книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

А. Р. Ибрагимов

Старый царь Махабхараты

Свобода выбора и судьба в индийском эпосе

Посвящаю светлой памяти моей бабушки Феодосии Александровны Астафьевой

«Стараясь понять замысел древнего автора, современный исследователь прибегает к привычным современным словам и понятиям и тем самым приписывает этому автору то, чего у того и в мыслях не было».

М. И. Стеблин-Каменский «Мир саги»

«Мне не дано

Наклонности описывать войну,

Прослывшую единственным досель

Предметом героических поэм.

Великое искусство! – воспевать

В тягучих, нескончаемых строках

Кровопролитье, рыцарей рубить

Мифических в сраженьях баснословных…»

Джон Мильтон «Потерянный рай»


Предвapeние. Переживания героя, не стоящего внимания

Эта книга о старом слепом царе «Махабхараты» – героического эпоса Древней Индии. Следует объяснить, почему подобный персонаж заслуживает рассмотрения, ведь обычно в центре внимания героического эпоса, будь то архаические песни, классические сказания древности или поздний эпос европейского средневековья, находится могучий и доблестный витязь, совершающий подвиги. К подвигам отнeсём такие деяния, как борьба с чудовищем (Добрыня/Змей, Одиссей/Полифем), участие в масштабных боевых действиях (Троянская война «Илиады», битва в Ронсевальском ущелье «Песни о Роланде»), изолированные поединки витязей (былина «Бой Ильи Муромца с Жидовином»), а также богатырское сватовство (Зигфрид – Брюнxильдa «Песни о Нибелунгах», Алпамыш – Барчин «Алпамыша»).

«Махабхаратa», как произведение классического героического эпоса, над которым иронизирует Джон Мильтон (см. эпиграф), не составляет исключения: аудитория найдёт здесь и борьбу героев с чудовищами, и примеры богатырского сватовства, и бесчисленные сражения. Но не следует забывать, что в любых сказаниях витязи окружены персонажами, непригодными к совершению бранных подвигов. Это прежде всего женщины (за редкими исключениями греческих амазонок, русских поляниц, тюркских богатырш и германских валькирий), престарелые родители героев, старые правители и всевозможные представители интеллектуальной элиты эпоса – мудрецы, певцы, прорицатели, особы духовного звания (шаманы, друиды, брахманы, левиты, христианские священники). И поскольку главной темой героического эпоса являются богатырские подвиги, «небоевые» персонажи в большинстве отодвигаются сказанием на второй план, составляя фон этих подвигов, даже когда являются их «оправданием» или побудительной причиной (Андромеда, ради спасения которой Персей вступил в поединок с морским чудовищем; Елена, из-за которой разгорелась Троянская война), либо направляют эпическое действие посредством пророчеств или проклятий, подобно волшебнику Мерлину кельтских сказаний или пророку Самуилу Ветхого Завета.

Остановимся подробнее на одной категории эпического антуража – престарелых родителях героя. Родители могут быть сугубо эпизодическими персонажами, составляя окружение героя только до начала его богатырской карьеры (родители Ильи Муромца, героя исландской caги Греттира), могут слегка вмешиваться в богатырскую деятельность героя, давая советы, которых герой часто не слушает (мать Добрыни советует сыну не ездить на Пучай-реку) или выручая незадачливого героя из беды (мать финского героя Лемминкяйнена вылавливает расчленённое тело сына из реки мёртвых и воскрешает его). Изредка герой становится продолжателем подвигов отца (Сигурд – Сигмунд германского эпоса). Особый случай представляют династические сказания, где смена поколений героев (правителей), а часто и внутрисемейные отношения, в том числе связанные с борьбой за наследство или престол, являются, наряду с бранными подвигами, специальным предметом рассмотрения. Но даже в этом случае выход на сцену молодого поколения немедленно и неизбежно приводит к оттеснению эпических родителей на второй план; наиболее полно и последовательно смена одного активного поколения другим представлена в династиях патриархов Ветхого Завета, ирландских королей германского эпоса «Кудруна», шахов рода Кеянидов иранского эпоса «Шахнамэ». Ограничимся этими вступительными замечаниями о месте престарелых родителей в эпосе. Остаётся только отметить, что, несмотря на «второстепенность» родителей героя с точки зрения эпического действия, многие сказания отводят им важную роль в решении животрепещущей этической проблемы: в какой мере родители ответственны за проступки детей? Нам предстоит убедиться в том, что эта проблема находится в центре внимания Махабхараты, и мы неоднократно будем к ней обращаться.

Предмет наших разысканий, старый царь индийского эпоса, по совместительству – отец и дядя главных героев Махабхараты. Как и положено старому царю, Дхритараштра не совершает ни подвигов, ни каких-либо других активных действий stricto sensu, ограничиваясь размышлениями, советами, речами и приказаниями. Но переживания, сомнения и моральные муки царя оказываются в центре внимания сказания, и это вдвойне необычно. Во-первых, нe-витязь не заслуживает столь пристального внимания; во-вторых, даже в случае главного героя сказание обычно сосредоточено на действиях, a не на таких второстепенных с точки зрения героическoгo эпоса обстоятельствах, как переживания или мотивaция его поступков.

Необычно не только отношение сказания к Дхритараштpe, весьма необычен и он сам. Несмотря на почтенный возраст и незаурядный ум, старый царь отличается от величественных и мудрых седовласых эпических владык, какими предстают Нестор «Илиады» или Эвандр «Энеиды». Есть, конечно, среди эпических правителей особый разряд, представленный мелочным и мстительным князем Владимиром Красное Солнышко русских былин или откровенными злодеями (царь колхов Эет, задумавший погубить аргонавтов; царь Турана Афрасиаб – коварный враг иранских витязей), но Дхритараштра и на этих отрицательных персонажей не похож. Нестандартно выглядит и вторая ипостась Дхритараштры – эпического отца. Скоро читатель сможет убедиться, что по отношению к сыновьям, особенно к старшему, царь ведёт себя не совсем по правилам жанра, да и с родительскими обязанностями справляется скверно.

Фигура Дхритараштры, прожившего долгую жизнь, интересна не из-за приключений, которых в жизни бедного слепца просто не было, но потому, что этот персонаж буквально соткан из противоречий и глубоко трагичeн. Царь постоянно находится в состоянии морального выбора и непрекращающейся рефлексии по поводу правильности этого выбора – занятие, несвойственное эпическому персонажу, отцу или правителю, будь то царь Трои Приам («Илиада»), конунг данов Хродгар (англосаксонская поэма «Беовульф»), царь израильтян Саул (Ветхий Завет) или Киевский князь Владимир (русские былины). Импульсивный царь часто следует эмоциям, а не разуму, а затем мучительно размышляет о роли судьбы как божественного предопределения, личного выбора и ответственности индивида. И действия, и размышления Дхритараштры происходят не в вакууме – он находится в центре политических и династических интриг и выслушивает поучения прошеных и непрошеных советников. Дело, видимо, в уникальности индийского эпоса: «Махабхаратa» уделяет чрезвычайное внимание этическим и религиозным проблемам, чего мы не найдём ни в какой другой эпической традиции. Итак, необычен индийский эпос, необычен и избранный нами герой. Ну и что? Почему необычный по меркам русского и европейского эпоса герой и отклонение от норм жанра, на которых основаны европейские и многие другие эпические сказания, заслуживает рассмотрения?

Здесь будет уместным напомнить читателю о культурном перевороте, происходившем в сознании образованных европейцев и русских в XIX–XX вв. Европейский культурный провинциализм, считавший первым поэтом Гомера, первым учёным Фалеса, a первым скульптором Агелада, был поколеблен великими археологическими и лингвистическими открытиями памятников изобразительного искусства и литературы Древнего Египта, Месопотамии, Финикии, Угарита, Хеттской державы. Одновременно культурный Западный мир (к которому автор относит и Россию: образованному русскому поэмы Гомера и легенды о короле Артуре знакомы не меньше, чем былины и «Слово о полку Игореве») открывал для себя Древнюю Индию. Многолетняя работа замечательной плеяды отечественных санскритологов ввела в культурный обиход русскоязычной аудитории великие эпические сказания «Махабхарату» и «Рамаяну». Всё же, при завидной популярности отдельных аспектов философского и религиозного наследия Древней Индии, знакомство широкой публики с индийским эпосом как самостоятельным и целостным явлением художественной культуры (а не только источником сведений по индийской мифологии или набором текстов, впопыхах адаптируемых современными сектами на свою потребу) остаётся отрывочным и поверхностным. В результате даже образованные люди готовы, не задумываясь, принять взгляд на западное общество и культуру как на магистральный путь развития цивилизации, а на иные культурные традиции – как на исторический курьёз. Эта книга преследует скромную цель привлечь внимание читателей, открытых новым эстетическим впечатлениям, к удивительному миру сказаний Древней Индии, где сложность нравственных и глубина философских проблем выходят далеко за рамки ожидаемого от эпоса, вплотную приближаясь к драматической и романной формам европейской литературной традиции. Кроме того, как автор надеется показать, многие затронутые индийским сказанием этические вопросы относятся к числу тех вечных, что и сегодня требуют осмысления вдумчивыми людьми независимо от степени их интереса к истории и культуре Древней Индии.

Внимательный читатель «Махабхараты» заметит, какой исключительный вес имеет для повествования концепция судьбы. Само это обстоятельство не должно нас удивлять, ведь судьба является одним из основополагающих понятий героического эпоса, которое возникает вместе с эпическим героем. Уникальность индийского сказания заключается в следующем. Во-первых, в этом памятнике присутствует не одно, а несколько альтернативных представлений о судьбе и механизме её действия. Во-вторых, из-за уже упомянутого сугубого внимания к вопросам этики, судьба героев «Махабхараты» (Дхритараштры в особенности) обсуждается не столько в аспекте «злосчастия» или «дoли», обычном для героического эпоса, сколько в связи с решением вопроса о личной ответственности индивида. Именно для раскрытия представлений индийского эпоса о роке, предопределении и личной ответственности героя мы предприняли рассмотрение фигуры старого слепого царя.

В завершение остаётся сделать несколько замечаний практического свойства.

Для облегчения пользования книгой автор отказался от подстрочных примечаний: необходимые пояснения и ссылки на цитируемую литературу приводятся в скобках по мере изложения. Книга снабжена составленными автором генеалогическими схемами представителей Лунной династии и их близких родственников, кратким словарём имён основных эпических и мифологических персонажей и списком использованной литературы. В работе использован академический русский перевод «Махабхараты», основанный на критическом издании санскритскoгo текста (г. Пунa, Индия, 1927-66 гг.). Из-за отсутствия как русского, так и современного английского переводов XII и XIII книг «Махабхараты» (за исключением третьей части XII книги в переводе Б. Л. Смирнова на русский, и первой части – в переводе Дж. Фитцджеральда на английский язык) автор был вынужден прибегать к устаревшему английскому переводу Гангули 1883-96 гг.; следует отметить возможность расхождений санскритскoгo текста в основе переводов Гангули и Смирнова c текстом критического издания.

Русский академический перевод критического издания «Махабхараты» осуществляется на протяжении десятилетий рядом отечественных индологов: В. И. Кальяновым, С. Л. Невелевой, Я. В. Васильковым, В. Г. Эрманом. В результате в книгах, принадлежащих разным переводчикам, написание некоторых имён различается. Так, одни авторы перевода пишут семейные имена главных героев Пандавов и Кауравов, a также метроним пятерых братьев Пандавов – Партхи – с заглавной буквы, тогда как другие – нет. Для сохранения единообразия и из соображений удобства читателей автор взял на себя смелость писать эти имена с заглавной буквы не только в основном тексте, но и во всех цитатах. Аналогично, мы будем придерживаться единообразия в русской транскрипции имени одного из главных героев – Дурьйодханы, – следуя за переводчиком первых книг эпопеи В. И. Кальяновым.

Жизнеописание царя Дхритараштры мы по мере надобности будем прерывать главами, посвящёнными толкованию излагаемых событий «Махабхараты» и рассмотрению сходных мотивов в мифологических и героических эпосах других народов. Такие вставные главы-комментарии будут лишены сквозной нумерации «сюжетных» глав. Кроме того, для более полного понимания контекста обсуждаемых эпических сюжетов или обрядов в ряде случаев мы будем ссылаться на исторические прецеденты. Последнее требует краткого пояснения. В индийском эпосоведении можно найти весь спектр представлений об историзме «Махабхараты», включая полярные: a) сказание полностью лишено исторической основы и является философской аллегорией борьбы добра со злом, б) сказание является хроникой, точно воспроизводящей исторические события. Этот безусловно интересный и сугубо эпосоведческий вопрос лежит вне компетенции автора, и рассматривать Дхритараштру мы предполагаем в качестве литературного персонажа. Тем не менее, благодаря художественной и психологической глубине индийского сказания, некоторые центральные герои и сюжеты приобретают черты исторической достоверности. Эта уникальная особенность «Махабхараты» позволит нам находить параллели характерам и ситуациям сказания в исторических событиях, в том числе, далеко выходящих за географические и временные рамки индийского «героического века». Весьма возможно, что наши рассуждения не везде окажутся бесспорными и найдут справедливую критику читателей, требуя уточнения или будучи признаны односторонними. Подобного рода критика засвидетельствует, что автор преуспел, провоцируя интерес читателя к индийскому эпосу.

Автор выражает глубокую признательность проф. Я. В. Василькову за любезное предоставление его трудов, трактующих концепции судьбы в Мбх; без использования ocнoвoпoлaгaющиx работ проф. Я. В. Василькова завершение этой книги было бы крайне затруднительно.

Мocквa-Бocтoн 2010–2016

A. Ибpaгимoв

Введение

«Даже и тогда, когда невозможно или трудно найти причину, следует старательно искать её»

Полибий «История»

Основу коллизии великого эпического сказания Древней Индии «Махабхаратa» (в дальнейшем – Мбх) составляет характерный для многих сказаний классической древности династический конфликт. В Мбх за престол борются две группы кузенов: сотня братьев-Кауравов (сыновья слепого царя Дхритараштры) против пятерых братьев-Пандавов (сыновья царя Панду). Здесь необходимо небольшое уточнение. В действительности обе группы принцев, будучи близкими родственниками, происходят от древнего героя Куру и могут в равной степени называться общим родовым именем Кауравов, что иногда и происходит. Но ради различия соперничающих групп сказание часто именует сыновей Дхритараштры, а порой и лагерь их сторонников, Кауравами, а сыновей Панду с присными – Пандавами. Этой номенклатуры будем придерживаться и мы.

Конфликт Пандавoв c Кауравами был подготовлен перипетиями предыдущего поколения принцев: в своё время старший царевич Дхритараштра по причине врождённой слепоты не мог занять трон, и царём державы Кауравов стал его младший брат, могучий и воинственный Панду. Но после гибели молодого Панду всё изменилось: теперь власть в руках Дхритараштры, который произвёл сотню сыновей, a заодно является опекуном пяти осиротевших племянников.

Дхритараштра мудр и не чужд благородных порывов, но соблазн слишком велик: как в условиях конкуренции принцев не порадеть собственным сыновьям? Ситуация осложняется тем, что умеренный и в общем совестливый царь часто идёт на поводу у своего старшего сына Дурьйодханы. Даже когда Дхритараштра под давлением родичей и советников выделяет пол-царства Пандавам, властолюбивый и завистливый Дурьйодхана не оставляет попыток получить всё. Принц пытается избавиться от конкурентов то хитростью, то силой, старый царь журит любимца за скверное поведение, но отказать ему в поддержке не может. Царица, праведная Гандхари, также не способна повлиять на своенравного и избалованного отпрыска. В результате царь с царицей оказываются втянуты в весьма неприглядные интриги, направленные против их благородных племянников Пандавов. Несмотря на неоднократные предупреждения святых мудрецов, советников и родичей, царь не останавливает вражду принцев, и конфликт разгорается до настоящей войны, в которой Пандавы побеждают, но страшной ценой. Царский род почти полностью истреблён, страна разорена и обезлюдела, Пандавы потеряли всех своих детей и союзников, a царственная чета – всех сыновей, шурьёв, единственного зятя, почти всех внуков и племянников (кроме Пандавов). Трудно представить себе что-либо ужаснее доли Гандхари и Дхритараштры, вынужденных доживать свой век, пусть в почёте, при дворе победоносных Пандавов – убийц их детей и внуков.

Аудитория наблюдает Дхритараштру на протяжении очень долгого времени. Ему не суждено умереть молодым, как Зигфриду «Песни о Нибелунгах» (далее – ПН), провести старость вне границ сказания, как Одиссей, или пасть в битве седым воином, как заглавный герой англосаксонский поэмы Беовульф, отдавший жизнь за своё племя. Драма слепого царя Мбх, как и в случае библейского царя Давида, это драма целой жизни. Уникальность образа Дхритараштры состоит в том, что, в отличие от биографии Давида в Ветхом Завете (далее – ВЗ), его молодые годы упомянуты скороговоркой, а в зрелые сказание поспешно превращает его в старого царя-отца. Совмещение ролей старого царя и эпического отца растягивается для Дхритараштры на многие десятилетия, перекрывая по времени большую часть многотомной эпопеи, и почти всегда происходит довольно неудачно, a завершается настоящей катастрофой. Этот необычный конфликт между двумя столь естественными для большинства сказаний ипостасями эпического владыки (старый царь/отец) является загадкой образа слепого царя Мбх и стержнем его драмы.

Преобладающее большинство известных нам эпических героев, если и подвергаются критике за недостойное или неразумное поведение, то только изредка и только отдельными, словно специально предназначенными сказанием для этой роли, лицами: царя Саула обличает пророк Самуил, царя Давида – пророк Нафан, царя Агамемнона – оскорблённый им Ахилл, князя Владимира – Илья Муромец. В целом сказания сохраняют нейтральный тон и при изложении конфликтов, драматических событий [попробуйте угадать, кому сочувствует Гомер, троянцам или грекам «Илиады» (далее – Ил)] или даже коварных замыслов и предосудительных действий («Сага о Ньяле», Исландские саги, СПб., 1999, т. 2). Мбх составляет ярчайшее исключение из этого правила: Дхритараштра, как и другие герои индийского эпоса, постоянно подвергается обсуждению и осуждению брахманами, праведниками, мудрецами, родичами и даже рассказчиками; при этом сказание не забывает время от времени превозносить его мудрость!

Следует подчеркнуть, что слово «судьба» отнюдь не случайно вынесено в заглавие книги: этические оценки действий или бездействия старого царя, данные персонажами или рассказчиками, разнятся в зависимости от того, на какой концепции судьбы основывает свою оценку резонёр. В ряде случаев несчастное правление Дхритараштры, кульминацией которого стала братоубийственная битва на Курукшетре, расценивается как интегральная часть плана богов (то есть всеобъемлющей и неотвратимой судьбы), и в этом случае старый царь может быть представлен бессильной и, следовательно, безвинной игрушкой космических сил. Противоположная точка зрения считает героя активным творцом собственной судьбы, в том числе и в самом расширительном смысле, когда судьба конкретного человека, включая его характер и, казалось бы, не зависящие от него обстоятельства (например, семья, в которой родился герой), признаётся результатом его кармы – совокупности деяний в предыдущих рождениях. Очевидно, что этот подход подразумевает полную ответственность героя и, тем более, облечённого властью царя, за всё происходящее с ним самим, его семейством и с его народом. «Промежуточный» вариант предполагает, что даже при божественном предопределении хода событий благородному герою надлежит не оправдывать себя бессилием что-либо изменить, но действовать в соответствии с нравственным законом (дхармой), пусть и вопреки всемогущей судьбе, то есть без надежды на успех. Этих конспективных замечаний пока достаточно для предварительного ознакомления читателя с альтернативными учениями Мбх о судьбе, которые будут тщательно рассмотрены в своё время.

Парадоксальным образом, все указанные концепции судьбы задeйcтвoвaны в сказании. Мы увидим, как слабый Дхритараштра, в противоположность решительному Давиду, мечется, действуя в соответствии с одной парадигмой судьбы (до поры надеясь изменить ход событий), оправдываясь с помощью другой (декларируя собственное бессилие перед лицом рока, когда терпит неудачу или совершает неблаговидный поступок) и большую часть жизни игнорируя третью.

Часть I. Наследство

«И хотя то, что предшествовало войне, а тем более то, что происходило ещё раньше, установить точно не было возможности в силу отдалённости от нашего времени, но всё же на основании проверенных и оказавшихся убедительными свидетельств я пришёл к выводу, что все эти исторические события далёкого прошлого не представляли ничего значительного…»

Фукидид «История»

1. Проклятие

После смерти царя Кауравов Вичитравирьи две его юных вдовы остались бездетными, и для продолжения царского рода с ними по обычаю нийога и по приговору родичей должен был сочетаться их деверь святой отшельник Кришна Двайпаяна Вьяса. Этот обычай, известный в европейской традиции как левират (лат. levir – деверь), характерен для патриархальных обществ и нашёл отражение в ряде памятников от Пятикнижия до законов Ману. Примером левирата в ВЗ является сюжет, где отец умершего бездетным старшего брата Ира обращается к среднему брату: «И сказал Иуда Онану: войди к жене брата твоего, женись на ней, как деверь, и восстанови семя брату твоему» (Быт 38, 8). Отголоски левирата находим и в архаических, отражающих родовой быт германских сказаниях о героях «Старшей Эдды» (далее – СЭ), когда смертельно раненный конунг Хельги «завещает» свою невесту Сваву младшему брату:

«Свава, невеста,

прошу я, не сетуй!

Если меня

послушаться хочешь —

Хедину ты

ложе постелишь,

конунга юного

будешь любить».

(СЭ «Песнь о Хельги сыне Хьёрварда», 41)

Очевидно, подобные обычаи сохранялись у северных народов и в раннефеодальном обществе исландских саг (Х-ХII вв.): викинг Эгиль с одобрения родичей берёт в жёны Асгерд, вдову своего старшего брата Торольва (Исландские саги, 1999, т. 1, «Сага об Эгиле», LVI).

Сходным образом, чтобы не прервалась династия Кауравов, по вызову царского семейства отшельник Вьяса прибыл во дворец, но старшей из вдовых цариц прелестной Амбике нечёсаный лесной аскет явно не глянулся (Мбх I, 100): «Увидев рыжие волосы Кришны» (не путать с богом Кришной, оба прозвища означают «темнокожий» – А. И.), «его сверкающие глаза и медно-красную бороду и усы, царица закрыла глаза… Дочь царя Каши» (Амбика – А. И.) «из страха не могла смотреть на него». Вьяса, невзирая на брезгливость нежной царицы, исполнил свой родственный долг, но обиду, кажется, затаил. Впрочем, таил её он весьма недолго. Будучи одарён «сверхъестественным знанием», радеющий о благе династии аскет разразился пророчеством о будущем сыне Амбики (Мбх I, 9-10): «Он будет по силе равен десяти тысячам слонов, будет мудрым и знаменитым, лучшим среди царственных мудрецов, одарённых великой доблестью и разумом. А у него же, благородного, будет сто могучих сыновей. Но из-за оплошности матери сам он будет слепой».

Отвлечёмся ненадолго от династии Кауравов, чтобы напомнить читателю, что пророчество, сделанное в юности, а иногда до рождения или даже до зачатия, является важнейшим фактором, определяющим судьбу героя сказания. В кельтскиx «Сагах об Уладах» (далее – СУ) будущий герой Кухулин в возрасте семи лет слышит предсказание друида Катбадa о том, что ему предстоит очень короткая, но славная жизнь. «Правду сказал я, – воскликнул Катбад, – будешь велик ты и славен, но быстротечною жизнью отмечен!» (СУ «Похищение быка из Куальнгe»). В самой Мбх пророчествам несть числа. Панду пророчествует о ещё не зачатом старшем сыне (Мбх I, 113, 40–41): «…Мир сей… будет считать, что (сын наш) это воплощение справедливости. Несомненно, что и сам он будет справедлив к Кауравам». Последняя фраза намекает на то, что старший сын Панду займёт трон. При рождении ребёнка голос с неба подтверждает предсказание отца (Мбх I, 114, 6–7): «Этот перворождённый сын Панду, несомненно, будет лучшим из блюстителей закона, по имени Юдхиштхира. Он будет известным царём…» Аналогично, при рождении третьего сына Панду – Арджуны – голос с неба предсказывает его великие подвиги (Мбх I, 114, 27–35), как в Новом Заветe праведный Симеон – судьбу младенца Иисуса (Лк 2, 25–35). Все предсказания, естественно, сбываются.

Итак, только что зачатому сыну царицы суждено родиться слепым: в реализации пророчества никто из окружающих не сомневается. A слепой наследник престола – это проблема. Дело в том, что вождь племени, царь страны или патриарх рода в соответствии с воззрениями древних является посредником между своим народом и богами, т. е. представляет всю общину перед небесными владыками: нетрудно заметить, что и еврейские патриархи ВЗ, и греческие цари «Илиады» и «Одиссеи» (далее – Од), в отличие от простых соплеменников, способны общаться как со смертными, так и c бессмертными. Если правитель отсутствует или неугоден богам, всё племя или страна лишается благосклонности богов, a вместе с благосклонностью богов исчезает и благоденствие народа. В соответствии с этой парадигмой по смерти Вичитравирьи, «когда… царство оказалось без царя, не стал проливать дождь владыка богов», и начались голод и болезни (Мбх V, 145, 24). Аспект «угодности» царя богам подчёркивает жена Панду царица Кунти (Мбх V, 130):

«…От пороков царя оскверняется мир». Подобные представления были распространены повсеместно: из греческих сказаний мы знаем, что ради наказания нечестивого царя Атрея (убил племянников и угостил своего брата Фиеста мясом его сыновей) боги наслали на Микены недород, так что народ умирал с голоду. Здесь уместно отметить, что боги древних были весьма разборчивы, больные и уроды были им неугодны, так как физические недостатки связывали с моральной ущербностью. Например, зороастрийская богиня Адвисура Анахита глуха к мольбам больных и калек: телесные недостатки это печать духа зла Ахримана. Сходные ограничения находим в Ветхом Завете, трактующeм о правилах служения Богу (Лев 21, 16–20): «И сказал Господь Моисею, говоря: никто из семени твоего во все роды их, у кого на теле будет недостаток, не должен приступать, чтобы приносить хлеб богу своему… ни слепой, ни хромой, ни уродливый, ни такой, у кого переломлена нога или переломлена рука, ни горбатый, ни с сухим членом, ни с бельмом на глазу, ни коростовый, ни паршивый, ни с повреждёнными ятрами» (курсив наш – А. И.). Индийская традиция не составляет исключения. По словам божественного мудреца Маркандеи, человеческое уродство это часть нарушения миропорядка, в котором проявляется мировое зло (Мбх III, 198, 34–35): «Дурное поведение Индр людей» (царей – А. И.) «колеблет основы великой дхармы – поднимает голову зло… Родятся на свет уроды, карлики и горбуны, большеголовые чудища и мужи, лишённые мужской силы, а также глухие, слепцы и заики». [Соответственно, во времена всеобщего благоденствия и добронравия в городе Айодхье при царе Дашаратхе «не было мужчины или женщины/несчастных или уродливых» («Рамaяна», далее – Рм, I, 6, 16)]. И это не абстрактные соображения, а руководство к действию, которое даёт божественный мудрец Вьяса царю Юдхиштхире (Мбх XII, 37): «Не следует давать дары… умалишённому… немому, тому, у кого пятна на коже, лишённому конечности, карлику…». Сам Дхритараштра, оставляя царство, наставляет Юдхиштхиру (Мбх XV, 9, 23): «В том месте, где происходит совет, не должно быть… калек и умалишённых».

Оказывается, увечье считалось позором не только для царя или жреца, но и для простого люда. Вот как победоносные ханаанеяне ставят условия сдачи жителям осаждённого галаадского города Иовиса: «И сказал им Наас Аммонитянин: я заключу с вами союз, но с тем, чтобы выколоть у каждого из вас правый глаз и тем положить бесчестье на всего Израиля» (1 Цар 11, 1–2). Ср. с угрозой сарацинского короля Галафра, осаждающего Рим:

«Коль не сдадитесь без сопротивленья,

Всех христиан я в Риме изувечу…»

(«Песни о Гильоме Оранжском», далее – ПГО, «Коронование Людовика» XVIII, с. 467–468)

Сходные действия сохранили для нас не только сказания, но и история: после победы над афинянами жители Сиракуз ставили пленным на лицо клеймо в виде лошади. Возвращаясь к Мбх, заметим, что в соответствии с указанными представлениями, счастливые или неблагоприятные признаки внешности героя связываются и с его личной счастливой или тяжёлой судьбой. В конце эпопеи, подводя итог многолетних бранных подвигов своего младшего брата Арджуны (доблестного витязя и статного красавца), царь Юдхиштхира недоумённо вопрошает мудрого Кришну: в чём могут заключаться недостатки безупречной, как кажется, внешности Арджуны, которые предвещали бы нескончаемые испытания, выпавшие на его долю. Подобная традиция сохранилась до очень позднего времени: после победы Генриха VII над Ричардом III Йорком новая династия (Тюдоры) создала легенду о Ричарде III-злодее, приписав ему соответствующую внешность – безобразного горбуна. Стоит ли говорить, что Ричард горбуном не был и погиб в битве молодым и сильным, тридцати одного года.

Мы убедились, что залогом благосклонности богов является физическое совершенство и здоровье. (Разумеется, внешностью дело не ограничивается, но об этом речь пойдет позже). Это обстоятельство было должным образом оценено Сатьявати, старой царицей-матерью, лихорадочно пытающейся обзавестись здоровыми внуками от вдовых невесток (Мбх I, 100, 11): «Слепой ведь не (может быть) достойным царём Кауравов!..» В результате неуёмная Сатьявати «уговорила другую невестку и опять позвала, как прежде, мудреца». Так был зачат младший брат слепого Дхритараштры – Панду. (Тут тоже не обошлось без приключений. При виде отшельника царица Амбалика побледнела от ужаса и отвращения, и ребёнок родился бледным; так и переводится его имя). Сатьявати предпринимает ещё одну попытку получить потомство от старшей невестки, но своенравная Амбика, не выносящая «вида и запаха» страшного отшельника, подсовывает ему переодетую служанку, принадлежащую к низшей варне шудр. Всевидящего Вьясу не проведёшь, но он не отверг ласк миловидной и услужливой девушки, и на свет появился мудрец и законник, сводный брат принцев Видура. Разумеется, из-за «подлого» происхождения ни праведный Видура, ни его сыновья на престол Кауравов претендовать не смогут.

Когда оба принца «достигли юности», «Дхритараштра из-за своей слепоты не вступил во владение царством… Царём сделался Панду» (Мбх I, 102, 23). Теперь Дхритараштру и Панду пора женить, и за дело, как и следовало ожидать, принимается их дядя великий витязь Бхишма. В своё время отказавшийся от женитьбы и престола, патриарх Кауравов Бхишма бывал регентом во времена междуцарствия и малолетства царевичей [«И Дхритараштра, и Панду… с самого рождения охранялись Бхишмой, как бы (его собственные) сыновья» (Мбх I, 107), a за поколение до Дхритараштры и Панду он так же опекал их юных «отца» Вичитравирью и дядю Читрангaду, то есть своих младших сводных братьев] и не менее активно снабжал Кауравов невестами: им были силой увезены жёны для Вичитравирьи, а до этого – высватана сама Сатьявати для его отца Шантану. …Бхишма… услышал от брахманов о том, что дочь Субалы, прелестная Гандхари, якобы снискав благосклонность Шивы… получила от него милость (родить) сотню сыновей. Тогда он послал к царю Гандхары… «Слепой», – так подумал на это Субала, но, поразмыслив умом о роде, славе и поведении (Кауравов), он выдал тогда за Дхритараштру ту добродетельную Гандхари. И вот Гандхари услышала о том, что Дхритараштра был слепой и что её отец и мать решили выдать её замуж за него… Тогда она взяла своё платье и… завязала свои глаза… (желая быть) преданной слову (будущего) супруга и приняв решение: «Да не буду я превосходить в еде своего супруга» (Мбх I, 103, 9-13).

Слепота Дхритараштры I. Мотив проклятия

Дхритараштра рождается слепым из-за того, что сам святой отшельник Вьяса (которому традиция приписывает редактирование Bед и составление Мбх) в гневе пoкaрaл его мать царицу Амбику за «оплошность», оскорблённый её пренебрежительным и даже брезгливым отношением.

Общефольклорный мотив проклятия очень важен для определения и объяснения судьбы героя эпического сказания, а к вопросу о судьбе Дхритараштры (то есть о роли предопределения в его жизни) и мере его личной ответственности за происходящее мы будем возвращаться постоянно. В Мбх сын подвижника Утатхьи был проклят собственным дядей ещё до рождения, притом совершенно безвинно (ср. с Дхритараштрой), и родился слепым, получив имя Диргхатамас («Погружённый в долгий мрак»). От проклятия невинно пострадавшего Диргхатамаса не защитило даже то обстоятельство, что он был великим подвижником и мудрецом, уже в утробе матери изучившим веды с ведангами (Мбх I, 98). Пример Диргхатамаса интересен для нас, и вот почему. В Мбх гневливые брахманы и подвижники раздают проклятия направо и налево. Иногда, как мы видим на примере Диргхатамаса, проклятию подвергается невиновный (с точки зрения аудитории); если вина и есть, часто наказание выглядит чрезмерным, а извинения не принимаются из-за стандартной отговорки: «Как я сказал, так и будет; моё слово не может быть ложным». Когда объектами проклятий становятся не персонажи вставных новелл, вроде Диргхатамаса, а центральные герои, то соответствующие наказания, включая чрезмерные и вовсе незаслуженные, позже обязательно складываются в цельную картину глобального и сложного небесного сценария, по которому развивается «земное» действие Мбх: в эпосе нет случайных событий.

С точки зрения современной аудитории нередкое в сказаниях разных народов проклятие детей за грехи родителей имеет свою (пусть чудовищную) логику, ведь самое страшное наказание для человека – это несчастье с его детьми, да ещё и по собственной вине родителя. Эта жестокая логика сквозит в предсказании пророка Нафана царю Давиду о смерти его младенца-сына от Вирсавии (2 Цар 12, 14) в наказание за то, что похотливый царь соблазнил Вирсавию, а её мужа послал на смерть. Страстные молитвы Давида не умилостивили Бога, и младенец умер. Но у данного мотива в силу его древности есть и менее очевидные для современной аудитории коннотации. Интересный для нас пример проклятия находим в Ветхом Завете. Спасшись от потопа, Ной «насадил виноградник; и выпил он вина, и опьянел, и лежал обнажённым в шатре своём. И увидел Хам, отец Ханаана, наготу отца своего, и выйдя рассказал двум братьям своим. Сим же и Иафет взяли одежду… пошли задом и покрыли наготу отца своего… Ной проспался от вина своего и узнал, что сделал над ним меньший сын его, и сказал: проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих» (Быт 9, 20–25). Это проклятие не делается менее действенным или страшным оттого, что ему суждено сбыться, по приблизительному подсчёту «эпического» времени, через 1000–1200 лет: только через десять поколений после Ноя Авраам приведёт евреев из Месопотамии в Палестину, ещё через три поколения Иосиф поселит их в Египте, через 400 лет Моисей выведет свой народ из египетского рабства, и ещё через две-три сотни лет уже вполне исторический царь Давид в начале Х в. до н. э. завершит покорение Ханаана. Так народы Ханаана (т. е. потомки проклятого Ханаана, внука Ноя) попадают в зависимость («рабство») от евреев – потомков Сима.

Даже если отвлечься от историко-аллегорического толкования проклятия (при таком понимании проклятие «сработало» только через 30–40 поколений, постигнув совсем уже невинных людей), то и понятое буквально, оно относится к Ханаану, наказанному из-за проступка его отца Хама (ср. жестокое наказание Дхритараштры из-за проступка его матери Амбики). Объяснение ветхозаветного проклятия «не по адресу», возможно, состоит в том, что Хам, наряду со своими братьями и с самим Ноем, был раньше благословен Богом, и поэтому проклят быть не может [«И благословил Бог Ноя и сыновей его…» (Быт 9, 1), как только они вознесли первую после потопа жертву]. Вьяса же, в качестве святого мудреца, считает недостойным наказывать женщину [аналогично, женщина не могла быть жертвой кровной мести, а вот «наказать» героиню убийством её мужа, брата или отца – обычное дело в сказаниях (Брунгильда – Кримхильда ПН)]. Так в обоих случаях из-за иммунитета родителей пострадать должно потомство, но это поверхностная точка зрения. В эпической действительности эти слабо мотивированные (для неосведомлённой аудитории) действия оказываются, как мы упоминали, частью сложного небесного сценария, рассчитанного на поколения вперёд.

В тех случаях, когда проклятию подвергается ещё не родившийся герой или когда проклятие тяготеет над родом и «автоматически» переносится на очередное поколение, очевиден важный для образа Дхритараштры аспект безвинного страдания. Но «безвинный» не значит «покорный»: нам предстоит убедиться, что объект проклятия не всегда согласен терпеливо страдать. Разумеется, не следует забывать и о реальном историческом аспекте кажущегося проклятия «не по адресу». В условиях родового устройства общества ответственность за грехи и преступления была не индивидуальной, а именно родовой: за члена рода отвечали его родичи, в том числе, прямые потомки. С точки зрения эпической аудитории, ещё не изжившей остатков родового устройства общества, в этом не было ничего странного, и мы должны не упускать этого важного аспекта судьбы нашего героя: Дхритараштра наказан за свою мать, a в будущем ему предстоит нести ответственность и за сыновей. Ниже будет показано, что судьба Дхритараштры вообще в необычайной степени подвержена влиянию окружающих персонажей.

Пример проклятия, тяготеющего над родом, дают нам греческие сказания о Пелопидах. Из-за скверных поступков Пелопса[1], три поколения его потомков, в соответствии с двойным проклятием, совершают и подвергаются весьма неприятным действиям, включая брато-, муже-, дето- и матереубийства, каннибальство, изгнание, потерю трона, адюльтер и инцест. Пелопиды являют пример того, что объект проклятия может не ограничиваться пассивной ролью страдальца, но вовлекается в порочный круг ответных действий. Мы увидим, что, в отличие от праведного Диргхатамаса, Дхритараштра не всегда будет являть пример сдержанности, мудрости и благочестия.

2. Наследники

Очевидно, коли царём стал Панду, то и его сыновья должны были наследовать царство в обход сыновей Дхритараштры. Аналогичные правила наследования были широко распространены, как можно видеть на примере Рюриковичей Киевской Руси, где господствовало лествичное право: если одному из братьев почему-либо не доставалось стола (например, умирал ещё при жизни отца), то и его потомки навсегда исключались из очереди претендентов на Киевское княжение, a подчас не получали даже удела (т. наз. князья-изгои). Наше предположение о характере престолонаследия внутри рода Кауравов подтверждается словами принца Дурьйодханы: «Если этот Пандава получит (царство) как наследство от Панду… тогда мы вместе с нашими сыновьями будем исключены из царского рода…» Можно видеть, что такова и точка зрения сказания, высказанная самим Вьясой в беседе c сыновьями Панду, a именно, что дети неспособного править слепца теряют право на трон (Мбх I, 144, 7): «Я ранее предвидел… что вы будете отправлены в изгнание сыновьями Дхритараштры, незаконно стоящими (у власти)» (курсив наш – А. И.).

Никакого сомнения о том, кто из двух братьев правил страной, сказание не оставляет: при жизни о Панду постоянно говорится как о «царе, правителе Хастинапура» (столица Кауравов – А. И.). Действительно, могучий воитель Панду постоянно воюет, расширяя пределы царства, тогда как слепой Дхритараштра, получив от младшего брата свою долю трофейных ценностей, одаривает брахманов и устраивает обильные жертвоприношения. После очередного победоносного похода страстный охотник Панду удаляется на временное жительство в лес, сопровождаемый двумя жёнами. Во время жительства в лесу старшая жена царя Кунти рождает от богов трёх сыновей: Юдхиштхиру от бога закона и справедливости Дхармы, могучего Бхимасену от бога ветра Ваю, и непревзойдённого лучника Арджуну от царя богов Индры. Младшая жена Панду Мадри рождает двух прекрасных близнецов от близнечных божеств Ашвинов. Кроме того, ещё до замужества Кунти тайно родила могучего витязя Карну от бога солнца Сурьи; младенец был брошен в корзине в реку, рос приёмышем в семье возницы (суты) и позже, не зная родства, стал верным другом Дурьйодханы и злейшим врагом Пандавов. Вскоре по рождении своих детей Панду, так и не вернувшись в столицу, гибнет из-за проклятия брахмана. Теперь посмотрим, как идут дела у праведной Гандхари, которой, по слухам, сам Шива даровал невероятную даже по эпическим меркам плодовитость.

Вот ещё одна версия (помимо дара Шивы) того, как Гандхари родила сто сыновей. Однажды Гандхари ублажила голодного и усталого Вьясу хорошим приёмом, аскет пообещал царевне дар, и та, очевидно озабоченная династическими соображениями, пожелала иметь сто сыновей, подобных её мужу (Мбх I, 107, 7–8). Аскет обещает своё содействие, и живот Гандхари действительно начинает расти, но долгожданное потомство всё не появляется, и дело принимает драматический оборот. «Два года бездетная Гандхари носила в себе зародыш, но, наконец она прониклась горем… Без ведома Дхритараштры Гандхари измученная скорбью, с великим усилием распорола себе живот. Тогда вышел оттуда твёрдый ком мяса…» Причины горя и скорби царицы она сама описывает следующим образом: «Услышав о рождении у Кунти старшего сына, блеском подобного солнцу, я в величайшей печали распорола свой живот». Детали того, что последовало за указанным хирургическим вмешательством, весьма важны для наших разысканий. Вот подробное изложение событий. На место происшествия немедленно прибыл Вьяса, и мясной ком, поливаемый по его предписанию холодной водой, распался на сотню зародышей. Их поместили в сто сосудов, наполненных топлёным маслом, и запечатали на год. После сосуды были открыты, и так на свет появился царевич Дурьйодхана, а ещё через месяц – его 99 братьев и сестра. Собрав родичей и мудрецов, Дхритараштра спросил их, может ли Дурьйодхана так же, как и Юдхиштхира, стать царём. «По окончании этой речи… шакалы и другие страшные хищники подняли вой… Брахманы и премудрый Видура сказали: „Очевидно, этот твой сын будет истребителем рода. Спокойствие может наступить только при его удалении; если же ты его вырастишь, случится великое бедствие… (Удалением) одного создай благополучие мира и своего рода“. Услышав сказанное так Видурой и всеми наилучшими из дваждырождённых, тот царь, исполненный любви к своему сыну, однако, не сделал так».

Судя по контексту, Гандхари заторопилась рожать именно, чтобы не отстать от Кунти, ведь в большинстве формул престолонаследия решающую роль играет старшинство. Действительно, сказание недвусмысленно подчёркивает напряжение династической гонки обретения потомства, постоянно сопоставляя прогресс Гандхари и Кунти (Мбх I, 114, 1): «Между тем, как у Гандхари зародыш находился уже целый год… Кунти вызвала вечного Дхарму ради зачатия…» Кунти опередила Гандхари (Мбх I, 107, 24): «…И вот… родился царевич Дурьйодхана. По времени рождения царевич Юдхиштхира был старше его», добавим, на целый год. Соревнование матерей продолжается (Мбх I, 114): «В тот же самый день, когда родился Бхима…» (второй сын Панду), «родился также и Дурьйодхана!..» Об этом же думает, очевидно, и вторая жена Панду, прекрасная Мадри (Мбх I, 115): «Печаль моя… возникла не от того, что я услышала о рождении у Гандхари сотни сыновей!.. Эта моя великая скорбь происходит от (моей) бездетности…» Сопоставление будущих соперников за трон Кауравов начинается с колыбели (Мбх I, 116, 25–28): «Так родилось у Панду пятеро сыновей, дарованных богами, могучих и славных… И пятеро их, а также сотня (сыновей Дхритараштры), приумножившие род Куру, выросли все в короткое время, точно в воде лотосы».

Слепота Дхритараштры II. Аномальное развитие героя

Врождённое уродство, инвалидность или просто физическая слабость и «забитость» будущего героя и богатыря – важнейший мотив героического эпоса. Напомним, что Илья Муромец до тридцати лет был «запечным сиднем», не владевшим ни руками, ни ногами; его в одночасье излечили и сделали богатырём таинственные старцы. В шорской поэме будущий герой пять лет лежал в золе под казаном, откуда однажды появился зрелым богатырём. Герой якутских олонхо родился недоношенным и тридцать лет лежал в навозе, пока не превратился в богатыря; другой якутский герой до тридцати лет не ходил и не говорил. Смягчённый вариант неполноценности находим у заглавного героя древнеанглийской поэмы Беовульфa, который в юности был всеми помыкаемым увальнем, позже превратившись в непобедимого витязя:

«Прежде гауты

презирали его и бесчестили…

ибо слабым казался он

и беспомощным,

бесполезным в бою…»

[«Беовульф» (далее – БВ), cт. 2184–2188]

И нартский герой Батрадз в детстве не подаёт надежд: он грязен, копается в золе и навозе. Отметим, что у некоторых персонажей эпоса уродство, вместо того, чтобы уступить место «богатырству», оказывается эксплицитно связано с ним. У величайшего кельтского героя Кухулина, несмотря на ряд аномалий (семь зрачков, по семь пальцев на руках и ногах), внешность юного красавца, но в ярости схватки он ужасно преображается, и сага даёт чрезвычайно натуралистичную картину такой трансформации: «Ступни, колени и голени повернулись назад, а пятки, икры и ляжки оказались впереди… Обратилось лицо его в красную вмятину. Внутрь втянул он один глаз… Выпал наружу другой глаз Кухулина, а рот дико искривился. От челюсти оттянул он щёку, и за ней показалась глотка, в которой до самого рта перекатывались лёгкие и печень Кухулина» (СУ, «Похищение быка из Куальнге»).

Бесчисленные подобные примеры в эпосе разных народов убеждают, что временное уродство может быть признаком чудесного происхождения и, как следствие, необыкновенных задатков и особого предназначения героя. В наиболее общем виде это фольклорный мотив аномального развития: герой либо отстаёт от сверстников (см. выше), либо опережает их, совершая удивительные для своего возраста подвиги. Новорождённый Кухулин выглядит трёхлетним, а вот как у новорождённого Бхимасены проявляется необыкновенная мощь величайшего силача Мбх (Мбх I, 114): «Как только родился Врикодара» (Бхимасена – А. И.), «произошло такое чудо: упав с колен матери на скалу, он разбил её вдребезги». Младенец Геракл греческих сказаний и мальчик Бхимасена Мбх расправляются с ядовитыми змеями, которых подпустили их тайные враги (Гера и Дурьйодхана, соответственно). Новорождённый персидский герой Кей-Хосров выглядит годовалым, a десяти лет уже охотится с луком на львов (иранский эпос «Шахнаме», в дальнейшем – ШН); богатырь Нестур семи лет мстит за смерть отца, напав на вражеское войско (ШН).

Итак, будущий герой либо слаб, болезнен, a то и уродлив, но позже превращается в богатыря, либо, наоборот, чуть ли не с рождения обладает неестественной силою. Для Дхритараштры, которому пророчество обещает силу «десяти тысяч слонов» (и однажды он её проявит), ни один из этих сценариев не реализуется. Мы не слышим ни о ранних подвигax слепого принца [слепота, в принципе, не помеха: Самсон и слепой ухитрился уничтожить врагов, обрушив колонны дворца, a вполне исторический Иоанн Слепой (Люксембургский) доблестно сражался и погиб в битве при Креси (1346 г.)], ни о его позднейшем излечении с превращением в «активного» богатыря. Можно думать, что сказание готовит его к другой роли – мудреца и отца героя по преимуществу. В дальнейшем мы увидим, как слепой царь Кауравов справится с этой ролью.

3. Предназначение Дурьйодханы: вмешательство неба

Теперь посмотрим, какую роль сказание предназначило долгожданному первенцу слепого Кауравы – могучему Дурьйодхане. В рассмотрении этого вопроса нам поможет следующее обстоятельство. Сказания самых разных народов применяют довольно стандартный набор общефольклорных мотивов, предвещающих появление и характеризующих задатки будущего героя. В результате эпическая аудитория может заранее догадываться о судьбе, свершениях и предназначении героя. Попробуем сделать это и мы. С этой целью из деталей рассказа о рождении Дурьйодханы мы вычленим те, в которых можно распознать повторяющиеся мотивы фольклора (подтверждением их «повторяемости» послужат примеры использования сходных сюжетных элементов другими сказаниями). Кроме того, анализ сходных сюжетов подскажет нам, какова функциональная нагрузка того или иного мотива, то есть что он предвещает герою.

В сюжете о рождении Дурьйодханы можно обнаружить следующие общефольклорные мотивы.

1. Вмешательство божества в зачатие. В случае Дурьйодханы таким божеством является Шива. Мотив усилен помощью божественного мудреца Вьясы (очевидный проводник воли неба).

Этот мотив в бесчисленных вариациях чрезвычайно распространён в сказаниях. Прежде всего, отметим случаи, когда бог или богиня являются одним из родителей (и на свет появляется герой великой судьбы и/или важной миссии): шумер Гильгамеш – сын богини Нинсун, царь Колхиды злодей Эет – сын бога солнца Гелиоса, ирландец Кухулин – сын бога Луга, в самой Мбх Карна и Пандавы имеют небесных отцов, а Бхишма – сын богини Ганги. Более завуалированной формой участия неба в рождении героя является помощь божества бездетной чете (но результат тот же – появление «необходимого» сказанию персонажа). Общеизвестный пример – рождение первенца Исаака у столетнего Авраама и девяностолетней Сарры по воле Бога. Сходным образом появляется потомство у Ревекки (Быт 25), Рахили (Быт 29); так рождаются герой Самсон (Суд 13) и пророк Самуил (1 Цар 1). Ещё один вариант чудесного зачатия находим в Мбх: праведная царица Бхадра, овдовев, с помощью небожителей родила семерых сыновей от трупа своего мужа (Мбх I, 112, 29–34). Очевидный прообраз данного мотива можно найти в теогонии: египетская богиня Исида с помощью магии зачала Гора от (расчленённого!) трупа своего мужа Осириса.

Великий герой или продолжатель династии может появиться на свет в результате инцеста, но и это обстоятельство рождения героя в классическом эпосе либо непосредственно подчёркивает исключительность героя и его доли (то есть предназначения), либо прямо или косвенно указывает на вмешательство неба (опять-таки ради исполнения героем важной функции). Связь инцеста с божественным происхождением может быть замаскирована, если эти два мотива сохраняются порознь в разных вариантах сказания об одном герое. Тот же Кухулин оказывается сыном Дехтире то ли от бога Луга, то ли от её брата короля Конхобара. Пример инцеста находим и у покровительствуемой Богом четы Ветхого Завета, так как Сарра, по собственному свидетельству Авраама, его сводная сестра: «…Да она и подлинно сестра мне: она дочь отца моего, только не дочь матери моей; и сделалась моею женою» (Быт 20, 12). Наиболее явно воля божества проявляется в греческих сказаниях о Пелопидах: оракул Аполлона указывает Фиесту, что он вернёт себе власть в Микенах, если от его инцестуальной связи с собственной дочерью родится мститель Эгисф (Эгисфу суждено убить брата Фиеста Атрея и племянника Фиеста – своего кузена Агамемнона). Из перечисленных персонажей для нас наиболее интересны Эет и Эгисф, антагонисты благородных героев, чьё предназначение состоит не в подвигах, но в злодеяниях. Напомним, что Эет замышляет погубить аргонавтов, а Эгисф, помимо убийства дяди и кузена, прославится как прелюбодей и узурпатор. Дурьйодхана, как нетрудно убедиться, относится к тому же разряду героев-злодeев. Об этом говорит и его происхождение: в противоположность своим двоюродным братьям Пандавам, частично воплощающим богов, Дурьйодхана это Калипуруша – демон Кали в человеческом обличье (Мбх I, 61, 80; XI, 8, 27). В своё время аудитория узнает, что демоны данавы обрели Дурьйодхану как дар Шивы путём совершения аскетических подвигов (Мбх III, 240).

2. Необычное рождение. К необычным обстоятельствам рождения Дурьйодханы относится чрезмерно длительная беременность Гандхари; её неспособность разродиться естественным путём; появление плода в виде кома мяса, распавшегося на сотню зародышей; дозревание зародышей в кувшинах.

Параллель длительной беременности Гандхари можно усмотреть в семисотлетнeй беременности Девы воздушного пространства, которой предстоит родить великого героя финского эпоса Вяйнемёйнена («Калевала»). В результате Вяйнемёйнен появляется на свет только благодаря собственным усилиям (ср. распарывание живота Гандхари ножом). Конхобар, кельтский герой и король Улада, рождается через три года и три месяца после зачатия. Экзотический вариант чудесного рождения находим в фольклоре папуасов Киваи: ребёнок появляется на свет после смерти матери при разложении её тела.

Чудесное «дозревание» потомства Гандхари в кувшине с топлёным маслом также имеет параллели: донашивание сына в спине героем нартского эпоса Батрадзом (матерью младенца является волшебница), в коровьем желудке – сына грузинского героя Амирани от богини охоты Дали. В первом случае мать, поссорившись с героем, не хочет донашивать его ребёнка, во втором причиной является смерть матери. И в самой Мбх во вставном сказании о бездетном царе Сагаре присутствует сюжет о чудесном рождении и необыкновенном вынашивании долгожданного потомства – 60 тысяч сыновей царица рождает в виде тыквы, из которой по инструкции неба следует извлечь семена и «хранить в стоящих над паром, наполненных маслом сосудах» (Мбх III, 104, 21). Рождённые и выношенные таким удивительным способом принцы выросли наглыми и нечестивыми: «…Будучи столь многочисленны, они презирали всех обитателей миров заодно с бессмертными» (Мбх III, 105, 3), и были за нечестие испепелены Кришной (ср. c судьбой нечестивых сыновей Дхритараштры). Необычный способ рождения, как видим, является распространённым эпическим мотивом, и, как многие мотивы, имеет прообразы в мифологии. Афина рождается из головы Зевса, проглотившего свою беременную жену Метиду (потребовалось хирургическое вмешательство – удар топором по голове громовержца). В другой раз, убив свою беременную возлюбленную Семелу молнией, Зевс донашивает сына, зашив его в бедро – так на свет появляется Дионис.

3. Гонка деторождения/«соперничество» младенцев. Важнейшим обстоятельством зачатия, вынашивания и рождения Дурьйодханы было соперничество его матери Гандхари с конкуренткой – Кунти – за рождение старшего царевича. Напряжение гонки было столь велико, что несчастная Гандхари для ускорения родов распорола себе живот. Соревнование с Кунти жена Дхритараштры, как мы помним, проиграла, и её первенец появился на свет из кувшина через год после рождения Юдхиштхиры. Тема соперничества младенцев, конкурирующих за право первородства, распространена во многих сказаниях, причём для этого мотива наличие двух матерей вовсе не обязательно. При основании Рима Ромул убивает своего брата-близнеца Рема и становится единоличным правителем. Близнецы Прет и Акрисий, будущие соперники за трон Арголиды, враждуют ещё в материнской утробе. Точно такая же «внутриутробная» борьба происходит во время беременности Ревекки между Исавом и Иаковом, и она не прекращается до самого рождения: первым на свет появляется Исав, но за ним стремится Иаков, схватив брата за пятку. Наверное, наиболее яркий пример «гонки» матерей содержит предыстория Геракла. Когда Алкмена была готова родить сына Зевса Геракла, Гера (которая не жаловала смертных возлюбленных своего мужа и их детей от него) заставила Зевса поклясться, что царём Аргоса станет тот из потомков Персея, кто родится в эту ночь. После этого Гера задержала роды Алкмены и ускорила роды жены Сфенела Никиппы, так что первым, пусть и семимесячным недоноском, на свет появился Еврисфей, двоюродный дядя Геракла. Он и стал царём Аргоса и всю жизнь помыкал великим героем, давая ему опасные задания одно за другим – знаменитые подвиги Геракла. Указанный мотив предвещает благородному брату (родичу) неприятности: он либо сразу будет обманут и лишится трона (Геракл/Еврисфей), либо впоследствии утратит первородство (трон) из-за козней дурного брата: так старшего бесхитростного Исава обвёл вокруг пальца хитрый Иаков; в указанном библейском сюжете данный мотив находит оправдание в попустительстве или недосмотре старого слепого пассивного отца – Исаака. Аналогично, благородному старшему принцу Юдхиштхире, который по праву должен наследовать трон Кауравов, предстоит стать объектом козней Дурьйодханы; козни эти будут осуществляться при попустительстве слепого царя.

Ниже будет показано, что слепота старого царя это только символ немощи и пассивности, и указание на то, что таким правителем и отцом легко манипулировать. Во многих сказаниях роль «кукловода» при старом царе выполняет молодая жена, обольщающая старца, чтобы добиться наследства для своего любимого сына в обход старших принцев. Так интригует Ревекка в пользу Иакова; младшая жена царя Дашаратхи красавица Кaйкейи – в пользу Бхараты (Рм); прекрасная жена престарелого царя Давида Вирсавия – в пользу Соломона. Сказания не только охотно обращаются к этому мотиву, но не прочь изложить его «теоретическую основу». Вот как хитрая служанка наставляет красавицу Кайкейи (Рм II, 9, 24–26):

«Ты всегда была любимицей мужа —

Здесь нет никаких сомнений, —

Ради тебя великий царь

Даже в огонь войти способен.

Он не может ни гневаться на тебя,

Ни видеть твоего гнева.

Ради любви твоей он готов

Даже расстаться с жизнью.

Поверь мне, владыка земли

Перед тобой беззащитен.

Осознай же, ленивая разумом,

Силу своей красоты!»

(курсив наш – А. И.)


Интересно, что этот мотив находит подтверждение в истории древних обществ: царь эллинистического Египта Птолемей I Сотер (Спаситель) (367–283 гг. до н. э.) сделал наследником не старшего сына, а отпрыска любимой (на данный момент) второй жены Береники – будущего Птолемея II Филадельфа. И праведная Гандхари, несмотря на преданность дхарме и частые укоры и поучения непутёвому первенцу, тоже несомненно несёт признаки эпической царицы-матери, готовой на многое ради династических притязаний сына. Вспомним, как она распорола свой живот, чтобы её наследник родился раньше конкурента! Впоследствии мы убедимся, что и на склоне лет царица не простит Пандавам гибели своих нечестивых сыновей.

Слепота Дхритараштры III. Пассивный герой

Слепота – общефольклорный признак мертвеца. Прямые указания или намёки на слепоту персонажей фольклора, являющихся, по существу, мертвецами, встречаются в произведениях многих народов. Вий (дух смерти восточных славян) не видит, пока ему не поднимут веки; Баба Яга узнаёт о прибытии героя только при помощи обоняния по его «русскому духу»; в финском эпосе слеп коварный пастух страны «мрака и тумана» Похьёлы, погубивший богатыря Лемминкяйнена; слепа «Ловьятар, старуха злая» из страны мёртвых Туонелы; слеп поднятый Вяйнемёйненом из могилы великан Виппунен, не видящий, кого проглотил; слеп и «разбуженный» героями осетинского эпоса нартами мёртвый великан, на костях которого они устроили привал. Недаром Гор, спустившийся в страну мёртвых для воскрешения своего отца, начинает заклинание словами: «Осирис! Смотри! …Вставай! Живи снова!» («Тексты пирамид», курсив наш – А. И.). Нетрудно убедиться, что подобные представления лежат в основе ритуального закрывания глаз покойнику.

То же находим и в Мбх. Когда Бхишма пал в битве, но магически продлил своё пребывание среди людей, к нему пришёл за благословением Карна. В этой сцене сказание постоянно подчёркивает, что мертвецу уже непросто разглядеть живых людей. Карна обращается к герою, «очи сомкнувшему». Старец «с трудом глаза раскрыл и, разглядев его не сразу», ответил на обращение Карны. Далее Карна заклинает покойника (Мбх VII, 3, 9): «Я Карна! …Взгляни на меня (открытыми) глазами!» Необходимость представиться (хотя Бхишма знает Карну с детства) и особенно закрытые глаза как аллюзия на слепоту показывают, что и в этом случае мы имеем дело с общефольклорными признаками живого мертвеца.

В ослабленном варианте слепота подчёркивает не столько саму смерть, сколько её близость, то есть старческую немощь и пассивность персонажа. В результате в образе Дхритараштры в первую очередь выделяются черты не столько самостоятельного героя, сколько отца и дяди активных героев. Аналогично, при смене поколений ветхозаветных патриархов, состарившийся Исаак слепнет, и это знаменует его переход от роли протагониста сказания к роли отца нового протагониста – Иакова.

Необходимо отметить, что слепота является только одним из многих признаков дряхлости и пассивности персонажа. Главное всё же – это появление молодого поколения, вытесняющего немощных старцев в специальную нишу старого царя или отца героя. Наиболее яркий пример такой трансформации даёт, на наш взгляд, жизнь царя Давида. Юный герой, воин, поэт, царский оруженосец, перебежчик, разбойник, царь, похититель чужих жён в середине жизни (и в расцвете сил) превращается в эпического отца. В этом качестве, несмотря на продолжение военных и любовных побед, вся его жизнь внезапно начинает вращаться вокруг интриг и деяний его сыновей и племянников (инцест, братоубийство, мятеж против отца, борьба за трон между принцами).

Подобный естественный процесс смены поколений героев, связанный с их старением, является одним из древних и распространённых общефольклорных мотивов, присутствующим уже в теогонических мифах. Во многих традиционных религиях верховное божество, когда-то создав космос, более не участвует ни в небесных затеях, ни в жизни людей. Такой бог «стареет» и отодвигается на второй план активными богами следующих поколений, «хотя его имя не забыто» (М. Элиаде «Аспекты мифа», 2000, с. 106), превращаясь, т. о., в deus otiosus – празднoгo бога. Вытеснение пассивного старого бога молодым и импозантным, активным (в смысле военных подвигов и плодовитости) богом-героем на периферию пространства мифа находим в Вавилоне (создатель неба Ану/новый царь богов Мардук), в западно-семитском пантеоне («отец богов» Илу/бог грозы Балу), на греческом Олимпе (творец вселенной, сам олицетворяющий звёздное небо Уран/громовержец Зевс), в индуизме (Тваштар, творец всех существ и форм/царь богов ведического пантеона громовник Индра), у хурритов (древний бог Ану/бог бури Тешуб). Старый бог подчас настолько немощен и лишён авторитета, что может подвергаться угрозам со стороны «молодых» (угаритский Илу прячется в самой дальней, восьмой комнате своего дворца от собственной дочери, воинственной Девы Анат, которая в гневе грозит:

«Пропитаю кровью его седые волосы,

Запёкшейся кровью – его бороду…»).

Характерно, что противопоставленные старшему поколению «молодые» боги не только активно вмешиваются в жизнь смертных героев, но и сами являют прообраз активного героя-драконоборца, уничтожая древних чудовищ, олицетворяющих хаос (часто связанный с водной стихией): Мардук расправляется c чудовищем первичного водного хаоса Тиамат (между прочим, своей собственной бабкой), Балу – c могучим морским божеством Йамму, Зевс – с порождёнными древней богиней Землёй (т. е. его бабкой Геей) титанами, змееногими гигантами и драконом Тифонoм, Индра – c удерживающим космические воды драконом Вритрой; Тешуб уничтожает растущее в море каменное чудовище Улликумми.

Иногда угроза насилия над старшим поколением реализуется. Уран не просто постепенно оттесняется своим сыном Кроном (а тот, в свою очередь, своим сыном Зевсом). Устранение Урана происходит быстро и драматично: его творческой активности (на языке мифа – плодовитости) кладёт предел Крон, оскопляя собственного отца серпом; позже Крона вместе с остальными титанами отправляет в Тартар его сын Зевс; аналогично, Индра расправляется со своим отцом [«Ригведа» (далее – РВ), IV, 18]. И в хетто-хурритской теогонии смещение старого Ану активным Кумарби не обходится без насилия и связано с мотивом кастрации, но, в отличие от Крона, Кумарби не прибегает к помощи холодного оружия, управившись собственными зубами:

«Вслед за ним устремился Кумарби,

и схватил его, Ану, за ноги,

и стащил его с неба.

Он укусил его чресла».

Стоит ли говорить, что в своё время Кумарби был вытеснен молодым богом бури Тешубом как Крон – громовником Зевсом. В результате старый небесный царь делается пассивным, то есть теряет способность вмешиваться в ход небесных и земных событий, хотя в исключительных случаях может сохранять почётную должность: Зевс возвращает Крона из преисподней, чтобы царствовать над блаженными душами в Элизиуме. Такой deus otiosus является прообразом устранившегося от дел земного старого царя. Необычно грустную и трогательную для военно-героического сказания картину представляет библейский Давид, неожиданно осознавший своё превращение из героя-воина в старого царя, годного только на проводы новых героев, когда он собирался возглавить войско в очередной битве: «И сказал царь людям: я сам пойду с вами. Но люди отвечали ему: не ходи… И стал царь у ворот, и весь народ выходил по сотням и по тысячам» (2 Цар 18, 3–4).

Обратимся к Мбх. Можно видеть, что, в отличие от ветхозаветного Давида, сказание не оставляет Дхритараштре шансов выступить, как активно действующий герой. Жену для юного слепца добывает его дядя – могучий Бхишма (фольклорный мотив сватовства заместителя). Вскоре у Дхритараштры появляются дети, начинается их соперничество с племянниками Дхритараштры Пандавами, и эта вражда, в которой особо отличается старший сын Дхритараштры Дурьйодхана, оказывается в центре повествования. Если учесть пророчество Видуры при рождении Дурьйодханы, можно заключить, что первенец Дхритараштры с рождения становится одной из центральных фигур Мбх (в качестве антагониста благородных Пандавов), оттесняя вовсе не старого отца (Дхритараштру женили молодым, и через пару лет он обзавёлся потомством) на роль старого царя. В дальнейшем мы постараемся разобраться, действительно ли Дхритараштра пассивен в этой роли.

Здесь уместно отметить, что в династических сказаниях, повествующих о последовательных поколениях рода героев или правителей (еврейские патриархи ВЗ, иранская династия Кеянидов ШН), активные поколения подчас «прослоены» менее активными. Так, во французском эпическом цикле ПГО Карлу Великому наследует бездеятельный, слабый и неспособный к правлению король Людовик, собирательный образ вполне исторических «ленивых королей» теряющей власть династии Каролингов, но для нас гораздо интереснее пример «пассивного» героя из Ветхого Завета, где династия патриархов вымирать отнюдь не собирается. Речь идёт о фигуре Исаака. Его жизнь обрамляют биографии его отца Авраама и его наследника Иакова, полные захватывающих приключений, далёких странствий, военных и духовных подвигов, драматических перипетий богатырского сватовства. В случае же Исаака аудитория вынуждена довольствоваться тремя-четырьмя поворотными моментами жизни героя (в биографии Авраама только история погребения Сарры занимает больше места), но и в этих немногих сценах Исаак не столько действует сам, сколько оказывается мишенью действий «активных» героев. В начале это его отец Авраам, готовый принести юного Исаака в жертву по требованию Бога. Сказание настолько пренебрегает Исааком в качестве самостоятельного героя, что не считает нужным сообщить, что он думал, говорил (или кричал), когда отец связал его, положил поверх сложенных дров и занёс над ним нож. А ведь Исаак здесь уже не младенец: сказание представляет его отроком, который помогает отцу нести связку дров к импровизированному алтарю. В противоположность безмолвию Исаака, действия Авраама и его беседа с ангелом переданы со всеми подробностями. Следующий ключевой момент жизни героя – сватовство уже сорокалетнего Исаака. И здесь Исаак, в отличие от будущих захватывающих матримониальных приключений его сына, максимально пассивен: красавицу Ревекку для него добывает в далёком Харране верный раб (ср. Бхишма сватает Гандхари для Дхритараштры). Далее, когда у шестидесятилетнего Исаака рождаются долгожданные сыновья, драматическое пророчество об их судьбе Бог произносит в беседе с Ревеккой: счастливый отец в этой сцене не участвует! Наконец, когда слепой столетний старец Исаак чувствует приближение смерти, он оказывается лишь объектом борьбы за наследство, марионеткой в лихорадочной деятельности Ревекки в пользу младшего Иакова и неохотным слушателем страстных и бессильных укоров и проклятий обманутого простодушного Исава (ср. постоянное пассивное попустительство Дхритараштры в борьбе его сына за престол). Пассивность Исаака выглядит естественной только в последней сцене, так как в это время он уже стар, немощен и слеп. Можно видеть, что слепота эпического персонажа служит аллюзией на пассивность, а заодно и её «бытовым» оправданием.

4. Предназначение Дурьйодханы: пророчество

Продолжим рассмотрение общефольклорных мотивов, связанных с рождением Дурьйодханы.

4. Пророчество; (тщетные) предосторожности. Сразу по рождении Дурьйодханы, уже понимая, что старшим царевичем оказался сын Панду, Дхритараштра спрашивает мудрецов и брахманов, может ли и его первенец рассчитывать на трон. В этот момент происходят зловещие знамения (хищники поднимают вой), и «брахманы и премудрый Видура сказали: „Очевидно, этот твой сын будет истребителем рода. Спокойствие может наступить только при его удалении; если же ты его вырастишь, случится великое бедствие… (Удалением) одного создай благополучие мира и своего рода“.»

Предсказание мудрого Видуры о том, что Дурьйодхана погубит царство Кауравов, имеет множество параллелей в сказаниях разных народов, и может быть отнесено к общефольклорным мотивам. Аргосскому царю Акрисию предсказано, что он падёт от руки собственного внука, и Акрисий принимает меры предосторожности: запирает свою дочь Данаю в башне (по другой версии – в медной комнате под землёй). Предосторожность оказывается тщетной: к красавице в покой проникает любвеобильный Зевс в виде золотого дождя, от связи с богом у Данаи рождается герой Персей, и Акрисий велит бросить мать с ребёнком в ящике в море (Аполлодор II, 4, 1).

Фиванскому царю Лаию оракул Аполлона предсказал гибель от руки сына, он старается избежать рождения детей, а когда ребёнок всё-таки появляется, его бросают на горе Киферон (Аполлодор III, 5, 7). В японской теогонии божественная пара (бог Идзанаги и богиня Идзанами) порождает уродливого ребёнка, даже в три года не способного стоять. Оказывается, это дитя-кровопийца, и чтобы избавиться от него, родители в тростниковой корзине пускают его по течению. Напомним, что по подсказке оракула Аполлона Фиест хочет зачать сына от собственной дочери, чтобы тот расправился с ненавистными царю Микен родичами. Когда его несчастная дочь Пелопия узнаёт, кто совершил над ней насилие, она бросает сына (Эгисфа) в лесу [Гигин «Мифы» (далее – Гигин), 88]. Аналогично, враждующий со своим братом Салмонеем Сизиф узнаёт от Аполлона, что если ему удастся зачать сыновей от дочери Салмонея Тиро, юношам суждено будет убить своего деда (то есть Салмонея). Следуя оракулу, Сизиф совершил насилие над племянницей (Гигин, 60).

Помимо угрозы жизни индивида, сказания знают и героев, способных принести несчастье целому царству. Беременной царице Трои Гекубе снится сон, что она рождает пылающий факел, от которого сгорит город (Аполлодор II, 12, 5) либо расползутся многочисленные змеи (Гигин, 91). Старший сын царя Приама провидец Эсак объясняет, по вине рождённого царицей Париса начнётся война, которая погубит Трою, и уговаривает царскую чету бросить сына на горе Иде. Сходным образом, мидийскому царю «Астиагу приснился сон, что дочь его испустила столь огромное количество мочи, что затопила его столицу и всю Азию. Царь вопросил снотолкователей-магов [о смысле] сновидения» (Геродот «История» I, 107). Узнав, что его дочь Мандана родит сына, который захватит его царство, Астиаг решает выдать девушку замуж не за мидийца, а за перса (не может же отпрыск перса стать царём Мидии!). Мандана вышла замуж за знатного перса Камбиса и забеременела, когда Астиаг увидел второй сон: из её лона выросли побеги, распространившиеся на всю страну. После этого предзнаменования старый царь поручает родичу унести новорождённого Кира (будущий основатель династии Ахеменидов Кир II Великий, ок. 593–530 г. до н. э.) в лес и убить.

5. Спасение младенца. В большинстве случаев планы по избавлению от опасного младенца оказываются расстроены: Париса выкармливает медведица, Эгисфа – коза, Кира – собака, Рема с Ромулом – волчица и дятел, а затем всех пятерых воспитывают вездесущие пастухи; Персея с Данаей вылавливает сетью Дикт, когда море приносит их ящик к острову Серифу (Аполлодор II, 4, 1). Правда, спасение приходит не всегда: Гарпалика действительно убивает ребёнка, рождённого от кровосмесительной связи с собственным отцом, а Тиро – своих сыновей от Сизифа, которым предсказано стать истребителями рода (Гигин, 239). Как видим, во всех сказаниях для избавления от опасного или нежеланного младенца предпринимаются усилия, причём, если младенец представляет опасность для общины, родители избавляются от него добровольно, хотя это и требует уговоров (Приам и Гекуба). Таким образом, смертные, вмешиваясь в предначертанное небом, как правило, терпят неудачу, но подобные попытки (вплоть до убийства собственного ребёнка) всегда предпринимаются, идёт ли речь о личной безопасности (Акрисий, Лаий) или власти (Астиаг, Амулий), безопасности родича или рода (Тиро), избавления от позора (Пелопия, Гарпалика), или спасении целого народа (Гекуба и Приам). И только Дхритараштра оказывается исключением из этого правила, и игнорирует рекомендацию советников.

Мотив принесения сына в жертву

Желание Дхритараштры избавить своего первенца от страшной участи по-человечески понятно, но не будем забывать, что на другой чаше весов – предсказание об истреблении всего царского рода и разорении страны. Может быть, Видура преувеличивает масштаб неприятностей, которые суждено устроить Дурьйодхане? Скорее всего – нет, и предсказанию можно доверять. Во-первых, решение это коллегиальное: заодно с Видурой высказываются «лучшие из дваждырождённых». Кроме того, и святой провидец Вьяса знает о грядущих несчастьях, и предупреждает свою мать, старую царицу Сатьявати (Мбх I, 119, 7–8): «Наступает время страшное, полное всяких обманов, разных пороков… Удались в изгнание… чтобы не увидеть ужасной гибели своего собственного рода». Слова отшельника звучат несколько абстрактно, но никакого сомнения в личности виновника грядущих бед у старой царицы нет. После разговора с сыном Сатьявати «вошла к своей невестке и сказала ей: „О Амбика, благодаря дурной политике твоего сына (Дхритараштры – А. И.) потомки Бхараты… погибнут, а также и горожане – так нам стало известно“». Очевидно, предсказание Вьясы настолько ужасно, что старая царица с двумя невестками удалились в лес, где «предались суровому покаянию и, покинув своё тело… отправились тогда в желанный путь». То же самое предсказание Дхритараштру не напугало, во всяком случае, не напугало настолько, чтобы он пожертвовал своим первенцем. Это примечательное обстоятельство: Дхритараштра откажется от власти и решится на отшельничество только древним старцем, на пятнадцать лет пережив всех сыновей и внуков.

Насколько естественно выбор Дхритараштры выглядит в контексте эпоса? По преданию, древний афинский герой-эпоним Леонт (именем его была названа одна из десяти аттических фил) «согласно прорицанию бога… отдал для общего спасения (на жертву) своих дочерей» (Павсаний «Описание Эллады» I, V, 2). Судя по многочисленным примерам из ВЗ, в древней Палестине принесение в жертву первенца (или ребёнка вообще, чаще мальчика) было распространено среди разных этнических и религиозных групп. Так, моавитский царь Меса принёс своего сына и наследника в жертву, чтобы отвратить военное поражение: «И взял он сына своего первенца, которому следовало царствовать вместо него, и вознёс его во всесожжение на стене» (4 Цар 3, 27). Так же поступали арамеи из ассирийского Сефарваима [«…Сефарваимцы сожигали сыновей своих в огне Адрамелеху и Анамелеху, богам сефарваимском» (4 Цар 18, 31)], и даже древние евреи. Иудейский царь Ахаз «сына своего провёл через огонь, подражая мерзости народов, которых прогнал Господь от лица сынов Израилевых» (4 Цар 16, 3). Если в данном примере можно усмотреть осуждение человеческих жертвоприношений, то в других случаях подобные сообщения выглядят более нейтрально: иудейский царь Манассия также «провёл сына своего через огонь» (4 Цар 21, 6), и первый царь евреев Саул пытался принести в жертву своего сына Ионафана, чтобы прекратить военные поражения в войне с филистимлянами, но народ заступился за принца (1 Цар 14, 43–45). За несколько поколений до этого свою единственную дочь принёс по обету в жертву Господу победоносный полководец евреев девятый из судей израильских Иеффай (Суд 11, 29–39).

Помимо принесения первенца в жертву во время бедствий, были и другие, не менее веские побуждения: «Ахиил Вефилянин построил Иерихон: на первенце своём Авираме он положил основание его и на младшем своём сыне Сегубе поставил ворота его…» (3 Цар 16, 36). Язычники Иерусалима [«…Построил Соломон капище Хамосу, мерзости Моавитской, на горе, которая перед Иерусалимом, и Молоху, мерзости Аммонитской» (3 Цар 11, 7)] приносили такие жертвы в долине Хинном; из ханаанейского названия «ге Хинном» (долина Хинном) произошёл термин геенна. Само жертвоприношение детей по-финикийски называлось «молх», что ещё в древности породило ошибочное представление о жестоком боге Молохе.

Дело не ограничивалось Хамосом, Молохом и прочими «мерзостями». Самая известная история о принесении героем сказания в жертву собственного ребёнка это, разумеется, сюжет о том, как Бог повелел Аврааму принести в жертву своего первенца Исаака на горе Мориа (там впоследствии будут возведены первый и второй храмы). В последний момент выяснилось, что это была только проверка на лояльность, и Исаак был земенён бараном, но мотив принесения ребёнка в жертву ради «высшего» блага нам очень интересен, и мы рассмотрим сюжет о едва-не-принесении Исаака в жертву подробно. «…И устроил Авраам там жертвенник, и разложил дрова, и связал сына своего, Исаака, и положил его на жертвенник, поверх дров. И простер Авраам руку свою, и взял нож, чтобы заколоть сына своего. Но ангел Господень воззвал к нему с неба и… (Господь через ангела) сказал: не поднимай руки своей на отрока и не делай над ним ничего; ибо теперь я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня» (Быт 22, 9-13). Здесь сказание подчёркивает покорное следование несчастного отца установленному порядку, оформленному в данном случае как приказание Бога.

Отметим, что требование Бога не вызвало у Авраама удивления. Чтобы убедиться, что ничего неожиданного в таком требовании действительно не было, достаточно обратиться к заповедям, которые Бог через Моисея передаёт избранному народу: «Отдавай Мне первенца сынов твоих; то же делай с волом твоим и с овцою твоею…» (Исх 22, 29–30). Только через много столетий кардинальная реформа религии, оcущecтвлённая пророками (и принятая в штыки народом Израиля и Иудеи, жрецами и царями династии Давида), приводит к сознанию, что Господу неугодны не только человеческие, но и любые кровавые жертвы и вообще обряды: «Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших. Если вознесёте Мне всесожжение и хлебное приношение, Я не приму их и не призрю на благодарственную жертву из тучных тельцов ваших» (Ам 5:21–22). Сказания более древней части ВЗ (книги Бытия, Исход, Судей, Царств) отражают, очевидно, историческую реальность. В ханаанейско-финикийской и пунийской среде (т. е. у западно-семитских народов) по свидетельствам было широко распространено жертвоприношение детей, в основном мальчиков, при угрозе военного поражения. Когда армия Сицилийского союза городов под командованием Агафокла подошла в 311 г. до н. э. к стенам Карфагена, там было сожжено 500 детей: 200 сыновей знатных семейств были отобраны властями, 300 были пожертвованы добровольно (Диодор Сицилийский «Историческая библиотека» ХХ, 14).

Примеры принесения младенца в жертву находим и в Мбх: во вставном сказании жёны престарелого царя Сомаки, принеся в жертву его единственного сына и вдыхая горящий жир несчастного младенца, сумели зачать сто сыновей (Мбх III, 128, 2–8). В основном сюжете Арджуна при выполнении ритуала ашвамедха (жертвоприношение коня, с целью компенсации собственного тяжкого греха – убийства деда в битве) вызывает Бабхрувахану, своего сына от Читрангады, царевны Манипуры, на ритуальный поединок: великий воин не принимает от сына изъявлений покорности и заставляет его сражаться до гибели одного из поединщиков (Мбх XIV, 78). В Мбх есть необычный пример принесения сына в жертву отцом, причём, не ради блага общины, а ради своих эгоистических интересов. Далёкий предок Кауравов царь «Яяти достиг очень глубокой старости», но хотел продолжать «развлекаться с молодыми женщинами». Для этого царь предложил одному из пяти сыновей поменяться с ним телами, чтобы помолодевший отец мог предаваться наслаждениям, а постаревший сын правил бы царством. Только младший принц Пуру согласился на эту жертву, и «благодаря юности Пуру царь достиг молодости, а Пуру в возрасте Яяти управлял царством» (Мбх I, 70, 43). Отметим в связи со странной историей Яяти, что «немотивированные», то есть не связанные с военной угрозой или закладкой стен жертвоприношения мальчиков царями Древней Палестины (в т. ч. Соломоном) ряд исследователей считает «заместительными», то есть предназначенными продлить жизнь и правление царя, который по древним установлениям сам при одряхлении подлежал принесению в жертву. Эта гипотеза подтверждается интересным эпизодом скандинавского сказания: «…Аун конунг вернулся в Уппсалу. Ему было тогда шестьдесят лет. Он совершил большое жертвоприношение, прося о долголетии, и принёс в жертву Одину своего сына. Один обещал Ауну конунгу, что тот проживёт ещё шестьдесят лет… Он снова совершил большое жертвоприношение и принёс в жертву своего второго сына. Тогда Один сказал Ауну, что, давая ему раз в десять лет по сыну, он будет жить вечно… После того, как он принёс в жертву седьмого сына, он прожил ещё десять лет, но уже не мог ходить… Он принёс в жертву восьмого сына и прожил ещё десять лет, лёжа в постели. Он принёс в жертву девятого сына и прожил ещё десять лет, и сосал рожок, как младенец. У Ауна оставался тогда ещё один сын, и он хотел принести его в жертву… Но шведы не позволили ему совершить жертвоприношение. Тут Аун конунг умер…» (Снорри Стурлусон. Круг Земной. «Сага об Инглингах» ХХV). Этот сюжет, приведённый Снорри Стурлусоном, показывает, что жертвоприношение детей было распространено далеко за пределами семитских народов и Древней Индии.

Итак, принесение детей в жертву ради блага правителя, рода, племени или страны является общим местом как в исторической реальности древних обществ, так и в отражающих эту реальность сказаниях древности. Можно видеть, что особое положение главы племени или правителя города налагает на него и особые обязательства: именно от такого правителя (патриарха, военного вождя), являющегося посредником между его народом и богами, в первую очередь требуется подобная жертва для успеха в сражении (вспомним классический сюжет: принесение Агамемноном в жертву собственной дочери Ифигении ради успеха предводительствуемого им Троянского похода) или в основании города. Конечно, не всякому отцу это по душе, но тогда предпринимаются попытки найти заместителя любимому сыну.

Так поступает царь Айодхьи Амбариша, приобретающий среднего сына мудреца Ричики за огромный выкуп:

«…За десять миллионов золотом,

За сто тысяч коров…

И множество драгоценных камней

Выменял для себя Шунахшепу

И остался весьма доволен».

(Рм I, 61, 22–23)

Тем удивительнее выглядит выбор Дхритараштры, который многое говорит о царе. Мягкий, вечно колеблющийся царь (в его нерешительности мы многократно убедимся) в данном случае демонстрирует несвойственную ему и неслыханную для эпического отца и правителя твёрдость. В результате Дхритараштрa даже не пытается избавиться от старшего (из ста!) сыновей, хотя его первенцу суждено принести несчастье династии и разорение стране. Так чувства Дхритараштры-отца становятся на пути исполнения обязанностей Дхритараштры-царя. Это предвещает несчастья царскому роду и всей стране в соответствии с пророчеством. Кроме того, аудитория впервые получает представление о безмерном чадолюбии Дхритараштры, способного нарушать советы и предписания ради блага первенца.

5. Начало вражды

Со смертью Панду вновь остро встаёт вопрос престолонаследия. Что можно узнать о его правилах из текста сказания? Прежде всего, в царских династиях Мбх, очевидно, преобладает право первородства. Когда далёкий предок Кауравов царь Яяти посвящает на царство своего младшего сына Пуру, народ проявляет недовольство (Мбх I, 80, 12–15). Отметим, кстати, что этот пример, как и события, которые нам предстоит рассмотреть, намекают на то, что для воцарения наследника, помимо желания старого царя, нужна санкция брахманов и старейшин. Через много поколений после Пуру правила престолонаследия нарушает Бхишма: старший сын царя Шантану сам отказывается от трона в пользу (ещё не зачатого!) младшего брата. Этот поступок Бхишмы также не раз отмечается сказанием, как необычный. Наконец, сказание устами Дхритараштры прямо сообщает о праве старшего сына на царство его отца (Мбх I, 107, 24–27). Исключения составляют «отклонения от нормы». Во-первых, как объяснено ранее, это физический изъян наследника, и примеры подобного рода можно найти в Мбх. У деда Бхишмы царя Пратипы было три сына. Старший из братьев «Девапи, наделённый великой мощью, был предан долгу, правдоречив и находил радость в послушании отцу своему. Но царь тот, превосходнейший из всех, страдал проказой» (Мбх V, 147). В результате, когда старый царь хотел сделать своего фаворита наследником, «брахманы и все старцы вместе с горожанами и сельскими жителями воспрепятствовали тому посвящению Девапи». Причина ясна: «Хранителя земли с телесным изъяном не одобряют божества», – как объясняет сыну сам Дхритараштра. История Девапи, кстати, в очередной раз подтверждает необходимость утверждения кандидатуры наследника представителями сословий, что неудивительно, так как царь несёт ответственность перед подданными [в своё время Бхишма скажет, что царь, который не защищает подданных, может быть безжалостно убит ими как бешеная собака (Мбх XIII, 60, 19–20)]. Кроме того, здесь мы видим пример того, как из-за слепой отеческой любви старый царь пытается нарушать установления. Оказывается, помимо телесного изъяна, препятствием для интронизации может быть и порочность наследника: царь Сагара по просьбе горожан изгнал своего сына Aсаманджаса, который ради развлечения «хватая за пятки слабых, плачущих детей горожан, сбрасывал их в воду» (Мбх III, 106, 10). Так принц-садист был лишён права на престол.

Мы уже знаем, что Панду стал царём, а Дхритараштре в троне было отказано. Кроме того, Гандхари явно проиграла «гонку деторождения»: Юдхиштхира появился на свет на год раньше Дурьйодханы. Тем не менее, Дхритараштра с самого начала (то есть при жизни Панду) задумывался о троне для своего потомства (Мбх I, 107): «…Дхритараштра, как только родился его сын, созвал многочисленных брахманов, Бхишму и Видуру и сказал так: „Юдхиштхира, старший царевич, продолжатель нашего рода, получил царство благодаря своим добродетелям (принцу всего год, и речь, разумеется, идёт не о моральных достоинствах младенца, а о его бесспорном праве на престол – А. И.). У нас нет возражений против этого. Но этот (мой сын), родившись непосредственно после него, должен ли также быть царём?“».

Кому принадлежала власть в царстве Кауравов во время отшельничества Панду? Сведения об этом несколько противоречивы. С первого взгляда может показаться, что, удалившись в лес с целью покаяния, Панду отрёкся от престола (Мбх I, 117, 1–2): «Предав сожжению (тело) Панду, великие риши, подобные богам и занятые покаянием, собрались и стали совещаться: „Оставив власть и царство, этот благородный и великий праведник пришёл под защиту отшельников… чтобы предаться покаянию“» (курсив наш – А. И.). Далее отшельники решают отвести юных Пандавов в столицу, «чтобы передать их Бхишме и Дхритараштре». В каком качестве упоминается здесь слепой Каурава – легитимного царя или просто дяди, то есть ближайшего мужского родственника (и опекуна) сирот? Ситуация, которую застают Пандавы и Кунти сразу по возвращении в столицу, говорит скорее в пользу того, что во время отшельничества Панду власть (в который раз!) была передана в надёжные руки Бхишмы. Ведь когда почтенные отшельники доставляют Кунти с царевичами ко двору, их там встречают все представители рода, но именно «Бхишма тогда поведал великим риши» (праведным мудрецам – А. И.) «о (состоянии) власти и царства». Итак, отчёт о состоянии державы даёт престарелый Бхишма. Можно думать, что регентство Бхишмы было мерой сугубо временной, и власть в своё время должна была быть передана законному наследнику последнего законного царя – Панду. В момент появления юных Пандавов при дворе их право на престол сомнению не подвергается: отшельник, повествующий о гибели Панду, в своей речи постоянно называет покойника наследником и продолжателем рода Куру, а о рождении его пятерых сыновей говорит как о возрождении царского рода. Во время погребального обряда все, включая Дхритараштру, о Панду действительно говорят не как об отрекшимся от престола, но как о покинувшем свой народ царе. Значит, его первенец Юдхиштхира является законным наследником.

Но что-то происходит не по правилам, и царская власть словно сама падает в руки Дхритараштры, а опекунство над Пандавами, включая законного наследника Юдхиштхиру, кажется, только укрепляет позицию слепого царя. Дхритараштра начинает утверждаться в царской власти de facto, сразу по прибытии вдовы и юных Пандавов из леса взяв на себя роль распорядителя похорон Панду и Мадри. Очевидно, это настолько важный этап узурпации Дхритараштрой престола, что сказание «забывает» о сожжении тел царя и его жены в лесу (см. выше), так что Дхритараштра получает шанс вновь устроить погребальный костёр для брата и невестки. В этот период он действует как глава рода, и сказание уже называет слепого Каураву царём.

Юные Пандавы «прошли очистительные обряды… и росли в доме отца» (т. е. Дхритараштры, заменившего сиротам отца – А. И.), «вкушая удовольствия». Начинается естественное мальчишеское соперничество, причём во всех играх с участием Кауравов и Пандавов в быстроте и силе всех превосходит могучий Бхимасена. Дурьйодхана тоже очень силён, и он особенно ревниво относится к спортивным успехам Пандавы (Мбх I, 119): «Видя ту необычайную силу Бхимасены, могучий сын Дхритараштры стал тогда выказывать к нему враждебность». Сказание подчёркивает асимметрию отношений юных силачей. Если Бхима «постоянно попадал в неприятность из-за своего ребячества, но отнюдь не по злому умыслу», то у Дурьйодханы «от жадности к господству зародилось преступное намерение» уничтожить Бхимасену, заключить в тюрьму Арджуну и Юдхиштхиру, чтобы «править землёю».

Итак, царевич с младых ногтей одержим мечтой о троне, и предпринимает три попытки убийства кузена: связанного во сне лианами, бросает Бхиму в реку; подпускает к нему, опять-таки сонному, ядовитых змей, которых проснувшийся герой задушил вместе с любимым возницей Дурьйодханы (очевидно, исполнителем преступления); насыпает ему в еду яд (могучий желудок жертвы переваривает отраву без вреда для здоровья). Оказывается, мальчики вовлечены в настоящие придворные интриги. С одной стороны, у Дурьйодханы есть подручные (незадачливый возница) и сообщники. Это его двоюродный брат и сводный брат Пандавов незаконнорождённый сын Кунти Карна, его дядя по матери принц (позже царь) гандхарвов Шакуни, и его младший брат Духшасана. С другой стороны, и у Пандавов есть лагерь сторонников. Это Юютсу, 101-й сын Дхритараштры от служанки, который тайно доносит Пандавам о планах своего сводного брата Дурьйодханы. Кроме того, это общий дядя Пандавов и Кауравов мудрый Видура, который даёт Пандавам полезные советы. Они не должны подавать виду, что знают о происках Дурьйодханы, и не должны проявлять к Кауравам враждебности. Последнее, видимо, важно, чтобы окончательно не лишиться благосклонности слепого царя. Дхритараштра постоянно именуется царём, но сказание подчёркивает, что о старшинстве Юдхиштхиры среди царевичей двор никогда не забывает. Когда военный наставник принцев Дрона устраивает показательное выступление Пандавов и Кауравов, список выступающих открывает первенец Панду: «Те доблестные царевичи, возглавляемые Юдхиштхирой, в порядке старшинства стали показывать удивительную ловкость во владении оружием».

Слепота Дхритараштры IV. Признак мудрости

Слепота как магическое сверхзрение, то есть признак или даже эквивалент мудрости, имеет многочисленные примеры в сказаниях разных народов. У греков это и знаменитый фракийский прорицатель Финей, предсказавший судьбу аргонавтам [Аполлоний «Аргонавтика» (далее – Арг), II], и великий фиванский прорицатель Тиресий. Тиресий настолько знаменит, что даже после его смерти его услуги оказываются востребованы: Одиссей вызывает тень мудреца из Аида, чтобы узнать свою судьбу (Од). Слепой певец (по сути, мудрец, которому небом открыто прошлое и будущее) – также привычная фигура для эпической аудитории. К этой группе относятся фракийский певец Фамирид (Ил), аэд феаков Демодок (Од), сам Гомер, легендарный славянский сказитель Боян, обладавший, если верить автору «Слова о полку Игореве», сверхъестественными знаниями: он вещун и способен к оборотничеству. Интересно, что в соответствии с этой традицией толковалaсь слепота и вполне исторического лица – великого персидского поэта Рудаки (858–941 гг.).

K слепым мудрецам Мбх относится уже упомянутый праведник Диргхатамас. Интересно, что в некоторых случаях слепота мудреца очевидно связана с небесной карой[2]: боги, несмотря на разнообразие предлогов для жестокой кары, кажется, просто ревниво относятся к смертным, обладающим сверхъестественными способностями, т. к. те подрывают монополию богов на связь мира людей и мира потустороннего. Ведь источником мудрости смертного (слепого или зрячего) является доступность для него «потусторонних» ресурсов: в архаическом эпосе такой мудрец непременно предстаёт колдуном или шаманом (Вяйнемёйнен «Калевалы»). В классическом эпосе, как показал М. Элиаде на материале греческих сказаний, источник знаний мудреца и вдохновения аэда один и тот же – потусторонний мир: «Богиня Мнемосина, персонифицированная Память… мать всех муз. Она обладает всеведением… Когда поэтом овладевают музы» (т. е. вдохновение – А. И.), «он пьёт из источника знания Мнемосины…» (М. Элиаде «Аспекты мифа», 2000, с. 116). Действительно, о Демодоке Гомер сообщает, что «дар песней приял от богов он» (Од VIII, 44). А вот что по этому же поводу Телемак говорит Пенелопе:

«Как же ты хочешь певцу запретить в удовольствие наше

То воспевать, что в его пробуждается сердце? Виновен

В том не певец, а виновен Зевес, посылающий свыше

Людям высокого духа по воле своей вдохновенье».

(Од I, 342–345)

Поэтому неудивительно, что дар поэзии сочетается со способностью к прорицанию. Даже Геродот в рассказе о битве при Саламине указывает, что там исполнилось древнее пророчество легендарного певца Мусея (Геродот «История», VIII, 96). Гесиод, рассказывая о собственном поэтическом даре, полученном от муз на Геликоне, намекает, что он также получил и пророческий дар:

«…Дар мне божественных песен вдохнули,

Чтоб воспевал я в тех песнях, что было и что ещё будет

(Гесиод «Теогония», 31–32)

(курсив наш – А. И.).


По сообщению Павсания, «сам Эсхил рассказывал, что, будучи ещё мальчиком, он заснул в поле, сторожа виноград; и вот ему явился во сне Дионис, приказав писать трагедии» (Павсаний «Описание Эллады» I, XXI, 3). И у кельтов певцы по совместительству являются мудрецами и колдунами: «Ведь хотя и звали их Арфистами… были они сведущи в великом знании, предсказаниях и магии» (СУ «Похищение быка из Куальнге»). То же можно сказать о Давиде, который игрой на гуслях успокаивал царя Саула, одержимого злым духом; об Орфее, получившем свой дар вместе с золотой лирой от Аполлона и способном завораживать не только животных, но и деревья, и даже скалы; о библейских певцах, служивших перед скинией (1 Пар 6, 32) и способных принести воинам победу (2 Пар 20, 21–22).

Возможно, связь слепоты и мудрости также намекает на «потусторонний» источник мудрости (как показано выше, слепец=мертвец, то есть принадлежит иному миру). Кроме того, за мудростью и знаниями герои сказаний часто отправляются в царство мёртвых (путешествие Вяйнемёйнена в Туонелу, нартского героя Сослана – к покойной жене Бедухе, шумерского героя Гильгамеша – к предку Ут-Напишти). Любопытно, что М. Элиаде, со ссылкой на Ж. Вернана, приравнивает вдохновение поэта к нисхождению героя в преисподнюю или к вызову мертвеца с целью получения знаний (М. Элиаде, 2000, с. 117). Неслучайно предание говорит, что величайшие поэты (Орфей, Данте) при жизни побывали в преисподней, а источник поэтического вдохновения древних германцев – мёд поэзии – имеет потустороннее происхождение («Младшая Эдда»). Напомним, кстати, что Один получает дар пророчества от мёртвой головы великана Мимира (ср. отсечённая голова Орфея, брошенная вакханками в Эвр, плывёт и поёт до самого Лесбоса; черепа юкагирских шаманов используются для гадания). Не составляет исключения и библейская традиция. Мудрец Енох получает священное знание не только через сны и видения (1 Енох 13:8, 14:1, 83:1), но и от ангелов (93:1), и будучи вознесён на небо: «И Ангел Михаил, один из Архангелов, взял меня за правую руку… и привёл меня ко всем тайнам милосердия и тайнам правды. И он показал мне все тайны пределов неба…» (1 Енох 71).

Мы убедились на примерах из разных сказаний, что такие черты, как мудрость, слепота, преклонный возраст и пассивность часто присутствуют у героев не порознь, а в комплексе; на другом полюсе сказания находим активного молодого витязя, разумеется, зрячего, вокруг которого и сосредоточено действие. Правда, такое противопоставление не всегда верно. В архаическом карело-финском эпосе мудрец и колдун (то есть шаман) «старый, верный Вяйнемёйнен, вековечный заклинатель», вдумчивый и предусмотрительный, действующий чаще колдовством, чем мечом, сосуществует с молодыми дерзкими и самонадеянными богатырями (Лемминкяйнен, Еукахайнен), причём оба полярных типа оказываются активными героями. Но позже, в классическом героическом эпосе, действие уже сосредотачивается в руках bona fide богатыря. Примеры бесчисленны: греческий герой Геракл, кельтский герой Кухулин, герой шумеро-аккадского эпоса Гильгамеш (исторический прообраз – Бильгамес, пятый правитель I династии города Урука в южной Месопотамии в XXIX–XXVIII вв. до н. э.). В результате «разделения труда» в классическом эпосе древности мудрецу остаётся только волшба, проклятия и предсказания. Редкие исключения (участник знаменитого похода против Фив греческий герой Амфиарай являет собой уникальное сочетание мужественного воина и мудрого прорицателя; кельтский поэт и изобретатель письменности Огма – сильнейший богатырь своего времени) подтверждают правило. Так мудрец par excellence превращается в пассивную фигуру и отходит на второй план, составляя лишь фон основного действия [друид Катбад, предсказывающий судьбу Кухулина (CУ); престарелый герцог Немон при дворе Карла Великого «Песни о Роланде» (далее – ПР); проживший три человеческих века мудрый царь Нестор в войске Агамемнона (Ил); певец дед Коркут тюркского эпоса; волшебник Мерлин при дворе короля Артура в Камелоте]. Активно действуют только те старцы, которые были и остались могучими воинами: «старый казак» Илья Муромец русского героического эпоса (далее – РГЭ), англосаксонский герой Беовульф, Bатe немецкой средневековой героической поэмы «Кудрунa», Бхишма Мбх, Хильдебранд германской ПН. Интересно, что все пятеро старых воителей просто не имеют подрастающей смены: Беовульф, Вате и Бхишма никогда не имели семей и детей, а Илья и Хильдебранд o своих выросших на чужбине сыновьях до поры ничего не знают. Эти отрицательные примеры подкрепляют наше предположение, что как раз появление молодого поколения вытесняет стареющего героя на «периферийную» для эпоса роль мудреца и, по совместительству, отца героя. Именно это происходит с Дхритараштрой, когда его юный, но чрезвычайно активный сын начинает борьбу со своими кузенами за царский трон: роль слепого царя оказывается редуцирована до изречения сентенций и безнадёжныx увещеваний.

6. Переворот

Во время жительства Пандавов в столице происходит событие, сразу нарушившee жизнь двора (Мбх I, 129): «Горожане, увидев сыновей Панду, одарённых достоинствами, стали говорить: „…Дхритараштра… вследствие своей слепоты ещё прежде не получил царства. Как же он (теперь) может быть царём? …Мы сегодня помажем на царство, по установленным правилам, старшего Пандаву, юного, но с нравом взрослого, справедливого и чуткого к несчастным“». Этот эпизод очень интересен, так как иллюстрирует ряд важных для нас положений: а) Дхритараштра пока остаётся царём de facto, но, видимо, не стал им de jure; б) Юдхиштхира является законным наследником престола «по установленным правилам» (о Дурьйодхане даже речи не идёт); в) именно намерение горожан помазать на царство Пандаву (а они, судя по переполоху Дурьйодханы, таким правом обладают) провоцирует, как мы убедимся, решительные действия Дхритараштры и Дурьйодханы по устранению Пандавов. Рассмотрим происходящее со всей тщательностью: это первый из длинной череды случаев, когда старый царь позволяет нечестивому сыну вовлечь себя в происки против Пандавов.

Узнав о планах горожан по возведению Юдхиштхиры на трон Кауравов, Дурьйодхана заводит с Дхритараштрой разговор наедине. Он сообщает отцу о намерениях жителей столицы, и из слов принца мы узнаём несколько важных обстоятельств. Прежде всего, Дурьйодхана признаёт, что Панду стал царём по праву, и также совершенно законно Дхритараштра был лишён права на престол. Кроме того, прав на престол у Дхритараштры нет и теперь, но царство ему «досталось» в силу обстоятельств. Жестокие слова озлобленного принца, адресованные слепому отцу, не оставляют сомнений ни в том, что юнец стремится к власти любой ценой, ни в том, что Дхритараштра так и не стал царём de jure (Мбх I, 129, 18): «Если бы ты, о царь, прежде стоял в царстве, то мы несомненно получили бы царство, даже против воли народа». Очевидно, именно отсутствие легитимного царя (коим Дхритараштра, похоже, не является) даёт подданным право вмешаться.

Вывод из сложившейся ситуации прост: если нет надежды получить трон законным путём, следует совершить государственный переворот. И отец с сыном пускаются в обсуждение планов по устранению законного претендента на престол Юдхиштхиры с целью самим захватить власть. Идея неоригинальна, и сходную ситуацию находим в уже упоминавшемся греческом цикле сказаний о Пелопидах: правитель Микен Фиест расправляется со своим братом-конкурентом Атреем руками своего сына Эгисфа, после чего отец и сын ради окончательного утверждения во власти отправляют принцев Агамемнона и Менелая (сыновей Атрея) в изгнание. Если Дурьйодхана напоминает Эгисфа, то его отцу всё же далеко до кровожадного Фиеста: Дхритараштра проявляет нерешительность, но связано это, как кажется, не с моральными проблемами, а со страхом перед сторонниками Панду. В оправдание слепого царя можно сказать, что инициатором интриги выступает не он, а Дурьйодхана. Кроме того, мы не можем исключить, что и угрызения совести Дхритараштру гложут, но, пытаясь отговорить сына от ужасного замысла, вслух он апеллирует только к политическим рискам, так как говорить об этике с Дурьйодханой бесполезно. План Дурьйодханы подкупает своей убедительностью (Мбх I, 130, 8-11): «…Необходимо всех подданных привлечь выгодами и знаками внимания… Казна и советники находятся теперь в моём распоряжении, о владыка земли! Ты должен под благовидным предлогом немедленно выслать Пандавов в город Вaранавату. Когда же царство будет подвластно мне, о царь, тогда Кунти вместе с сыновьями вновь возвратится сюда…» В этой сцене проявляется двойственность характера Дхритараштры. Если Дурьйодхана ради трона готов на любую подлость, то слепого царя мучают остатки стыда, о чём он сообщает более решительному сыну (Мбх I, 130, 12): «О Дурьйодхана, это же самое и у меня на сердце, но из-за порочности этого желания я не могу исполнить его». Далее окончательно запутавшийся царь сбивается с этики на прагматику (Мбх I, 130, 13): «Ни Бхишма, ни Кшаттри» (Видура – А. И.), «ни Гаутама» (наставник принцев брахман-воитель Крипа – А. И.) «не согласятся никогда на изгнание Пандавов». Дхритараштра продолжает искать доводы, чтобы отговорить властолюбивого сына от скверной затеи (Мбх I, 130, 15): «Если мы так поступим с (Пандавами), о сын, то разве мы не заслужим смерти от Кауравов и от тех благородных (героев), и от всего народа?» Не будем слишком строги к Дхритараштре. Оказывается, эпический отец нередко взывает не к совести необузданного отпрыска, но грозит ему возможной местью обиженных. Когда сыновья Иакова коварно нарушают договор и вырезают мужское население целого ханаанейского городка, праведный Иаков гневно упрекает их не за нечестие, а за то, что они подвергли своё племя опасности: «…Вы возмутили меня, сделав меня ненавистным для [всех] жителей сей земли… У меня людей мало; соберутся против меня, поразят меня, и истреблён буду я и дом мой» (Быт 34, 30).

Вернёмся от дома Израиля к дому Куру. Надо отметить, что свои аргументы Дхритараштра произносит несколько вяло и просительно, тогда как речь Дурьйодханы полна силы и страсти. Он возражает, что Пандавы не пользуются серьёзной поддержкой при дворе, а исчерпав логические доводы, апеллирует к чадолюбию отца (Мбх I, 130, 20): «Не разжигай же этим делом ужасного огня скорби, возникшего в моём сердце! Он лишает сна и действует мучительно, как (острие) дротика».

Не желая обрекать своего любимца на такие страдания, Дхритараштра наконец одобряет план Дурьйодханы и даже принимает в его исполнении деятельное участие, веля своим советникам распускать слухи о прекрасном городе Вaранавате. Пандавы должны поверить слухам и отправиться туда c ознакомительно-развлекательным визитом. Разумеется, без санкции своего опекуна-дяди уехать из столицы Пандавы не могут. В этот момент Дхритараштра, возможно, ещё не осведомлён о секретной части плана: живущие в далёком городе Пандавы и Кунти должны быть, по замыслу Дурьйодханы, сожжены в специально построенном для этой цели «смоляном доме». Но даже если Дхритараштра и не был соавтором плана по устранению Пандавов, в какой-то момент он, вероятно, об этом плане узнал. Когда Пандавов, уже прибывших в Вaранавату, предупреждает об опасности посланник Видуры, он говорит Юдхиштхире следующее (Мбх I, 135, 5): «Пандавы должны быть сожжены вместе с матерью, – такое решение, как мне известно, о Партха (метроним Пандавов, их мать – Притха – А. И.), принято Дхритараштрой». Этого же мнения придерживаются горожане. Уже после пожара (Пандавы тайно спаслись по подземному ходу) народ говорит (Мбх I, 136, 12): «О позор подло-злоумному Дхритараштре. Подлый при помощи своего советника предал огню юных, чистых Пандавов!» Разумеется, сам царь мог и не отдавать приказа о сожжении, достаточно было, как полагают горожане, что он потакал козням Дурйодханы (Мбх I, 137): «Нет сомнения, что сын Дхритараштры, с ведома самого Дхритараштры, предал сожжению Пандавов, ибо он не остановил его». Нам остаётся только гадать, что на самом деле думал царь, когда, «услышав о такой прискорбной гибели сыновей Панду, стал сетовать, глубоко опечаленный». Есть основания полагать, что печаль старого царя не была слишком глубокой. Ещё при уходе Пандавов в Вaранавату «некоторые брахманы, лишённые страха» (очевидно, Дхритараштру и Дурьйодхану подданные уже побаивается – А. И.), «стали говорить так, весьма беспокоясь о сыновьях Панду: „Царь Дхритараштра, погружённый в темноту, всегда видит только ложное; весьма злоумный, он не видит закона! …Дхритараштра не может вынести того, что царство им досталось от отца“ (то есть совершенно законно – А. И.). „…И с тех пор как тот тигр среди мужей нашёл свою смерть, Дхритараштра не выносит этих юных царевичей“». Возможно, это преувеличение, и Дхритараштра по-своему любил племянников, просто сыновей он любил ещё больше. Кроме того, старый царь не мог не замечать, что окружающие подозревают его в дурных чувствах к Пандавам. Очевидно, поэтому царь считает необходимым публично проявлять свою любовь к ним, что получается натужно и неискренне. Когда на состязании принцев Арджуну приветствует рёв толпы, Дхритараштра спрашивает у Вьясы, что происходит. Узнав, что это выступил Пандава, царь поспешно заявляет (Мбх I, 125, 17): «Я доволен и счастлив, о премудрый, ибо охранён, словно тремя огнями, тремя Пандавами…» (имеются ввиду три старших брата – А. И.).

Слепота Дхритараштры V. Жертва неведения

Несмотря на сокровенное знание и «потустороннюю» мудрость, в обыденной жизни слепец часто беспомощен [например, преследуемый гарпиями и доведённый ими до полусмерти прорицатель Финей (Арг)], и даже может стать игрушкой в руках интригана. У слепого Исаака Ревекка хитростью выманивает благословение младшему сыну Иакову в обход старшего – Иcавa, притом, что Исав является любимцем отца. Tрикстер древнегерманской «Старшей Эдды» (в дальнейшем – СЭ) Локи ухитряется убить благородного Бальдра руками его же брата, слепого Хёда, который за невольную вину поплатился смертью и пребыванием в аду (Хель древнегерманской мифологии). В кельтском сказании ревнивый король Коннахта Айлиль, который по зароку не может ревновать и мстить любовникам королевы, вкладывает в руку слепого Лугайда копьё и поворачивает его лицом к «оленю» в озере, где в действительности герой Фергус купается с королевой Медб (СУ «Смерть Фергусa, сына Ройга») – и таким элегантным способом расправляется со счастливым соперником. Следует подчеркнуть, что эпический слепец может совершить роковую ошибку не только из-за коварства окружающих, но и по их недосмотру или по собственной оплошности. В апокрифическом древнееврейском сказании на темы пятикнижия говорится, что могучий Ламех к старости ослеп, но продолжал охотится с луком по «наводке» своего сына Тувалкаина. В результате однажды он убил своего прапрадеда Каина. Осознав содеянное, он в ужасе взмахнул руками и случайно убил своего сына (Р. Грейвс, Р. Патай «Иудейские мифы. Книга Бытия», М., 2002, с. 156). Древняя традиция может слепоте уподоблять невежество: египетский папирус I в. н. э. сравнивает несведущего с человеком, «глаза которого во мраке».

Амбивалентное отношение к слепоте (с одной стороны – признак мудрости, с другой стороны – символ заблуждения или неведения) отражено в бесчисленных противоположных по смыслу отзывах окружающих о Дхритараштре: его то превозносят как обладающего «оком мудрости», то порицают как «погружённого в тьму» и «не видящего нравственного закона». Вот характерный пример того, как обычное отождествление физической слепоты старого царя с его духовным зрением подвергается отрицанию. Великий подвижник Рама говорит своему брату Кришне о Дхритараштре (Мбх III, 119): «Он всё ещё не постиг разумом, что же такое он совершил, что оказался воистину слепцом на земле, а всё оттого, что при царях изгнал из царства Каунтею (Юдхиштхиру – А. И.)!» Отметим, что в «Чхандогья Упанишаде» повязка на глазах, то есть временная слепота, используется как аллегория неведения (VI, 14, 1–2). Таким образом, и в индийской традиции слепота может быть не признаком мудрости, а напротив, символом невежества и моральной дезориентации. Именно в таком контексте о слепоте говорит праведный Вьяса, увещевая Дхритараштру (Мбх V, 67, 13–14): «Те, кто недоволен своим богатством, ослеплённые желанием, всё снова и снова попадают во власть Ямы» (бога смерти – А. И.), «увлекаемые своими поступками, как слепые с незрячими глазами».

Примеры зависимости от окружающих и использования ими слепого царя в своих корыстных целях, хотя и в смягчённом виде, мы ещё не раз найдём у Дхритараштры. Старый царь сам прекрасно осознаёт это обстоятельство и сетует на свою инвалидность (Мбх III, 46, 34): «Видя, что я лишён зрения, не могу сознавать (происходящее) и действовать, не внемлет… словам моим злосчастный Дурьйодхана!» Ситуация усугубляется тем, что праведная Гандхари вслед за мужем отказалась видеть окружающий мир (из весьма благородных побуждений), и теперь также полагается только на доносы придворных. Ещё раз подчеркнём, что слепота старого царя во многих сказаниях символизирует его неведение и зависимость от окружающих, но не является их непременным условием. Лёгкость, с которой Ревекка обманывает слепого Исаака и добивается первородства для младшего сына, находим и когда прекрасная Вирсавия дурачит престарелого, пусть и зрячего царя Давида, обеспечив престол своему сыну Соломону в обход старшего принца Адонии (3 Цар 1, 17–21). Аналогично, старого царя Дашаратху обольщает молодая царица Кaйкейи, и престол достаётся её сыну Бхарате, а не старшему принцу, доблестному и праведному Раме (Рм).

7. Воскресшие племянники

Спасшиеся от пожара смоляного дома Пандавы и Кунти уходят по подземному ходу, так что все, кроме предупредившего их об опасности Видуры и всевидящего Вьясы, считают их погибшими. Пандавы скитаются по лесам и весям инкогнито под видом брахманов, живя милостыней. Навестивший скитальцев Вьяса сообщает братьям, что царь панчалов Друпада приглашает претендентов на руку его дочери принять участие в состязании, после чего прекрасная Драупади сама выберет достойнейшего (т. наз. обряд сваямвары). На сваямвару собирается множество героев. Помимо Пандавов, в качестве претендентов на руку царевны там присутствуют сыновья Дхритараштры в сопровождении Карны, а также дядя Пандавов царь мадров Шалья и многие другие цари и знатные кшатрии. Только неузнанному Арджуне под личиной юного брахмана удаётся выполнить условие состязания, натянув богатырский лук и поразив цель. Разгневанные и униженные конкуренты во главе с Карной и Шальей нападают на Арджуну с Бхимасеной, но те выходят из схватки победителями и уводят Драупади, так и не открыв своего имени. Из всех присутствовавших на сваямваре только божественный Кришна узнал Пандавов, но секрета их не выдал. Юдхиштхира решает, что Драупади будет общей женой пятерых братьев. Затем происходит свадьба, и Пандавы приобретают могущественных союзников в лице царя Друпады и его доблестных сыновей Дхриштадьюмны и Шикхандина, будущих убийц непобедимых Дроны и Бхишмы, соответственно. Это один из стандартных мотивов фольклора: принцы-изгнанники удачной женитьбой восстанавливают своё пошатнувшееся положение, а впоследствии и обеспечивают возвращение царства (ср. изгнанные дядей и кузеном из Микен Агамемнон и Менелай женятся на дочерях царя Спарты Клитемнестpе и Елене, а в союзники получают своих шурьёв Диоскуров). Можно думать, что Пандавы сразу восстановили тестя против дяди: «Услышав же то, что было рассказано сыном Кунти, царь Друпада осудил тогда Дхритараштру…»

Наконец, весть о Пандавах достигает Хастинапурa. Реакция разных персонажей на эту новость многое говорит о настроениях при дворе Кауравов. Например, о Видуре аудитория узнаёт, что он не только сочувствует Пандавам, но и способен радоваться неудачам Кауравов (Мбх I, 192, 16): «Между тем Видура, услышав о том, что Пандавы избрали Драупади и о том, что сыновья Дхритараштры, устыдившись, возвратились (в Хастинапур) с разбитой гордостью, – возрадовался душою». Со своей стороны, Дхритараштра верил, что Пандавы с Кунти погибли в огне, и был удивлён, узнав, что они спаслись. Очевидно, старый царь верит тому, чему он хочет верить. Ведь слухи о спасении Пандавов и раньше расходились по разным странам. «Мы слышим, что Партхи спаслись от сожжения в огне», – говорит принц панчалов Дхриштадьюмна ещё до сваямвары своей сестры (Мбх I, 185). В сцене получения известия о «воскресших» племянниках устойчивая эвфемистическая характеристика Дхритараштры как «наделённого оком разума» выглядит издевательской, как бы намекая на парадигму слепота=неведение (см. предыдущую главу). Услышав от Видуры после сваямвары Драупади, что «Кауравы благополучно здравствуют» (в данном случае под общим родовым именем Видура имел ввиду Пандавов), Дхритараштра возрадовался. «Ибо владыка людей, обладая вместо зрения разумом, по неведению считал, что (прекрасною) Драупади избран его старший сын Дурьйодхана» (курсив наш – А. И.).

Можно себе представить, что когда Дхритараштра неожиданно узнаёт, что его племянники живы, да ещё и отбили невесту у Дурьйодханы, его радость, высказанная Видуре, не слишком искренна. Свои настоящие чувства царь выкладывает Дурьйодхане и Карне сразу после ухода Видуры. Когда молодые заговорщики убеждают царя в необходимости плана, «дабы Пандавы не проглотили нас вместе с сыновьями, войском и родственниками» (Мбх I, 192, 29), Дхритараштра отвечает (Мбх I, 193, 1–2): «Я думаю об этом точно так же, как и вы, но я не хочу подать вида Видуре. Именно поэтому я особенно превозносил их достоинства, чтобы Видура не узнал о моём намерении…»

Действительно ли царь «думает об этом точно так же»? Можно подозревать, что слабовольный Дхритараштра в очередной раз симулирует решимость, которой у него на самом деле нет, и делает это, чтобы угодить двум по-настоящему решительным молодцам, Дурьйодхане и Карне. В действительности же старый царь готов на компромисс и примирение с племянниками. Именно поэтому скоро он отправит посольство ко двору Друпады, чтобы передать богатые дары и пригласить Пандавов «домой». Возглавит миссию Видура, и это очень важно. Прежде всего, это самый представительный посол, какого только может найти Дхритараштра – его единокровный брат и наиболее высокопоставленный (пусть не самый желанный) советник. Кроме того, всем известна благосклонность Видуры к Пандавам. Всё это значит, что царь искренне хочет мира и готов разделить царство (если и не пополам, то хоть выделить Пандавам долю в глуши). Позже мы увидим, что перед войной, когда у Дхритараштры не будет искреннего стремления к миру, переговоры будут вестись совсем другим способом и с привлечением других послов.

Эпический правитель

Рассмотрим роль правителя в героическом эпосе. Царь, хан, конунг, ярл, патриарх сказания может быть пассивен из-за старческой немощи, освобождая поле деятельности для наследника. В этой ситуации заложена возможность конфликта между «зажившимся» отцом (шах Гоштасп ШН) или, чаще, дядей (король Марк, Гильом Оранжский), и претендующим на престол или наследство молодым витязем (Исфендиар, Тристан и Вивьен, соответственно). Другой вариант – старый правитель без наследника, который в случае военной угрозы или любой «недостачи» (по классификации сюжетов В. Проппa) нуждается в помощи посторонних витязей. Когда состарившийся конунг данов Хродгар оказывается не в состоянии защитить свой народ от чудовищного Гренделя, на сцену выходит заезжий герой – молодой гаут Беовульф (БB). Эпический правитель может быть обречён на пассивность просто потому, что он вовсе не является эпическим героем, но исключительно олицетворяет в сказании государственную власть. Такой правитель даёт герою службу, награждает, наказывает и милует, но сам подвигов не совершает. Интересный пример даёт анализ эпоса среднеазиатских народов «Алпамыш» (В. М. Жирмунский «Сказание об Алпамыше и богатырская сказка», М., 1960). В тех вариантах сказания, где единственным соперником заглавного героя в борьбе за руку красавицы Барчин оказывается калмыцкий хан, мотив богатырского сватовства оказывается редуцирован: Тайча-хан является типичным пассивным эпическим монархом, поэтому богатырское состязание (борьба, стрельба по мишени) с ним невозможно, остаётся только скачка, но и мчится на шахском скакуне не сам шах, a его конюх!

Крайний пример «державной» пассивности – Киевский князь Владимир Красное Солнышко былин РГЭ. В былинax все собственно героические функции князь делегирует богатырям. На другом конце спектра находится могучий Зигфрид ПН. Даже став королём Нидерландов, Зигфрид остаётся воином и рыцарем par excellence, и аудитория никогда не видит его на троне, но только в седле на турнире или в битве. Его роль витязя подчёркивается тем, что воспетые ПН военные подвиги он совершает не защищая родные Нидерланды, а ради Бургундского королевства своего побратима и шурина Гунтера (то есть выступает в роли не сюзерена, а добровольного вассала). Всё же наиболее распространённым является «сбалансированный» вариант монарха-воителя: многочисленные цари Ил, CУ и самой Мбх. Не следует думать, что роль правителя как военного вождя является особенностью сказаний классической древности. Даже в европейском эпосе зрелого средневековья мы встречаем образы монархов, соединяющих черты мудрого короля и могучего воина (Карл Великий ПР). В сказаниях, населённых подобными царями-воинами, особенно выделяются редкие и жалкие фигуры царей-инвалидов вроде Дхритараштры или немощных старцев, таких, как Приам. Параллель Дхритараштра – Приам интересна для наших разысканий. У обоих старых царей есть могучий сын-воитель, замещающий старца в роли военного вождя, Дурьйодхана и Гектор, соответственно. Важное различие состоит в том, что Гектор служит царю и народу Трои, подчиняясь решениям Приама и старейшин, тогда как завистливый и властолюбивый Дурьйодхана действует исключительно в личных интересах, советы мудрецов игнорирует и манипулирует отцом, а в случаях его несговорчивости готов, как мы убедимся, и на обман старого царя.

8. Возвращение Пандавов

Нам стоит разобраться, как Пандавы вернулись в царство Кауравов: детали этой интриги могут многое сказать о старом царе. После ухода Видуры, сообщившего о «воскресших» Пандавах, Дхритараштра открывает совещание с явившимися к нему Дурьйодханой и Карной. Предложения Дурьйодханы сводятся к тому, что следует расправиться с Пандавами и их новым союзником Друпадой. Вопрос в том, как это сделать. Обезумевший от ненависти и зависти принц (воскресшие Пандавы снова создают угрозу его притязаниям на престол, да ещё и отняли у него невесту) сыпет предложениями, как горохом, но все они выглядят крайне непродуманными. Даже его друг Карна не может не возразить своему сюзерену (Мбх I, 194, 1): «О Дурьйодхана, твоё суждение неправильно – таково моё мнение, ибо Пандавов невозможно убрать твоими средствами, о потомок Куру!» Вместо неуклюжих хитростей и интриг Карна предлагает спешно, пока не явился верный и могучий союзник Пандавов Кришна, напасть на них (Мбх I, 194, 20–21): «Ведь в самом деле ни переговорами, ни подкупом, ни внесением раздора невозможно погубить Пандавов; поэтому сокрушим их своею силой. И, победив их силой, владей всей землёю. Я не вижу здесь другого средства действовать, о повелитель людей!»

Из этого обмена мнениями аудитория узнаёт, что из двух главных ненавистников Пандавов Дурьйодхана злобен и неумён, тогда как в Карне доблесть и решительность сочетаются с вдумчивостью. Старый царь опять оказывается неспособен открыто противостоять агрессивной молодёжи и, польстив Карне и поддерживая его на словах, пытается нейтрализовать его планы. Вот как он это делает (Мбх I, 194, 22–25): «И, услышав речь сына Радхи» (имя приёмной матери Карны – А. И.), «могучий Дхритараштра одобрил её и потом сказал такое слово: „Эта речь (твоя) исполнена отваги и подходит тебе – сыну суты, одарённому большой мудростью и искушённому в оружии. Пусть же Бхишма, Дрона и Видура, вместе с вами обоими выскажут (вместе) суждение, которое смогло бы привести к достижению нашего благополучия“. И, пригласив тогда всех этих великолепных советников… Дхритараштра созвал совет». Дхритараштра в данном случае проявляет известную ловкость, очевидно, стремясь к примирению с Пандавами, ведь советы Бхишмы, Дроны и Видуры предсказать несложно: они воспротивятся коварным планам Дурьйодханы и Карны.

Замысел Дхритараштры успешно реализуется, когда Бхишма недвусмысленно требует раздела царства и выделения доли Пандавов (Мбх I, 195): «Пусть же ради мира с (теми) героями… будет отдана им полюбовно половина царства…» Бхишму поддерживает Дрона (Мбх I, 196, 1-12). Так Дхритараштра устранился от спора о правах Пандавов, и теперь оппонентом Бхишмы и Дроны оказывается Карна, обвиняя престарелых советников в пренебрежении интересами царя. Царь и здесь ухитряется воздержаться от вмешательства в спор, хотя речь идёт о нём самом, и Дрона вслед за Бхишмой обращается именно к нему, игнорируя Дурьйодхану и предрекая гибель рода Кауравов, если права Пандавов будут попраны (Мбх I, 196, 28): «…Если будет признано высшим благом иное, чем я говорю, тогда Кауравы вскоре погибнут – таково моё мнение». К старцам присоединяется Видура, также избегая обращаться к Дурьйодханe; он подчёркивает непобедимость Пандавов, тем более, в союзе с божественным Кришной и его старшим братом могучим праведником Рамой, а также дипломатические выгоды восстановления дружеских отношений с могущественным тестем Пандавов – царём Панчалы. При этом Видура чётко разграничивает два лагеря при дворе Кауравов по возрастному признаку (Мбх I, 197, 28): «Дурьйодхана и Карна, а также Шакуни, сын Субалы» (дядя Дурьйодханы по материнской линии – А. И.), «руководствуются беззаконием, они неразумны и молоды».

Возможно, Дхритараштра в силу природного благодушия и чувства справедливости внутренне склонен поддержать Пандавов, но ссориться с любимым сыном из-за племянников он явно не готов. И ему удаётся достичь своей цели, не вступая в открытый конфликт, с помощью Бхишмы, Дроны и Видуры. Очевидно, Дхритараштра следует рекомендациям мудрецов потому, что и сам склонялся к сходному решению. Позже, во время роковой игры в кости, мы убедимся, что при желании царь может игнорировать их мудрые советы. Но сейчас Дхритарштра склонен дать перевес партии умеренных, и он закрывает совещание, отправляя Видуру с дипломатической миссией ко двору Друпады, чтобы вызвать Пандавов в Хастинапур. Пожалуй, это единственный случай, когда старому царю удаётся осуществить ловкий манёвр и, не вмешиваясь в спор открыто, настоять на своём вопреки планам Дурьйодханы и Карны; ещё раз подчеркнём, что к открытой конфронтации с принцем Дхритараштра, в отличие от Бхишмы и Дроны, не способен. Данная ситуация очень интересна для нас и по другой причине. Это редкий, если не единственный пример того, что, если Дхритараштра придерживается советов праведных мудрецов, судьба благоприятствует его планам. Сам царь, очевидно, подобных выводов не делает: каждый раз, когда коварные планы царя и Дурьйодханы будут терпеть неудачу, Дхритараштра в слепом отчаянии будет клясть всесильную Судьбу (Дайва) или Время (Калa).

Встречу Пандавов вместе с их юной женою, матерью и сопровождающим их Видурой царь обставляет с торжественностью важного для царского дома события, выслав им навстречу своих сыновей Викарну и Читрасену, а также почтенных брахманов – наставников Дрону и Крипу. Население столицы встречает Пандавов восторженно (Мбх I, 199): «Разве сегодня не дана нам высокая радость, что сыновья Кунти – доблестные братья – возвратились…» По прибытии племянников Дхритараштра действует в несвойственной ему манере – решительно, – что подразумевает заранее продуманный план. Кроме того, к решительным действиям старого царя мог подтолкнуть благожелательный приём, оказанный бедным изгнанникам столичными жителями: оказывается, за годы отсутствия Пандавов не забыли. Как тут снова не отправить не в меру популярных принцев куда-нибудь в глушь!

Действительно, царь не дал доблестным племянникам зажиться в столице: когда Пандавы после торжественной встречи «отдохнули некоторое время, они были призваны царём Дхритараштрой и сыном Шантану» (Бхишмой – А. И.) (Мбх I, 199, 23). Старый царь объявляет Юдхиштхире свою волю (Мбх I, 199, 24–25): «Внемли вместе с братьями, о Каунтея, этому моему слову: дабы не возникло снова раздора у вас (с моими сыновьями), отправляйся в Кхандавапрастху. Ибо, когда вы будете жить там, никто не сможет обижать вас… Получив половину царства, отправляйся же в Кхандавапрастху».

Что же собственно получили Пандавы? Фразу о половине царства можно принять за обычную для фольклора формулу, но на совете Бхишма говорит о половине царства для Пандавов во вполне определённом контексте, подчёркивая равенство наследников Дхритараштры и Панду (Мбх I, 195): «О Дурьйодхана, подобно тому, как ты… смотришь на царство как на наследие отцов, точно так же смотрят (на него) и Пандавы… Если ты (считаешь), что получил царство по закону, то по закону они также унаследовали царство ещё раньше…» Поэтому, когда «деду Кауравов» вторит слепой царь, есть основания полагать, что Пандавам причитается и действительно будет выделена половина территории. Другой вопрос – где. Тут Дхритараштра вновь проявляет, казалось, несвойственную ему решительность и смекалку. Во-первых, очевидно, что в результате предложенного Дхритараштрой раздела царства Пандавы лишились наследственной столицы, кроме которой в царстве, кажется, только и есть, что леса и веси. Во-вторых, им досталась не просто сельская окраина, а дикая местность, возможно, вовсе лишённая населения (Мбх I, 199): «И, вняв тому слову царя и поклонившись ему, все быки среди мужей отправились тогда в тот дремучий лес… На священном и благоприятном месте… совершив очистительные обряды, стали строить город». Примечательно, что против такого раздела царства, соблюдaющегo справедливость только pro forma, никто не протестует: даже почтенным старейшинам Кауравов важно сохранить лицо, по возможности не портя из-за «мелочей» отношений с могущественным Дхритараштрой и мстительным Дурьйодханой. Аудитории предстоит убедиться, что почтенные Бхишма, Дрона и Крипа готовы поступиться интересами Пандавов: их главная цель – не абстрактная справедливость, а желание сохранить мир.

Часть II. Путь к войне

«Те люди, которые по природной ли ограниченности, или по невежеству, или, наконец, по легкомыслию не в силах постигнуть в каком-либо событии всех случайностей, причин и отношений, почитают богов и судьбу виновниками того, что достигнуто проницательностью, расчётом и предусмотрительностью»

Полибий «История»

«В том, что происходит на свете, часто просматривается режиссура, которую при невнимательном взгляде на вещи можно посчитать случайным стечением обстоятельств»

Евгений Водолазкин «Моя бабушка и королева Елизавета»

1. Триумф Пандавов

Построив в глуши на реке Ямуне прекрасную и хорошо укреплённую столицу, названную Индрапрастхой, Пандавы, очевидно, сразу приступают к расширению пределов царства (Мбх I, 200): «Покорив своих врагов, премудрые сыновья Панду, преданные закону и правде, жили там в великом счастье» (курсив наш – А. И.). В этот момент можно думать, что план старого царя блестяще осуществился. И Пандавы не обижены, «с дозволения Дхритараштры получив царство», и Дурьйодхана должен быть доволен, оставив за собой наследственную столицу Кауравов. Но если старый царь действительно питал подобные надежды, он серьёзно недооценил предприимчивость Пандавов и дурной нрав своего отпрыска. Кроме того, Дхритараштра, возможно, подозревает, что Пандавы не удовлетворены своим уделом, а их восторг и благодарность не совсем искренни (не стоит забывать, что доставшаяся им доля царства Кхандавапрастха носит «говорящее» название – область леса Кхандава). Может быть, именно поэтому, а также, чтобы направить их энергию вовне, старый царь подбивает державных племянников на завоевание окружающих царств (Мбх I, 214, 1): «Живя в Индрапрастхе, Пандавы по велению царя Дхритараштры и сына Шантану убили других царей». Возможно и иное толкование: Пандавам благосклонно предоставили удел, в действительности принадлежавший соседним царям. Кроме того, ссылка на старого царя и на Бхишму показывает, что Юдхиштхира пока не является совершенно независимым от дома Кауравов правителем. Но скоро мы увидим, что глава Пандавов, подстрекаемый Кришной, устремится к статусу самодержца.

Так или иначе, обзаведясь собственным царством со столицею, Юдхиштхира и его братья благоденствуют. Спасённый из огня Арджуной данава (демон) Майя по настоянию Кришны строит для Пандавов великолепный дворец собраний. Отметим вкратце два связанных с возведением дворца обстоятельства, чтобы в подходящее время рассмотреть их подробнее. Во-первых, инициатором строительства выступил Кришна; во-вторых, вскоре роскошь созданного для царя Юдхиштхиры дaнaвой-ремесленником дворца доведёт Дурьйодхану до исступления [«С огорчённой душою и охваченный ненавистью, он бродил по дворцу» (Мбх II, 43)] и провоцирует роковое обострение конфликта между Пандавами и Kауравами.

Кришна неспроста настаивал на строительстве дворца, и время для этого строительства выбрано неслучайно: отделившись от Дхритараштры, Пандавы завоёвывают окружающие царства, a дворец – это сакральный символ самодержавной власти. Напомним последовательность событий, утверждающих ветхозаветного героя Давида в качестве царя объединённых Израиля и Иудеи (правил 1005-965 гг. до н. э.) (2 Цар 5, 3-12): «И пришли все старейшины Израиля к царю в Хеврон, и заключил с ними царь Давид завет в Хевроне перед Господом; и помазали Давида в царя над [всем] Израилем… И пошёл царь и люди его на Иерусалим против Иевусеев, жителей той страны… Давид взял крепость Сион… И преуспевал Давид и возвышался, и Господь Бог Саваоф был с ним. И прислал Хирам, царь Тирский, послов к Давиду и кедровые деревья и плотников и каменщиков, и они построили дом Давиду. И уразумел Давид, что Господь утвердил его царём над Израилем…» Так возведение жилища, соответствующего новому положению, да ещё и санкционированное небом, подчёркивает легитимность царской власти вчерашнего пастуха, разбойника и узурпатора (Давид в ходе гражданской войны сверг династию царя Саула).

Точно так же действуют и божества. Когда вавилонский Мардук повергает хтоническое чудовище Тиамат и становится царём богов, он озирает свои владения и тотчас приступает к постройке дворца:

«Он проходит всё небо, озирает его края,

он становится над океаном, жилищем Нудиммуд;

и когда измерил владыка простор океана,

подобный небу дворец он поставил…»

Не следует думать, что сакральная роль дворца как средоточия и символа власти характерна только для народов Ближнего Востока. В англосаксонском эпосе можно найти эксплицитную связь между возвышением датского конунга и возведением достойных палат:

«Хрoдгар возвысился

в битвах удачливый,

без споров ему

покорились сородичи,

выросло войско

из малой дружины

в силу великую.

Он же задумал…

хоромы строить,

чертог для трапез…

…По воле владыки

от дальних пределов

народы сходились

дворец возводить

и воздвигли хоромы…»

(БB, cт. 64–77)

Сказание подчёркивает, что дворец предназначен для исполнения функции конунга («там разделял бы он со старыми, с юными всё, чем богат был»).

Итак, постройка дворца собраний (здесь, как и в случае конунга Хродгара, название также указывает на связь дворца с отправлением функций правителя) Юдхиштхиры – важный шаг для утверждения в статусе самодержца. Но на этом Пандавы не останавливаются. Неуёмный Кришна настойчиво уговаривает Юдхиштхиру совершить обряд раджасуя, в результате которого правитель не просто коронуется как суверенный монарх, но становится самраджей, то есть великодержавным государем, так что окрестные цари являются его вассалами. Чтобы иметь право (и средства – раджасуя длится два года и требует огромных сокровищ) на этот обряд, Пандавы должны привести к покорности окружающие царства и свергнуть нынешнего самраджу – могучего Джарасaндху, царя Магадхи, сумевшего подчинить восемьдесят шесть из ста окрестных царей. «Пока могущественный Джарасaндха жив, ты не в состоянии будешь совершить жертвоприношение Раджасуя», – наставляет Юдхиштхиру Кришна. Кришна подбивает Юдхиштхиру на убийство Джарасaндхи, убеждая его, что царь Магадхи, «придерживаясь с самого детства дурного поведения», заслуживает расправы. Правда же состоит в том, что племя Кришны (вришнии) было изгнано Джарасандхой из наследственной столицы Матхуры (Мбх II, 13, 48) и вынуждено было обосноваться в Двараке (Мбх II, 13, 66), и Кришна хочет отомстить великому властелину. В какой-то момент он «проговаривается», признав достоинства правителя Магадхи (Мбх II, 14, 12): «Благодаря таким качествам, как чувство справедливости, богатство и (искусная) политика, Джарасндха, сын Брихадратхи, заслуживает того, чтобы носить титул (великодержавного государя)…» Получив неохотное разрешение от Юдхиштхиры, Кришна с Арджуной и Бхимасеной под видом брахманов отправляются в Магадху, вызывают почтительно принявшего их царя на поединок, и Бхимасена, одолев Джарасандху в рукопашной схватке, по требованию Кришны убивает его, хотя условия поединка, кажется, не требовали убийства: побеждённый в борьбе с Бхимасеной царь и так должен был покориться Пандавам. Подводя итог избавлению от Джарасандхи, сказание недвусмысленно указывает на фигуру, стоящую за всеми нынешними и будущими основными действиями и достижениями Пандавов (Мбх II, 22, 51): «Так могучерукий Джанардана» (Кришна – А. И.) …«понудил Пандавов убить своего врага Джарасандху». Это очень характерный эпизод: и в грядущем военном противостоянии Пандавов и Кауравов движущей силой конфликта будет не миролюбивый Юдхиштхира, а могущественный и агрессивный союзник Пандавов Кришна.

После убийства Джарасандхи прежде подчинённые ему цари согласились поддержать pаджасую Юдхиштхиры (по сути, принеся ему присягу), и «могущество Пандавов ещё больше возросло». Далее Пандавы по примеру Джарасандхи «подчиняют своей власти четыре страны света»: Арджуна идёт походом на север, Бхимасена на восток, Сахадева – на юг, Накула – на запад. Интересная деталь: во время похода на восточные царства Бхимасена «выступил против Карны» (Карна в своё время был помазан Дурьйодханой на царство Анги). «Сотрясая землю войском четырёх родов он, наилучший из Пандавов, сразился с Карной, истребителем врагов. И победив в битве Карну и подчинив его своей власти… он, могучий, покорил тогда царей, обитавших в горах» (Мбх II, 27). Так Пандавы подчиняют ненавидящего их верного вассала и друга Дурьйодханы. По устранении могучего Джарасандхи, завоевании мира и приведении окружающих царств к покорности Пандавы могли приступить к раджасуе.

2. Pаджасуя

Когда большая часть приготовлений к торжественному ритуалу была сделана, «царь Юдхиштхира послал Пандаву Накулу в Хастинапур за Бхишмой… за Дроной и Дхритараштрой, за Видурой и Крипой, а также за всеми (двоюродными) братьями, которые были преданы Юдхиштхире» (Мбх II, 30, 53–54). Последнее утверждение может показаться странным – с каких пор двоюродные братья (кроме Юютсу, сына Дхритараштры от служанки) преданы царю Пандавов? Дело, очевидно, в том, что речь идёт о совершенно особом случае. Можно думать, что pаджасуя Юдхиштхиры это не персональное дело и достижение его самого или семейства Пандавов, но возвеличивание всего рода Кауравов. Отметим, кстати, что, несмотря на покорение Пандавами «всего мира» знаков формального подчинения Юдхиштхире не оказывают Друпада (тесть и союзник), Кришна (кузен, друг и союзник) и Кауравы из Хастинапура – очень интересное обстоятельство. В ходе завоеваний и торжественной коронации Юдхиштхира не посягает на Хастинапур, так же, как Кaуравы (пока) не соперничают с Юдхиштхирой.

Итак, помимо неизменных благожелателей Пандавов Бхишмы, Видуры, Дроны и Крипы, и помимо старого царя, приглашены и все недруги Пандавов из стана Кауравов: «все братья (Кауравы) во главе с Дурьйодханой», «Шакуни, наделённый великой силой… и Карна, первейший из воинов на колесницах», и все приглашённые «отправились туда с радостью в душе» (Мбх II, 31). Более того, приглашённые на празднество Кауравы мирно и с достоинством участвуют в церемониях, выполняя важные задания, очевидно, в качестве родичей (Мбх II, 32): «…Старший из Пандавов… тут же определил им всем обязанности в соответствии с их способностями. Духшасане он вменил в обязанность наблюдать за съестным и (другими) приятными вещами… Для оказания ответных почестей царям… он назначил Санджаю» (конфидент царя Дхритараштры – А. И.). «Наблюдение за тем, что сделано и не сделано, он (поручил) Бхишме и Дроне, отличавшимся великим разумом… Дурьйодхана же принимал все приношения (от царей)». Главным распорядителем торжественной церемонии в собрании царей был Бхишма; великолепный праздник чествования царей был прерван заносчивым царём Чеди Шишупалой, который оскорбил Бхишму, Кришну, Пандавов и счёл Юдхиштхиру недостойным положения великодержавного государя. Интересно, что вслед за Шишупалой недовольство и желание покинуть Индрапрастху выразили многие цари (Мбх II, 36): «А вся толпа (царей) с Сунитхой» (Шишупала – А. И.) «во главе, съехавшихся туда по приглашению (Пандавов), приняла гневный вид, и лица всех побледнели. Цари, побуждаемые обидой и самоуверенностью, стали судить (пристрастно) о посвящении Юдхиштхиры… Кришна тогда понял, что неиссякаемый океан царей с бесконечными потоками войск делал приготовления к битве». Кришна спас положение, снеся Шишупале голову диском, тем самым запугав мятежных царей и лишив их предводителя, и праздник благополучно завершился. По окончании церемонии Юдхиштхира с полным основанием благодарит Кришну (Мбх II, 42): «По твоей милости… я завершил жертвоприношение. По твоей же милости все цари-кшатрии стали подвластны мне и явились ко мне, неся с собой богатую дань».

Попробуем разобраться, чего же собственно достиг Юдхиштхира в результате раджасуи, и что это означает для Дхритараштры и Дурьйодханы. Прежде всего, позволим себе вслед за покойным Шишупалой задаться вопросом: на чём основаны великодержавные притязания Юдхиштхиры? В конце концов, он дал себя отстранить от власти в наследственной столице Кауравов в обмен на весьма сомнительное приобретение – территорию в диком лесу (частично отвоёванную у соседей), где ему пришлось основать свою столицу на пустом месте, a это плохо согласуется с положением великого самодержца. У Юдхиштхиры есть могучие и верные союзники, но их совсем немного, и они достались либо в «наследство» (Кришна – двоюродный брат Пандавов по матери), либо в результате удачной женитьбы (тесть Пандавов Друпада), a не в результате его личных военных или дипломатических успехов. В ходе завоеваний Пандавами подчинены многие цари, но в их «преданности» новому сюзерену аудитория могла убедиться в сцене с Шишупалой: власть новоиспечённого царя царей над вассалами не выглядит прочной.

Действительно, скоро мы увидим, что в разгар военного конфликта Пандавов с Кауравами многие покорённые Пандавами цари перейдут на сторону их врагов.

Кроме того, как было упомянуто выше, все самые значительные достижения Пандавов распространяются и на их родичей. О том, что раджасуя прославила и сделала «императорским» весь род Кауравов (а не только Юдхиштхиру), и что после завоевания Пандавами «четырёх сторон света» все покорённые территории разделены поровну между властителями Хастинапура и Индрапрастхи, говорят слова старого царя, адресованные страдающему от зависти Дурьйодхане (Мбх II, 50): «Как может (человек), подобный тебе, ненавидеть Юдхиштхиру… у которого равное с тобой богатство!..» Итак, в результате завоеваний Пандавов и раджасуи Юдхиштхиры возвысился весь род Кауравов во главе с престарелым Дхритараштрой. Стоит ли удивляться, что параллельно растут и аппетиты честолюбивого Дурьйодханы: видя своего немощного отца во главе вновь созданной империи, старший сын не хочет довольствоваться её половиной.

Неумеренная любовь эпического родителя

Родительская любовь в сказаниях является естественным чувством, но в ряде случаев может переходить меру обычного и дозволенного, приводя к драматическому напряжению – такое родительское чувство мы будем называть неумеренным.

Особый вариант поведения такого рода представляет интрига матери героя (младшего принца/наследника), чтобы её любимец в обход старшего брата получил трон или другое наследство. Примеры таких отношений неоднократно упоминались: Ревекка Ветхого Завета интригует в пользу младшего из близнецов Иакова; царица Кaйкейи РМ – в пользу своего сына (младшего из принцев) Бхараты; жена царя Давида Вирсавия – в пользу своего сына (и тоже младшего из принцев) Соломона. В ослабленной форме этот мотив присутствует в защите матерью младшего сына от (справедливого) гнева отца и тайной помощи любимцу вопреки воле отца: тайный дар Греттиру дедова меча его матерью Асдис, когда недовольный отец с облегчением выпроваживает наглого и непочтительного отпрыска из дома без всякой помощи. («Сага о Греттире»). Подобные примеры находим и в биографиях правителей, чья жизнь известна из хроник, а не сказаний: в 938 г. против восточно-франкского короля Оттона I поднял мятеж (правда, неудачный) его младший брат Генрих, пользовавшийся особой любовью и покровительством королевы-матери. Аналогично, Хюррем (более известная как Роксолана), четвёртая жена султана Оттоманской империи Сулеймана I Великолепного, добилась опалы и казни Мустафы, наследника султана от третьей жены Гюльбахар, и возведения на престол своего сына Селима (Селим II Пьяница, 1566–1574). Клеопатра I (ум. в 173 г. до н. э.) облыжно обвинила своего нелюбимого старшего сына Птолемея Филометора (греч. «любимец матери»!) в покушении, чтобы передать престол Египта младшему сыну – Александру.

Помимо интриг матери в пользу любимца, во многих сказаниях присутствует сюжет наделения младшего сына наследством, троном или просто богатыми дарами в обход старших сыновей по воле неумеренно любвеобильного отца: богатый плащ, который получил Иосиф от старого Иакова, выводит из себя старших братьев счастливца. В перспективе это приводит к драматическому разрешению коллизии, вплоть до убийства завистливыми братьями родительского любимца: старшие братья Сельм и Тур расправляются с младшим – Иреджем, – которого старый шах Феридун венчает на царство в Иране (ШН «Феридун»). Аналогично, из-за неумеренной любви старого отца, десять старших братьев возненавидели Иосифа и, в последний момент отказавшись от убийства, бросили его в колодец (очевидный аналог могилы). В Мбх, как мы помним, проявление слепой отеческой любви вызывает протест сословий, когда царь Пратипа, пренебрегая установлениями, назначает своим наследником больного проказой принца Девапи.

Особое место среди сюжетов о неумеренной родительской любви занимают хлопоты небесного родителя об изменении (печальной) судьбы отпрыска. Морская богиня Фетида не пытается противостоять року, чтобы отвратить скорую гибель любимого сына – Ахилла – на исходе Троянской войны (Ил). А вот бог Сурья старается спасти своего сына Карну, которому суждено пасть в битве Пандавов с Кауравами на Курукшетре, но терпит неудачу. (Вообще-то и судьба Ахилла, и судьба Карны не вовсе «неотвратима» и находится в руках самих героев; этот чрезвычайно важный для определения судьбы Дхритараштры эпический мотив будет тщательно рассмотрен в последнем разделе). Всё же Фетиде удаётся по старой дружбе кое-чего добиться от Зевса: происками Фетиды Зевс посылает ахейцам военное поражение, пока Ахилл, надувшись, сидит в шатре и отказывается сражаться: таким жестоким образом (ценой жизни многих греков) Фетида хочет доказать Агамемнону, что её сын незаменим на поле боя! Сходное вмешательство небесной матери находим в Мбх: богиня Ганга принимается править колесницей своего сына Бхишмы во время его дуэли с непобедимым Парашурамой (Мбх V, 183). Бхишма, справедливо смущённый неуместным вмешательством сынолюбивой богини, умоляет её покинуть поле боя.

Наверное, самым вопиющим примером подобного рода является попытка Зевса спасти от гибели своего сына от Лаодамии ликийского героя Сарпедона, нарушив тем самым предначертание судьбы. Зевс встречает энергичное сопротивление своей небесной супруги; Гера приводит солидное возражение:

«Ежели сам невредимого в дом ты пошлёшь Сарпедона,

Помни, быть может, бессмертный, как ты, и другой пожелает

Сына любимого в дом удалить от погибельной брани.

Многие ратуют здесь пред великим Приамовым градом

Чада бессмертных, которых ты ропот жестокий возбудишь».

(Ил XVI, 445–449)

Конечно, аудитория вправе заподозрить, что высказанное вслух соображение Геры было не единственным: ревнивая богиня просто не жалует детей своего легкомысленного супруга от земных женщин (вспомним, как она преследовала Геракла на протяжении всей его жизни) и, сверх того, желает погибели троянцев и всех их союзников. Всё же главный урок для эпической аудитории состоит в том, что даже царю богов, пытающемуся нарушить установленный порядок в видах благополучия любезного сына, сделать этого не удаётся.

Таким образом, нарушающие справедливость или установленный порядок действия любящего родителя ради любимого чада либо сразу терпят неудачу (попытка спасения Сарпедона, Карны; помазание на царство Девапи), либо возбуждают гнев обиженных, приводящий впоследствии к гибели или едва-не-гибели получателя незаслуженных благ (Иредж, Иосиф); успех интриги может быть временным (Бхарата) и может дорого обойтись благодетелю [сам царь Дашаратха, отправив в изгнание Раму ради молодой царицы Кайкейи, вскоре умирает от горя (Рм)], может быть достигнут ценой гибели невинных людей (Ахилл). В тех редких случаях, когда «произвол» родителя на благо сына достигает долговременного успеха, оказывается, что это вовсе не произвол, а действия в соответствии с предначертаниями неба: Вирсавии удаётся возвести на престол в Иерусалиме младшего из принцев – Соломона – потому, что такова воля всемогущего Бога; Индре удаётся «разоружить» Карну, обеспечив победу своего сына Арджуны потому, что таков небесный сценарий (Сурья, пытаясь спасти Карну, действует против судьбы, которую Карна сам избрал, и потому терпит неудачу). Дхритараштра, поддерживая интриги любимого сына, нарушает не только человеческие, но и небесные представления о справедливости: и страшные предзнаменования, и предсказания мудрецов не оставляют в этом сомнений. И если туповатому Дурьйодхане это невдомёк, то царь не может не понимать, что некоторое время нечестие может сходить с рук, но в конце концов его несчастная слабость неизбежно приведёт к серьёзным неприятностям.

3. Козни Дурьйодханы и колебания Дхритараштры

По завершении раджасуи гости разъезжаются. Бхимасена с почётом провожает до границ царства Бхишму и Дхритараштру, «один царь Дурьйодхана и Шакуни, сын Субалы… оставались в небесном дворце собраний» (Мбх II, 42, 60). Аудитория узнаёт, что Дурьйодхана прожил у Пандавов некоторое время, постоянно сравнивая роскошь построенного демоном-ремесленником дворца со своими наследственными владениями (Мбх II, 43, 1–2): «Живя в том дворце собраний… Дурьйодхана вместе с Шакуни не спеша осмотрели весь дворец. В нём потомок Куру увидел дивные узоры, которые прежде он не видел в городе, носящем имя слона» (Хастинапуре – А. И.). Невиданная роскошь дворца смущает Дурьйодхану, и он неоднократно попадает впросак, то падая в бассейн, то ударяясь лбом в прозрачную дверь, то принимая хрустальный пол за водоём и скинув одежду [ср. с конфузом царицы Савской в великолепном дворце царя Соломона, поднимающей подол платья перед стеклянным полом, который она принимает за водоём (Коран, Cура 27 «Муравьи», 44): «Ей сказали: „Войди во дворец! Когда же она увидела его, приняла за водяную пучину и открыла свои голени. Он сказал: „Ведь это дворец гладкий из хрусталя“»]. «Так, допустив различного рода оплошности и увидев необычное великолепие при великом жертвоприношении раджасуя, царь Дурьйодхана… отправился с опечаленной душою в город, названный именем слона» (Мбх II, 43, 12).

По дороге домой Дурьйодхана делится переживаниями со своим дядей и конфидентом Шакуни, и из этой беседы аудитория узнаёт ряд важных деталей. Прежде всего, Дурьйодхана не скрывает ни своих чувств по отношению к кузенам, ни истинной мотивации [«я проникся ревностью, сжигаемый (ею) днём и ночью»]. Далее, Дурьйодхана вовсе не подвергает сомнению законность раздела царства или заслуги Пандавов, он просто не может видеть «своих врагов преуспевающими». Дурьйодхана в отчаянии: до сих пор все его замыслы по уничтожению Юдхиштхиры оказывались расстроенными. Судя по словам Дурьйодханы, он c наивным фатализмом эгоцентрика («я считаю судьбу наивысшей, а человеческие усилия бесплодными») обращается к мыслям о самоубийстве. Но тут же выясняется, что хитрый и завистливый Каурава умирать пока не хочет, просто надеется, что дядя расскажет о его горестях старому царю; очевидно, на собственную силу убеждения он уже не полагается. Это, в свою очередь, означает, что Дурьйодхана осознаёт: старый царь считает раздел царства справедливым и не намерен притеснять племянников.

Дядя пытается урезонить Дурьйодхану, подчёркивая, что отцовская доля царства получена Пандавами по праву, так как «при этом не были превышены их притязания», «и эта доля приумножена благодаря их собственной мощи». Шакуни предлагает Дурьйодхане с братьями и родичами по примеру Пандавов покорить «всю землю». Дурьйодхана, истолковав это по-своему, бодро начинает строить планы покорения царства двоюродных братьев. Но Шакуни, очевидно, не имел ввиду войны с Пандавами, и объясняет, что в сражении они непобедимы. Взамен хитроумный дядя предлагает племяннику выиграть достояние Пандавов в кости. План Шакуни основан на том, что Юдхиштхира – «больший охотник до игры в кости, но сам не знает, как играть». О себе Шакуни говорит: «Я же искусен в игре в кости, нет равного мне на земле и даже в трёх мирах». Кроме того, он сообщает, что «будучи вызван (на игру в кости), царь царей не сможет отказаться» – запомним это обстоятельство. Дурьйодхана в восторге, но сообщить об этом плане старому царю отказывается (Мбх II, 44, 22): «Ты сам, о сын Субалы, поведай (об этом)… Дхритараштре, – я не могу сказать (это)». Так мы узнаём ещё одну важную деталь предстоящей игры: это не просто вызов на поединок, брошенный одним героем другому, санкция по какой-то причине должна исходить от самого царя Кауравов. Отметим, кстати, восторг Дурьйодханы по поводу плана Шакуни: его желание расправиться с кузенами настолько велико, что Каурава, безусловно являясь могучим и доблестным воином, не раз прибегал (яд, сожжение) и ещё прибегнет к недостойным кшатрия методам борьбы с ними.

По возвращении Дурьйодханы в столицу затеянная Шакуни интрига сначала развивается по привычному сценарию: старого царя уговаривают, тот возражает, колеблется, жалеет сына, желает посоветоваться с Видурой и т. д. Но на этот раз, как мы увидим, исход дебатов и колебаний царя оказывается другим. В споре с отцом Дурьйодхана, не стесняясь, называет Пандавов врагами, сначала полунамёками [«кто не может переносить того, чтобы его подданные находились под (властью) врага, одолевшего их»], а затем прямо (Мбх II, 46, 18): «Я грешный человек, так как ем и одеваюсь, видя (преуспеяние своих врагов). Ведь тот, кто не испытывает ревности (при виде благоденствия врагов), считается низким человеком». На заявление отца о необходимости посоветоваться с Видурой Дурьйодхана прозорливо замечает (Мбх II, 45, 43–44): «Если тут вмешается Кшаттри» (Видура – А. И.), «он отвратит тебя от этого. Если же ты откажешься, о царь царей, я непременно умру. Когда я умру, ты, о царь, будь счастлив с Видурой. Владей тогда всей землёю».

Дальше события разворачиваются в лихорадочном темпе, и сказание подчёркивает, в какой растерянности пребывает старый царь. С одной стороны, он, казалось, поддаётся на шантаж наследника и «с разумом, смущённым судьбою», приказывает начать строительство дворца для игры (Мбх II, 45): «…Дхритараштра, всегда придерживающийся мнения Дурьйодханы, сказал своим слугам: „Пусть искусные мастера быстро выстроят большой, прекрасный дворец собраний… Расставив всюду игральные кости, пусть они, когда он (весь) будет красиво отделан… в должном порядке сообщат мне…“».

С другой стороны, царь, внезапно вновь возымев надежду урезонить отпрыска и «решив, что это – для умиротворения Дурьйодханы, послал за Видурой». Это внешне разумное решение могло бы свидетельствовать о стремлении царя к справедливости. Но так ли это? Сказание тут же сообщает о Дхритараштре (Мбх II, 45): «И хотя он знал о пагубных последствиях игры, он из-за любви к сыну был склонен к ней». На советы Видуры, который, как все и ожидали, игры не одобряет и предвидит опасность раздора, Дхритараштра даёт ответ совершенно запутавшегося человека. Сначала он утверждает, что «не возникнет ссоры». Но тут же заявляет (Мбх II, 45): «Сулит она счастье или несчастье, полезна она или пагубна – пусть эта дружеская игра состоится. Это несомненно предопределено судьбою» (отметим, что, собираясь совершить нечто предосудительное, царь ещё не раз сошлётся на судьбу). На этой философской ноте рассуждения царя не заканчиваются, и он опять проявляет оптимизм: «…Поскольку буду присутствовать я и Бхишма… никакого злополучия не случится…» Но и это не кладёт предела колебаниям несчастного старца. В то время, как Видура по приказу державного брата уже «направился в великой печали» передать Юдхиштхире вызов, сам царь, в очередной раз внезапно проникнувшись «мнением Видуры», «сказал опять Дурьйодхане такие слова наедине: „Не затевай игры в кости, о сын Гандхари!“». Между прочим, попытка отговорить Дурьйодхану указывает, что его oтец и сам не верит, что игра «предопределена судьбою». Точнее, возможны две альтернативные судьбы (эта концепция будет подробно рассмотрена в последнем разделе) и выбор одной из них принадлежит царю, а он, как видим, делегирует выбор любимому первенцу.

Дхритараштра вновь пытается убедить сына, что ему незачем завидовать Пандавам: «Управляя постоянно огромным наследственным царством, во всём благоденствующим, ты, о могучерукий, блистаешь, словно владыка богов на небе». Царь подчёркивает равенство положения Дурьйодханы и Юдхиштхиры (Мбх II, 50): «…Имея одинаковое с ним высокое происхождение и могущество… Успокойся совсем! Если же ты, о бык из рода Бхараты, домогаешься звания, приобретаемого совершением жертвоприношения, то пусть жрецы устроят для тебя великое жертвоприношение саптатанту». Словом, в голове царя полная мешанина. Но в то время, как Дхритараштра колеблется, Дурьйодхана непоколебим в своей вражде, основанной на зависти. Дело не в том, насколько он могуществен и богат – принц объясняет отцу, как ранее объяснил дяде, что не может быть счастлив, пока те, кого он считает своими соперниками, благоденствуют (Мбх II, 49): «После того, как я видел это богатство у сына Притхи… как можешь ты считать мою жизни счастливой, о потомок Бхараты?»

В конце концов старый царь уступает уговорам своего недостойного сына; при этом сказание подчёркивает, что Дхритараштра прекрасно сознаёт предосудительность своих действий и возможные последствия, но в качестве любвеобильного отца поддаётся давлению, так как желает угодить сыну, a, как слабый человек, вину перекладывает на принца (Мбх II, 51, 14): «Мне не нравятся слова, сказанные (сейчас) тобою. (Однако) что тебе приятно, то пусть будет сделано, о владыка людей! Потом ты будешь раскаиваться, что поступил согласно тем словам, ибо подобные речи в будущем не приведут к справедливости».

Недостойный сын престарелого отца

Старость эпического отца составляет благоприятный фон, на котором расцветают подвиги молодого героя, равно и безобразия молодого негодяя, особенно если юнец наследует высокое положение и привилегии отца. Вот что говорится в ВЗ о праведном судье Израиля священнике Илии: «Сыновья же Илии были люди молодые; они не знали Господа и долга священников… Илий же был весьма стар и слушал всё, как поступают сыновья его со всеми израильтянами… И сказал им: …для чего вы делаете такие дела? …Но они не слушали голоса отца своего…» (1 Цар 2, 12; 22–25). Разумеется, непокорность скверного сына немощному отцу – стандартный сюжетный мотив фольклора. (Иногда, впрочем, задиристый и непочтительный юнец вырастает великим героем, как Греттир одноимённой исландской саги. Правда, его несговорчивый нрав сохраняется и во взрослом состоянии и приводит его к гибели). Мотив непослушного сына приобретает дополнительный драматизм, если ему удаётся манипулировать любвеобильным отцом. Следует отметить, что вина необузданных отпрысков в сказании всегда падает на недостаточно строгих отцов. Праведному Илии Бог выносит суровый приговор: «Я накажу дом его навеки за ту вину, что он знал, как сыновья его нечествуют, и не обуздывал их…» (1 Цар 3, 13). В результате сыновья Илия гибнут от рук филистимлян, а престарелый судья Израиля умирает от потрясения (1 Цар 4, 11–18). Мотив дурных сыновей праведного отца, пользующихся его положением в недостойных целях, многократно повторяется в ВЗ: после Илия народ Израиля вместо его недостойных сыновей возглавляет его протеже пророк Самуил. «Когда же состарился Самуил, то поставил сыновей своих судьями над Израилем… Но сыновья его не ходили путями его, а уклонились в корысть и брали подарки, и судили превратно» (1 Цар 8, 1–3). Кстати, на примере Самуила, всегда готового стоять за правду, можно убедиться, что подчас даже праведный правитель благоволит своим отпрыскам и норовит передать им власть, какими бы порочными те ни были. Недостойные сыновья Самуила в наказание за нечестие лишаются верховной власти судей Израиля: по воле народа власть переходит к царю, то есть в результате переворота устанавливается новая для израильтян форма правления – монархия (1 Цар 8, 5). Интересно, что Самуил навсегда остался яростным обличителем царя Саула – не из ревности и не в отместку ли за утрату власти собственными сыновьями пророка? Ведь когда народ потребовал отстранить от власти его недостойных отпрысков, «не понравилось слово сие Самуилу». Пример истинной праведности старого правителя, пекущегося о благе подданных больше, чем о собственном отпрыске, находим в китайском сказании. Легендарный император Яо (XXIV в. до н. э.) после 70 лет блистательного правления отказался передать власть недостойному сыну и возвёл на трон добродетельного юношу Шуня.

Теперь можно выделить основные закономерности применения данного мотива в сказаниях. Прежде всего, сказание, видимо, для контраста склонно наделять праведного отца негодным сыном. Далее, даже праведник может быть осуждаем сказанием, если не справился с родительскими обязанностями, то есть вырастил нечестивого сына. Наказание при этом уготовано не только молодому нечестивцу, но и его незадачливому отцу. Наконец, даже праведник, если он облечён властью, не может не порадеть своему отпрыску, пусть и недостойному. Ситуация в Мбх несколько отклоняется от канонической: Дхритараштра, конечно, не злодей, но и не праведник, он больше напоминает живого человека с достоинствами и недостатками, чем обычный эпический отец, который либо бескомпромиссно благороден, как Илий, либо отвратительно коварен и жесток, как царь Колхиды Эет. Но если даже праведный старец проявляет слабость в отношении наследников, чего ждать от Дхритараштры, который, по собственным словам, является «мирским человеком»? B соответствии с реализмом образа любящего и слабого отца, и наказание Дхритараштры, при всём трагизме, лишено явных фольклорно-сказочных элементов, почти обыденно: несчастный старец теряет сыновей, которые гибнут в развязанной ими же кровопролитной войне (в противоположность такому «естественному» ходу событий, нечестивые сыновья Илия гибнут по явно выраженной воле Бога в войне с филистимлянами, в которой они лично не повинны).

4. Игра I

Игра в кости является не только сюжетным узлом всей эпопеи, но, пожалуй, и наиболее драматическим её событием: доблестные протагонисты сказания, только что достигшие вершины благополучия после долгих лет лишений, в одночасье лишаются всего достояния и социального статуса, а их враги торжествуют. Сказание представляет игру результатом интриг антагонистов благородных Пандавов, то есть несчастной случайностью, но это можно отнести на счёт позднейших трансформаций и переосмысления сюжета, призванных рационализировать непонятные детали древнего ритуала, сохранённые эпосом.

Американский переводчик и исследователь индийского эпоса Й.А.Б. ван Бёйтенен в своём комментарии к «Сабхапарве», ссылаясь на ведические тексты, указывает, что игра в кости являлась необходимой частью ведического ритуала раджасуя и следовала непосредственно за помазанием самраджи (J. A. B. van Buitenen, 1975, c. 27–28). [О ритуальной игре в кости, наряду с гонками колесниц и словесными поединками, говорит и Ф.Б.Я. Кёйпер (Ф.Б.Я. Кёйпер. Древний арийский словесный поединок, с. 65. //Труды по ведийской мифологии. М., 1986)]. Это предположение может объяснить особенности поведения основных участников (Юдхиштхиры, Дхритараштры, Дурьйодханы) и ряд обстоятельств игры. Прежде всего, обратим внимание на тo, как Дхритараштра инструктирует Видуру перед поездкой к Пандавам. Речь, очевидно, идёт не о приглашении или даже о вызове на состязание, слова царя звучат как приказ (Мбх II, 51, 20–21): «И тогда мудрый Дхритараштра, владыка людей, сказал своему главному советнику Видуре: „Отправившись (в столицу Пандавов), быстро доставь сюда по моему повелению царевича Юдхиштхиру. Явившись сюда вместе с братьями, пусть он посмотрит этот мой чудесный дворец собраний… И пусть в нём состоится дружеская игра в кости“». Старшинство Дхритараштры и неукоснительность исполнения его распоряжения подчёркнуты обращением к Юдхиштхире не как к царю, а как к царевичу.

Отметим загадочное поведение старшего Пандавы: аудитория уже достаточно знакома с «премудрым и самообузданным» сыном Кунти, не отступающим от нравственного закона, чтобы его внезапная приверженность азартной игре казалась по меньшей мере странной. Если же игра – необходимая часть ритуала, то поведение праведного царя получает объяснение. Юдхиштхира демонстрирует нежелание играть, Видура тревожится. О чём им беспокоиться, если царь Пандавов может ограничить свои ставки сундуком-другим с драгоценностями, стадом коров или парой деревень? Но вопрос о ставке даже не обсуждается: для всех участников действа очевидна ритуальная подоплёка игры, где ставкой может быть только царство.

Далее, когда Пандавы прибыли, и игра готова начаться, соперником Юдхиштхиры, как и можно ожидать, выступает Дурьйодхана, делающий ставку, но выставляющий в качестве своего заместителя-поединщика Шакуни (Мбх II, 53, 15): «Я предоставляю драгоценные камни и богатства… А играть за меня будет Шакуни, мой дядя по матери». Почему же вызвал Юдхиштхиру для игры не его поединщик Дурьйодхана, а старый царь? Возможно, как раз потому, что Дхритараштра выступает как глава рода Кауравов, а игра является необходимой частью ритуала раджасуя, важного для всего рода, и глава рода, естественно, оказывается распорядителем.

Кроме того, Юдхиштхира делает несколько процедурных замечаний перед самым началом игры. Во-первых, он осуждает игру в принципе и подчёркивает своё нежелание играть, давая понять, что играет не по своей воле. Во-вторых, старший Пандава призывает противника играть честно, но в ответ Шакуни, не стесняясь, открыто превозносит «многоумного» игрока, «сведущего в приёмах нечестной игры». Далее Юдхиштхира заявляет (Мбх II, 53, 16): «Игра, (ведомая) одним игроком взамен другого, представляется мне противной правилам». Но все замечания и предложения Юдхиштхиры остаются без внимания; очевидно, он не является равноправным участником игры и не может диктовать условия, чего следовало бы ожидать, если бы он был вызван на обычное состязание. В данном случае игра действительно является частью ритуала, которым распоряжается старший родич. Не составляет труда заметить, что Дхритараштра не просто распоряжается игрой, он делает это в интересах своего старшего сына и в ущерб интересам своих племянников. Царь готов не только отступить от справедливости, но и подвергнуть своих сыновей риску, если есть надежда, что Дурьйодхане повезёт (Мбх II, 51, 25): «Та распря… не будет меня огорчать, если судьба не будет неблагоприятна мне».

Обратим внимание на некоторые особенности формирования классического героического эпоса, представляющие интерес для наших разысканий. Мы уже указывали, что канву отдельных событий сказания могут составлять отголоски древнего ритуала (например, игра в кости как продолжение раджасуи), заимствованные из архаических песней. Но при составлении классического эпоса древние сюжеты и персонажи трансформируются, в результате поведение героев получает новую «рационализированную» мотивацию, а их образы – более глубокую психологическую трактовку. Так полузабытая, а то и вовсе непонятная позднейшему редактору эпоса процедура игры вместо обязательного ритуала предстаёт происками коварного принца и произволом беспринципного царя. В результате в некоторых из рассматриваемых ситуаций сквозь образ «классического» слабовольного царя и чересчур снисходительного отца, который и является предметом нашего рассмотрения по преимуществу, проглядывают более архаичные черты эпического правителя, на которые мы также будем обращать внимание читателя.

Итак, игра в кости была частью ведического ритуала, следовавшей за интронизацией царя царей, и в этом качестве должна была быть формальной, то есть исполняющий ритуал царь не мог проиграть. Но что, если в царском роду было больше одного претендента на «императорский» трон? Возможно, бедный Юдхиштхира оказался как раз в такой ситуации, когда игра в кости была для него неизбежна в соответствии c правилами жертвоприношения (о неизбежности игры неоднократно говорит старый царь), но велась отнюдь не pro forma, и недавний помазанник мог потерять всё. Из слов Юдхиштхиры, сказанных им много позже, аудитория узнаёт, что царство и после раджасуи было разделено между Пандавой и Дурьйодханой, и игра должна была решить, кто из них завладеет всем царством (Мбх III, 35, 2): «Ведь я вовлёкся в игру потому, что желал отнять у сына Дхритараштры власть и царство; тогда-то сын Субалы, бесчестный игрок, и (получил возможность) играть против меня на стороне Суйодханы» (Дурьйодханы – А. И.) (курсив наш – А. И.). То, что уравновешенный Царь справедливости «вовлёкся», оставим на его совести, аудитория помнит, что в действительности Пандава покорился приказу старого царя. Но в том, что касается ставки в игре (очевидно, одинаковой с обеих сторон – по полцарства), слова Юдхиштхиры подтверждают наше предположение: игра была частью ритуала, призванного определить, представитель какой из двух фратрий великодержавного рода Кауравов объединит под своим скипетром всю державу.

Игра в кости начинается, и плут Шакуни выигрывает ставку за ставкой, (Мбх II, 54, 7): «…Шакуни, всегда решительный (в игре), прибегнув к обману, сказал Юдхиштхире: „Я выиграл!“». После того, как Пандава теряет таким образом всё своё богатство, Видура делает отчаянную попытку прервать игру. Характерно, что советник обращается не к Юдхиштхире, который не волен начать или прекратить игру, не к Шакуни, и не к формальному противнику Пандавы Дурьйодхане: он обращается к старому царю, который и является распорядителем ритуала. Но Дхритараштра отмалчивается, и советник получает грубую отповедь от Дурьйодханы. Игра продолжается, и вслед за богатством Юдхиштхира проигрывает страну со всем населением (кроме брахманов), а затем, совершенно потеряв голову – своих братьев, самого себя, и потом – Драупади.

Вот как на происходящее реагируют основные участники (Мбх II, 58): «…У Бхишмы, Дроны, Крипы и других даже выступил пот. Видура, взявшись за голову, сидел, словно утратил жизнь, в размышлении склонившись вниз лицом, и вздыхая, подобно змею. Но Дхритараштра, довольный (в душе), вопрошал всё снова и снова: „выиграна ли ставка, выиграна ли ставка, – ибо не мог скрыть своих радостных чувств. Сильно обрадовался Карна вместе с Духшасаной и другими, но у иных, находившихся в собрании, начали капать слёзы из глаз“».

Если игра в кости является наиболее драматической сценой сказания, то кульминацией самой игры оказывается проигрыш Юдхиштхирой общей жены Пандавов прекрасной Драупади. Едва Шакуни успел сказать: «Я выиграл!», – как Дурьйодхана спешит распорядиться новым приобретением (Мбх II, 59, 1): «Ступай, о Кшаттри, приведи сюда Драупади, любимую и и чтимую супругу Пандавов. Пусть она быстро придёт и подметёт чертоги, и пусть нам на радость она пребывает вместе с рабынями».

5. Игра II

Разумеется, праведный Видура от поручения отказывается, и тогда за Драупади отправляется посыльный, который вошёл в покои Пандавов, «как собака в логово льва» (Мбх II, 60, 3). Пока Пандавы в силе, посторонний не посмел бы входить в их внутренние (то есть не предназначенные для приёма гостей) покои. Очевидно, давая слуге подобное поручение, Дурьйодхана подчёркивает, что Пандавы утратили свой социальный статус. Кроме того, так нанесено оскорбление Драупади. Обращение посыльного к жене Пандавов лишний раз подтверждает, что формальным противником Юдхиштхиры в игре выступал Дурьйодхана (Мбх II, 60, 4): «В то время как Юдхиштхира был одержим, увлечённый игрой в кости, Дурьйодхана, о Драупади, выиграл тебя». Драупади потрясена, но способности ясно мыслить не утратила, и задаёт посыльному важный «процедурный» вопрос (Мбх II, 60, 7): «Ступай (назад) к игроку и, явившись в зал собрания, спроси его, о сын суты, проиграл ли он сначала себя или же меня». Посыльный возвращается без Драупади, и теперь сам Юдхиштхира посылает за ней, чтобы она предстала перед «своим свёкром». Таким образом Пандава демонстрирует согласие с результатом игры и пиетет к Дхритараштре как к отцу и распорядителю ритуала. На протяжении всей сцены Бхимасена возмущается игрой, Видура просит её остановить, и даже один из младших братьев Дурьйодханы Викарна считает проигрыш Драупади в кости беззаконием. Все они в конечном итоге апеллируют к старому царю, но тот продолжает отмалчиваться, зато Дурьйодхана бойко распоряжается и действует. Вместо нерешительного посыльного он отправляет за Драупади своего брата Духшасану, который недвусмысленно даёт понять красавице, что теперь она принадлежит гарему Дурьйодханы (Мбх II, 60, 20): «Отбросив стыд, погляди на Дурьйодхану. Угождай (отныне) Кауравам, о ты с глазами продолговатыми, как (лепестки) лотоса!»

Духшасана тащит несчастную женщину в зал собрания силой, где на неё в присутствии её «жалких супругов» сыпятся всё новые оскорбления от Духшасаны, а также от Дурьйодханы и Карны. Призывы Драупади о помощи почтенные старцы Бхишма, Дрона и Крипа игнорируют. Почему? Ответ на этот вопрос даёт Викарна, совестливый младший брат Дурьйодханы. Несколько раз призвав присутствующих ответить на вопрос Драупади о законности её проигрыша, и не получив ответа, Викарна констатирует (Мбх II, 61): «Бхишма и Дхритараштра – два наистарейших (отпрыска рода) Куру, соединившись вместе, ничего не сказали… Потому и сын Бхарадваджи» (Дрона – А. И.), «наставник всем (нам), а также Крипа – эти лучшие из дваждырождённых тоже не ответили на вопрос». Младший Каурава даёт понять, что мудрые Дрона и Крипа, находясь на службе у Дхритараштры, не могут выражать независимого мнения, пока царь молчит. Присутствующие цари также безмолвствуют («цари… боясь сына Дхритараштры, не промолвили ни слова – ни хорошего, ни дурного»). Очевидно, никто не вправе прервать или изменить ход ритуала, кроме Дхритараштры. В соответствии с этим, аудитория узнаёт из слов Драупади и Арджуны, что Юдхиштхира «связан выполнением своего нравственного закона» и что «будучи вызван врагами, царь, помня о долге кшатрия, играл в кости по воле других».

Собрание пребывает в растерянности, пока Видура и Гандхари не обращают внимание царя на пугающие предзнаменования: вой шакала, рёв ослов, крики страшных птиц. Словно опомнившись (точнее, вняв предзнаменованиям как указаниям судьбы), Дхритараштра резко отчитывает старшего сына, таким образом сам пытаясь отмежеваться от неприглядной интриги, возвращает свободу Драупади и, чтобы загладить обиду, предлагает ей выбрать дар. Драупади просит свободы для Пандавов. Далее старый царь, демонстрируя великодушие, отпускает Пандавов домой, возвратив им царство и достояние (Мбх II, 65, 2): «С моего дозволения управляйте своим царством!» Ещё раз отметим, что ни у кого не вызывает сомнения право главы Кауравов распоряжаться исходом игры.

Узнав о решении царя от Духшасаны, Дурьйодхана, Карна и Шакуни поспешно явились к нему. Передача новости Духшасаной указывает, что приговор старый царь выносит в отсутствие троицы; можно думать, что иначе он не посмел бы отменить результаты игры. Действительно, Дурьйодхана находит убедительные доводы, чтобы заставить Дхритараштру отменить решение. Принц говорит, что Пандавы, «взойдя на колесницы, снабжённые всеми видами оружия, мчатся… чтобы соединиться со своими войсками». Это означает, что подвергшиеся унижению Пандавы вернутся с военной силой для мести обидчикам. Дурьйодхана тут же предлагает отцу решение проблемы: игра должна возобновиться, с тем, чтобы проигравшая сторона удалилась в лес на двенадцать лет, а тринадцатый год провела бы неузнанной в какой-нибудь населённой стране, «узнанные же (должны будут) снова (удалиться) в лес ещё на двенадцать лет».

Если вернуться к рассмотрению ритуальной подоплёки игры, то ситуация может быть представлена следующим образом. Игра приостановилась с появлением на сцене Драупади, которая задала казуистический вопрос: мог ли Юдхиштхира проиграть её, если до этого уже проиграл сам себя? Вопрос, адресованный наставникам, мудрецам и старейшинам, остаётся нерешённым (возможно, он неразрешим), но прерванная игра должна быть доведена до конца, во всяком случае, если этого пожелает старый царь. Царь, как мы убедимся, пожелает, но то, что классическая традиция представляет как вторую игру и результат новых интриг Дурьйодханы с присными, является в действительности неизбежным завершением затеянного Дхритараштрой действа.

Дурьйодхана бесстыдно излагает отцу детали своего плана. Прежде всего, нет сомнения, что шулер Шакуни и на этот раз выиграет у Юдхиштхиры. И когда Пандавы «на тринадцатом году выполнят свой обет», ситуация, по словам принца, уже будет под контролем Кауравов: «…Мы укоренившись в царстве, приобретя себе союзников, хорошо подготовив и ублажив отборное войско, огромное и непобедимое, – мы победим их, о царь!» Момент очень важен для понимания степени моральной деградации отца и сына: принц откровенно заявляет, что заранее планирует нарушить условия игры и любой ценой оставит царство за собой, применив, если понадобится, силу. Старый царь не возражает и тут же отправляет гонца (Мбх II, 66, 24): «Быстро верни, пожалуй, Пандавов, даже если они далеко уже отъехали. Пусть они придут и вновь сыграют в кости». Несмотря на возражения всех старших родичей (Бхишмы; двоюродного деда Дхритараштры царя Бахлики, двоюродного дяди Дхритараштры царя Сомадатты, троюродного брата Дхритараштры Бхуришраваса) и придворных, Дхритараштра настаивает на продолжении игры. Не останавливает царя даже страстная речь праведной царицы, напомнившей, как Видура предлагал «отправить в другой мир этого (сына), порочащего род». По существу царь ничего возразить своим оппонентам не может, и вновь маскирует свои нечестивые устремления общими отговорками в духе фатализма (Мбх II, 66, 36–37): «Пусть гибель (нашего) рода наступит когда угодно, я не могу предотвратить её… Пусть мои сыновья вновь сыграют в кости с сыновьями Панду».

Застигнутый в дороге посыльным, Юдхиштхира покоряется новому приказу царя, хотя и предвидит страшные последствия (Мбх II, 67, 4): «…Это вызов на игру в кости по приказанию престарелого (царя). Хотя я знаю, что это приведёт к гибели, но не смею отказаться». Явившись по вызову, Юдхиштхира быстро проиграл Шакуни единственную ставку, и побеждённые Пандавы «приняли решение об уходе в лес в изгнание и по очереди взяли антилоповые шкуры» – одеяние лесных отшельников.

В этот момент Духшасана произносит заносчивую речь, предлагая Драупади оставить своих никчемных супругов ради Кауравов, а Пандавов обличая в качестве бессильных мужей, бесплодных, как «чучело антилопы» или «сезамовое семя, лишённое зародыша». В ответ Бхимасена делает нечто, совершенно ему не свойственное: простодушный богатырь разражается пророчеством о грядущей битве, где сам он уничтожит всех сыновей Дхритараштры (прежде всего Дурьйодхану и Духшасану), Арджуна повергнет Карну, а Накула – игрока в кости Шакуни. Арджуна подтверждает слова старшего брата: очевидно, в этот момент Пандавы и сами не верят, что выполнение условий игры позволит им мирно вернуть утраченное царство. Если учесть, что организатором игры и гарантом договора выступает Дхритараштра, можно сделать вывод о недоверии племянников к дяде.

Посягательство на жену правителя

Сцена оскорбления Драупади во время игры оставляет несколько вопросов: почему Кауравы так спешат показать свою власть над женой Пандавов (это происходит, едва она была проиграна); почему это делается в столь демонстративно грубой форме (ведь лично Драупади Кауравам ничем не досадила); наконец, даже если Кауравам не терпелось поместить красавицу в свой гарем, зачем было тащить несчастную женщину на всеобщее обозрение в зал собраний? Не приносят же Кауравы в зал собрания другие выигранные трофеи! Очевидно, в самом акте демонстрации власти Кауравов над Драупади скрыт какой-то символ. Можно думать, что овладеть Драупади или, в смягчённом варианте, глумиться над ней, то есть показать свою власть над царской женой – это один из важных символов лишения царя (в данном случае – Юдхиштхиры) его власти. Унижая Драупади, Дурьйодхана демонстрирует, что власть Царя справедливости перешла к нему. Попробуем понять, верно ли наше предположение. Для начала обратимся к сюжетам из Ветхого Завета: в этом памятнике есть эпизоды, способные прояснить смысл унижения Драупади во время игры.

Когда мятежный сын царя Давида Авессалом вступил в Иерусалим, а Давид бежал, бросив во дворце своих наложниц, сходный акт публичного бесчестья продемонстрировал всем, что Авессалом сверг своего предшественника: «…И вошёл Авессалом к наложницам отца своего пред глазами всего Израиля» (2 Цар 16, 22). Если для современной аудитории символизм этого акта не очевиден, то другой эпизод из ВЗ должен внести ясность. Через много лет, когда после смерти Давида и воцарения юного Соломона его старший брат Адония через Вирсавию (мать Соломона) просит себе в жёны последнюю наложницу покойного царя Ависагу, Соломон воспринимает эту просьбу однозначно, как посягательство на трон: «И отвечал царь Соломон и сказал матери своей: а зачем ты просишь Ависагу Сунемитянку для Адонии? проси ему [также] и царства…» (3 Цар 2, 22). И тут же предусмотрительно распорядился убить «мятежника». Сходным образом сын покойного царя Саула Иевосфей реагировал, когда военачальник и кузен Саула Авенир взял себе царскую наложницу Рицпу (2 Цар 3, 7), но наказать влиятельного временщика не посмел – с ним расправился позже племянник царя Давида Иоав, защищая права новой династии. Оказывается, и сам Давид в своё время поступил точно так же, «унаследовав» жён царя Саула; вот как Давиду напоминает о победе над Саулом пророк Нафан: «Так говорит Господь Бог Израилев: Я помазал тебя в царя над Израилем, и Я избавил тебя от руки Саула, и дал тебе дом господина твоего» (то есть передал царскую власть, отняв её у Саула – A. И.), «и жён господина твоего на лоно твоё…» (2 Цар 12, 7–8).

То же находим в кельтскиx и иранскиx сказаниях. Король Корнуэлла Марк отправляет в изгнание своего любимого племянника и наследника Тристана (исторический прототип – пиктский принц VIII в. Дростан) из-за его связи с королевой Изольдой; Марк простил любовников, и изгнание Тристана это не наказание, а мера предосторожности бездетного короля, оберегающего свой престол от преждевременных посягательств потенциального наследника. Неслучайно и Мордред, борющийся за власть со своим дядей королём Артуром, посягает в его отсутствие на королеву Гвиневеру (при том, что ни о каких романтических чувствах узурпатора к королеве традиция не упоминает), a доблестный иранский герой Феридун, изгнав злого шаха Зохака из дворца и столицы, первым делом берёт себе его прелестных жён, что, по мнению советника Зохака, ясно говорит о намерениях Феридуна:

«Тот витязь, – коль гостем пришёл он в твой дом,

Что делает в спальном покое твоём?»

(ШН, сказ «Зохак» бейты 2117–2118)

Парадигма «чья царица, того и престол» реализуется и в греческом сказании: Эдип, избавив народ Фив от чудовищной Сфинкс, в награду за подвиг получает фиванский трон вместе с вдовой царицей. Даже при мирной передаче власти монарх не упускает из вида символического значения гарема: наскучив царской властью и желая позаботится о душе, бездетный шах Кей-Хосров оставляет престол и назначает преемником дальнего родственника Кеянидов витязя Лохраспа, не забыв передать ему и четырёх юных жён:

«Защитой красавицам будь: мои дни,

Что розы в садах, украшали они.

Пусть в тех же чертогах, доколе ты жив,

Пребудут, весь прежний уклад сохранив».

(ШН, сказ «Великая битва Кей-Хосрова с Афрасиабом», бейты 17205-17208)

Подобный мотив находим в китайском сказании. Легендарный император Яо (вступил на престол в 2357 г. до н. э.), отстранив от наследования своего недостойного сына, передал правление праведному Шуню, а для легитимизации власти нового наследника выдал за него своих дочерей принцесс Ню Ин и О Хуан.

Теперь понятно, почему едва ли не первым актом узурпирующего трон в самых разных обществах была публичная демонстрация власти над гаремом предшественника. Разумеется, последовательность событий могла быть и обратной: адюльтер мог стать дорогой к трону, как произошло с престолом Микен (вспомним коллизию Эгисф/Клитемнестра/Агамемнон). Сходной логике следовали и реальные исторические лица. Как только правитель Италии Лотарь умер (в 950 г.), его молодая вдова Аделаида была заключена в темницу маркизом Иврийским Беренгарием II из опасений, что она вступит в брак, «создав» нового короля. Но именно так и произошло: в 951 г. её освободил и взял в жёны восточно-франкский король Оттон I, тем самым присоединив к своей короне итальянский титул («король франков и ломбардов»). История знает и более драматические примеры. Парфянский правитель Ирана из династии Аршакидов Фраат V (правил 2 г. до н. э. – 4 г. н. э.) убил своего отца, но для захвата трона этого оказалось мало (у отцеубийцы оставались конкуренты – три брата и несколько племянников), и ради легитимизации своих претензий на власть он не погнушался женитьбой на собственной матери. Возможность посягательства на трон «по женской линии» и соответствующие меры предосторожности можно усмотреть в событиях, не слишком удалённых от нас во времени и пространстве. Не исключено, что именно из-за подобных опасений любовник постриженной в монахини бывшей жены Петра I Евдокии Лопухиной майор Степан Богданович Глебов был в качестве заговорщика посажен на кол на Красной площади 16 марта 1718.

Возвращаясь к Мбх, напомним об одном уникальном обстоятельстве, придающем стандартному общеэпическому мотиву в данном контексте особую значимость: Драупади не просто царица, но земное воплощение Шри – богини царского преуспеяния, олицетворяющей царскую власть. В этом качестве, как указывает переводчик Мбх Я. В. Васильков, Шри «как супруга последовательно сменяющих друг друга царей вселенной… и всех земных царей… извечно переходит от одного к другому вместе с царством…» (Я. В. Васильков. Древнеиндийский вариант сюжета о безобразной невесте // Архаический ритуал в фольклорных и раннелитературных памятниках, М., 1988, с. 89). Эта парадигма не уникальна для Индии. И на крайнем западе Старого Света, у кельтов, находим представление о богине, приносящей смертному герою царскую власть посредством брака: «…В представлениях о банши отражается предание о богине земли и власти, которой она в этом качестве одаряет законного короля или правителя территории как своего мистического супруга» (П. Лайсафт «Банши»// «Банши. Фольклор и легенды Ирландии», М. 2007, с. 28). Подобные представления об иерогамии царя с богиней земли были в древности общим местом, и в самой Мбх о победоносном воцарившемся Юдхиштхире Кришна говорит (Мбх XIV, 15, 16): «…Этот царь, супруг Земли… может безраздельно обладать всею умиротворённой Землёю!»

Возвращаясь к сцене изгнания Пандавов, отметим ещё одно важное обстоятельство: Мбх заботится, чтобы особая символика посягательства Кауравов на Драупади не ускользнула от аудитории – на мифологическом уровне данный сюжет символизирует борьбу богов (Пандавы) и данавов (Кауравы) за обладание божественной Шри. О том, что супруга Пандавов является воплощением Шри, сразу после игры и именно в связи с оскорблением Драупади собранию напоминает мудрый Видура (Мбх II, 28, 29): «Эта дочь царя Панчалы – бесподобная Шри, созданная судьбой для замужества с Пандавами».

Таким образом, кажущаяся беспричинной грубость Кауравов имеет чёткую цель – продемонстрировать их новообретённую власть над царицей Пандавов. А зал собрания – самое подходящее для этого символического акта место, так как переход власти должен быть публичным. Отсюда, кстати, и спешка – демонстрация должна произойти, пока собрание не разошлось. В соответствии с указанной задачей находят объяснение и другие действия и речи Кауравов и их сторонников. Напомним, что Карна распорядился и с Пандавов (как до этого с Драупади) снять верхнее платье – так они лишаются символа царского достоинства; отныне их одежда – антилоповые шкуры отшельников. В соответствии с утратой Пандавами жены и потерей права на царство находится и заявление Духшасаны об их бесплодии и мужском бессилии («сезамовые семена, лишённые зародыша»), ведь одной из важнейших сакральных функций царя было магическое обеспечение плодородия в стране путём собственной плодовитости. Именно поэтому пламенная речь торжествующего Духшасаны открывается программной декларацией о передаче власти (Мбх II, 68): «Началась верховная власть благородного царя – сына Дхритараштры…» Отметим, кстати, что все перечисленные символические действия Кауравов указывают также на ритуальный характер игры в кости.

6. Уход в изгнание

Сказание недвусмысленно аттестует неприглядную роль Кауравов в потере Пандавами царства, и это отнюдь не выглядит как простая неудача в игре (Мбх III, 1, 8): «Итак, когда нечестивые сыны Дхритараштры с советниками своими плутовски обыграли в кости и прогневали их, Партхи покинули Город слона» (курсив наш – А. И.). Изгнание Пандавов вызывает волнения в народе (Мбх III, 1, 11–14): «Проведав об их уходе в изгнание, опечалились горожане; забыв об осторожности, собирались они и друг другу говорили, без умолку порицая Бхишму, Дрону, Видуру, а также сына Готамы: „Пропадём все мы, и роды, и семьи наши, если нечестивец Дурьйодхана с помощью Саубалы, Духшасаны и Карны взойдёт на царство… Дурьйодхана, алчный, тщеславный, низкий в помыслах, от природы бесстыдный, ненавидит всех, кто в чём-нибудь его превосходит… Всему миру грозит гибель, если только воцарится Дурьйодхана“» (курсив наш – А. И.). Указание на неосторожность жителей столицы доводит до сведения аудитории, что осуждать Дурьйодхану и сочувствовать Пандавам в царстве Кауравов небезопасно. Скоро мы убедимся, что дело не только в жестокости Дурьйодханы: подавить недовольство готов и старый царь.

Горожане хотят покинуть столицу и следовать за Пандавами, но Юдхиштхира их отговаривает, демонстрируя свой неизменный пиетет к старому царю и другим родичам и старейшинам (Мбх III, 1): «Царь Дхритараштра, Видура, дед Бхишма, мать… снедаемые тоской и печалью (остались) в Городе слона… Блюдите их дружно и с полным усердием». Это список выглядит несколько странным – отчего бы Дхритараштре тосковать и печалиться? Но мудрый Юдхиштхира оказывается прав – старый царь всегда найдёт повод для волнений своей неспокойной совести.

Оказывается, уход Пандавов не просто опечалил царя, а поверг в отчаяние, правда, причиной оказывается не горестная судьба его племянников, а неустойчивость собственного благополучия. Вот что говорит старый царь советнику (Мбх III, 5, 3): «Коли так всё случилось, что нам делать теперь, Видура? Как вернуть нам привязанность подданных, дабы не истребили они с корнем весь наш род, дабы не пришлось и нам проливать их кровь?» (курсив наш – А. И.). Вот насколько серьёзным кажется положение – Дхритараштра опасается восстания и сам готов подавить выступление народа силой.

В своём ответе одолеваемому сомнениями царю Видура, всегда защищавший Пандавов, заходит дальше обычного. На этот раз в речи советника возможность раздела царства между Пандавами и Кауравами упоминается только в сослагательном наклонении, как упущенная возможность (Мбх III, 5): «Когда бы согласился твой сын полюбовно поделить власть с Пандавами, то не пришлось бы тебе, связанному (отеческой) любовью, терзаться теперь угрызениями…» Теперь советник предлагает, как может показаться, более радикальные меры: «Ну а коли он» (Дурьйодхана – А. И.) «не таков, то низложи его и возведи на царство сына Панду. Пусть этой землёю, о царь, правит в согласии с дхармой, чуждый страстям Аджаташатру» (Юдхиштхира – А. И.) «…Пусть Дурьйодхана, Шакуни и Сын возницы» (Карна – А. И.) «…с любовью изъявят свою преданность сыновьям Панду и пусть Духшасана в Зале собрания молит Бхимасену и дочь Друпады о прощении. А ты ублаготвори Юдхиштхиру и, воздав ему положенные почести, возведи на царство… Сделав всё это, исполнишь тем самым, о царь, свой прямой долг». Реформа Видуры только на первый взгляд кажется радикальной, в действительности это восстановление status quo, сложившегося после раджасуи, с минимальным изменением – отстранением от участия в правлении Дурьйодханы: в результате Юдхиштхира опять обрёл бы статус самодержца, а руководил бы процедурой, как и прежде, старый царь. Весь род Кауравов продолжал бы пользоваться положением «императорского», так как, по словам Видуры, после восстановления на престоле самраджи Юдхиштхиры, «все земные владыки… тотчас же склонятся перед нами» (т. е. перед правящим родом Кауравов – А. И.), «словно вайшьи».

Вдумаемся в трагизм положения царя. Даже при самой большой удаче (бескровная победа в игре, Пандавы удалены, Дурьйодхана достиг единоличной власти) проницательный царь понимает обречённость своих нечестивых сыновей. Власть Дурьйодханы, о которой любящий отец хлопотал для него буквально с рождения, неизбежно ускользнёт, и весь царский род рискует быть уничтоженным в распре. В этот момент Дхритараштра впервые высказывается перед сводным братом с полной откровенностью (Мбх III, 5, 17–18): «Неужели же я ради Пандавов отвергну своего сына? Это верно, они тоже мне как бы сыновья; но ведь Дурьйодхана рождён от плоти моей!» Причина неожиданной откровенности старого царя проста – он вне себя, и в гневе прогоняет советника, зашедшего слишком далеко в критике и неприятных советах. Вот как об этом сам Видура рассказывает Пандавам (Мбх III, 6, 17): «Словом, разгневался Дхритараштра и сказал мне: „Ступай куда хочешь!.. Помощь твоя в управлении этой землёй и городом мне более не надобна“. Но долго „отвергнутый Дхритараштрой“ Видура у Пандавов не задержался – заполошный царь поминутно меняет решения (Мбх III, 7, 1): „После того, как Видура отбыл к Пандавам… многомудрый Дхритараштра проникся раскаянием…“

Старый царь в своём амплуа: он колеблется, принимает решение, мучается раскаянием, изменяет предыдущее решение на противоположное, и так без конца. Но, несмотря на противоречивые действия и заявления Дхритараштры, итогом его лихорадочной и вроде бы бестолковой активности всегда оказывается выгода его детей и ущерб интересам его племянников. Таков был исход интриги со смоляным домом, таков был итог несправедливого раздела царства, так состоялись оба раунда игры в кости. Так обставлен и уход Пандавов в изгнание: царь горюет, но восстанавливать справедливость не собирается. И если раньше мы могли только гадать об истинных мотивах выбора Дхритараштры, то теперь знаем наверное с его собственных слов, что для него нет никого дороже Дурьйодханы, и ради сына царь готов попрать закон.

Обратим внимание на сцену встречи царя с вернувшимся от Пандавов Видурой (Мбх III, 7, 18–20): „Сказал ему, многомудрому, могучий Дхритараштра: „Какое счастье, что ты вновь со мною… что не забыл меня!..“ Привлекши Видуру к себе, вдохнув запах его головы, царь промолвил: Прости те грубые слова, что мною были сказаны“.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Жульнически победил и погубил потенциального тестя Эномая с помощью его возницы Миртила, затем сбросил со скалы Миртила, пытавшегося совершить насилие над его женой, а Миртил, как до этого Эномай, [но в полёте!] ухитрился проклясть Пелопса и его род [Аполлодор «Мифологическая библиотека» (далее – Аполлодор), Э II, 8].

2

Финей, Тиресий, Фамирид [«…гневные музы его ослепили…» (Ил VI, 599)].