дома. Почти сразу же перед ним оказался тот склон, по которому он полчаса назад так спокойно скатился вниз. Напрягая ноги, он старался увеличить скорость, но виляющий подъем оказался необычно крутым. Дыхание у него сбилось, и он начал потеть, несмотря на холодную погоду. Оставалось надеяться, что эти усилия не закончатся пневмонией – болезнью, которой он страшился с тех пор, как на матче по регби между школами ему сдавили хрупкую грудную клетку, вызвав спадание легкого.

В конце концов он спрыгнул с велосипеда и последние несколько ярдов толкал его в гору. На ходу он размышлял о том, почему велосипеды настолько примитивны. Их можно было бы выпускать с зубчатым механизмом, который бы регулировал вращение колес. Такие устройства уже существуют. А еще лучше было бы снабдить их легким источником энергии – например, усовершенствованным двигателем внутреннего сгорания Даймлера – Бенца, который изобрели в Пруссии.

Он хмыкнул. Наверное, стоит в ближайшее время этим заняться. Эта идея выглядит несравненно более простой, чем его нынешнее изобретение. Он ухмыльнулся, снова взобрался на велосипед и быстро поехал дальше. К черту статьи о побережье! Стоило ему вспомнить о своем проекте, как он снова пришел в возбуждение и не мог думать больше ни о чем. Этим утром он закончил собирать устройство у себя в лаборатории и теперь с нетерпением предвкушал реакцию своих друзей. Конечно, аппарату требовалась проверка, однако он уже испытывал невероятную гордость и глубочайшее удовлетворение. Несмотря на крайнюю бедность в детстве и любимую матушку, которая постоянно размахивала перед ним Библией, словно духовной дубинкой, несмотря на неудачное ученичество, хронический туберкулез, слабые успехи в университете и удушающую атмосферу первого брака – несмотря на все это, ему суждено изменить ход истории! Сегодня его друзья первыми узнают об этом, а со временем факультет естественных наук лондонского университета будет рад присудить почетную степень доктора наук бывшему студенту, которого отчислили семь лет назад.

Герберт Джордж или, как он сам предпочитал называться, Эйч Джи Уэллс слез со своего «Рали» перед домом номер семь по Морнингтон-Плейс, закатил его в калитку и оставил у стены дома под аркой.

* * *

– Мистер Уэллс! – воскликнула педантичная миссис Нельсон, когда он быстро вошел на кухню. – Где вас носило? – Она сложила газету «Дейли Мейл», налила чашку чая и, встав, вручила ему, после чего добавила: – Вам не следовало бы мотаться на этой вашей машине в такую погоду.

– Погода всегда такая, – возразил он своей экономке и сделал большой глоток чая.

– Но человеку с вашим здоровьем…

– Я еще никогда так прекрасно себя не чувствовал.

Она покачала головой и вздохнула:

– Вот и мистер Нельсон так говорил. За день до своей смерти, Бог его благослови.

Уэллс не ответил на это замечание и допил чай.

– Кто-то уже пришел, миссис Нельсон?

– Нет, сэр. – Она подняла голову, сверкнув глазами, и добавила чуть саркастически: – Конечно, если ваши друзья такие же, как вы, то можно ожидать, что они опоздают, так ведь?

– Если это считается модным, – отозвался он с улыбкой. Вернув чашку с блюдцем на стол, он направился к двери.

– Я приготовила вам свитер, – сказала она дружелюбно. – В гостиной прохладно.

– Это не гостиная, миссис Нельсон. Это библиотека.

– Называйте ее как хотите, сэр, но дело-то в том…

– Я положу в камин еще поленце.

Он ушел из кухни.

Миссис Нельсон вернулась к своей газете, но не смогла сосредоточиться на чтении. Она решительно не принимала все те мнения, которые мистер Уэллс при ней высказывал, особенно его взгляды на религию и брак. Как это он сказал? А, да! Девяносто девять процентов всех брачных союзов заканчиваются либо бунтом, либо пассивным терпением. И, если Бог существует, то как он мог допустить, чтобы природа была столь бессмысленно жестокой? Разве это не следует считать потворством пыткам? А когда она осудила его развод, он со смехом сказал, что не будь он холостым, то у нее не было бы работы. К ее сугубому изумлению, он с удовольствием добавил, что для страны еще не все потеряно, если другие консерваторы вроде миссис Нельсон будут работать на радикалов вроде Эйч Джи Уэллса. Как бы то ни было, должность экономки этого человека оказалась невероятно сложной и интересной.

Она подлила себе чаю, думая о том, одобрит ли мистер Уэллс ее канапе. Она весь вечер поджаривала хлеб и нарезала его треугольничками, на которые выкладывала свою фирменную сырную смесь, острый соус и колбасу. Она вздохнула. Если вспомнить о времени дня и собравшейся компании, он, наверное, больше будет интересоваться вином.

Что было не совсем так. Подложив в камин три поленца, Уэллс взял с оловянного блюда с закусками одно из изящных канапе, попробовал его – и нашел чудесным. Продолжая жевать, он отметил, что миссис Нельсон выставила привлекательную вазу с фруктами, сыры, хлеб, столовые приборы, красивые хрустальные рюмки и несколько бутылок приличного французского кларета. За закусками на буфете горели свечи – и он улыбнулся с гордостью и восхищением.

Он осмотрел помещение в целом. Его экономка сумела придать ему атмосферу удобства и уюта, несмотря на отсутствие ковров, приличных штор и лишних предметов мебели. Единственный диван был недавно заново обит, два красных бархатных кресла – вычищены, а бюро (поддельный чиппендейл) отполировано.

Эйч Джи пришел в восторг. Миссис Нельсон создала в комнате ощущение порядка и одновременно дружелюбного тепла. Из места, куда он просто приходил почитать, вышел безупречный уголок для такого романтичного ученого, каким был он. Теперь эта комната станет идеальной сценой для его революционной новости.

Он знал, что его друзья будут удивлены и обрадованы: с некоторыми он не встречался с университетских дней, когда он едва сводил концы с концами в полуподвальном помещении в Вест-Энде на жалкий один фунт в неделю. «Ах эта миссис Нельсон! – подумал он. – Что за чудесная женщина!» Уэллс надеялся, что она навсегда останется его экономкой. И потом – что это за жизнь, если все домочадцы всегда и во всем придерживаются одного мнения?

Он поспешно поднялся наверх и переоделся в серые твидовые брюки и удобную домашнюю куртку. Потом причесал свои темно-каштановые волосы и критически осмотрел себя в зеркале. Инспекция завершилась привычной ухмылкой, потому что он себе нравился: ему представлялось, что его резкие, но благородные черты соответствуют его любви к писательству и изобретательству. И он не сомневался в том, что когда-нибудь его добродушное лицо привлечет к нему обаятельную, опытную и умную женщину… эмансипированную женщину, как на людях, так и в спальне.

Эйч Джи лихо провел гребнем по усам – и счел себя готовым.

* * *

Гости начали собираться вскоре после десяти, освобождаясь после разнообразных дел, которыми они занимались этим вечером. Миссис Нельсон забирала у них пальто и шляпы, вешала их в шкафу в прихожей – и недоумевала, с чего бы мистеру Уэллсу… да и любому другому человеку… могло захотеться производить впечатление на джентльменов, которые, как она подозревала, принадлежали к богеме или к бунтарям. Тем не менее она оставалась вежливой и любезной, провожая гостей в гостиную (она же библиотека), где их тепло приветствовал Уэллс. Затем она закрыла дверь комнаты и рада была отправиться спать, потому что было уже почти одиннадцать и она очень устала.

В библиотеке начались немного неловкие разговоры о послеуниверситетских годах: гости поняли, что в то время, как их карьеры постепенно вели их в гору, Уэллс с некоторым трудом держался на самой нижней ступеньке лестницы. Но кипящий энтузиазмом и оптимизмом хозяин дома передал всем канапе, а потом разлил вино по бокалам и вручил каждому с каким-то дружеским замечанием. После этого он широким взмахом руки предложил всем устраиваться поудобнее. Гости расселись в кресла и на диване и пригубили кларет. Поскольку мебели хватало, чтобы усадить только пятерых, Эйч Джи остался стоять – но это его вполне устраивало. Он мог дирижировать разговором.

И вечер начался.

Герберт Уэллс расхаживал перед камином, щедро прикладываясь к вину. Рональд Смит, который теперь превратился в очкастого экономиста, работающего на корону, начал многословное рассуждение относительно легкомысленности художественной литературы. Уэллс терпеливо слушал и выжидал. Его стройная щеголеватая фигура двигалась изящно, но сдержанно, поскольку он всегда говорил всем телом. Его темные глаза не отрывались от лица Смита.

– Литература всегда была лживой, и я бы даже сказал, что она поощряет преступность, – заявил Смит.

Полбокала вина притупили его и без того тусклый разум, так что он даже не замечал, что говорит слишком громко и повторяется.

– Я что-то не слышал, чтобы книги совершали преступления, – возразил Джеймс Престон, адвокат, намеревающийся баллотироваться в парламент. – Мне всегда казалось, что виновными бывают люди.

Все засмеялись.

– Ну, мне хотелось бы услышать мнение хозяина дома, – буркнул Смит, лицо которого стало почти одного тона с его бурым галстуком-бабочкой.

Герберт Уэллс развернулся к нему. Голос у него был высоким, но звучал уверенно:

– Прежде всего я хочу выразить свое восхищение упорством Рональда, с которым он терпит аристократическое отношение королевы к финансам.

Гости снова засмеялись, окончательно раскрепощаясь.

– Мы обсуждали литературу и преступность, – сухо отозвался тучный экономист.

– Несомненно, – согласился Уэллс, – несомненно. Мне не вполне понятна проведенная вами параллель, Рональд, но я бы согласился с тем, что публиковать некоторые опусы – просто преступление. – Он переждал новый взрыв смеха. – Как и то, что кое-какие другие произведения не публикуют.

Его глаза сверкнули, и он стал постепенно переводить разговор в задуманное им русло, так как ему нужно было добиться определенного настроя, иначе слушатели просто подняли бы его на смех.

– Нам всем хотелось бы мира, свободного от социальной несправедливости и моральных установок, которые ставят человека ниже горилл, от которых он произошел.

Пока мало интересующийся разговором хирург Лесли Джон Стивенсон то и дело подавался вперед на своем кресле, чтобы взять с подноса кусочки сыра и канапе. Проголодавшийся гость не останавливался, пока не заметил, что в одиночку съел почти половину закусок. Постоянно следя за своим внешним видом и костюмом, он промокнул полотняной салфеткой уныло опущенные уголки губ, после чего осмотрел себя. На коленях оказалось несколько крошек сыра и хлеба. Он аккуратно собрал с ткани неуместные остатки пищи, переложив в салфетку, которую сложил ровным треугольником и вернул на стол. Отпив вина, он вздохнул, откинулся на спинку кресла, погладил подбородок с ямочкой и прислушался.

– Вы говорите о преступлениях, друзья мои, – продолжал Уэллс. – Преступность существует потому, что британская монархия и иерархи Церкви угнетают большую часть населения, позволяя привилегированному меньшинству делать то, что им заблагорассудится.

– Вы хотите сказать, что королева и архиепископ Кентерберийский – преступники? – вопросил Престон.

– Я только хочу сказать, что они не в курсе дела, – ответил Уэллс. – Хотя, по-моему, королева Виктория давит мужчинам на мозги, как громадное пресс-папье, – и делает это уже почти полвека. Разумный интеллектуал мог бы счесть это величайшим из преступлений нашего времени.

Когда смех стих, Стивенсон откашлялся и прервал рассуждения хозяина дома мягким музыкальным голосом, в котором звучала меланхолия:

– Не имеет значения, в каком именно обществе мы живем. Преступность будет существовать всегда.

– Не будет, если у нас появится такое общество, где все люди хорошо питаются и имеют достаточно свободы, чтобы придерживаться современных морально-этических принципов.

Стивенсон поджал губы:

– Такое осуществится, только если всему населению провести лоботомию.

Теперь гости посмеялись над Уэллсом, а тот вспомнил, что, играя в университетской крикетной команде, Стивенсон закручивал подачу так, что деревянный шар с силой бил по ногам противников.

– Мой дорогой Стивенсон, – сказал Уэллс, – разве вы не ждете такого дня, когда в «Таймс» можно будет прочесть хорошие новости?

– А какая разница? Вы сами уже упомянули неадекватную судебную систему королевства. И абсурдность религии, которая предписывает вам, что есть и как себя вести! Если правосудие само по себе аморально, тогда зачем оно нужно? Если каким-то преступникам удается избежать наказания и нет на небе Бога с его конечным воздаянием, – поаплодируем преступлению. Пусть люди делают, что хотят. Они поплатятся, когда откроют спину не тому, кому следовало бы.

Эйч Джи на мгновение онемел. Стивенсону удалось попасть в точку, как это бывало в те дни, когда они с Уэллсом были оппонентами в ораторском клубе. Стивенсон тогда был сильным противником – и явно не растерял своей склонности к цинизму. Однако и Герберт Джордж Уэллс не был в спорах трусом. Он прищурился:

– Вы не считаете, что нам следует насаждать мораль, Джон?

– А зачем?

– Чтобы сохранять порядок.

Стивенсон засмеялся:

– Никакого порядка не существует, Уэллс!

– Тогда как насчет высшей ценности человеческой жизни? Или вы в нее тоже не верите?

– Я работаю хирургом, Уэллс. Люди приходят и уходят. Они рождаются, заболевают и умирают. – Он подался вперед и чуть понизил голос, так что он зазвучал еще мелодичнее: – В моих пациентах меня интересует только то, в каком состоянии находятся их органы. Я как чертов механик, ремонтирующий вагон, – только у меня на руках не смазка, а кровь! И решающий вопрос, Уэллс, вот в чем: ты можешь это исправить или нет? Сколько еще можно заставить колеса крутиться, а сердце – биться? – Он помолчал и снова откинулся в кресле. – И где тут высшая ценность?

Эйч Джи покраснел:

– Нигде, если так поставить вопрос.

По комнате пронесся возбужденный гул.

– Похоже, самый начитанный из нас только что проиграл в споре! – радостно объявил Смит.

Уэллс прожег его взглядом:

– Не окончательно, Рональд. Я готов согласиться с тем, что современные правосудие и мораль непоследовательны, но зато существуют наука и техника. В конце концов они заменят веру в Бога и королеву. Они – надежда на будущее человечества. Они принесут всеобщее просвещение. И они станут тем конечным воздаянием, которое нам всем кажется столь неуловимым.

Стивенсон нахмурился и допил свой кларет, а Эйч Джи продолжил:

– Не пройдет и ста лет, как исчезнут войны, социальная несправедливость и преступность. Наш мир станет прогрессивной Утопией, где каждый сможет предаваться благородным умственным экспериментам и чудесным наслаждениям плоти.

Он замолчал и обвел взглядом своих гостей, убеждаясь, что они все внимательно его слушают – даже Стивенсон и Смит. Уэллс представил себе, будто обращается ко всем ученым Оксфорда, Кембриджа и Лондонского университета – и они ловят каждое его слово.

Он действительно подводил разговор к чему-то важному – и подметил это по тем гостям, которые пока не принимали участия в разговоре. Харпер, психолог, закрыл глаза и сжал пальцами переносицу, чтобы лучше сосредоточиться. А Гриннел, передовой преподаватель естественных наук, непрестанно кивал головой, поглаживая аккуратную бородку.

Но тут Стивенсон снова его прервал:

– Я не нахожу ничего благородного в людях, Эйч Джи. И уж точно не вижу ничего чудесного в человеческой душе, заключенной в темницу плоти. Более того, медицина не видит никаких признаков того, что будущее окажется каким-то иным.

Смит кивнул, горячо его поддерживая.

Уэллс сухо улыбнулся своему оппоненту:

– Я вам соболезную, Джон. Вы вынуждены проводить дни в окружении больных и умирающих. Человеческих существ, которым вам хотелось бы помочь – но помочь не получается, поскольку медицина все еще не вышла из младенческого возраста. Вы родились слишком рано. Это про всех нас можно сказать.

– Вы к чему пытаетесь нас подвести, Уэллс? – Стивенсон механически съел еще несколько канапе. – Опять предсказания? Они не помогут вам одержать победу в споре.

– Я не собираюсь с вами спорить, Джон, – покривил душой Уэллс. – Я просто говорю, что к концу двадцатого века человеческая жизнь станет счастливой и плодотворной для всех на земле.

– А поконкретнее нельзя? – саркастически осведомился Стивенсон.

– Выберите любой год после 1950-го, – предложил Уэллс, пряча раздражение и щедро махнув рукой.

Смит больше не мог сдерживаться и с трудом поднялся на ноги.

– Извините, если это прозвучит по-обывательски, Уэллс, но вы могли бы описать нам Армагеддон – скажем, в 1984 году, – и это все равно ни в чем нас не убедило бы.

– Если вы привязали себя к унылым границам современного Лондона, то виноваты в этом только вы сами, Рональд.

– А что вы предлагаете нам сделать? – осведомился Смит. – Подать Папе Римскому прошение об энциклике по поводу переселения душ?

Объектом смеха стал Уэллс – и Смит это отметил, повернувшись и кивая.

– Ну же, Эйч Джи, – вмешался Престон, лицо у которого разгорелось после трех бокалов вина. – Почему вы нас сегодня позвали сюда? Надо полагать, не для того, чтобы мы стали свидетелями возобновления словесных баталий между вами, Смитом и Стивенсоном! – Он замолчал, закуривая сигарету. – Если это не так, то должен совершенно откровенно сказать, что мои студенческие годы давно закончились (как и ваши) и что мне пора уходить. У меня завтра много работы.

Он привстал с места.

– Сядьте, Джеймс, – предложил Уэллс с напускным спокойствием – и начал: – Дорогие друзья, мы давно усвоили, что все имеет длину, ширину, толщину и продолжительность. Продолжительность – или время – это четвертое измерение. Вы с этим согласны?

Все это признали, хотя Стивенсон и Смит сделали это довольно настороженно.

– Наша сознательная жизнь имеет форму падения или полета вдоль этого измерения, времени, но в любой момент мы способны воспринимать только три измерения. Однако мы все знаем, что в целом наше существование продолжается от рождения до смерти. Следовательно, мы – существа четырех измерений. Что мы видим в каждый отдельный момент – это только кусочек нашей реальности.

– Вы по-прежнему не выдали никому билета в вашу так называемую Утопию, – отметил Стивенсон.

Уэллс только улыбнулся, решив не отвечать на это замечание.

– Если время – это некое пространство, то почему мы не способны перемещаться по четвертому измерению так же, как по остальным трем?

– Мы это делаем, – возразил Смит. – Со скоростью, которую мы называем минутами, часами, днями, неделями и так далее.

– А если бы мы могли ускорить или замедлить эту скорость?

– Исключено, – сказал Стивенсон. – Время диктует нам скорость жизни, так уж все устроено.

– Разве мы изучаем естественные науки для того, чтобы удовлетворяться тем, как все устроено, а не для познания неизведанного?

Харпер и Гриннел согласились с Уэллсом. Стивенсон, Смит и Престон отпустили шуточки насчет состояния финансов и здравого ума хозяина дома, однако никто из них не выразил желания удалиться.

Спор затянулся на несколько часов, с короткими перерывами на новые порции еды и вина. Уэллс наслаждался дискуссией: он занимался любимым делом, применяя логику, чтобы убедить скептиков. Под возгласы «Невозможно!» он уверенно поведал о последних плодах научного творчества: говорящем аппарате Эдисона, работающей электрической лампочке (он уже установил несколько таких у себя в лаборатории), двигателе внутреннего сгорания Даймлера – Бенца, беспроводной передаче Маркони и (хвала королеве) новой электрической подземке Лондона.

– Так что же невозможно, джентльмены?

Эйч Джи раскинул руки. Он бросил взгляд на стоявшие на бюро часы. Через полчаса встанет солнце. Они проговорили ночь напролет.

– Что невозможно? – устало переспросил Стивенсон. – Невозможно попасть в прошлое или будущее.

Уэллс развернулся к нему. Несмотря на поздний час, глаза у него оставались блестящими и зоркими.

– Что вы делали восемь лет назад, Джон?

– Изучал медицину. И что это доказывает?

– Какой курс лекций был у вас первым?

– Анатомия.

– Вы можете представить себе лицо, фигуру и ухватки вашего профессора?

– Конечно.

– Можете закрыть глаза и увидеть изображения и схемы человеческого тела?

– Безусловно.

– Можете вспомнить первый труп, который вы препарировали?

– К чему вы ведете, Уэллс? Конечно, могу! Память у меня не хуже, чем у всех!

– Значит, ваш разум только что совершил путешествие во времени. Что и требовалось доказать. – Уэллс улыбнулся и нанес решающий удар: – А если ваш разум на это способен, почему же не вы целиком?

Гости начали тихо переговариваться.

Стивенсон вскочил на ноги и воскликнул:

– Это противоречит разумному, Уэллс!

– Возможно. Но и преодоление силы тяжести – тоже. Однако вы ведь знаете, что уже не один человек поднимался на высоту пяти тысяч футов над землей на воздушном шаре, верно?

Стивенсон начал было что-то говорить, но тут же сгорбился, лихорадочно соображая. Разве десять лет назад кто-то мог себе представить электрическую лампу? Или говорящий аппарат? Разве сто лет назад кто-то мог себе представить фотокамеру? Или граммофон? Техника действительно развивается все стремительнее. Может, Уэллс не ошибся относительно утопического будущего с довольным населением. Его теории звучали убедительно.

Смит взял слово – и начал торжествующе:

– А не кажется ли вам все это подозрительно знакомым? Не похоже ли это на то собрание нелепостей, которые Уэллс опубликовал пять лет назад? – Повернувшись к Уэллсу, он спросил: – Как вы назвали ту вещь?

– «Аргонавты времени».

– Да, точно! – подхватил Смит. – Кажется, про молодого человека, который путешествовал во времени, встречаясь с великими цивилизациями будущего. Что за примитивная чушь! Хватит думать о машине времени, Уэллс! Это – потеря времени, и вам не к лицу!

Герберт Джордж Уэллс откашлялся и самодовольно ухмыльнулся:

– Я не просто думал о машине времени, джентльмены. Я ее построил.

Глава 2

Миссис Нельсон разбудили громкие крики. Она прислушалась – и различила приглушенный голос Уэллса, а потом новый взрыв криков. Она посмотрела на часы, стоявшие на тумбочке: 5.15 утра. Миссис Нельсон нахмурилась и подумала, что ее хозяин совершенно лишен благоразумия. Ни благоразумия, ни воспитанности, несмотря на всю его образованность. Он со своими приятелями вот-вот перебудит всех соседей. Если у мистера Уэллса не хватает такта сказать гостям, когда пора расходиться, то она сама им об этом скажет. Она встала с постели и надела поверх синей ночной сорочки халат.

Направляясь к лестнице, миссис Нельсон качала головой. Не понимает она этого человека! Он может быть таким милым и внимательным, таким добрым и щедрым, а потом вдруг взять и начать проповедовать свои радикальные и богопротивные идеи всю ночь напролет. Несомненно, все хорошие качества можно отнести насчет твердой руки матери мистера Уэллса, которая стала опорой всей семьи. А все нехорошее – несомненно, наследство его безответственного отца, который вечно уезжал играть в полупрофессиональный крикет. Не говоря уже об образовании, которое посеяло во впечатлительном уме бедного мистера Уэллса фальшивые семена дарвинизма, социализма и других еретических идей. Она вздохнула. Наверное, ей следует как-нибудь пригласить на чай викария: возможно, он сумеет помочь этому молодому человеку опомниться.

Миссис Нельсон как раз спустилась с лестницы, когда услышала резкий стук в дверь. Кто это мог быть в такое время? Если это еще какие-то неряшливые друзья Уэллса, она сейчас же отправит их восвояси. Она резко открыла дверь. Туман рассеялся, и ей пришлось заслонять глаза от яркого восходящего солнца.

– Мистер Уэллс больше никого сегодня не принимает, джентльмены, – заявила она высокомерно двум крупным, но явно робеющим мужчинам.

Они сняли шляпы и одернули плохо сидящие пиджаки. Она уже собиралась захлопнуть перед ними дверь, когда один из них предъявил ей значок.

– Доброе утро, мэм. Я инспектор Адамс. Скотленд-Ярд. Прошу прощения за ранний визит, но, может, хозяин дома не спит?

* * *

После сделанного Уэллсом объявления гости вскочили и забросали его вопросами. Самым громким оказался Стивенсон. Эйч Джи еще никогда не видел его таким возбужденным. Его крики выходили за рамки приличий. Уэллсу подумалось, что Стивенсон ведет себя как новообращенный католик. А впрочем, почему бы и нет? Машина времени уничтожит смерть – и, надо надеяться, существование Бога тоже.

Когда гости успокоились, Эйч Джи попытался объясниться. Он старался говорить как можно проще, понимая, что много лет изучал и проверял понятия времени и четырехмерной геометрии. Его друзья этим похвастаться не могли, а ему хотелось убедить их полностью и окончательно.

– Джентльмены. Атомы вращаются в Солнечной системе точно так же, как Солнечная система вращается во вселенной. Вселенная тоже вращается, двигаясь в пространстве со скоростью света. Я открыл, что прошлое и будущее существуют в нашей вселенной постоянно, однако наш разум видит только «сейчас», потому что он приучен так делать – возможно, в результате тиранической потребности природы сохранять порядок. Плоскости времени, или сферы, прилегают к той, в которой мы сейчас находимся, и функционируют в соответствии с законами гауссовских координат. Другими словами, наше временное измерение – это всего лишь электромагнитное поле. Вихрь, если хотите. Я сделал следующее: создал аппарат, который противопоставляет энергетические поля, создавая трение. В результате возникают постоянно возрастающие и усиливающиеся цепные реакции, которые поднимают – или скорее выкручивают – машину времени и того, кто в ней находится, из всех временных сфер в сознательном, но испаренном состоянии. Вы сможете переместиться в прошлое или будущее по вашему желанию.

– А откуда вы узнаете, что где? – спросил Гриннел.

– Если вы вращаетесь на запад, то получаете прошлое. Если на восток – вы аккумулируете будущее.

Уэллс допил свой бокал и налил себе еще вина.

– А если отправитесь на север, то найдете Шотландию, а если на юг – то очутитесь в Темзе! – сыронизировал Смит. – Это чушь, вот что я вам скажу.

– Тихо! – прикрикнул на него Стивенсон. Он повернулся к Уэллсу, широко раскрыв горящие глаза. – Это устройство работает, Уэллс?

– В теории – да. Я его пока не испытывал, поскольку меня беспокоит проблема возвращения. Хотя этим утром я установил устройство, которое назвал «регулятором интервалов испарения». Надо надеяться, что оно автоматически удержит пассажиров над временными сферами, если обнаружит опасность.

– Какую опасность?

– Ну, вы же не захотите выйти посреди мора или войны.

– А разве машина времени не остается на одном и том же месте? – проницательно поинтересовался Гриннел.

– Конечно, остается, но через тысячу лет Англия может потонуть, и этот дом окажется на дне Атлантического океана. В этом случае РИИ даст предупреждающий сигнал, перехватит управление и отправит пассажира к ближайшей безопасной дате высадки. – Он помолчал. – Помимо РИИ машина имеет еще одно страхующее устройство. Фиксатор обратного вращения. Это устройство автоматически возвращает аппарат в дату отправки после завершения путешествия, если его не отключить.

Он не показал им тот рычаг, который отключает ФОВ.

– Но с чего вам может захотеться, чтобы эта чертова штука вернулась? – спросил Стивенсон.

– А что, если вы получите травму во время полета и не сможете обеспечить себе нормальное существование? Разве вы не захотите, чтобы машина времени вернула вас домой?

– Вы упоминали, что машина во время путешествия остается на месте, – отметил Гриннел. – Не уверен, что я все понял. Вы не объясните, как такое возможно?

Эйч Джи улыбнулся:

– Она двигается по четвертому измерению. Она всегда занимает одно и то же пространство, но если это не сегодняшнее пространство, то вы можете ее обнаружить во вчерашнем пространстве – или в завтрашнем.

– Значит, она на самом деле исчезает?

– Конечно. На продолжительность данной вылазки сквозь время.

Гости начали переговариваться между собой.

– Через две недели я приглашу вас всех присутствовать на первом путешествии.

Смит вдруг снова вскочил.

– На первом путешествии? Прекратите, Уэллс! – Он презрительно захохотал. – Если вы будете упорствовать в подобных речах, то единственное путешествие, которое вы совершите, – это в Бедлам!

– Точно, точно! – согласился Престон, хлопая в ладоши.

Уэллс не успел ничего ответить: миссис Нельсон открыла дверь и заглянула в комнату.

Уэллс повернулся к ней:

– Да, миссис Нельсон, в чем дело?

– У дверей Скотленд-Ярд, мистер Уэллс.

– Что за черт? – изумился Эйч Джи. Обращаясь к гостям, он добавил: – Прошу меня извинить, джентльмены.

Как только он вышел за дверь, его гости вскочили, возбужденно переговариваясь и порывисто перемещаясь по комнате.

Стивенсон быстро направился к двери, ведущей на кухню. Не успел он до нее добраться, как его перехватил Смит с видом министра иностранных дел, изумленного внезапной изменой верного союзника.

– Джон!

Стивенсон обернулся.

– Вы ведь не приняли Уэллса всерьез?

Хирург раздраженно посмотрел на взволнованного экономиста:

– А если принял?

– Ну, мне показалось, что он просто сошел с ума и бредит.

– Уэллс не более безумен, чем мы с вами.

– Но вы же не считаете, что машина времени возможна!

– Конечно, считаю. – Он натянуто усмехнулся. – Разве нужда не мать всех изобретений?

Смит сорвал с себя очки и потер уставшие глаза. Снова надев их, он воздел палец вверх, собираясь задать какой-то вопрос. Он так и не произнес ни слова.

Стивенсон исчез.

* * *

Стоя у входной двери рядом с миссис Нельсон, Уэллс нетерпеливо слушал следователей, которые уныло и подробно объясняли природу своего визита. Это неприятно напомнило ему короткий период, когда он был помощником торговца мануфактурой, а ему дотошно объясняли, почему он обязан отчитываться за каждую минуту своего рабочего дня.

Когда Адамс закончил, Эйч Джи ответил ему с нетипичной для него язвительностью, поскольку терпеть не мог оказываться перед лицом односторонней власти:

– Это полная нелепость, инспектор! Я не занимаюсь убийствами – и не принимаю у себя тех, кто этим занимается.

– Подозреваемого видели в этом районе, сэр.

– Ну так и ищите его в этом районе!

– Нам приказано проверить все дома на Морнингтон-Кресент. Даже ваш, мистер Уэллс.

– Любезный, у меня гости!

– А у меня разрешение на обыск, – сурово ответил Адамс, демонстрируя бумагу, которую несколько часов назад подписал сонный служащий суда. Он приглашающе махнул рукой своему спутнику: – Пошли, Дагган, не будем терять время.

Дагган оказался настолько крупным мужчиной, что в дверном проеме ему пришлось пригнуться. А когда Уэллс направился обратно в библиотеку, его задержала громадная рука. После этого Дагган бережно развернул сильно уступающего ему в росте хозяина дома, умело обыскал его – и, выпрямившись, улыбнулся.

– Остальных тоже, сэр?

Уэллс резко развернулся и зашагал в библиотеку, где его ждали друзья. Они затихли, успев услышать слова следователей. Под их взглядами Эйч Джи пытался отыскать слова, которые помогли бы ему выглядеть достойно, а не униженно. Единственное, что он придумал – это что надо говорить негромко.

Он повторил то, что ему сказал инспектор Адамс, а затем вежливо попросил друзей уйти.

– Как вы понимаете, лично я оказался в крайне неловком положении, – проговорил он, почему-то сцепив руки за спиной. – Более того, – добавил он шепотом, – я умоляю вас всех не распространяться об удивительных откровениях этого вечера. Мне необходимо испытать мое устройство прежде, чем объявлять о нем миру.

Гости тихо отвечали – кто-то задумчиво, кто-то серьезно. Однако уходя, все согласились, что за этими стенами не будут упоминать об утверждении Герберта Джорджа Уэллса, будто ему удалось построить работающую машину времени.

Они по очереди подходили к двери, где миссис Нельсон осторожно (полиция весьма ее смутила) вручала им пальто и шляпы. После этого Дагган заставлял их широко расставить ноги и по очереди обыскивал. Как подобает британским джентльменам, они полностью игнорировали следователя и принимали обыск как очередной момент этого вечера. В конце концов, что такое обычное убийство и небольшое унижение по сравнению с машиной времени?

Когда все ушли, Эйч Джи почувствовал скорее печаль, чем гнев. Он месяцами думал о том, как объявит о своем открытии небольшому кругу друзей – пусть и не слишком влиятельному. Кто мог ожидать, что такое собрание будет прервано появлением полиции? Он безнадежно пожал плечами, что было совершенно не похоже на его обычную воинственную манеру. Оставалось только благодарить Бога за то, что они явились под конец вечера, а не в начале или в середине.

В библиотеке Уэллс налил себе остатки кларета, а потом уселся в свое любимое кресло у камина. Вытянув перед собой ноги, он подавил зевоту. Приятно было расслабиться после того, как он всю ночь простоял на ногах и проговорил. Его мысли готовы были устремиться прочь, но он не успел предаться приятным размышлениям: в комнату вошла миссис Нельсон. Она принесла поднос, на котором оказался накрытый грелкой чайник, молочник, сахар и чашка. Увидев, что Уэллс все еще пьет вино, она нахмурилась.

– Я подумала, что вы захотите выпить чаю, пока ожидаете, чтобы полисмены закончили.

Он начал было отвечать, но услышал шум наверху. Адамс и Дагган обыскивали его спальню. Он нахмурился.

– Проклятье! А они сюда заявились бы, если бы я не печатал те статьи о свободной любви?

– Наш дом – не единственный, который они осматривают, сэр.

Она со стуком поставила поднос на стол. Свободная любовь, вот еще!

– Не знаю… – Он сделал глоток вина и улыбнулся домоправительнице, подкручивая кончики усов. По этому знаку миссис Нельсон догадалась, что он сейчас скажет что-то возмутительное. – Когда в следующий раз пойдете в церковь, помолитесь о социалистическом государстве, ладно?

Не успела миссис Нельсон решительно заявить своему нанимателю, что спасение души – дело серьезное, как в дверях появился инспектор Адамс, демонстративно держа шляпу в руке.

– Извините, что потревожили вас, сэр.

Уэллс медленно поднялся с кресла, набрал воздуха и выпрямился во весь свой рост:

– Вы не просто меня потревожили, инспектор, – вы осквернили мои основополагающие права!

– Ну, мы пошли.

Адамс небрежно поклонился и направился к выходу.

– А что именно вы рассчитывали найти, инспектор?

Адамс повернулся и ответил:

– Джека-потрошителя.

* * *

Потрясенный Уэллс рухнул обратно в кресло. Джека-потрошителя? Этого маньяка не было в новостях уже несколько лет, и многие эксперты предполагали, что он либо уехал из страны, либо покончил с собой. Так почему Скотленд-Ярд вдруг принялся искать его в этом районе? Он обычно находил свои жертвы на нищих улицах Уайт- чепела.

Несомненно, произошло убийство, но с чего им было заподозрить, что это был Джек-потрошитель? Видит бог, если верить «Таймс», то только в последние два года было совершено несколько сотен жалких подражаний его методам. Откуда у полиции уверенность в том, что самый жуткий убийца снова взялся за свое? Уэллс содрогнулся. Он понимал, что они это знают. Он абсолютно не разбирался в криминалистике, но питал оправданное уважение к Скотленд-Ярду. Если следователи говорят, что Джек-потрошитель появился в этом районе, то скорее всего так оно и есть. Уэллс это признал – и устыдился того, как вел себя в отношении Адамса и Даггана. Он снова вздохнул и подумал, что на самом деле визит следователей – это благо, так как теперь он уверен, что его дом в безопасности. Он повернулся и сверился с часами на бюро. Без десяти семь. Огонь в камине погас, и кларет закончился. Пора ложиться.

В этот момент миссис Нельсон окликнула его из прихожей:

– Мистер Уэллс! А доктор Стивенсон ушел со всеми?

– Да, конечно.

– Вы сами видели, как он уходил?

– Миссис Нельсон!..

– С чего ему было оставлять плащ и саквояж в шкафу? Значит, он не уходил.

– Миссис Нельсон, полиция только что обыскала весь дом! Здесь нет никого, кроме нас с вами.

Едва он закончил эту фразу, как вдруг понял, что скорее всего ошибся. Он вскочил с кресла и выбежал в коридор.

Миссис Нельсон побледнела от страха. Она держала плащ Стивенсона и с ужасом на него пялилась. Посмотрев на Уэллса, она молча указала на полу плаща. Эйч Джи нахмурился, не понимая причины такой тревоги.

– Что такое, миссис Нельсон?

– Пятна крови, мистер Уэллс.

Он забрал у нее плащ, осмотрел его внимательнее – и действительно различил на шерстяной ткани несколько бурых пятен. Только такая дотошная женщина, как миссис Нельсон, могла такое заметить.

Он снова повесил плащ в шкаф, а потом снял с полки кожаный саквояж врача и некоторое время просто на него смотрел. Когда он решился его открыть, миссис Нельсон вжалась в стену. Он посмотрел на нее:

– А вам не пора готовить нам завтрак, миссис Нельсон?

Она кивнула и поспешно ушла на кухню. Уэллс проводил ее взглядом. Когда дверь на кухню закрылась, он снова взялся за саквояж, раскрыл защелку, а потом медленно раздвинул его половинки. Сердце у него отчаянно колотилось. Протяжно зашипев, он вытащил из саквояжа окровавленные тряпки. Уронив их на пол, он заглянул внутрь. Под тряпками оказался набор скальпелей из нержавеющей стали: они ярко блестели, хотя на них не падал прямой свет. Ему в нос ударил какой-то запах. Он напомнил Уэллсу одно воскресное утро из собственного детства, когда его отец забивал за домом кур для вечерней трапезы. Он зажал нос пальцами и задышал ртом, борясь с позывами на рвоту.

В углу саквояжа обнаружилась небольшая жестянка. Он просунул к ней вторую руку и снял крышку. Ахнув, он отпрянул.

Полиция была права насчет Джека-потрошителя: в жестянке оказались палец, почка и два глаза.

Уэллс поспешно запихнул тряпицы обратно в саквояж, захлопнул его и ногой подтолкнул обратно в шкаф. Закрыв дверцу, он привалился к ней. У него по щекам ходили желваки. Значит, доктор Лесли Джон Стивенсон, его бывший соученик и неплохой хирург, все эти годы был и Джеком-потрошителем! Похолодев, Уэллс содрогнулся. Кто бы мог подумать? Этот человек всегда казался умным, красноречивым и светски непринужденным. Правда, Уэллс замечал в нем какую-то затаенную, зловещую мрачность, которая изредка прорывалась наружу в виде коротких вспышек бешенства. Ему вспомнилось, как Стивенсон участвовал в матче по гандболу, который мог принести университетской команде беспрецедентное третье подряд звание чемпионов. Стремясь выиграть, Стивенсон оттеснил противника в угол, а потом швырнул мяч так, что тот отскочил от стенки прямо в лицо игрока. Ликуя, Стивенсон покинул поле даже без извинений и традиционного рукопожатия. В тот момент Уэллс списал это происшествие на нервозность и напряжение студента, готовящегося к карьере хирурга, – и только теперь осознал весь ужас, который за этим таился.

Эйч Джи вдруг сообразил, что тот инцидент на гандболе произошел весной 1884 года, когда он заканчивал первый курс университета, а Стивенсон – последний. Значит, убийства 1888 года происходили в тот момент, когда Стивенсон учился на медицинском факультете Кембриджа. Если бы Уэллс знал тогда то, что знает сейчас! Но почему? Что на Стивенсона нашло? Что за отвратительный демон царит в скрытых уголках его разума? Эйч Джи совершенно этого не понимал.

Однако сейчас его должны занимать более насущные вопросы. Неужели Стивенсон и сейчас в доме? Если да – то где? Как полицейские могли его не заметить? Их обыск длился больше часа – и, несомненно, был очень тщательным. Конечно, Стивенсон мог уйти со всеми, но ему не удалось бы миновать Даггана без плаща и саквояжа. Однако, возможно, он так и сделал. Может быть, он оставил плащ и саквояж, потому что, конечно же, не желал, чтобы их осматривали. Нет, тут концы с концами не сходятся. Уэллс все это время стоял у двери вместе со следователями. Стивенсона там не было. Его не обыскивали – и он не прощался. В смятении и волнении его отсутствия, по-видимому, не заметили. Если он и покинул дом, то должен был воспользоваться другим выходом.

Эйч Джи хлопнул себя по лбу. Господи! Почему он так долго не мог сообразить, что произошло!

Он пробежал по коридору к дверце, за которой начиналась черная лестница. Открыв ее, он поспешно спустился в подвал. Там он моментально увидел, что дверь его лаборатории взломана и чуть приоткрыта. Из-за нее вырывался желтый свет лампы накаливания. Разве он забыл выключить свет? Нет. Электрические лампочки были слишком новыми и дорогими, чтобы допускать подобную небрежность.

Он медленно прошел к двери и открыл ее настежь. В лаборатории никого не было. Он прищурился. Стивенсон определенно скрылся – и сделал это самым необычным образом.

У машины времени появился первый пассажир.

Глава 3

Машина времени стояла в центре лаборатории. Слабое голубоватое свечение, которое она испускала, быстро меркло. Постороннему это устройство, наверное, показалось бы низким, уродливым и перекошенным, но создатель считал его прекрасным.

Квадратная кабина имела в высоту восемь футов. Она была сделана из толстых стальных листов, скрепленных заклепками и болтами. Боковые стороны машины были скошены, чтобы облегчить вращение в четвертом измерении. В каждой стенке располагались небольшие застекленные окна, чтобы пассажир смог видеть, в какой исторический момент он попадает при низкоскоростном ручном управлении. Конечно, на крейсерской скорости в два года в минуту, пока устройство будет скользить по времени в испаренном состоянии, внешний мир будет представляться только мельтешением цветных молекул.

Под кабиной располагался двигатель, уходивший на три фута в пол. Большая часть его деталей была выполнена из тщательно обработанной нержавеющей стали, но кое-где проглядывали никель и слоновая кость, а буфера были изготовлены из промышленных алмазов.

Сердцем машины служила конструкция из перекрученных кристаллических стержней, призванных противопоставлять, концентрировать и закручивать электромагнитные энергетические поля, позволяя машине выскальзывать из временных сфер и входить в них.

Внутри кабины находился пульт управления, доступный с капитанского кресла. Кресло могло крутиться, чтобы на пассажира не влияло вращение на невероятно больших скоростях. Такая центробежная сила наверняка убила бы человека в считаные секунды. Циферблаты с обозначениями лет и дат вращались вместе с машиной, однако узлы рулевого управления и давления были установлены гироскопически, позволяя управлять устройством при вхождении в тот или иной временной пласт. Экстренный запас пищи, кислорода и одежды хранился в ящике за креслом.

Изумленный Герберт Джордж Уэллс шагнул к машине времени. Он заглянул в окошко. Кресло пустовало – значит, Стивенсон как минимум ушел из настоящего. Затем он встал на колени, открыл кожух двигателя и заглянул внутрь. Он поспешно проверил несколько контактов (там, где кристаллические стержни были соединены с пазами металлических редукторов), которые его крайне тревожили. Они оказались целы. После этого он приложил ладонь к регулятору интервалов испарения. Тот был теплым, но явно не перегрелся и не потек. Это радовало. Уэллс закрыл кожух, выпрямился и вытер ладони тряпицей.

Он обошел вокруг машины и неуверенно толкнул дверцу кабины. Она была заперта. Последние сомнения рассеялись: запиралась дверь только изнутри. Стивенсон воспользовался его машиной и вышел где-то в ином пласте времени. Поскольку беглец не знал, как отключается фиксатор обратного вращения, дверца автоматически закрылась. После заранее установленной паузы в девяносто секунд ФОВ включился – и машина вернулась в исходный час.

– Господи! Она работает! – тихо сказал Уэллс.

Он с гордой улыбкой посмотрел на медную табличку, которую только накануне закрепил над дверью. Выгравированное название гласило: «Утопия» (такое имя он дал своему устройству). Он собирался «окрестить» его бутылкой шампанского перед началом первого путешествия.

Внезапно он нахмурился и вознегодовал:

– Он приходит ко мне в дом, притворяясь старым другом и настоящим врачом, пьет мой кларет, пожирает закуски, втирается в доверие – и пользуется моей машиной времени! Чертов подонок! Да как он посмел?!

Но как Стивенсон сумел успешно управлять машиной? Неужели она настолько проста? Уэллс посмотрел на рабочий стол – и убедился, что его чертежи и диаграммы оказались не на месте: их поспешно просматривали. Вот и ответ!

Он вынул из кармана ключи, отпер дверцу кабины, вошел в нее, сел и внимательно осмотрел пульт управления. Регулятор вращения был отведен до упора на восток: приборы показывали, что Стивенсон отправился в 1979 год. Почему он выбрал именно это время? Уэллс задумчиво нахмурился. В начале вечера он предсказывал, что к концу двадцатого века на Земле наступит Утопия, однако точной даты он не называл! Он мрачно усмехнулся. По-видимому, Стивенсону она была не нужна.

Ясно, что этот человек воспользовался машиной времени, чтобы сбежать от полиции. Сев в кабину за пульт управления, он явно запутался, зная одно: раз наверху находятся полицейские Скотленд-Ярда, ему некогда медлить с выбором даты. Поэтому он установил тот же день, а год поставил первый попавшийся – и это оказался 1979-й. Уэллс нахмурился еще сильнее. Ему непонятна была логика принятого Стивенсоном решения, но какими бы соображениями он ни руководствовался, он явно ушел в не слишком далекое будущее, чтобы не столкнуться с чрезмерно большими изменениями поведения, одежды, речи и так далее.

– А вот и нет, – пробормотал Эйч Джи.

Если он сам не ошибается относительно конца двадцатого века, то в 1979 году Стивенсон будет совершенно растерян и неуместен. Этому человеку будет крайне трудно приспособиться к Утопии, где не окажется насилия и таких отклонений поведения, которые были бы ему близки. Уэллс вдруг резко выпрямился. Господи, с чего это он начал тревожиться за Стивенсона? А как же счастливые и довольные люди из 1979 года? Если прогресс техники действительно освободил их от тупого тяжелого труда, гнета консервативной политической системы и бедствий нищеты, то это будут раскованные люди искусства! Они будут любить музыку, танцы, поэзию, живопись и другие виды творчества и заниматься ими. Они будут открытыми и честными. Они примут Стивенсона как своего – и ничего не будут знать! А что, если он снова примется зверствовать, как в 1888-м и 1892-м? Если люди 1979 года не привыкли к преступлениям, они окажутся бессильными, столкнувшись с этим печально знаменитым лондонским мясником! Там воцарится паника. Сильнейшая паника.

Эйч Джи воззрился на панель управления. Ему необходимо что-то предпринять. Как можно быстрее.

Вдруг, снова разъярившись, он залез в машину и захлопнул массивную дверь. «Кровавый убийца использовал мое революционное устройство, чтобы ускользнуть от правосудия, – подумал он. – Моя машина создана и должна существовать для блага человечества, она названа в честь идеального общественного устройства!»

Тут его потрясла жуткая мысль. А что, если он создал технологическое чудовище? Если бы он не создавал этого устройства, Стивенсон не отправился бы в будущее. Это значит, что поступки Стивенсона будут лежать на его совести – а у него нет желания нести ответственность за то, что этот безумец способен натворить в 1979 году. Тут дело не только в принципах справедливости и морали, не только его личные тревога и возмущение. Это можно сравнить с тем, как если бы он был владельцем торгового судна, которое в Средние века привезло в Европу чуму.

Немного пометавшись в гневе по мастерской, он принял решение. Пусть доктор Лесли Джон Стивенсон не верит в возмездие, но Герберт Джордж Уэллс придерживается других взглядов. Ему остается только одно: поймать Джека-потрошителя и вернуть назад.

* * *

Эйч Джи решительно шагнул к сейфу, встроенному в стену лаборатории, набрал нужную комбинацию цифр и открыл дверцу. Вытащив пятьдесят фунтов, которые он хранил на случай экстренных ситуаций, он уже было начал укладывать деньги в бумажник, но замер, задумавшись. А как же миссис Нельсон? Он ведь не в Африку отправляется, откуда в случае необходимости можно отправить ей несколько фунтов из Йоханнесбурга. Нет: пятьдесят фунтов лучше оставить ей. Такой суммы ей хватит по крайней мере на шесть месяцев, а если он к этому времени не вернется… Его передернуло.

Он вернулся к рабочему столу, вложил деньги в конверт и поспешно набросал записку.

«Дорогая миссис Нельсон!

Мне надо на некоторое время уехать из Лондона. Если я не вернусь через тридцать дней, прошу Вас использовать остаток наличности, чтобы найти новое место.

С наилучшими пожеланиями, Г. Дж. У.».

Он сложил записку и сунул в тот же конверт, надеясь, что она выглядит не слишком зловеще. Затем положил конверт за дверью лаборатории, после чего закрылся внутри, заперев дверь. Вернувшись к сейфу, он пошарил в нем и отыскал несколько дорогих украшений, которые мать вручила ему для подарка первой родившейся дочери, когда бы это ни произошло. Он поморщился, глядя на драгоценные камни. Дети? Их и так в этом мире слишком много.

Он спрятал украшения в карман, прошел к машине времени, глубоко вздохнул (отчаянно надеясь, что этот вздох не станет для него одним из последних) и забрался в нее. Заперев дверь кабины, он сел в кресло и пристегнул ремни. Менять установку определителя временной сферы не нужно было: Стивенсон уже все указал: год – 1979, месяц – ноябрь, день – пятый.

Он синхронизировал карманные часы с часами на пульте управления, быстро подсчитав, что до 1979 года будет добираться сорок три минуты. Было 7.14 утра. Стивенсон получил не меньше полутора часов форы.

Уэллс последовательно передвинул несколько переключателей, активировавших двигатель. Низкое гудение под ногами сказало, что энергетические поля уже начали взаимодействовать, набирая скорость. Оставалось всего несколько мгновений. Небольшая лампочка на панели управления вспыхнула. Машина была готова.

Он помедлил. Ему не поздно было передумать. Стивенсон решился на это из отчаяния – а ему, Герберту Джорджу Уэллсу, совершенно необязательно нестись сквозь время. Он может остаться в настоящем и продолжить изобретать, писать и мечтать. Он может вести нормальную, плодотворную жизнь, не прыгая в неизвестность. Разве мать постоянно не укоряла его за импульсивность? Он вспомнил один из последних случаев, когда она ему выговаривала. Эйч Джи отказался готовиться к экзаменам за третий курс университета, потому что писал рассказ. Его произведение опубликовали, однако лишили стипендии и попросили больше не возвращаться на факультет.

Уэллс поднял руку, чтобы отключить двигатель. Проведя процедуру деактивации почти наполовину, он внезапно замер. О чем он только думает? Неужели все эти годы исследований, поисков и конструкторских решений прошли даром? Именно тот рассказ – «Аргонавты времени» – и заставил его заняться геометрией четырех измерений! Он импульсивен – да, но он не безрассуден. И потом, разве весь смысл его существования не в том, чтобы разведывать неизвестное? Делать то, чего никто никогда не делал?

Он повторил процедуру включения.

Когда двигатель снова был готов, он дрожащей рукой снял с тормоза руль ускорения и бережно толкнул его. Ничего не происходило. Он тихо чертыхнулся. Он настолько перетрусил, что даже не стронул рычаг с места! Сжав зубы, он решительно толкнул рычаг вперед до упора, а потом зафиксировал, отклонив вбок.

Эйч Джи не был готов к реакции «Утопии». Машина быстро набрала скорость и вскоре начала вращаться так стремительно, что смазавшиеся стены лаборатории стали прозрачными. У него вдруг возникло ощущение неуправляемого падения, но в следующую секунду какая-то громадная невидимая сила рванула его вверх. Ему показалось, что он находится в центре гигантского смерча, а потом пришло головокружение. Уэллс откинул голову на спинку кресла. В животе у него бурлило: казалось, его вот-вот вырвет. Он сделал что-то не так? Чего-то не предусмотрел? Нарушил какой-то неизвестный закон вселенной?

Машина продолжала ускоряться, и он лишился способности к логическому мышлению. Ощущение движения превратилось в молниеносный безостановочный полет: физическое ускорение стало потрясающим. Уэллс завопил. Он точно знал, что разобьется, взорвется и погибнет где-то здесь, в безвременном тумане, вихрящемся вокруг него. Перепугавшись, он рвался с кресла, словно это могло как-то ему помочь. Перемещение во времени уже настолько ослабило его, что у него не было сил расстегнуть пряжки страховочных ремней. И это было к счастью: ведь если бы он смог встать с кресла, то попал бы в вихрь и мгновенно распался.

Уэллс скулил и дрожал, а машина качалась и тряслась, совершая свою вращательную одиссею. Он ощущал себя потерянным и обреченным. Неожиданно Уэллс прижал подбородок к груди, крепко зажмурился и, впервые после достижения девятилетнего возраста, механически начал молиться. Слезы агностического раскаяния потекли у него по щекам. Он молил о прощении. Он молил об освобождении. А потом он резко открыл глаза и тряхнул головой, приводя мысли в порядок. Сейчас не время обращаться к религии. Ему надо взять себя в руки. Однако все было бесполезно. Веки у него опустились. Ему показалось, что тьма окутывает его тело и поглощает разум. Он ощутил сонливость. Ему показалось, что он плывет. Тает. Ничего вещественного не осталось. Вообще ничего. Его последней мыслью было, что он безболезненно растворяется где-то в четвертом измерении.

* * *

Уэллс резко пришел в себя. Туман рассеялся, гул «Утопии» стал тише. Эйч Джи протер глаза и увидел, что вихрь вокруг него приобрел мириады ярких красок. Запустив пальцы в жилетный карман, он вытащил часы и поднес к глазам. Заморгав, Уэллс ахнул и выпучил глаза. Не только его часы раскрасились бесчисленным количеством оттенков: то же стало с его пальцами и рукой! Он посмотрел вниз. То же произошло с его ногами! Видимо, он испарился. Он поспешно ощупал себя. Казалось, его тело не изменилось – просто его трудно было рассмотреть. Видимо, так работает принцип расширения времени.

Уэллс помахал рукой перед лицом и убедился, что это похоже на танец роя светлячков. Он хихикнул. Конечно, он явно распался, однако чувствует себя отлично. Он един со вселенной!

Но где он и в каком времени? И существует ли какое-то время? Он пригляделся к часам. Сначала стало заметным слабое черное очертание руки и пальцев. Тогда он поднес часы ближе к глазам и долго в них всматривался. Искры метались, словно беспорядочные язычки пламени, но в конце концов он смог различить стрелки и цифры.

Эйч Джи находился в пути двадцать три минуты. Если его расчеты верны, то он должен прибыть в 1979 год в 7.57 утра. Значит, он все-таки не умер в четвертом измерении. Он просто спал, пока его тело переходило в испаренное состояние.

Он захохотал. У него все получится! Он запрыгал в кресле. Возбуждение и эйфория охватили его – и он с религиозным жаром возгласил, что он, Эйч Джи Уэллс, это совершил. Он покорил тайны четвертого измерения, а если он способен это сделать, то и другие тоже смогут. Для человечества нет преград. Человеческий разум бесконечен! Человек способен добраться до вечности. Человек – царь!

– Ты это слышишь, Бог? – вопросил он торжествующе, но тут же почувствовал себя ужасно глупо.

Если он действительно испарен, то его вообще ничто не способно услышать.

В 7.54 вихри красок начали выцветать до серости, и Уэллс понял: его машина готовится выпасть в 1979 год. Он снова почувствовал головокружение, тошноту и дезориентацию, но на этот раз все проходило не так тяжело. А когда на него начала накатывать паника, Уэллс совладал с ней, сосредоточившись на возможных проблемах, которые никак от него не зависят, например, на отказе РИИ. А что, если он вступит в химическую реакцию с 1979 годом и взорвется? Или схлопнется?

Ровно в 7.56 раздался резкий звук, похожий на громкий раскат грома. Все почернело. Уэллс обмяк в кресле, потеряв сознание.

* * *

Уэллс очнулся от звука далеких голосов и гулких шагов. Сначала ему подумалось, что он находился в коме целую вечность и теперь оказался в какой-то футуристической больнице, где продвинутые человеческие существа изучают его разум и тело, попавшие сюда из девятнадцатого века. Эйч Джи быстро обвел взглядом внутренности кабины своей машины времени, убеждаясь, что это не так. Затем он придирчиво осмотрел ближайшее окружение – и изумился. Пульт управления растрескался и поблек, блестящие выключатели из слоновой кости стали грязно-коричневыми. Стекло над циферблатами уцелело, но так помутнело от времени, что цифры и риски стали почти неразличимы. Рычаг вращения заржавел и застрял в восточном положении. Если он рассчитывает вернуться домой, все это необходимо будет отладить.

Он повернулся вместе с креслом, отпер и распахнул багажник. Вода испарилась, пища превратилась в горстку праха, а одежда при прикосновении рассыпалась. Что-то пошло не так. Он еще немного повернулся и отметил, что кресло вращается с легкостью. Страховочные ремни, удерживавшие его в кресле, выглядели новенькими, и рычаг руля ускорения все еще блестел от слоя смазки, которую он нанес в день отправления.

Он нахмурился – и обругал себя. В конструкции оказалась почти роковая ошибка. Ему следовало гироскопически крепить кабину целиком, чтобы все в ней находящееся было избавлено от разрушительного воздействия мощного вращения. Если бы он залетел в будущее еще дальше, то весь механизм управления разрушился бы.

Тут ему в голову пришла неожиданная идея. Почему машина не выглядела постаревшей после того, как доставила Стивенсона в 1979 год?

Он это не до конца понял, но предположил, что при движении обратно сквозь время работает некий принцип омоложения материи. Это означало, что ему надо хорошенько подумать относительно путешествий в прошлое. Тогда технологии этой машины не существовало, и, следовательно… Он нахмурился. Этот вопрос надо будет решать потом. Он печально усмехнулся. Какого черта! Это путешествие закончено. Он прибыл благополучно. А разве бывает испытательный полет без технических проблем?

Уэллс расстегнул ремни и встал с кресла. У него тут же закружилась голова, и ему пришлось сесть. Он сделал несколько глубоких вдохов и, почувствовав себя увереннее, медленно поднялся. Прижавшись к стенке кабины, он посмотрел в одно из окошек, чтобы впервые увидеть будущее. Стекло помутнело и растрескалось. Он не смог ни черта разобрать.

Заворчав, он повернулся и отпер дверь специальным ключом, который отключал ФОВ. Ему совершенно не хотелось, чтобы машина автоматически вернулась в 1893 год, оставив его без транспорта. Тут он с удивлением заметил, что дверная ручка недавно была вычищена и смазана. А когда он открыл дверь, петли не заскрипели и не застонали, как он ожидал. Их тоже недавно смазывали. Неужели за его машиной кто-то ухаживал?

Уэллс шагнул в 1979 год.

Он осмотрел машину времени снаружи. Все неплохо сохранилось – за исключением медной таблички с названием. Буквы слова «Утопия» окислились и покрылись зеленой патиной. Хотелось надеяться, что это никак не характеризует ту временную плоскость, на которую он вышел.

Эйч Джи медленно повернулся и обнаружил, что стоит на помосте, ярко освещенном софитом, установленным прямо над головой. Помост находился в центре громадного круглого зала с высоким потолком и нарядными дверями под аркой. Что случилось с его лабораторией? Теоретически его машина времени не должна перемещаться иначе как в четвертом измерении. Что случилось? Что-то действительно пошло не так!

Перед ним оказались три большие стеклянные витрины с множеством первоизданий в кожаных переплетах и диаграмм, заключенных в рамочки. Единственные узнанные им схемы он делал, задумывая машину времени. Он посмотрел направо. В дальнем углу еще в одной витрине он увидел знакомые первые полосы «Пэлл-Мэлл Газет», пожелтевшие от времени. Он сошел с помоста и направился в ту сторону, отчаянно стремясь найти нечто старое и знакомое. Его остановили лиловые бархатные канаты ограждения, установленного вокруг помоста. Он снова повернулся – и окинул взглядом все в целом.

Крупными буквами на стене было написано: «ГЕРБЕРТ УЭЛЛС – ЧЕЛОВЕК, ОПЕРЕДИВШИЙ СВОЕ ВРЕМЯ».

«Господи! – подумал он. – Неужели я сделал все это? Неужели моя лаборатория стала чертовым музеем? Неужели я присоединился к памятникам науки прошлого? Неужели мои достижения и неудачи стали экспонатами, которые щупают школьники на экскурсиях?»

Эйч Джи вернулся в центр комнаты, чтобы лучше осмотреть экспозицию. Он был потрясен и угнетен. Изумление, внезапное осознание того, что он стал знаменитостью, оказались почти невыносимыми. Что ему остается делать, если в двадцать семь он увидел плоды трудов всей своей жизни? Почему он не подумал об этом до того, как бездумно садиться в машину времени? И что самое противное, почти все книги и изобретения ждали его в будущем! Что же – он теперь будет все знать еще до того, как сделает? Может быть. А может быть, и нет. Он не обязан рассматривать все это. Внезапно он торжествующе захохотал. Может, если бы он не отправился путешествовать во времени, то не вернулся бы домой, чтобы со временем столько всего написать и изобрести. И было приятно знать, что ему все-таки удалось вернуться в Лондон 1893 года. Если и бывает так, что оптимизм помогает сохранить рассудок, то это именно тот случай.

Уэллс с любопытством начал внимательнее рассматривать труды всей своей жизни, несмотря на прежние опасения. Он почувствовал себя увереннее и отчасти вернул себе отстраненность ученого.

Пока не увидел старую фотографию.

Глаза у него округлились. Он попятился и хотел было отвести взгляд, но не смог этого сделать.

На фотографии был мужчина. Довольно толстый или даже тучный мужчина, с залысинами, обвисшими щеками и вторым подбородком, с изборожденным множеством морщин лицом. На мужчине были очки без оправы – и он на кого-то хмуро смотрел. Вид у него был весьма недовольный. Подпись под фотографией гласила: «Герберт Джордж Уэллс в возрасте пятидесяти лет».

Он изумленно взирал на фотоснимок. Машина времени была забыта: отпечаток демонстрировал ему его смертность. Перед ним встал главный вопрос. Когда именно для Герберта Уэллса закончилась жизнь?

Он начал дико озираться, не сомневаясь в том, что в экспозицию включен и его некролог. Слава богу, этого хоть не написали крупно сразу под его именем. Он не хочет этого знать, он никогда и ни за что не хочет об этом узнать!

Он сгорбился, ощущая тошноту. Ему необходимо срочно отсюда уходить. Он снова двинулся к канату ограждения, заставляя себя больше не присматриваться к экспонатам. Вместо этого его взгляд упал на часы над входом: они показывали 4.04. Он остановился, нахмурился и вытащил свои карманные часы. 8.04.

Уэллс застонал, теряя ориентацию и почти впав в панику. Он был уверен в том, что его расчеты были достаточно точными – если не произошло ничего катастрофического. Его лаборатория исчезла, дом исчез, все исчезло! Он вроде бы находится в музее. Время совершенно не то, а экспозиция выглядит вневременной насмешкой над его разумом.

Эйч Джи услышал голоса и шаги, приближающиеся к залу. Появление этих чужеродных звуков побудило его к действиям. Он увидел, что скрыться незамеченным не получится, и потому поспешно вернулся к машине времени, забрался в нее и скорчился на полу.

Экскурсовод завел в зал группу из пятнадцати человек.

– Еще одной величественной фигурой, возникшей в конце девятнадцатого века, был Герберт Джордж Уэллс. Писатель, ученый, критик общественного устройства, историк и изобретатель, – невыразительно вещал экскурсовод.

Уэллс потрясенно слушал.

– Полгода назад археологические изыскания, предварявшие крупный проект по переустройству Лондона, открыли забытую лабораторию Уэллса, находившуюся в заложенном кирпичом подвале. И, конечно, все вы знаете, что было найдено там.

Уэллс приоткрыл дверь и постарался незаметно выглянуть, чтобы рассмотреть людей двадцатого века.

– Леди и джентльмены, – продолжил гид торжественно, – Калифорнийская академия наук и Музей науки Сан-Франциско горды тем, что в нашей экспозиции выставлена знаменитая уэллсовская машина времени!

Сан-Франциско! Как, к дьяволу, он мог оказаться в Сан-Франциско, когда его машине положено перемещаться только в четвертом измерении? Он лихорадочно размышлял – и вскоре нашел ответ. Ну, конечно! Если археологи «открыли» его лабораторию и машину времени, то, несомненно, его устройство просто отправили в мировое турне. Или, может, город Сан-Франциско просто купил машину, хоть ему и не верилось, чтобы британское правительство допустило подобную сделку… если, конечно, сферы влияния не претерпели значительных изменений. Ему вспомнилось, как в начале девятнадцатого века богатая монаршья семья Британии купила египетские археологические находки и перевезла их в Британию. Так почему бы Эйч Джи Уэллсу не попасть в Америку? Египет был слабым и бесправным. Может, Англия теперь находится в сходном положении? Нет, не может такого быть! Наверняка у машины времени просто мировое турне.

– Конечно, труды этого загадочного человека оказались бесплодными: свидетельств того, что это устройство работало, не существует.

Уэллс возмущенно выпрямился.

Маленькая девчушка из экскурсии его заметила.

– Мама, а что там делает этот смешной дядя?

Экскурсовод повернулся и успел увидеть, как Уэллс захлопывает дверцу машины времени.

– Эй, вы! Там находиться не разрешается!

Уэллс поспешно схватился за рычаг вращения и попытался перевести в западное положение, чтобы убраться из 1979 года обратно в свое время. Сдвинуть рычаг не удалось. У него оставался только один вариант. Он мог отправиться дальше в будущее – но, будь он проклят, если решится на это при нынешнем состоянии машины.

Гид уже барабанил в дверь.

– Сэр, к экспонату нет доступа!

С криком Уэллс отпер дверь и резко ее распахнул. Она ударила экскурсовода, сбивая с ног. Уэллс тут же выскочил из машины и перепрыгнул через ленту ограждения. Экскурсанты пропустили его – некоторые даже удивленно смеялись. Он выбежал из зала и быстро потерялся в лабиринте залов и коридоров. За спиной раздались свистки: охранники его преследовали.

Уэллсу еще никогда в жизни не было так страшно.

* * *

Он добежал до пожарной лестницы с табличкой «Запасной выход» и открыл ведущую туда дверь. Тут же сработал сигнал пожарной опасности, еще усилив сумятицу, воцарившуюся в охране: теперь им необходимо было эвакуировать всех, находящихся в здании.

Уэллс быстро спустился по короткому пролету и оказался в анфиладе подвальных помещений, заполненных старыми витринами, сломанными подставками и старинным хламом, который сочли недостойным выставочных залов. За углом в коридоре он увидел свет, но не услышал там голосов. Пройдя мимо перекрещивающихся коридоров, он увидел выходную дверь.

Уэллс вышел через нее, поднялся по нескольким ступенькам – и оказался на забетонированной дорожке. Он зашагал прочь от музея, слыша за спиной жуткий шум: охранники эвакуировали людей через парадный вход. Дорожка провела его к деревьям – и как только музей скрылся из виду, он испытал чувство облегчения.

Погодные условия оказались похожими на те, что досаждали Лондону. Небо было затянуто тучами, ветер нес клочья тумана, хотя температура была чуть выше, а влажность – меньше лондонской. Однако воздух пах странно: в нем не ощущалось характерной нотки сжигаемого угля.

Он спустился по изогнутой лестнице из грубо обработанного камня и обнаружил, что попал в японский сад. Успокаиваясь, он задержался, чтобы полюбоваться чудесными цветами и экзотическими красками пруда с карпами. Дотронувшись до карликового деревца, он улыбнулся и почувствовал себя увереннее. В «Ап-парк» – имении, где жила и работала его мать, – был похожий сад, только намного меньше размером и не такой причудливый. Там не было выгнутых мостиков и любопытных маленьких святилищ. Тем не менее ему вспомнилось, как он там читал и создавал любительскую газету, которая потом распространялась среди прислуги, под командованием его матери. Он смахнул грустную сентиментальную слезу. То были спокойные, ленивые дни, когда он приходил в себя после травмировавших его неудачных попыток пойти в ученье. И тех дней больше нет.

Уэллс вдруг расправил плечи и отвернулся от деревца-бонсай. Сад прекрасен – не больше и не меньше. Ему следует принять это как знак того, что 1979 год – это одновременно и старый мир, и новый мир, сочетающий все хорошее из прошлого с еще лучшим из будущего-настоящего, которого он пока не видел. Однако он признался себе, как ему приятно знать, что мир по-прежнему изобилует цветами, деревьями, травой и другими пасторальными проявлениями жизни. Он возобновил движение, следуя по дорожке, которая огибала главный пруд – и, надо полагать, вела из сада.

У него за спиной раздался пронзительный далекий вой. Он обернулся. Звук все нарастал – и пронесся мимо него, словно гром. Поморщившись, он прижал руки к ушам и упал на колени. Когда он поднял взгляд, то с изумлением увидел громадную металлическую машину с большими гладкими крыльями, конусообразными двигателями, овальными окнами и белой с синим раскраской. Она спускалась с небес, бросая вызов силе притяжения. Боже правый, что это? Разве Икар не упал в Эгейское море?

Эйч Джи вскочил и почти бегом двинулся через сад, следуя за громадным воздушным кораблем, пока тот не скрылся из виду, а его рев не стал глохнуть вдали. Уэллса распирал смех. Он торжествующе воздел сжатую в кулак руку. Человек пытался летать со времен греческой империи. И спустя тысячи лет ему это удалось! Громадная летающая машина стала доказательством того, что Герберт Джордж Уэллс утверждал всегда: наука и техника определенно несут удобство, комфорт и прогресс.

Он почувствовал странное покусывание в районе стоп и опустил взгляд. Оказалось, что он стоял по колено в воде – и карпы пытались есть его брюки! Кажется, стараясь не выпустить из виду летательный аппарат, он зашел в пруд! Смутившись, он вышел из воды и направился к выходу из сада.

Эйч Джи шел по дорожке мимо газонов и деревьев – и думал, что этот парк столь же прекрасен, как все то, что мог предложить Лондон восемьдесят шесть лет назад. Чуть дальше, за газоном дети играли с собакой, немолодые родители что-то читали, влюбленные загорали на подстилках. Картина была идиллически-мирной. Нет сомнений: он попал в рай, несмотря на испытанную им недавно панику в музее. На глаза снова навернулись слезы. Он был рад за человечество – и мечтал стать частью этого нового мира, который определенно был гораздо лучше Лондона 1893 года.

Он нахмурился. Ностальгия по настоящему ничуть не лучше ностальгии по прошлому! Ему нельзя и дальше просто мечтательно на все глазеть.

Скоро ему придется с кем-то вступить в разговор, сориентироваться, а потом собраться с мыслями, чтобы выследить Стивенсона. Идя вверх по склону, он слушал ровный гул, похожий на реку. Однако природа звуков была явно иной – и он приготовился к еще одному удивительному зрелищу.

Поднявшись, он увидел, что парк закончился и за ним лежит улица. Никакой брусчатки или булыжника. Но откуда этот шум? Он повернул голову – и ахнул. Примерно милей дальше оказалась громадная бетонная лента, изгибавшаяся вдоль горизонта. Это явно была дорога – современное шоссе: по бетону неслись похожие на муравьев машины, которые скрывались и выныривали, творя инженерный балет.

Герберт Уэллс ухмыльнулся. «Хитро!» – подумал он. Видимо, эти машины – потомки двигателя внутреннего сгорания Даймлера – Бенца, а управляют ими обычные люди. Поразительно! Никаких лошадей. И никакого навоза по всем улицам, который бы требовал уборки. Туда им и дорога!

Внезапно он заметил поезд заостренной формы – красно-бело-синий. Он показался из-за холма и стремительно поехал вдоль дороги. Будь Уэллс ближе, он бы прочел, что на боку локомотива написано: «Скоростная система Зоны залива». Поезд остановился у какой-то платформы, выпустил пассажиров – и умчался прочь с электрическим воем.

Эйч Джи был потрясен. Что за прекрасный, рациональный, гениальный механизм! Очевидно, это внук подземки, вот только он не изрыгает громадных облаков сернистого дыма. Чудесно.

Значит, это – Сан-Франциско. Великолепно. Должно быть, Лондон вообще невероятный.

* * *

Уэллс вышел из парка в отличном настроении. Он шагал по тротуару, то и дело останавливаясь, чтобы восхищенно потрогать хитроумные транспортные средства, припаркованные на улице. Вскоре он оказался на перекрестке, где какая-то молодая особа сидела на лавочке под вывеской «Остановка автобуса». Эйч Джи остановился в нескольких шагах от нее и стал разглядывать. Волосы у нее были длинные и темные: локоны падали на плечи. Лицо оказалось одновременно правильным и нежным, с высокими скулами, почему-то намекающими на королевскую кровь, и полными губами, обещающими наслаждение. На ней была просторная деревенская блузка и… брюки того же цвета! Кожа была смуглая и здоровая, а фигура, обрисованная непринужденным нарядом, была настолько идеальной, что Эйч Джи вообразил, будто попал в райский сад и взирает на изображение прогрессивной Евы.

Пока Уэллс рассматривал эту молодую особу, ему стали вспоминаться картины сексуальных эпизодов из девятнадцатого века. Он попытался представить себе, каково было бы совокупиться с девицей, которая как минимум на девяносто лет моложе его. Происходит ли это все так же? Неужели женщины в отношении акта телесной любви до сих пор остаются невероятно стеснительной частью человеческой расы? Неужели они до сих пор прячут свои тела под грудой одеял, требуют задернуть шторы и крепко зажмуриваются, когда в них входят? И по-прежнему ли приходится тратить несколько недель на то, чтобы завлечь их в спальню или какое-то укромное место?

У Эйч Джи колотилось сердце. Пока он здесь, он хочет такую даму! В прошлом было столько разочарований. Не только с Изабель – со всеми ними. Какой бы искушенной ни представлялась ему женщина, оказавшись с ним в постели, любая неизменно возвращалась к невинности или религиозности. Просвещение! Ха! Ни одна из них и близко не подходила. И, по правде говоря, он сам тоже.

Его мысли стали более конкретными. Как легко было бы избавить эту молодую леди от одежды. Тут нет пышного платья, многослойных нижних юбок, и одному только богу известно, сколько всяческих препятствий выше талии, от которых пришлось бы избавляться. Только блузка и брюки. Здесь, в 1979 году.

Он сглотнул и едва заметно кивнул. Помимо поиска Стивенсона ему определенно необходимо вкусить «футурологического» секса. Он с удовольствием улыбнулся, не осознавая, что уже довольно давно выглядит весьма глупо. Молодая особа в конце концов ощутила на себе его взгляд, обернулась, посмотрела на него – и быстро отвела глаза.

Насвистывая, он беспечно приблизился к ней.

– Прошу прощения, мадам. – Тут он чуть поклонился. – Вы не подскажете, где я?

Она возмущенно закатила глаза, нахмурилась, встала – и быстро ушла.

Эйч Джи был озадачен. Он уже знал, что эти люди говорят по-английски, так что проблема заключалась не в этом… если, конечно, дело было не в его выговоре или выборе слов. Тут он осмотрел себя – и понял. Его костюм был весьма старомодным. Более того, его ботинки и брюки были влажными и покрыты илом. Оставалось только гадать, как он выглядит в целом. Ему необходимо обменять драгоценности на современную американскую наличность, купить одежду и придать себе респектабельный вид.

На другой стороне улицы кипела жизнь, так что он решил, что вполне может начать именно с этого места. Он начал переходить через улицу, толком не поняв и не задумавшись, что означает красный огонь на верхушке высокого зеленого столба. Когда он находился на середине улицы, несколько машин вылетели из-за поворота, мчась к перекрестку на скорости сорока пяти миль в час. Он смотрел в другую сторону, когда услышал громкий гудок. Он в ужасе повернулся. Сверкающая металлическая машина летела прямо на него. Тут раздался ужасающий скрежет, а из-под колес экипажа повалил черный дым. В последнюю секунду машина свернула – и остановилась. Молодой человек, управлявший машиной, высунулся из окна и проорал:

– Тупой ублюдок!

А потом подъехали другие машины, и их операторы закладывали изумленные и нелепые зигзаги, стараясь не налететь на него и друг на друга. Какофония гудков стала оглушительной.

Эйч Джи бросился к тротуару, но в этот момент из-за угла на огромной скорости выехал мужчина верхом на вроде бы очень крупном моторизованном велосипеде. Уэллс рванулся вперед, чтобы убраться у него с дороги, упал на тротуар – и едва успел вовремя отдернуть ноги, чтобы не попасть под странный механизм. Край заднего крыла зацепил его распахнувшийся плащ и оставил на дорогом твиде крупную дыру.

Глубоко потрясенный, Уэллс с трудом поднялся на ноги и убежал обратно в парк. Сначала он очень быстро, а потом все медленнее двигался по длинным наклонным газонам, удаляясь обратно в направлении, откуда пришел. По малозаметной тропе он вышел в лощину, заросшую деревьями с густой листвой. Там он сел на валун и попытался справиться с тревогами, порожденными его первым столкновением с чуждой техникой. Эйч Джи сказал себе, что происшествие скорее всего было его виной, поскольку он не знаком с законами, регулирующими массовое использование машин. А потом он с досадой вспомнил слова своего блестящего и увлекающего за собой преподавателя биологии, Томаса Гексли: «Вам следует относиться с уважением к громадному потенциалу науки и мудро им распоряжаться. И прежде всего: никогда не ставьте науку выше сферы человека, ибо нет ничего более святого, нежели права отдельной человеческой личности».

«Возможно, виноват был не я», – подумал он.

Он встал, осмотрел лощину, в которой оказался, – и заметил, что солнце уже село. Несомненно, все торговые предприятия уже закрылись, так что этим вечером продать драгоценности у него не получится.

Интересно было бы узнать, как обстоят дела у Стивенсона. Хотелось бы надеяться, что плохо. Тут Эйч Джи внезапно вздрогнул. У него вдруг возникло чувство, что у Стивенсона все в порядке. Любой, кому удалось пять лет скрываться от Скотленд-Ярда и казаться окружающим респектабельным хирургом, выживет в любой временной сфере.

Несмотря на голод, жажду и острую нужду в мытье и чистой одежде, Уэллс решил провести ночь в парке. Он не в той форме, чтобы проверять терпение или гостеприимство жителей Сан-Франциско. Поскольку в лощине было множество насекомых (в первую очередь комаров), он ушел оттуда, снова поднявшись по склону на холм, где уже побывал. Там он улегся между каким-то деревом и кустом, подложив под голову порванный плащ. Господи, чего бы он только не отдал за тот чайник чая, который миссис Нельсон заварила ему всего несколько часов назад – не говоря уже о бутылке приличного французского кларета. Даже в своем несчастливом, нищем детстве он не чувствовал себя таким одиноким и заброшенным.

А потом в нем тупой болью угнездилось новое чувство. Это была не беспомощность перед лицом чуждого мира. Это был страх окончательно потерять свой собственный век. Уэллсу не удавалось его прогнать.

Сон его, мягко говоря, был неспокойным.

Глава 4

Эйч Джи резко проснулся в восемь утра под мерный гул часа пик. Он протер заспанные глаза, ощутив в них жжение, которое списал на плохой сон. Наконец все вокруг стало четким. С вершины холма он смотрел на современную магистраль, моргая покрасневшими глазами.

Он нахмурился. Восемь рядов машин двигались медленно, часто вообще останавливаясь, – в отличие от того, что он видел накануне вечером. Было совершенно ясно, что дорога слишком тесна для такого большого количества машин. Подняв взгляд, он увидел, что другие машины в небе кружат над шоссе, словно надоедливые солисты механической симфонии. Они были не такими крупными, как тот воздушный корабль, который он видел накануне, но зато зависали в воздухе наподобие колибри. Его аналитический ум быстро пришел к выводу, что небесные машины отслеживают клубок, в который завязались дорожные машины под ними. Он ухмыльнулся: у него уже появилось гораздо более простое решение. Поместите слои дороги один над другим. Что может быть логичнее? И естественнее?

Он встал, размял затекшие мышцы, а потом закашлялся и сплюнул кровавую мокроту. Дело ясное. Еще одна ночь на земле – и у него наверняка обострится туберкулез. Он решительно вышел из своего логова: живот у него бурчал, рука решительно сжимала лежащие в кармане украшения. Он спустился с холма, прошел через лощину и пересек газоны, покрытые росой. Найдя фонтанчик для питья, он жадно напился, а потом плеснул водой на лицо и взбодрился. Чуть повеселев, он вышел из парка.

На этот раз у перекрестка он благоразумно дождался появления других пешеходов, а потом точно так же, как они, перешел дорогу перед остановившимися с работающими двигателями машинами. Он поглядывал на машины с некоторой подозрительностью, но приказал себе скрывать свою реакцию, чтобы не обращать на себя внимания.

Одна странная картина все-таки заставила его остановиться, чтобы поглазеть. Рабочие в металлических шляпах и толстых оранжевых жилетах стояли в клети ярко-желтого крана высоко – футов в пятнадцати – над землей и что-то закрепляли на уличном фонаре. Объект был длинный и хрупкий, красный с зеленым, усеянный большими серебряными звездами. Уэллс повернулся и увидел, что дальше все фонарные столбы имеют такое же странное вытянутое украшение.

Еще один грузовой автомобиль был нагружен этими штуками, а другие рабочие украшали основания фонарей ветками омелы. Омела была не настоящая: у нее не было резкого запаха. Поддельная растительность на уличных фонарях? В какой мир он попал? Или предстоит какое-то празднество?

Тут он увидел в грузовике перевернутого картонного Святого Николая – и его осенило. Он и раньше слышал, что американцы гораздо более склонны к показухе, чем жители Англии… но украшения на улице? И все это – чтобы отпраздновать рождение бывшего рыбака с талантом к слову и философствованию? Похоже, человечество не оставило позади двенадцать рождественских дней. Ему было непонятно, как религия могла сохраниться в обществе, где прогресс зашел достаточно далеко, чтобы строить гигантские воздушные корабли. Может, она и не сохранилась. Он присмотрелся к украшениям. Они не имели религиозного характера. Возможно, они просто возвещают о приближении времени подарков и дружелюбия. Тут он вспомнил, что до Рождества еще семь недель, но потом улыбнулся – и одобрил это. Если атмосфера праздника с двенадцати дней распространилась на семь недель, это хорошо. Люди будут любезнее, чем обычно.

Он резко повернулся – и налетел на группу покупателей, выбив из рук какой-то дамы яркие упаковки.

– Ох, я страшно извиняюсь!

Он шагнул ближе, чтобы помочь испуганной даме, но та от него отпрянула. Недоумевая, он отступил назад и нагнулся за ее покупками.

– Не трогайте!

Она оттолкнула его, подхватила пакеты – и поспешила прочь.

Эйч Джи недоуменно посмотрел ей вслед. Он не понимал, почему дама настолько разгневалась. Особенно если принять во внимание, что она только что приобрела кучу подарков. Ему вспомнилось, что покупка подарков всегда приносила ему радость: например, когда он вручил миссис Нельсон на день рождения набор перламутровых гребней, и она убежала наверх, чтобы он не увидел, как она плачет от радости. Возможно, эта дама была вынуждена делать эти покупки. Если так, то она испытывает вполне понятное возмущение. Да, это бы объяснило ее вспышку.

Ему удалось пройти остаток пути до центра без происшествий, хотя дышать ему было труднее обычного – и постепенно началась ужасная головная боль. Он приписал оба недомогания голоду и туберкулезу. Что его несколько удивляло, так это затянутое желто-коричневой дымкой небо.

* * *

Пройдя полквартала от Юнион-Скуэр, Эйч Джи увидел вывеску ювелирного магазина на галерее второго этажа десятиэтажного строения.

Он прошел в стеклянные двери здания и увидел, как люди поднимаются вверх по современной лестнице. Вот только эти люди не работали ногами или руками! Пока они стояли, двигались ступеньки.

Он всмотрелся в это устройство и кивнул. Движущиеся ступени явно существуют в помощь лифтам, и если механизмы способны поднимать людей наверх, зачем людям тратить на это свои собственные силы? Эйч Джи снова одобрил увиденное, а потом загрустил из-за того, что не родился в конце двадцатого века с его чудесным винегретом электронного колдовства. Он вспомнил, в каком был восторге, когда электрик, установивший в его лаборатории лампы накаливания, объяснил ему основные вещи: нити, цепи и принципы электричества, хотя он уже успел открыть немалую часть этих теорий самостоятельно, пока изобретал машину времени.

Эйч Джи подошел к началу эскалатора и приостановился. Его пугала возможность попасться в эти движущиеся ступеньки, однако он сумел отбросить свои опасения, сочтя их простой викторианской неуверенностью. Он встал на плашку и улыбнулся. Он может свободно двигаться. Он поднял ногу, сделал один осторожный шаг – и поднялся выше. Еще три быстрых шага – и у него возникло чувство, будто он оставил силу тяжести позади… и тут он оказался на галерее. Вот для чего создано это устройство! Человек может подниматься и спускаться вдвое быстрее обычного.

Он нашел ювелирный магазин, вошел в него и вежливо спросил у продавца, нельзя ли обсудить с владельцем чрезвычайно важный вопрос. Спустя некоторое время седовласый человечек с очень красивыми миниатюрными руками подошел к Уэллсу и назвался Максом Инсом, управляющим. Герберт Уэллс объяснил суть своего дела – и его пригласили за прилавок в дальней части магазина. Инс взял уэллсовское наследие и принялся рассматривать украшения под яркой лампой.

Какое-то время Уэллс наблюдал за Инсом, а потом увидел витрину, на которой были выставлены часы. Бирка на одном из приборчиков гласила: «Цифровые часы». Он начал играть с кнопками – и полностью в это погрузился. Время от времени у него вырывался радостный смешок.

Наконец Инс вздохнул и посмотрел на Уэллса поверх очков.

– Просто роскошные, молодой человек. Я такие камни и оправы видел только до войны.

– До войны? – переспросил потрясенный Уэллс. – Какой войны?

– Ну, как же, – отозвался Инс с напряженной улыбкой. – С той самой войны.

– О!

Уэллс покраснел. Надо надеяться, что со временем ему удастся выбраться в библиотеку.

Инс нахмурился.

– Разрешите спросить, откуда они у вас?

– Мне их подарила мать. Она работает в Ап-парке. Помогала миссис Фезерстонхоу, которая и завещала их ей.

– В Лондоне?

– В Большом Лондоне. – Уэллс хмыкнул, но не презрительно. Просто у него начался насморк. – Сколько они стоят?

– Приблизительно?

Уэллс кивнул.

– Около пятнадцати тысяч долларов. – Тут Инс деликатно указал на пятна грязи на костюме Уэллса. – Но продажа без обеспечения принесет вам гораздо меньше.

– Любая справедливая цена меня устроит, – сказал Уэллс с немалым облегчением. – Прибавьте эти чудесные часы, и я готов заключить сделку.

Инс расплылся в улыбке. Из ящика прилавка он достал договор о купле-продаже и кучу других бланков, положив их перед Уэллсом.

– Будьте любезны их заполнить, сэр. И мне нужны ваш паспорт, виза, водительское удостоверение и кредитная карта. А, да: и еще ваш нынешний адрес и номер телефона. Чек будет оформляться примерно неделю.

– Неделю? А вы не могли бы дать мне что-то вперед?

– При должной идентификации и верификации можно будет что-то сделать.

– То есть как это – верификации? – Он порвал бланки. – Я не в парламент баллотируюсь, я продаю вам кое-какие чертовы драгоценности, мои собственные.

Инс поднял брови:

– А у вас имеется таможенная декларация, сэр?

– Минутку! Вы что, решили, что я их украл? Господи, да я же… я англичанин! – слабо возмутился он.

Инс повернулся спиной к Уэллсу и ушел с украшениями в кабинет. Перегнувшись через прилавок, Уэллс увидел, что этот человечек работает с клавиатурой небольшого электрического устройства, которое удивительно походило на изобретенный им «коллективный разум», грубо набросанный примерно полгода назад. (Его устройство, когда он его создаст, будет хранить мысли великих людей в медных сердечниках, а потом комбинировать эти мысли с помощью электронных импульсов. Идея заключалась в том, что синтезируемая мудрость позволит человечеству прогрессировать с ошеломляющей быстротой.) Он предположил – с неожиданным возмущением, – что устройство, используемое Инсом, служит гораздо более приземленной цели, а именно – проверке истинности его утверждения.

– Послушайте, мистер Инс! – проговорил Уэллс. – Что это вы делаете с моими фамильными драгоценностями?

– Проверяю по компьютеру. – Он вернулся к прилавку, медленно покачивая головой. – И, к сожалению, должен сказать, что не могу найти сведений о них.

Уэллс отчаянно стиснул человечку локоть.

– Сколько вы готовы дать мне за них прямо сейчас? Наличными?

– Две тысячи, – уверенно сказал Инс.

– Договорились.

Инс поспешно прошаркал обратно в кабинет, к сейфу. Уэллс уставился ему в спину гневным взглядом:

– Грабитель чертов!

* * *

Уэллс ушел из ювелирного отдела с деньгами и цифровыми часами, которые теперь гордо красовались на его левом запястье. Покидая здание, он нажимал кнопки в разных сочетаниях, выводя на циферблат время, дату, год, атмосферное давление и количество дней, оставшихся до наступления нового года.

Завернув за угол, он почуял еду. Его нос определил направление, откуда шел вкусный запах, – и он ускорил шаги. Уже очень скоро он стоял перед новым рестораном. У него была темно-коричневая крыша, светло-коричневые оштукатуренные стены и большие затемненные витрины по всем сторонам. Здание было окружено площадкой с белыми линиями, разграничивавшими прямоугольники, на которых люди могли оставить свои транспортные средства, пока находились внутри. Герберт Уэллс отреагировал на асфальт настороженно: пересекать его было сложно, так как посетители приезжали и отъезжали почти беспрерывно. Он решил, что обслуживание тут должно быть невероятным. Или же еду, поглощаемую в 1979 году, готовят и потребляют очень быстро. Он посмотрел на вывеску. «МАКДОНАЛДС: ОБСЛУЖИЛИ МНОГИЕ МИЛЛИАРДЫ».

Эйч Джи зашел в зал и с удивлением отметил, что он немного похож на один из лондонских ресторанов 1893 года, только тут все новое и сверкающее. Обоями служили увеличенные старинные фотографии и литографии уличных сценок. Ну конечно! Тема у них одна: Пиратский берег Сан-Франциско девятнадцатого века. Уэллс не мог понять, какова цель этого оформления, ведь никакой атмосферы или настроения оно не создавало. Люди приходили и уходили так быстро, что, по его мнению, даже не смогли бы запомнить, что именно съели.

Он прикоснулся к коричневой столешнице и ярко-оранжевому вращающемуся стулу, дивясь их материалу. Это не было ни деревом, ни металлом и в то же время на вид напоминало оба эти материала. Что же это за любопытное вещество? Он с трудом удержался от желания разобраться с этим, потому что заметил, что люди на него глазеют.

Он пересек зал и встал в очередь: похоже, именно так следовало себя вести, чтобы поесть. Затем он посмотрел на прозрачное меню (странное: подсвеченное с задней стороны – непонятно зачем), потому что все в очереди так делали. Он прочел перечень предлагаемых блюд, но единственными словами, которые были ему понятны, оказались «кофе», «чай» и «молоко». Он понятия не имел, что именно стоит купить, – и потому стал слушать, как именно стоящие перед ним клиенты заказывают себе трапезу. Услышав пять таких диалогов, он медленно кивнул, но при этом нахмурился. Да, говорили определенно по-английски, но идиомы были совершенно загадочные. Что за «двойной безо всего»?

Когда его очередь подошла, он уже выучил предыдущие заказы и даже правильно выполнил ритуал по получению трех салфеток и соломинки, которые засунул в карман своего неопрятного плаща.

– Да, сэр, что желаете? – спросила улыбающаяся подавальщица, одетая в бело-зеленый полосатый костюм.

Ее одежда выглядела слишком яркой и блестящей, чтобы это могли быть шерсть или даже хлопок. Он предположил, что это какое-то другое волокно, возможно, производное от той же глянцевой субстанции, которая покрывала столы и стулья. Ему снова пришлось себя сдерживать, чтобы не протянуть руку и не пощупать ткань.

– Я бы хотел Бигмак и фрайз, – неуверенно проговорил он.

– Пить что-то будете?

– Чай, пожалуйста.

– Здесь или с собой?

– Здесь.

Он заплатил купюрой в двадцать долларов, смиренно принял сдачу и еду, а потом сбежал в дальний угол зала, названного «Логовом пиратов». Он взял кусок картошки и кивнул, узнавая блюдо. Это явно чипсы, а «фрайз» – американское название. Однако потом он откусил кусочек и обнаружил, что вкусом «фрайз» похожи на недопеченное тесто. Это явно была не картошка фри. Он предположил, что только что съел ломтик белкового продукта, возможно, изготовленного из травяных семян. Он отпил глоток чая: жиденького по британским меркам, но тем не менее теплого и бодрящего. Пакетик заварки он счел остроумным приспособлением – больше не придется выковыривать листки улуна из зубов в самые неподходящие моменты.