Э. К. Джонстон

Сказки тысячи ночей. Веретено

Посвящается Рейчел, в память о худшей в мире партии игры в «Колонизаторы»

I

Мы точно знаем, как оказались в этих холодных неприветливых горах, и помним все, что потеряли с тех пор.

Некогда мы были гордым народом. Мы отбирали у человеческих отродий все, что пожелаем, и наслаждались нашей растущей мощью. Мы обрели силу в этой жаркой пустыне, закаленной песком, кровью и костями. Мы простирали вдаль свои руки и свою волю, используя захваченное по своему усмотрению. Мы создали себе тела, неподвластные смерти, и постепенно подчиняли себе мир вокруг нас. Но потом один из нас возвысился слишком сильно, взял слишком много и был сокрушен. Мир защитила женщина.

Она заковала зло в блестящее железо, рожденное собственной фантазией. Она нашла место, куда отослать это зло – подальше от своих любимых. Она сотворила для зла дом, где оно будет голодать и хиреть, где сама земля станет для него ядом. Она сделала все, что было в ее силах.

Сначала этого было довольно. Горы причиняли нам страдания, как она и рассчитывала. Сменилось несколько поколений людей, а мы все еще были слишком слабы, чтобы покинуть горы. Мы не умирали, но больше не могли насылать на людей духов с огненной местью. Мы были сломлены. Унижены. Разгневаны. Нас мучили голод, жажда и сожаления обо всем, что мы утратили в горячих песках пустыни. Мы помнили каждую ее частицу.

Твари, которых она сделала нашими стражами, держали нас ослабленными и страждущими. Их железные рога и огненное дыхание безжалостно настигали нас на склонах гор, а их пламя придавало земле все больше власти над нами. Их песни и смех были невыносимой мукой для наших ушей. Даже их крошечные ножки и жала превращали наши бесконечные жизни в мучения, вновь и вновь наделяя землю неподвластным нам волшебством.

Но мы устояли.

Люди пришли в горы в поисках безопасных перевалов, чтобы проложить путь к морю. Земля по ту сторону гор была лучше – достаточно плодородна для выращивания растений и достаточно мягка для скота. Сперва, будто в насмешку над нами, стали появляться деревни, процветавшие там, куда нам не было ходу. Потом появились города и торговые пути, и наконец, суверенное королевство. Мы знали, что, если нам суждено вернуть себе былую мощь, это нужно сделать до того, как они полностью освоят новые земли.

Наши первые попытки покинуть горы обернулись катастрофой.

Время или гордыня притупили наше понимание самих себя, и мы оказались безнадежно слабее противника. Мы еще не были достаточно сильны, чтобы противостоять орде человеческих воинов, не говоря уж о тварях, которые держали нас в плену. Казалось, железо теперь было повсюду: его извлекали из недр нашей тюрьмы и переплавляли в блестящее оружие, утварь и даже в украшения. Мы были бессильны перед ним. Наши раны причиняли нам боль, которую смертные и представить себе не могут. Мы отступили. Зализывали раны. И да, мы ненавидели все это.

Я смотрела на это новое царство из своего ненавистного обиталища и понимала, что нужно найти иной путь. Мы уже не могли, как раньше, забирать все, что пожелаем. Не могли убивать и грабить. Я отказывалась пресмыкаться и умолять. Вместо этого я просила, хитрила и торговалась. Находила слабое звено и давила, пока оно не лопнет. Они давали мне то, чего я хотела, и считали, будто обхитрили меня. Мне оставалось лишь пережить их, ведь подобные мне не умирают. А тем временем я набиралась опыта.

В мире есть уголки столь темные, что они недоступны человеческому глазу, и лезвия куда более острые, чем кажется на первый взгляд, готовые поразить ничего не подозревающую жертву. Есть те, кто не боится того, чего стоит бояться, и те, кто готов пойти на сделку с самим дьяволом, лишь бы утолить свою жажду наживы.

Да, мир стал безопасным благодаря женщине, но мир этот очень велик.

Глава 1

Маленькой Розе было всего пять лет, когда ее родители разрушили жизнь моей матери и мою жизнь тоже. Я могу рассказать эту историю, как будто видел все своими глазами, хотя это и не так. А даже если бы и видел – мне тогда было всего шесть лет, и подробности, скорее всего, ускользнули бы из моей памяти. Так что оно и к лучшему, что я слышал эту историю от других – от тех, кому я доверял. Это значит, что я знаю правду.

Мне рассказала ее моя мать, а те, кто бежал вместе с ней, много раз повторяли ее, и я узнал все, сидя у их ног. К тому времени я уже достаточно вырос, чтобы чесать шерсть и прясть: я был сыном своей матери, и от меня этого ждали. За такой работой мало что остается – только говорить и слушать, но мне предстояло еще многому научиться, чтобы начать говорить самому. Я был хорошим слушателем. Услышанные мной слова прочно вплетались в мое сердце, и я заворачивался в них, как в одеяло: когда-то моя мать была гордой и богатой, но потом избалованная маленькая принцесса положила всему этому конец.

Маленькая Роза родилась в Харуфе, в семье короля и королевы. Минуло семь поколений с тех пор, как Царетворец разделил свои земли по линии гор, завещав каждому из своих сыновей половину, чтобы избежать междоусобиц. В Камихе люди процветали, не прикладывая к этому особых трудов. Земля там была плодородной, а погода большую часть года стояла хорошая. Там все еще правила династия Царетворцев, трон переходил от отца к сыну. На тех землях лежало какое-то странное благословение – даже когда к ним должна была прийти беда, она не приходила. У нас в Харуфе бывали засухи – вереск на склонах чах, овцы умирали от голода, – но их полям влаги хватало всегда. На нас порой обрушивались ливни, целые деревни накрывало оползнями, но у них всегда был урожай.

Но даже по сравнению с таким соседством Харуф не всегда был так уж плох. Я мало что помню о детстве, проведенном там, но мать заверяла меня, что король всегда заботился о нашем благополучии. Королевство было невелико, и говорили, что король Касим знает всех своих подданных по именам. Это, разумеется, преувеличение, но король Касим и его жена Расима действительно были добры к своему народу, и народ любил их за это. Пусть дворец Царетворцев был в три раза больше нашего, и они могли не тревожиться, что в их лесах кончится дичь, зато у нас в Харуфе был король, не гнушавшийся сам стричь овец, и королева, управлявшаяся со скотом так же умело, как и с рукоделием.

После рождения Маленькой Розы, которую родители нарекли Захрой, ничего не изменилось – во всяком случае, не сразу. Мать говорила мне, что Маленькая Роза была прелестным ребенком. Смуглая и кареглазая, как ее родители, она улыбалась всем вокруг. Считалось, что давным-давно одна из прародительниц Маленькой Розы вышла за человека с бледной кожей и волосами цвета риса с шафраном. Бледной кожи больше ни у кого в роду не было, разве что во время болезни, а вот светловолосые дети время от времени рождались. Впрочем, это было не столько признаком королевского сана, сколько напоминанием о том, откуда пришел наш народ. А у Маленькой Розы королевский сан подкреплялся еще и заботой ее родителей о Харуфе – по крайней мере, до того дня, когда ей исполнилось пять лет.

Никто не спорил, что праздник был великолепным, даже потом, когда о том дне говорили только шепотом, жалея об утраченных надеждах. Гости были совершенно очарованы. Я помню только, что слег с овечьей оспой и не смог пойти на праздник, но мама рассказывала, что королева лично передала мне тарелку сладкого мяса и собственноручно вышитый платок, чтобы меня утешить.

В главной галерее, где праздновали обитатели дворца, было очень весело. В неярком свете свечей выделялись золотые нити и пурпурные шелка гобеленов. Придворная арфистка играла столь искусно, что стоявшие перед гостями хрустальные кубки отзывались мелодичным звоном на каждую ноту. А угощение было куда более изысканным, чем сладкое мясо, которое досталось мне. Каждый сочный кусочек лежал на богато украшенных тарелках.

Именно за это жители Харуфа так любили своих короля и королеву. Царетворцы восседали на возвышении и говорили только с самыми важными вельможами и богатыми купцами. У них была посуда из дорогого стекла и инкрустированные ложки, тогда как на столах внизу подавали самую простую пищу. В их краю все лучшее принадлежало им: дороги, гавани и даже блестящие стальные шлемы солдат. А в Харуфе все ели то же, что и король, и приборы в руках у королевы были точно такие же, как у последней судомойки.

Касим и Расима, как того требовала традиция, пригласили на праздник всех волшебных существ, охранявших человеческий род. Только если простой пастух, желая привлечь внимание наших защитников, раскошелился бы на лоскут пурпурной ткани и пару железных гвоздей, то король с королевой заказали кованые статуэтки в виде каждого из существ, щедро заплатив кузнецам. Каждый подарок лежал в мешочке из пурпурного шелка, который Маленькая Роза сшила сама под руководством моей матери.

Может быть, дело было в этих продуманных приглашениях, а может, сами волшебные существа решили, что им следует присутствовать на этом празднике, – так или иначе, они все пришли. Это не было в обычае. Мы поминали их в своих молитвах, порой видели мельком огненное перо или яркую вспышку в зарослях вереска по ночам, но никто уже десятки лет не встречал кого-то из стражников живьем. Я потом несколько недель горевал, что пропустил их появление, уверенный, что другая такая возможность мне не представится. Мама постаралась описать их мне во всех подробностях, хотя ее собственная жизнь в тот момент разваливалась на части.

Самыми затейливыми созданиями оказались фея и эльф. Оба умели летать, но по сравнению с остальными были достаточно малы, чтобы не напугать гостей, и весь вечер танцевали в воздухе над столами под аккомпанемент арфы. Эльф выделывал кульбиты на радость детям, а фея изящно кружилась, оставляя за собой шлейф золотистой пыльцы.

Ко всеобщему удивлению, на праздник пришла, рассыпаясь в извинениях, даже дракона. Она сама была еще детенышем и боялась, что при дворе ее сочтут невоспитанной. Она объяснила, что ее мать не поместилась бы во дворце, не сломав крышу, так что маленькие дракончики бросили жребий, чтобы решить, кто пойдет вместо нее. Расима проявила восхитительную невозмутимость и приветствовала дракону с церемонностью, какой удостоился бы великовозрастный сановник, после чего поручила слуге найти гигантскому зверю место поближе к главному очагу.

Мама не могла точно припомнить, где сидела гнома. В ее рассказах она то оказывалась на коленях у короля, нашептывая ему, какой скот пасти на каких пастбищах, то ускользала в огород и принималась копаться в грядках. Иногда мама и вовсе забывала про гному, что я бы счел несправедливым, не будь гномы таким стеснительным народцем, что им куда приятнее тихо поблагодарить за подарок и поскорее удалиться восвояси.

Феникс примостился на спине у единорога. Оба ничего не ели и не произнесли ни слова после того, как приветствовали короля с королевой. Не дожидаясь приглашения, они уселись возде принцессы, и Маленькая Роза уставилась на них во все глаза, позабыв разворачивать подарки и пробовать угощение. Разумеется, они тоже приготовили ей дары, которые должны были сделать ее мудрым и хорошим правителем, но ребенку было не развернуть их и пока не понять. То были дары для души и тела: проницательность, стойкость, милосердие и все остальное, что может пригодиться будущей королеве.

Так что праздник удался на славу и привел в восхищение всех присутствующих, даже мальчика, который лежал больной в постели и слышал о нем только с чужих слов. Если бы празднование закончилось так же, как началось, истории были бы куда короче. Моей матери не пришлось бы покинуть свой дом, я бы не потерял все, что любил, а королевство Харуф продолжило бы свое размеренное существование.

Но потом явился демон, так что дальнейшее существование королевства оказалось не столь уж размеренным.

Глава 2

Я с трудом перевернулся, подняв лицо из грязи. Пришлось бы еще и отплевываться от травы, если бы пару часов назад мы не втоптали ее всю в землю.

Я стал пальцами оттирать грязь с зубов.

– Ну же, Йашаа, – сказал Сауд. – Ты способен на большее.

Так оно и было, и мы все это знали. Сауду не удавалось повалить меня на землю с тех пор, как мне было двенадцать, а я тогда только-только дорос до того, чтобы нести шест, не спотыкаясь об него. Прошло шесть лет тренировок, и я падал только по собственному желанию: в качестве маневра или чтобы заставить противника сместить центр тяжести.

– Вставай. – Сауд махнул древком перед моим лицом. – Если не хочешь сдаться, конечно.

Сдаваться я не собирался. Обычно, когда мы сражались с Саудом, наши силы были равны, но за последние несколько недель он пережил очередной скачок роста и пока плохо соображал, где теперь заканчиваются его руки и ноги, а я пытался этим не пользоваться. Более того, я снова поссорился с матерью, препираясь с ней до тех пор, пока она не закашлялась так, что не могла говорить, и меня это разозлило. Мне не хотелось причинять Сауду такую боль, какую я причинил ей.

– Не хочу, – сказал я, опираясь о шест, чтобы подняться сперва на колени, а потом и на ноги.

– Не давай ему пощады, Йашаа! – воскликнула одиннадцатилетняя Арва, наблюдавшая за боем, сидя на заборе. Ее голос был еще по-детски звонким, но почему-то всегда придавал мне сил. Рядом с ней сидел Тарик – он был на четыре года старше, но на заборе держался куда менее уверенно.

– О, пощади, – насмешливо взмолился Сауд, улыбаясь, чтобы я понял, что он это не всерьез. – Пощади меня, Йашаа! Избавь от своего могучего удара и стремительной…

Договорить ему я не дал. Я мог бы вышибить шест у него из рук и сбить с ног, но это было бы неспортивно. Вместо этого я слегка ударил его по левой руке в том месте, где он держался за шест. Ну, насколько можно легонько ударить палкой, то есть не очень. Он, конечно, взвыл, но встал в стойку, и это давало ему небольшой шанс победить. Однако бой кончился очень быстро.

– Хорошо, что мы на одной стороне, – сказал Сауд, когда я помог ему подняться на ноги. – В смысле, когда это важно.

Важно это было всегда, но я не собирался этого говорить. Он знал это не хуже меня, а произнеся это вслух, я бы только напомнил ему, что его отец, некогда обучавший нас обоих, оставил его с нами и отправился куда-то по неведомым делам. И что уйти его, скорее всего, заставила моя мать. Так что мы просто поклонились друг другу, и я передал шест Арве, которая, опершись на него, встала на ноги на заборе, сделала пару шагов и, наконец, закрутилась волчком на босой ноге, крутя шест над головой в противоположном направлении. Тарик крепче ухватился за перекладину, будто его равновесие могло передаться ей.

– Не люблю я, когда она так делает – буркнул Сауд, и я улыбнулся.

Арва прибыла с нами из Харуфа, примотанная к спине своей матери. Ей тогда был уже почти год, и она могла бы научиться ходить за время нашего пути, но из-за того, что нам приходилось взбираться по крутым склонам, а на дорогах было полно телег, мать боялась лишний раз ставить ее на ноги. За два года пути ее перетаскали на руках все наши спутники, и к тому моменту, как ее ноги наконец коснулись земли, мы все слегка беспокоились, что она никогда не научится ходить как следует. Технически, пожалуй, так и вышло. У нее вообще не было страха высоты, и она могла взобраться куда угодно. У нее было настолько безупречное чувство равновесия, что отец Сауда в шутку называл ее шедевром оружейного мастера. Я с нетерпением ждал возможности сразиться с ней, когда она освоит основы боевой техники. Вот уж интересная получится схватка!

Тарик был не так ловок и уверен в своих силах. Зато ему отлично давалась стратегия. Отец Сауда говорил, что Тарику достаточно нанести всего один удар, зато это будет тот самый, единственный удар, который нужен. Тарик умел держать оборону, во всяком случае некоторое время, но главные его таланты относились к другим областям.

– Йашаа! – раздался голос со стороны шатров. – Тебя мать зовет.

Сауд скорчил гримасу, но я знал, что и ему бы хотелось услышать родительский окрик. Арва бросила мне шест и рассмеялась, когда я его чуть не уронил. Сауд отвернулся, когда она приготовилась спрыгнуть с забора, но он зря беспокоился. Она не стала выпендриваться и спрыгнула без всяких фокусов.

– Я с тобой, – сказала она. – У твоей мамы мое веретено.

Я покачал головой, и мы направились к шатрам. Тарик наблюдал за Саудом, который принялся за одиночную тренировку, которым учил нас его отец. Он следил за каждым движением так внимательно, будто не видел их до этого сотни раз. Сауда я знал всего несколько лет. Они с отцом были родом из Камиха и до встречи с нами не имели никаких связей с Харуфом. Мы с Тариком и Арвой пытались не относиться к нему как чужаку – в основном потому, что понимали, как это обидно. Но он не понимал нашего отношения к прядению, не понимал, почему мы продолжали этим заниматься, хотя вот уже сколько лет это занятие не приносило нам ничего хорошего.

В нашем лагере было четыре главных шатра и два поменьше, а еще открытая кухня. Это не шло ни в какое сравнение с дворцом, о котором мама рассказывала, когда на нее находила ностальгия, но мы не так уж плохо устроились. Лагерь был разбит на перекрестке, и торговцы знали, как нас найти. Товара у нас было немного, но он был дешевый и хорошего качества.

После того как демон наложил проклятие на Маленькую Розу, большинство прях отправились по Великому шелковому пути в пустыню. По ту сторону жгучих песков лежало королевство, откуда пришли наши предки, и там они могли заниматься своей работой, которая в Харуфе теперь была под запретом. Мы знали, что пустынное королевство все еще существует, потому что их торговцы пересекали пустыню со своими караванами верблюдов, но мало кто из Харуфа туда добирался. Мать не поехала, потому что любила королеву Расиму и потому что боялась, что я слишком мал и не выдержу пути через пустыню. Она выждала два года, пока мне не исполнилось восемь, а жизнь в Харуфе становилось все хуже и хуже. А потом забрала с собой последних оставшихся при дворе прях и ушла, но не в пустыню, а через горный перевал в Камих.

В краю торговцев и купцов они надеялись найти место, где смогут работать и получать за это деньги. Но в Камихе все было устроено совсем не так, как в Харуфе. По эту сторону Железных гор действовала жесткая система гильдий, и мастерам без лицензий было запрещено торговать на рынках. Те же гильдии стояли за торговыми соглашениями, которые Касиму пришлось заключить с Царетворцем и которые разоряли Харуф со всех сторон, в то время как казна в столице Царетворца все пополнялась. Для пряхи из Харуфа, даже такой уважаемой, как моя мать, невозможно было добиться подобающего ей положения. Новые пряхи, особенно талантливые, были нежеланными конкурентками.

Мы не могли поселиться в городе, и два года бродили с места на место – Арва на спине у матери, я с маминым ткацким станком в руках, – пока наконец отец Сауда, встретивший нас на дороге и нанявшийся нас охранять, хотя мы едва ли могли себе позволить его услуги, не привел нас на перекресток, где мы устроились на стоянку с остальными мастерами, не принадлежавшими ни к какой гильдии. Что значит прясть он понимал еще хуже, чем Сауд, и хотел учить детей боевым искусствам. Мать этого не одобряла, но напрямую не запрещала, даже когда стало ясно, что драться мне куда интереснее, чем прясть.

Для Арвы и Тарика прясть было игрой, играть в которую для них было все равно что дышать. Для меня же, поскольку я помнил дворец и лицо короля, и то, как Маленькая Роза смеялась, сидя за столом, оно было болезненным напоминанием обо всем, что мы потеряли.

Еще не дойдя до шатра, мы услышали, как кашляет мама. Арва остановилась и взглянула на меня.

– Принесешь мое веретено? – попросила она. – Возьми его с собой на ужин?

– Хорошо, – согласился я. – Иди посмотри, не нужна ли помощь на кухне.

Мать Арвы умерла от той же болезни, которая теперь терзала мою маму. Болезнь была не заразная, во всяком случае в традиционном понимании – иначе нас бы выгнали из лагеря, – но наблюдать за ее течением было тяжело, особенно если знаешь исход. Магия в мире встречается редко, но, исходя из того, что мне доводилось видеть, в основном она жестока. Во всяком случае, та магия, что причиняет боль тем, кого я люблю. Та, что связана с Маленькой Розой. Сперва от этой болезни умер отец Тарика, захлебнувшись клокочущим кашлем, который становился все тише и тише, пока не растворился в его последнем вздохе. Потом мать Арвы. А теперь больна моя мать. Я не представлял, что мы будем делать, если она умрет. Другие торговцы и так неохотно позволяли нам остаться в лагере.

Я глубоко вздохнул и приподнял полог шатра. Внутри было светло от ламп, но в воздухе стоял густой дух трав, которые мать жгла в жаровне, чтобы прочистить легкие. Мне не особо нравился их запах. Мама сидела полулежа и пряла. Однажды я спросил ее, почему она не может ни минуты просидеть без дела. Она не ответила, лишь улыбнулась и попросила меня смотать пряжу, чтобы та не спуталась на полу. Теперь же я был рад, увидев ее за работой. Иногда у нее уже не хватало на это сил.

– Йашаа, – сказала мама, – спасибо, что пришел. Полегчало тебе от того, что поколотил Сауда?

– Да, мама, – сказал я, и мой голос дрогнул. На мгновение я понадеялся, что она извинится за то, что наговорила мне в прошлый раз. Мы опять поссорились из-за отца Сауда, и, как обычно, это ничуть не помогло нам понять друг друга.

– Но не потому, что я его поколотил. А потому что делал что-то осмысленное.

– В любом движении есть смысл, – сказала она. – Даже в простом ритме прядения.

– Что ты хотела мне сказать? – я надеялся перевести разговор на другую тему. Мне не хотелось снова с ней ссориться.

– У меня есть вести от отца Сауда, – сказала она. – Я хотела рассказать тебе, что он узнал.

– Он возвращается? – спросил я, не скрывая радости. Он стал немного странным с тех пор, как умер отец Тарика, как будто, увидев наше проклятие в действии, пожалел, что связал с нами свою судьбу и судьбу Сауда. После этого он стал намного чаще уезжать, но всегда возвращался – во всяком случае, до сих пор.

– Нет, – ответила мама. – Он слишком занят, чтобы вернуться. Но он передал мне важные вести, и тебе нужно их услышать.

– Тогда рассказывай, – сказал я, усаживаясь у ее ног, как делал когда-то, чтобы послушать истории про Маленькую Розу.

– Харуф умирает, – начала она. – Люди голодают, денег нет. Даже король и королева бедствуют. Маленькой Розе нельзя прясть, а значит, и всем остальным тоже.

Я хотел сказать, что Харуф умирает уже много лет и что страдания Касима и Расимы ничего для меня не значат, но мама подняла руку, и я промолчал.

– В прошлом сезоне испортилась шерсть, – продолжала она, – и они мало что продали, а значит, у них не было денег, чтобы купить ткани.

А ведь когда-то они пряли свою пряжу и ткали свои ткани, подумал я. Но говорить этого не стал. Только воздух попусту сотрясать, а у мамы нет сил на пустые споры.

– Касим заключил сделку с Царетворцем, – сказала мама. – Маленькой Розе уже семнадцать. Когда ей исполнится восемнадцать, она выйдет за принца Марама, и этот союз вновь объединит Камих и Харуф, и король получит любое имя, какое выберет его народ.

– И какое это имеет отношение ко мне? – спросил я. – Мы уехали из Харуфа, а в Камихе нам никогда не были рады.

– Если королевства объединятся, появится соглашение для прях. Должно появиться, – сказала мама. – Ты отправишься ко двору Царетворца, в столицу на берегу моря. Ты должен будешь выяснить, кто занимается составлением соглашения, и добиться, чтобы тебя включили. Возьмешь с собой Тарика и Арву.

– Нет, – возразил я.

Я не мог уехать. Мы и так еле сводили концы с концами, деля работу на всех, кто был способен хоть что-то делать. Если мы уедем, если я заберу с собой Тарика и Арву, за мамой некому будет присматривать, кроме чужаков, которые едва выносили наше присутствие. Я покачал головой.

– А Сауд? – спросил я, медленно проговаривая слова, хотя мои мысли неслись вскачь.

– Он останется здесь, – сказала мама. Она никогда не любила Сауда, так что я не понимал, почему она хочет, чтобы он остался, особенно в отсутствие его отца. Может, она хочет иметь гарантию его преданности? Хотя, как по мне, ни сам Сауд, ни его отец никогда не давали повода в них усомниться. – Скоро он будет уже достаточно взрослым, чтобы работать охранником.

– А как же ты? – спросил я. – Я мог бы остаться, из меня получится охранник даже лучше Сауда. Мы могли бы все остаться здесь.

– Нет, Йашаа. – Она закашлялась. Я ждал. Теперь, когда она начинала кашлять, казалось, что это длится часами. Наконец ей удалось прочистить горло. – Ты поедешь. И возьми с собой остальных. Если все пойдет хорошо, ты наконец обретешь настоящий дом.

– Нет у меня никакого дома, – сказал я со злостью в голосе. Я не смотрел ей в лицо, говоря это, потому что знал, что это ее обидит. – Маленькая Роза об этом позаботилась.

– Йашаа, – сказала мама, – эта магия – ужасная вещь. Маленькая Роза страдает не меньше остальных.

Но страдания Маленькой Розы меня нисколько не волновали, разве что приносили гадкое удовлетворение. Мне хотелось поскорее закончить этот разговор.

– Арве нужно упаковать свое веретено, раз ты ее прогоняешь, – как можно холоднее сказал я.

– Я сложу его в корзину с остальными инструментами для рукоделия, – сказала она. Ее дыхание снова сбилось.

Я заставил себя взглянуть ей в глаза. Они были полны слез, будто ей было грустно от предстоящего расставания. Будто она не отреклась так легко от юноши, которого я в душе считал своим братом.

Во мне закипала злость, сдавливая мне легкие, как проклятие Маленькой Розы сдавливало мамины.

Я не понимал. Не понимал, как у такой слабой женщины может быть такая железная воля. Не понимал, почему она обладала такой властью над отцом Сауда, над всем нашим лагерем. Надо мной. Я совсем не понимал свою мать. Но я любил ее, и потому отправился собирать вещи.

Глава 3

На дороге мы с Тариком и Арвой представляли собой странную группу. Мама с трудом поднялась на ноги, чтобы проводить нас, стоя у входа в свою палатку. Дальше этого она уже давно не ходила. Я старался не думать о том, что она может умереть до нашего возвращения. Сауд нас не провожал – его отправили на охоту с утра пораньше, пока мы прощались с мамой. Я был в ярости и видел, что Тарик с Арвой расстроены не меньше моего. Но он хотя бы был с нами, пока мы собирали вещи и обсуждали свои нехитрые планы. О разлуке с ним я тоже старался не думать.

Мы решили не брать телегу. Даже если бы у нас был вол, чтобы ее тащить, нам нечем было бы его кормить. В долинах Камиха хорошие пастбища, но на нашем пути будут и дремучие леса, и бескрайние глинистые равнины. Так что мы отправились в путь пешком, взвалив на себя все, что могли унести, и молились, чтобы выдалась хорошая погода. Молился в основном Тарик. Арва с готовностью произносила нужные слова и вполне искренне верила, что их кто-то услышит, но моя вера давно иссякла. Тарик же верил с убежденностью человека, который повидал мир, но предпочитает верить вопреки увиденному.

На подступах к Железным горам дорога была легкой. Шли мы в основном под гору, и вокруг было полно дичи, которую Тарик ловил в наскоро сооруженные капканы. Отец Сауда показывал, как это делается, еще до того, как стал учить нас боевым приемам.

– Прежде, чем учиться защищаться, надо научиться прокормить себя, – говорил он.

В то время это казалось мне нелепым: какой прок добывать пищу в диких условиях, когда ты сам служишь добычей для любого, кому попадешься на пути? Но теперь я был рад, что хотя бы Тарик усвоил его уроки.

Сосновые шишки, из которых получается лучшая растопка, в это время года еще не падали с деревьев, но с нами была Арва. Взбираться на деревья для нее было легче, чем шишкам – падать. К тому же ей нравилось кидаться шишками в нас с Тариком, когда по вечерам мы разбивали лагерь. Изгнание из лагеря далось ей тяжелее, чем нам, так что мы почти не бранили ее. Поскольку совсем недавно умерла ее мать, Арва очень болезненно восприняла потерю людей, заменивших ей семью, в особенности Сауда.

Я тоже по ним скучал. Я велел Тарику идти первым, Арву ставил в середину, а сам шел позади, прикрывая их со спины. В горных лесах водились крупные животные с большими когтями и зубами, а безопасность на дороге не мог бы обеспечить и самый могущественный король. Если бы с нами был Сауд, он мог бы прикрывать нас сзади, а я бы вел всех за собой. Тарик неплохо ориентировался в лесу, да и дорога была несложная, но он часто отвлекался.

Так что, когда на следующее утро я проснулся и обнаружил, что Сауд терпеливо подбрасывает оставшиеся шишки в угасающий костер, я только рассмеялся и сказал, что он мог бы начать варить кашу, раз уж все равно не спит. Он подошел к мешку с провизией, отогнав вившихся вокруг него пчел.

– Так ты не отошлешь меня назад? – спросил он.

– Как будто это в моих силах.

– Твоя мать сказала, это ваши прядильные дела. – Сауд не смотрел мне в глаза, притворяясь, что отмеряет зерно для завтрака, хотя я прекрасно знал, что он способен отмерить его и по весу.

– Мать так говорит про все, когда хочет оттеснить вас с отцом, – сказал я. Мне было больно говорить это. Представляю, что чувствовал Сауд. – Ты идешь с нами ради нас или чтобы увидеть отца?

– А разве не может быть сразу две причины?

– Конечно, может, – сказал я. – Но мы можем разминуться с ним в столице. Или по пути. А может, мать солгала, и он вообще занят другими делами.

– Я пойду с вами, куда бы вас ни завела судьба. – Он хотел, чтобы его слова прозвучали торжественно, как клятва, но эффект был несколько подпорчен, когда посреди предложения из палатки вылезла Арва, взвизгнула от радости и бросилась к нему в объятия.

– Долго же ты собирался, – сказала она, как только спасла наш завтрак от неминуемой гибели и закрепила котелок над костром, чтобы мы успели поесть хотя бы до полудня.

– От матери Йашаа не так просто убежать, когда она вбила себе что-то в голову, – сообщил Сауд. Все мы знали, что это правда. Даже в болезни ее воля была достаточно сильна, чтобы изгнать нас из единственного общества, какое помнили Тарик и Арва. Наверняка она завалила Сауда бесчисленными поручениями, чтобы помешать ему сбежать. На мгновение мою грудь пронзила боль – в сердце, не в легких, – когда я вспомнил, как простился с матерью. Но я решил не обращать на это внимание. Сауд с нами. Теперь все будет гораздо лучше.

Тарик выбрался из нашей с ним палатки, поморгал, без комментариев принял новые обстоятельства и отправился к реке умываться. Когда он вернулся, каша была готова, а палатки собраны и сложены. Сауд не захватил с собой палатки, потому что ему пришлось бы ее украсть, а он бы так никогда не поступил. Придется что-то придумать, когда будем устраиваться на ночлег, а сейчас нужно скорей отправляться в путь. Мы быстро закончили завтрак. Мне не терпелось продолжить путешествие, хоть мне и не слишком нравилась его цель. Арва и Тарик нервничали из-за того, что сегодня нам придется выйти из леса. Конечно, они оба уже бывали за его пределами, но не помнили этого, как помнил я, и не знали, что может их там ожидать.

– Смотрите! – воскликнула Арва, отправившаяся к реке, чтобы сполоснуть котелок. – Это было на камне, прямо у воды. Она, наверное, улетела прямо перед моим приходом!

Из ее сложенных ладоней исходило мягкое сияние. Котелок с аккуратно сложенными внутри мисками болтался у нее на локте. Тарик заглянул ей через плечо и вытаращил глаза от удивления.

– Йашаа, ты когда-нибудь такое видел?.. – спросил он с придыханием, когда я подошел к ним и тоже заглянул в ладони Арвы.

Ее было немного, но не узнать ее было невозможно: золотая пыльца, источавшая мягкое сияние и легкий запах меда. Я видел ее всего однажды, когда пробрался в Большой зал дворца в Харуфе после злополучного празднования дня рождения Маленькой Розы. Служанки, плача, подметали полы, но я был так расстроен, что все пропустил, и очень хотел своими глазами взглянуть на остатки праздника. Одна из девушек подозвала меня, видимо, догадавшись, что я еще не сообразил, как сильно изменился мир, и показала мне содержимое своего совка.

– Это пыльца феи, – ласково сказала она мне. На ее щеках были следы слез. – Она приносит удачу.

– Она приносит удачу, – повторил я, когда Арва высыпала пыльцу мне в руки. – Это значит, что они следили за нами, слушали нас и одобряют то, что мы делаем.

– Одобряют, что вы едете в столицу клянчить? – неожиданно едко спросил Сауд. Костяшки его сомкнутых на шесте пальцев побелели. – Я знаю, что вам поручила твоя мать. Я слышал, как главный торговец сказал ей, что даже жалость к детям не заставит Царетворца передумать, кто бы там ни занимался соглашением. Мы можем отправить к нему Арву в лохмотьях, но и это не тронет их каменные сердца.

Арва пришла в ужас от такой идеи и бессознательно потянулась рукой к потрепанному краю своего платка. Ткань была добротная, но она носила этот платок уже давно, и это было заметно. Когда она бегала или лазила по деревьям, отец Сауда говорил, что выбившиеся из платка нитки развеваются за ней, как пыльца фей, но теперь, увидев пыльцу и платок рядом, мы поняли, что он просто хотел сделать ей приятное.

– Тебе не придется этого делать, – пообещал я.

– А что же тогда мы будем делать? – спросила она. Я заметил, что ее пальцы, стискивавшие платок, разжались. На них все еще была пыльца, особенно яркая на фоне ее смуглой кожи. Это было красиво. Я перевел взгляд на Сауда, потом на Тарика. А что мы можем сделать? Можем идти много дней, а в конце пути положиться на сомнительную милость Царетворца. Моя мать, вопреки всему сохранявшая надежду, считала, что я смогу обеспечить нам будущее. Но это будет будущее, которого хочет она. Будущее, в котором я проведу остаток дней за прядением в Камихе, надеясь достичь хоть какого-то благополучия среди чужих мне людей. Я всегда буду бедным родственником, нахлебником, которому некуда идти. Я бы с радостью сделал это ради мамы, если бы это помогло ей исцелиться, но я знал, что не смогу ей помочь. Несмотря на всю горечь нашего прощания, я любил ее. Она – моя семья, хоть я и не разделяю ее мечты о моем будущем. Я бы выжил, как выживала она, пока ее не одолела диковинная болезнь. Но взглянув на Тарика и Арву, на ее покрытые золотой пыльцой ладони и ветхий платок, я понял, что меня не устроит столь жалкая судьба для них.

– Что бы мы ни делали, – сказал я, – мы сделаем это вместе, ясно? Если вам не нравится план моей матери или у вас есть другие предложения, вы должны мне сказать.

Они кивнули. В глазах Сауда горела решимость, какой я прежде не видел. Мои позвонки будто превратились в закаленное железо, придавая мне сил. Золотая пыльца сияла в моих руках, напоминая о том, по чему я так долго скучал. Здесь ответов не было. Но, возможно, они есть где-то еще.

– Мы не поедем в столицу, – сказал я. – Не будем просить милостыню у двора Царетворца в Камихе. Пора возвращаться домой.

Произнести само это слово вслух было странно.

Тарик замер. Он больше всех нас мечтал вновь увидеть вересковые склоны, на которых он родился. Он тосковал по воспоминаниям, которые были отчасти реальны, отчасти выдуманы.

Мои воспоминания были четче, у Арвы не было никаких, кроме идеализированного образа Маленькой Розы, который я так и не решился разрушить. Тарик верил в Харуф так же, как во все остальное: он слышал историю множество раз, а попытки разобраться в несоответствиях лишь укрепляли его веру, а не сеяли сомнения.

– Мы пойдем обратно через лес и перейдем через горы, – сказал я. – Мы пойдем в Харуф, где нам суждено быть по праву рождения.

– А как же проклятие? – спросил Тарик.

Я стряхнул пыльцу на землю, где она смешалась с землей и исчезла, оставив лишь слабые отблески в солнечном свете. Я вытер руки о куфию.

На этот раз побелели костяшки моих пальцев, держащих шест – шест, которым я буду драться и на который буду опираться, пробираясь по горным тропинкам. Я держался за него изо всех сил, как держался за истории, которые мать рассказывала мне о своей жизни до проклятия. Как держался за правду.

– Если мы пойдем в Харуф, мы сами станем жертвами проклятия, как наши родители, – сказал Тарик. Судя по голосу, он не был напуган. Арва тоже не выглядела напуганной. – Оно проникнет в наши легкие и задушит нас. Маленькой Розе нельзя прясть, так что и нам нельзя.

Но я всегда считал, что не все так просто. Думаю, Тарик тоже. Он сказал это, просто чтобы закончить разговор. Я снова подумал про золотую пыльцу и попытался представить себе мир во всем его многообразии. Это было трудно. Мне нравилось драться, нравилась простота движений, которые мои руки выполняли сотни раз. Но это же касалось и прядения, а прядение было связано с проклятием. В душе я знал, что Тарик прав. Магия, обрушившаяся на Маленькую Розу столько лет назад, теперь наверняка усилилась, и ее нити сплетались все крепче с каждым годом. Нельзя оказаться в ее сетях.

– Мы не пряли в Харуфе, в отличие от них, – сказал я. – И не пряли так много, как они. Возможно, мы не заболеем так сильно. Должен же быть выход.

Тарик задумался, но я знал, что ему понадобится время, чтобы принять решение. Он будет перебирать в уме все, что знает.

– Добираться до перевала довольно долго, – Сауд тоже увидел сомнение на лице Тарика. Он вытащил карту, которую дал ему отец, и начертил наш маршрут, чтобы мы все его представляли. – Не говоря уж о переходе границы. Подумаем по дороге.

– Если будем все время идти, меньше риск нарваться на бандитов, – добавил я. Я старался говорить как можно более нейтрально, чтобы Сауд тоже высказал свое мнение.

– Мне это не нравится, – сказал он, – но это лучше, чем полагаться на милость Царетворца.

Арва стряхнула с рук остатки золотой пыльцы и снова превратилась в простую юную пряху. Тарик потушил костер, засыпал тлеющие угли. Сауд взялся за свой шест и посмотрел на меня. Я расправил плечи, стараясь выглядеть уверенно, хотя уверенности я вовсе не чувствовал, и направился в ту сторону, где дорога поднималась в гору. Пойдем все вчетвером.

Глава 4

Каждое утро мы стали просыпаться раньше, чтобы потренироваться перед тем, как продолжить путь. Я дрался лучше, но Сауд унаследовал от отца талант учителя и мог тренировать Арву и Тарика. Если бы я стал драться с ними, то переломал бы им все пальцы.

Как говорил отец Сауда, мне не то чтобы недоставало контроля, но я уделял недостаточно внимания движениям соперника. Я был бойцом, Сауд – творцом. У каждого из нас была своя роль.

Сейчас моя роль заключалась в том, чтобы следить за котелком у костра, пока Сауд и Арва старались сбить друг друга с ног. Накануне вечером Тарик поймал трех кроликов – с дичью в горах нам везло, – и мы добавили остатки последнего в кашу, чтобы она стала сытнее. Это был обычный лесной кролик, ничего особенного, но, если сравнивать с вяленым мясом и сухофруктами, которыми нам предстояло обедать в пути, и с тем, что Тарику удастся раздобыть на ужин, это блюдо обещало, что новый день начинается не так уж плохо.

Арва с победным кличем ударила Сауда палкой под колени и повалила на землю. Она совершенствовалась. Скоро ему придется прекратить поддаваться ей.

– Знаю, знаю, – смеясь, сказала она, пока Сауд поднимался на ноги. – Когда кричишь, неожиданного нападения не получится.

– Что еще? – спросил Сауд.

– У меня провис локоть, я посмотрела на твои колени перед ударом и недостаточно быстро отступила назад, так что ты мог бы меня пнуть, если бы захотел, – перечислила она. – Теперь можно завтракать?

– Уже почти готово, – сообщил я.

– Тогда я пойду к реке, – объявила Арва и скрылась в окружавшей наш лагерь зелени.

Сауд хотел возразить. Чем выше в горы мы поднимались, тем опаснее становилась дорога. Конечно, на главной дороге был порядок, чтобы торговцы шерстью могли ехать спокойно, но мы держались вдалеке от этого маршрута, чтобы слухи о нас не дошли до моей матери. На нашем пути подъемы были круче, течение реки быстрее, опасностей – больше. Арва не была неженкой вроде Маленькой Розы в ее прелестном замке, но мы за нее отвечали, так что мы с Саудом все еще не могли найти грань между стремлением ее защитить и необходимостью предоставить ей свободу.

– Я все еще вас слышу! – крикнула она, и Сауд закатил глаза.

– Принеси миски, – попросил я. – И приготовь ведро с водой, чтобы можно было все помыть, как только закончим.

Тарик, закончивший тренировку раньше Арвы, уже сложил палатки, и вскоре мы снова пустились в путь. Различать тропу становилось все сложнее, и я радовался, что Сауд решил пойти с нами. Я прокладывал путь, а он прикрывал нас с тыла. Впрочем, несмотря на все наши приготовления, признаки опасности первой углядела Арва.

Мы шли в гору целый день, и, хотя утро выдалось приятным, во второй половине дня солнце затянуло серыми тучами, и в листве у нас над головами шелестел дождь. Арва остановилась, чтобы выжать промокший платок, и вдруг негромко вскрикнула, отчаянно замахав Сауду.

– Это медвежий след, – сказал он. – В этих горах не водится других зверей таких размеров – разве что драконы, но у них по три пальца.

– В нем нет воды, – голос Арвы звучал так приглушенно, что мы едва расслышали его.

Лес вокруг нас вдруг стал казаться немыслимо огромным, густым и опасным. Мы напряженно вслушивались в тихое шуршание капель по листьям и ветвям, надеясь, что зверь выдаст себя каким-нибудь звуком, но ничего, кроме дождя, слышно не было.

Сауд стал медленно двигаться. Обычно он использовал шест в качестве трости, как и мы все на подъеме в гору, но сейчас завел руки за спину и привязал его к рюкзаку. Я сделал то же самое. Арве и Тарику пришлось сложить свои на землю, и я сделал себе мысленную заметку при первой же возможности сделать крепления на их рюкзаках. У Тарика на поясе было два ножа, доставшиеся ему от отца, но у Арвы был при себе только нож для еды. У меня было два парных клинка, а у Сауда – длинный нож, подаренный отцом на шестнадцатилетие. Не слишком внушительный арсенал для сражения с медведем.

– Арва, – сказал Сауд с интонацией своего отца, и я знал, что Арва послушается его, даже если ей не понравится, что он скажет. – Залезь на дерево.

Навечно там от медведя не спрячешься, но мне тоже ничего лучше в голову не приходило, так что я просто кивнул. Арва закусила губу, явно расстроенная тем, что ей придется разлучиться с нами, но, не найдя лучшего варианта, без возражений исчезла в нависающей над нами кроне.

– Тарик, держись от него подальше. Череп у медведя твердый, но глаза и брюхо уязвимые, как у любого зверя. Сможешь пырнуть его туда?

Тарик взглянул на свои ножи. Он немного тренировался их метать, но ему еще не приходилось иметь дело с более подвижной целью, чем стог сена. И все же он, сглотнув, посмотрел в глаза Сауду.

– Постарайтесь удержать его, чтобы не двигался, – судя по тону, он не слишком на это рассчитывал.

– Йашаа, держись рядом с Тариком, – велел Сауд. – А я зайду сзади.

– Уверен, что это хороший ход? – спросил я.

– У медведя, как и у человека, есть почки, – и снова ничего лучше мне придумать не удалось.

Наконец из чащи позади нас раздался звук. Не треск надломленной ветки – медведи умеют ходить по лесу, не оступаясь, – а просто легкий шорох листьев, но явно не от дождя. Мы обернулись на звук как раз в тот момент, когда медведь показался из подлеска и заметил нас.

Зверь оказался не очень большой, что радовало. Взрослого самца без лука нам бы вряд ли удалось одолеть. У этого была черная шкура, а когда он поднялся на задние лапы и зарычал на нас, выходя на поляну, стало ясно, что ростом он не больше отца Сауда. Надвигаясь на нас, медведь снова опустился на все четыре лапы, и я впервые разглядел его морду. Мне раньше не доводилось видеть медведя живьем, но я понял, что что-то с ним не так. Что-то странное было у него в глазах…

– Йашаа! – завопил Сауд, и я вновь сосредоточился на своей задаче.

– Ну иди тогда, – ответил я, но он уже начал двигаться.

Низко пригнувшись и широко расставив ноги, он начал обходить приближающегося медведя. Тарик рядом со мной дрожал так сильно, что я забеспокоился, как бы он не уронил свои ножи. Он тоже заметил странные глаза медведя и тоже вспомнил рассказы о далеком саду, полном статуй, на которые не взглянешь без содрогания в сердце – статуй, созданных по велению демона. Столкнуться с медведем само по себе неприятно, но медведь, одержимый демоном, – еще страшнее.

Медведь снова зарычал, и на этот раз мне послышался в этом рыке еще один голос. Другой медведь мог бы и пройти мимо нас – в этих лесах наверняка водилась добыча получше, – но демон внутри этого жаждал именно нашей крови.

Сауд уже зашел сзади, выжидая, пока все внимание медведя сосредоточится на нас, но зверь не торопился. Я знал, что демон работает против нас, используя собственный ум, чтобы не дать медведю разбушеваться в полную силу, хотя сам он собирался обрушить эту силу на нас, как только сможет. Нам нужно было выманить медвежью сущность, чтобы демон потерял контроль над зверем.

Арва тоже увидела это и спасла нас. У нее под рукой не было ничего, кроме шишек, до которых она могла дотянуться со своей ветки, так что ими она и воспользовалась. Она метко швыряла их в голову медведя, пока тот, разъярившись, наконец не ринулся туда, где стояли мы с Тариком.

К чести Тарика, он ни секунды не колебался. Первый нож он метнул, когда медведь не успел сделать и двух шагов, и нож вонзился ему в плечо. Зверь уже и так громко рычал, так что было не понятно, причинило ли ему это хоть какую-то боль, но второй нож Тарика попал в один из пугающих глаз медведя. Его рев был полон боли и смятения – демон толкал его вперед, а ему самому хотелось лишь поскорее отступить. Тут сзади на него кинулся Сауд. Я не знал человека сильнее него, и все же ему пришлось обеими руками надавить на рукоять ножа, чтобы пронзить шкуру медведя. Он надеялся задеть какой-нибудь важный орган, и, похоже, сумел это сделать, потому что медведь – нет, демон! – завыл, когда в него вонзилось железо.

Не дав зверю времени броситься на Сауда, я встал между ослабевшими передними лапами медведя и воткнул нож в его второй глаз. У моего ножа лезвие было длиннее – достаточно длинное, чтобы достать до мозга и прикончить зверя. Падая, он задел меня лапой, и я, пошатнувшись, отступил назад, чувствуя, как кровь заливает мне глаза. Но, упав на землю, медведь не встал и даже не пошевелился. Я сидел на земле с окровавленным ножом в руках, пока Арва одним из своих платков бинтовала мне голову, а Тарик доставал из туши ножи и чистил их. Как только у меня в глазах прояснилось, я огляделся в поисках Сауда. Тот сидел, положив нож на колени. Мы одолели медведя, одержимого демоном, и выжили. Горы на фоне бескрайнего неба стали казаться чуть ниже.

Глава 5

В тот день мы не стали идти дальше, чтобы все смогли отдохнуть. Мы отошли лишь настолько, чтобы не наткнуться на какое-нибудь охочее до падали животное, соблазнившееся огромной тушей. Сауд вырезал самые сочные куски, но сохранить все мясо мы бы все равно не смогли, так что пришлось оставить медведя на поляне. Это слегка мучило всех нас: каждый успел достаточно познать голод, чтобы не выбрасывать со спокойной душой пригодную пищу.

Моя рана сильно кровоточила, и Тарику пришлось насобирать мха, когда платок Арвы промок насквозь, но поначалу казалось, что рана пустяковая.

Однако утром я проснулся с ужасной головной болью, которая усугублялась от каждого луча света. Попытавшись дойти до реки, чтобы отмыть волосы от крови, я споткнулся и понял, что ноги меня не держат. Сауд взял меня под руку и подвел к костру, где жарил медвежье мясо на завтрак.

– Отец рассказывал мне о таких ранах, – сказал он, вернувшись к готовке. – От них много крови, и даже если царапина небольшая, в голове они отдаются сильной болью. Зря мы вчера дали тебе уснуть.

– Не уверен, что вы смогли бы мне помешать, – сказал я. – Я спал дольше тебя, а до сих пор чувствую себя уставшим.

– Если в этом состоянии задремать, можно впасть в сон, от которого не очнешься, – пояснил Сауд. – Лучше уж я буду каждые десять минут тыкать тебя палкой, чем рисковать. Не хочу тащить тебя через перевал на себе.

– Какая трогательная забота, – съязвил я.

– Йашаа, я серьезно, – сказал Сауд. Подошла Арва и уселась рядом с ним, а Тарик взял ведро и пошел к реке, поскольку было ясно, что сам я туда не доберусь. – Один из нас будет следить, чтобы ты не заснул днем, а ночью будем будить тебя каждый час. Через день можно будет идти дальше.

– Сауд, – начал было я, но выражение его лица стало точь-в-точь как у отца: убийственно серьезное и не допускающее возражений.

– Даже этого может оказаться мало, – сказал он. – Это был не просто медведь, и ты знаешь это не хуже моего. В нем была чужая сила, и он ударил тебя прямо в голову. Повезло еще, что рана не серьезная.

– Мы теряем три дня, и это ты называешь несерьезным? – я пытался говорить возмущенно, но, по правде говоря, чувствовал такую усталость, что на это просто не было сил.

– Если речь идет о медведе и демоне, полагаю, да, – сказал Сауд.

При слове «демон» мы все замерли. Мы все выросли на историях о волшебных существах, которые любили прежний Харуф и приносили дары треклятой принцессе, но порой мы забывали, зачем их создали. Мы пришли из пустыни, и они тоже. На вересковых склонах, где мы пасли овец, они охраняли созданий куда более темных, для которых горы были тюрьмой.

Арва держала в руке нож, разрезая жареное мясо на порции, и я заметил, что он сделан из бронзы, как и большинство ножей для еды. Сауд проследил за моим взглядом, и я знал: он понял, о чем я подумал.

– Держи, – сказал он, протягивая ей свой маленький железный кинжал. – Пусть висит у тебя на поясе, даже когда спишь.

Она кивнула, и нож исчез под ее длинной туникой. Отец Сауда как-то сказал ей, что, если только она не вырастет такой же огромной, как он, лучшая тактика обороны – убедить окружающих, что она не представляет угрозы, так что она всегда прятала оружие под одеждой. Коротенький клинок – так себе защита, но железо защитит ее от худшего.

– Зато не так много медвежатины пропадет, – сказал Тарик. Эта мысль успокаивала. Свежее мясо всегда было для нас лакомством. Я не мог помочь Сауду и Тарику разделать медведя – для этого надо было слишком много ходить и наклоняться, и к тому же Сауд запретил мне поднимать что-либо тяжелее миски с кашей, но я мог заворачивать готовое мясо в собранные Арвой листья, так что не чувствовал себя совсем уж никчемным калекой.

К вечеру головная боль почти прошла, хотя подолгу смотреть на костер было все еще больно, и я ужасно устал.

Хуже того, мне было смертельно скучно. Остальные воспользовались передышкой, чтобы залатать одежду и сумки, привести в порядок наше снаряжение. У меня же, как только я пытался на чем-то сосредоточиться, начинали слезиться глаза и снова раскалывалась голова. Я бы с удовольствием даже начал прясть, но у меня едва хватало сил даже держать руки на весу, пока Тарик наматывал на них остатки пряжи.

Покончив с этим делом, он вздохнул и аккуратно сложил моток к себе в сумку. И Тарик, и Арва взяли с собой чесаную шерсть, чтобы прясть в дороге. Каждый вечер, сидя у костра, они доставали свои веретена и пряли без всякой на то причины – просто потому, что была такая возможность, и потому, что их это успокаивало. У Арвы шерсть кончилась накануне нашего столкновения с медведем, а теперь подошли к концу и запасы Тарика.

– Я знаю, что ты не большой любитель прясть, – сказал он мне, – но это все, что у меня осталось от отца.

– Знаю, – ответил я. Может быть, когда моя мать… нет, не буду даже думать об этом. Вместо этого я с видом знатока провел рукой по мотку пряжи в сумке Тарика. – Хорошо сработано. Нить ровная и крепкая. Он бы тобой гордился.

– Все равно в Харуфе прясть будет нельзя, – вздохнул Тарик. Это решение далось ему нелегко. Он закрыл сумку и сложил вместе с остальными вещами.

Это была еще одна история с гор. Маленькой Розе нельзя прясть, поэтому остальным жителям Харуфа тоже нельзя. Касим издал указ, и большинство прях покинули королевство. Для тех, кто остался – как моя мать, оставшаяся из любви к королеве, – жизнь превратилась в сплошные страдания. Я не позволю Тарику и Арве страдать, если смогу хоть как-то это предотвратить.

– Вот почему мы должны снять проклятие, – сказал я.

Последовало ошеломленное молчание. Я почти слышал, как бегут мысли в голове Тарика, пока он обдумывает со всех сторон мои слова, решая, с чего начать возражения.

– Это твой план? – спросил Сауд. – Или ты просто мелешь все, что придет в твою ушибленную головушку?

– Ушиб тут ни при чем, – возразил я. – Это единственное решение, которое подействует достаточно надолго, чтобы быть действительно полезным.

На некоторое время снова воцарилось молчание, пока Тарик размышлял. Чем дольше он молчал, тем отчаяннее становилась надежда, загоревшаяся в глазах Арвы. Мне пришлось отвернуться от нее.

– Мы не знаем, как это вообще подействует, – сказал наконец Тарик. – Мы не знаем, что случится с Маленькой Розой, если разрушить проклятие.

– Меня не особо волнует, что случится с Маленькой Розой, – сказал я несколько жестче, чем собирался.

– Йашаа, – огорченно протянула Арва, но я гнул свое. Будет нелегко, но лучше обговорить все проблемы сразу.

– Разве это честно, что столько людей страдают из-за одной девчонки, будь она хоть сто раз принцесса? – возразил я. – Разве честно, что она живет в замке, а ты – на обочине, а твоя мать поплатилась жизнью за свою работу?

– Конечно, нет, – осторожно ответил Сауд. – Но мне не хотелось убивать медведя, хотя он был одержим демоном и жаждал нашей крови.

– Я и не хочу ее убивать, – возразил я, запоздало сообразив, что с моих слов могло показаться, будто это так. – Но что-то мы должны предпринять. Вы что, считаете, что Харуфу будет лучше при Царетворцах?

– А почему тебя вообще волнует судьба Харуфа? – спросил Сауд. Обычно они с отцом держались в стороне от наших дискуссий о прядении и нашей родине, но, учитывая, как прочно он связал с нами свою судьбу, я не мог винить его за то, что теперь он решил вмешаться.

– Это не так, – возразил я. Мы оба знали, что я ответил слишком быстро, но я решил продолжать, махнув рукой в сторону Тарика и Арвы. – Меня их судьба волнует. Я хочу для них той жизни, какой они заслуживают: чтобы их уважали за их мастерство и чтили за их традиции.

– Так почему бы нам не продолжить путь дальше, когда мы перейдем горы? – настаивал он. – Почему бы не пойти по Шелковому пути через пустыню? Пусть Маленькая Роза состарится, умрет и заберет свое проклятие с собой в могилу. Вам нет места в двух королевствах, но есть третье, где вас примут, причем с распростертыми объятиями. Нужно только добраться туда.

Мы уже были достаточно сильны, чтобы пересечь пустыню, в этом я не сомневался. Возможно, кто-то из прях, отправившихся туда, узнает меня, или хотя бы вспомнит мою мать, и приютит нас. Но все это слишком неопределенно.

Мой мозг закипал. Медведи-демоны, феи, изгибы веретена, пустынные дороги – слишком много всего. Я просто хотел, чтобы моя мать поправилась и перестала считать, что я предал ее, предпочтя оружие веретену.

Мне хотелось, чтобы Тарик мог спокойно сидеть и прясть, пока вновь не станет тем счастливым парнишкой, которого я помнил. Чтобы Арва руководила целой командой ткачих, как ее мать в прежнем Харуфе. Чтобы Маленькая Роза поплатилась за то, что случилось по ее вине с людьми, которых я любил. Чтобы на нее обрушились двенадцать лет голода и сомнений в завтрашнем дне, чтобы она до мозга костей прочувствовала ту боль, которую они с родителями причинили людям.

Ослабев под грузом всех этих мыслей, я качнулся вбок, и Сауд подхватил меня, чтобы я не упал в костер. Я вяло и без особого успеха попытался оттолкнуть его, но, как только я обрел равновесие, он отпустил меня.

– Наверное, не стоит принимать никаких решений, пока тебе не станет лучше, – сказала Арва с той же осторожностью, с какой ступала по перекладине забора.

– Я в порядке, – возразил я. У меня снова начала раскалываться голова, и я отвел глаза от огня.

– Обещай, что хотя бы подумаешь насчет перехода через пустыню, – попросил Сауд.

– А ты пойдешь с нами? – спросила Арва. – Мы можем так ничего и не узнать про твоего отца.

– Я пойду с вами, куда бы вы ни отправились, – сказал Сауд. – Может, отец найдет нас, а может, и не найдет. Но, уходя, он сказал мне, что хорошо меня обучил и верит, что я смогу найти собственный путь.

Повисло долгое молчание. Я никогда не спрашивал Тарика и Арву, что сказали им их родители на прощание. Из-за болезни под конец они были не совсем в себе, и вполне вероятно, что в словах, которые они произносили на смертном одре, не было никакого смысла. Если мой прощальный разговор с матерью окажется последним, я не горжусь тем, как мы расстались. Несмотря на всю мою браваду, я не обладал уверенностью Сауда. Его отец благословил его. У матери снова начался приступ кашля, и я ушел.

– Мы вернемся к этому разговору, когда будем лучше представлять, что нас ждет впереди, – объявил я. – Шелковый путь – неплохая идея, но нам предстоит о многом подумать, прежде чем мы пойдем этим путем.

– Если мы не станем задерживаться в Харуфе, нельзя забывать о проклятии. Оно будет на нас влиять, хоть мы и не знаем, насколько сильно, – сказал Тарик. – Все истории, которые мы о нем знаем, очень путаные и противоречат друг другу.

– Моя мать говорила мне правду, я уверен, – возразил я, хотя и сам знал, что истории, которые она рассказывала, с годами менялись. К тому же она наверняка кое-что опускала, считая, что я еще слишком мал.

– Твоя мать говорила тебе то, что она считала правдой, – вставил Тарик, как всегда попав точно в цель, словно острый кончик его любимого веретена.

– Он прав, – сказала Арва, передавая мне чашку с водой. Я сделал небольшой глоток.

– Сам знаю, – признал я. – Я просто…

Тарик взял меня за руку и крепко сжал ее. Я знал, что он все понимает.

– Магия – сложная штука, и мы должны выяснить все детали, прежде чем действовать, – сказал он.

– И как ты предлагаешь их выяснять? – спросил Сауд, но я знал, что ответа может быть всего два.

– Невозможный способ, – сказал я, собираясь с мыслями, – найти фею или демона, которые были в Большом зале, когда все случилось.

Все мы содрогнулись при мысли о встрече с очередным демоном. С нас хватило и медведя. Что касается фей, то эти крошечные создания, охранявшие горы, при желании могли вечно скрываться от посторонних глаз. До сих пор они ничего не предпринимали, чтобы помочь Харуфу.

– А какой возможный? – спросил Сауд. Я посмотрел ему в глаза.

– Возможный способ, – ответил я, чувствуя, как сердце колотится о ребра, – это отправиться в Харуф, в замок, и расспросить саму Маленькую Розу.

II

Мой народ не проводит дни за рукоделием и творчеством. Наше глубочайшее желание – не делать вещи, а иметь их. Мы предпочитаем пользоваться умениями тех, кто делает.

Мы крадем их время и силы, обогащая ими собственные души, и так мы растем. Некогда я заключала сделки с пастухами и торговцами, взамен получая лишь крохи. Но я могла дождаться, пока они умрут, и заключить новые сделки с их детьми и детьми их детей, и со временем накопить хоть сколько-то истинной силы.

Я спустилась с гор не для того, чтобы покорять, а для того, чтобы торговать. Нашла короля, у которого было два сына. Он боялся, что после его смерти они обратятся друг против друга, сражаясь за королевство. То был необоснованный страх, ибо мальчики любили друг друга, но я пестовала его, нашептывая на каждом углу истории о королевствах, которые пали в родственных распрях, и вскоре, стоило старому королю сомкнуть глаза, его одолевали кошмары, полные крови и огня.

И тогда я указала ему, что делать.

Он сделал мои горы границей, разделив свое королевство на два – по одному на каждого из сыновей. Старшему должны были достаться глинистые равнины, леса, поля и бухта на западе, младшему – вересковые склоны и глубокие ложбины на востоке. Раздел был неравноценный, но усмирил его бессмысленные страхи и принес ему почетное прозвание – Царетворец. Это даровало мне больше силы, чем я смела надеяться. Достаточно, чтобы управлять его родом на протяжении поколений. Я подарила Царетворцам Камиха их родовое имя, и на протяжении семи поколений они вовсю творили: строили дороги, порты и крепостные стены, создавали великую армию, а подданные давали им титулы, достойные их деяний. Все это незаметно для них питало меня. Я использовала эту силу, чтобы контролировать своих собратьев: не давала им попусту рисковать, разбойничая в долинах, но наказывала копить силы, чтобы противостоять жгучему железу, которое так больно ранило нас.

Харуф, все хозяйство которого строилось вокруг овец, не представлял для меня интереса, но мне нужно было, чтобы он существовал и катился к неизбежному упадку. И медленно, постепенно, он слабел, представляя все более заманчивую цель для последнего из Царетворцев, который еще не имел собственного титула и жаждал свершений.

Наконец мне представился шанс. Спустя три года после рождения принца в Камихе в Харуфе родилась принцесса: идеальный расклад для договорного брака, если удастся убедить родителей. Момент был как нельзя более удачный. Харуф уже балансировал на пороге краха – хватило бы пары суровых зим или чересчур дождливого лета, чтобы королевство оказалось в отчаянном положении. Но я не собиралась полагаться на волю случая. Когда дойдет до предложения, оно будет принято.

Среди моих собратьев однажды уже был один, подобный мне. Он завладел разумом короля и правил его землями, но в конце концов он пал, и его поражение погубило нас на срок, почти не поддающийся измерению. Но я не собиралась овладевать королем – не напрямую. Вместо этого я решила забрать девчонку, Маленькую Розу. Я знала, что ее с младенчества будут растить правительницей: дадут ей лучшее образование, обучат всему – от рукоделия до искусства ведения войны. Ее ум станет крепостью, каждый камень которой будет заложен с целью править, и, покорив эту крепость, я сделаю ее неприступной. Она станет королевой, но после замужества власть сосредоточится не в ее руках – по крайней мере, до той поры, пока я не решу, что ей пора властвовать.

Я выждала еще пять лет – ничтожно малый срок в сравнении с тем, сколько мне уже пришлось ждать. И тогда я отправилась в замок Харуфа, где жила Маленькая Роза. Там справляли ее день рождения, и Большой зал был полон ее подданных. Мне это было на руку, ведь я питалась не только чужим мастерством, но и страхом. Я провела весь день на кухне, незамеченная никем, и наблюдала за работой поваров. Кушанья выходили отменные, мое вмешательство почти не требовалось. Затаившись на кухне, я почуяла приближение существ, которые могли нарушить мой план еще до того, как я приступлю к его исполнению.

Обычай предписывал оставлять подношения существам, которые держали меня и моих собратьев в заточении в горах. Но их появление на праздниках было не в обычае. Быть может, они почуяли меня. Быть может, наконец прознали о том, чем я занималась последние десятилетия. А может, мне просто не повезло. В любом случае я уже зашла слишком далеко, чтобы отступать. Отбросив гордыню, я выжидала, притаившись в углях кухонной печи, пока в зале шло пиршество. Наблюдая, как каждый из моих ненавистных тюремщиков вручает дары Маленькой Розе и тем самым делится с ней своей силой, я с трудом сдерживала смех. Их дары призваны сделать ее хорошей правительницей. Сами того не ведая, они помогали моему плану.

В конце концов, не в силах больше таиться, я покинула кухню и направилась в Большой зал, окруженная вихрем тьмы и пламени. Взглянув на Маленькую Розу, я вручила ей собственный дар, пообещав, что однажды мы вместе будем вершить великие дела, а если она попытается противостоять мне, пострадает ее собственный народ. После меня заговорить решилась лишь одна фея, которая вплела ничтожно тонкую нить своей магии в плотные путы моей. Ее дар принцессе был столь смехотворным, что я позволила его вручить – как будто сон сможет защитить королевство от уготованной ему участи!

Я оставила их, объятых паникой и отчаянием, обдумывать масштабы бедствия, которое обрушила на них. Последствия проявятся не сразу, но время покажет, как низко им суждено пасть. Маленькая Роза выживет, об этом я позаботилась. Она действительно вырастет такой одаренной, как задумали мои тюремщики. Но потом… Потом она станет моей.

А вместе с ней к моим ногам падет и весь Харуф, но я не собиралась останавливаться в этой пропахшей овцами дыре. Мне нужен был Камих, и я уже придумала, как получить и его. Каждый год моей вынужденной ссылки в ненавистных горах, каждое мгновение, что я потратила, угождая одному Царетворцу за другим, превратится в сладкие плоды, вызревшие на бескрайних лугах Харуфа. Да, мой народ ничего не создает, но если бы создавал, то проклятие, наложенное мной на Маленькую Розу, ее родителей и все ее королевство, стало бы нашим величайшим творением.

Глава 6

Путь через Перевал Мастерового был несложным благодаря многолетней торговле между Камихом и Харуфом, но мы не пошли этой дорогой. Даже после встречи с медведем-демоном мы с Саудом сочли неблагоразумным идти у всех на виду. Как выяснилось, справиться с медведями мы вполне способны, а вот насчет столкновения с группой вооруженных мужчин мы не были так уверены. Раньше разбойники на торговом пути между двумя королевствами встречались редко, но, по мере того как Харуф приходил в упадок, отчаянных голов в этих местах становилось все больше. Причина тому – в простейшей математике, объяснил нам отец Сауда.

– Почему Царетворец не наведет там порядок, как в Камихе? – спросил как-то Тарик, вытаскивая ножи из мишени, пока отец Сауда читал нам очередную лекцию. Моя мать не одобряла уроки борьбы, а уж то, что отец Сауда говорил с нами о политике, нравилось ей еще меньше, но это не помешало нам учиться и тому, и другому. – Тогда мы бы все могли звать его Миротворцем.

– Думаю, Царетворец добьется мира, – сказал отец Сауда. – Но иным способом.

Никто из нас так и не спросил, каким именно, – даже Тарик, для которого задавать вопросы было столь же естественной потребностью, как дышать. Отец Сауда обычно без колебаний рассказывал нам всякие неприглядные истины, так что мы не наседали на него, когда видели, что он этого не хочет.

Теперь же я понял, что сейчас нам было бы проще, если бы мы тогда расспросили его. Тарик был прав насчет той версии истории, которую я слышал от матери: она состояла из множества деталей, которые мы с годами складывали в разные картинки. Мать рассказывала мне о волшебных существах и их дарах принцессе, пока я лежал в постели больной, и если я и заметил странное выражение ее лица, то подумал, что она жалеет меня из-за того, что я пропустил праздник. Детям свойственно быть эгоистичными, и мне тогда просто не приходило в голову, что, возможно, она кое о чем умалчивала.

Весь ужас произошедшего я осознал лишь много недель спустя, когда оправился от овечьей оспы и снова стал приходить в комнату прях, где сидел подле матери. Казалось, все было так же, как в любой другой день: приносили чесаную шерсть, уносили готовую пряжу, каждый моток которой предназначался для более тонкой работы. И все же что-то изменилось. Мама больше не разрешала мне прясть.

Раньше пряхи весело болтали, а теперь украдкой перешептывались. Прядение – работа для глаз и рук, оставляющая ум свободным для разговоров. Сидя у ног матери, я узнавал не только тонкости ее работы, но и все, что происходило в Харуфе. Но в тот день все говорили тихо, будто не хотели, чтобы я их слышал. Конечно, кое-что я все равно расслышал, ведь комната была небольшая, но запомнившиеся мне слова сплетались в неровную нить – такую, какие получались у меня, когда я только начал учиться.

– Шелковый путь – наш единственный выход, – услышал я. – Марьям уже заболела, а ведь прошло всего две недели!

– Неужто они рассчитывают, что мы останемся? Они же не думают, что мы будем так жить?

Мама ничего не говорила, просто молча пряла, будто достаточно аккуратно выполнять работу, и все наладится. Она продолжала прясть, а комната постепенно пустела: исчезали и пряхи, и плоды их трудов. Вся шерсть и все богатства нашего королевства отправлялись в Камих, возвращаясь в виде тканей, которые мы могли бы делать сами. Пища становилась все скуднее. Другие мастера покидали замок вслед за пряхами, отправлялись в родные деревни, где им приходилось выпрашивать хоть какую-то работу, или пересекали пустыню, ища лучшей жизни в тех местах, откуда пришли их предки. Мать Арвы кашляла, прижимая руку к животу, но отказывалась покинуть мою мать, а мать отказывалась покинуть Харуф.

В конце концов все решил королевский указ. Прошел почти целый год после рокового праздника, большинство прях уехали, а оставшиеся чаще сидели без дела, чем работали. Король Касим стоял на возвышении в потертой пурпурной мантии, с изможденным лицом и без короны. Королева Расима стояла позади него, держа на руках Маленькую Розу, хотя той было уже шесть лет. Мы стояли в Большом зале и слушали, как король зачитывает указ – слишком важный, чтобы доверить его глашатаю.

– Указом короля Касима и королевы Расимы, правителей Харуфа, – говорилось в указе, – запрещается прясть с использованием веретена или прялки, или любых других способов, известных лишь мастерам своего дела. Шерсть разрешается состригать, отбеливать, складывать в тюки и чесать, но прясть на территории королевства запрещается.

При дворе осталось совсем мало прях – бледная тень былой славы. Все они остались из любви к королю и королеве. Люди вокруг меня стояли, понурив плечи, понимая, что делу их жизни пришел конец. Арва, которой тогда еще не было и года, тихонько гулила, но остальные молчали, обдумывая, что делать дальше.

Молчал даже Тарик. Некоторым взрослым, возможно, удастся найти другое ремесло, кому-то придется довольствоваться разведением овец и торговлей шерстью. Большинство же, в том числе и моя мать, покинут королевство, чтобы не бросать искусство, освоению которого они посвятили всю жизнь. В тот день в Большом зале лишь мамина спина оставалась прямой, лишь ее лицо не выражало отчаяние. Я помню, как она стояла там, полная решимости, а я вслед за ней машинально расправил плечи.

Маленькая Роза уткнулась лицом в плечо матери. Ей было всего шесть лет, но все же она была принцессой, и тогда я ненавидел ее за то, что она не нашла в себе сил даже взглянуть на нас в последний раз.

Итак, мы ушли и скитались два года, в итоге смирившись с тем, что придется продавать свои изделия за гроши на перепутье дорог, тогда как еще недавно мы создавали изысканные ткани для королевы. Все это время мама рассказывала мне, Тарику, а потом и Арве о том, как Маленькая Роза улыбалась фениксу на своем дне рождения и как фея развлекала ее своими танцами в воздухе. Все ее истории всегда заканчивались задолго до появления демона и проклятия – быть может, поэтому Тарик с Арвой их так любили. Но я достаточно слышал от других, чтобы понимать, что к чему. Королю и королеве пришлось выбирать между королевством и дочерью, и они предпочли дочь, бросив остальных на произвол судьбы. В то время мне казалось, что источником маминой решимости был гнев, поскольку именно в нем черпал силы я сам. Теперь же, повзрослев, я уже не был в этом так уверен.

– Я никогда не понимала, почему под проклятие попало именно прядение, – сказала как-то раз Арва, когда мы расселись вокруг костра. Мы были уже достаточно высоко в горах, где деревьев было мало и поддерживать огонь было трудно, но до вершины уже оставалось недалеко. Пока же мы садились тесным кружком вокруг костра, поедая вяленую медвежатину и растения, которые Арва собирала по дороге.

– Какая разница? – спросил Сауд.

– Ведь есть же много других ремесел, – гнула свое Арва. – Почему не ковка или ткачество, или земледелие?

– Нужно было что-то незначительное, – сказал я с такой горечью, что буквально чувствовал ее на языке. – Что-то, о чем никто не задумывается, что остается незамеченным.

– Как же прядение может быть незамеченным? – удивилась Арва. – Это ведь основа всего.

– Мы-то это знаем, – сказал я. – Нас этому учили. Но, думаешь, Маленькая Роза, надевая по утрам свои платья, задумывается о том, как их сделали?

– Ты несправедлив, Йашаа. Твоя мама сама учила Маленькую Розу прясть, а она была главной пряхой в замке, – Арва на секунду умолкла. – Когда она учила меня, она говорила, что прядение – это начало начал. Может, поэтому демон выбрал именно его. Потому что с него начался Харуф.

Мы с Тариком переглянулись, и он пожал плечами.

– Магия – как тонкий шелк, – сказал Тарик. – Большинство людей не различают отдельные нити, пока не размотаешь моток.

– Зачем демону разматывать Харуф? – спросил Сауд. – Зачем ей вообще понадобилось это проклятие?

– Не думаю, что демонам нужны причины, – ответил я. – Мне кажется, им просто нравится разрушать.

Судя по виду Тарика, у него был свой ответ на этот вопрос, но ему не хотелось затевать спор. Я становился не слишком рассудительным, когда речь заходила о проклятии, к тому же у меня до сих пор побаливала голова, что делало меня раздражительным. Я решил постараться вести себя более миролюбиво, но не успел ничего сказать, как вмешался Сауд.

– Отец говорит, неблагоразумно вступать в схватку с врагом, действия которого не можешь предсказать, – сказал он.

– Вот почему мы собираемся разыскать Маленькую Розу, – напомнил я. – Я вместе с тобой сражался с демоном, Сауд. Я не хочу встречаться с другим, в каком бы то ни было обличье, пока не разузнаю о них побольше.

Сауд некоторое время молча смотрел на меня, а потом кивнул. Тарик придвинулся поближе к Арве и завернул ее в свое одеяло. Мне хотелось поскорее вернуться в низину, где лето еще помнило, что ему положено быть теплым.

– Расскажи еще раз, что ты помнишь про замок, – попросил Сауд.

Помнил я немногое. Большой зал и комнату прях, а также комнаты, где жили мы с мамой, но я не мог ничего ему рассказать ни о том, как выглядели ворота, ни о том, сколько солдат их охраняли. Тарик помнил кое-что про игровую и детскую Маленькой Розы, но мы понятия не имели, пользовалась ли она до сих пор этими комнатами или с возрастом перебралась в другие.

– Нам нужно будет найти деревню неподалеку от замка и расспросить местных жителей, – сказал Сауд. – Мне не очень нравится эта идея, но я не хочу прийти в замок и пытаться добраться до принцессы, не имея вообще никакой информации.

– Ты прав, – сказал я. – Но как ты собираешься их убедить нам что-то рассказать?

Он промолчал. Я тоже умолк, размышляя, что делать.

– Я их спрошу, – предложила Арва.

Мы удивленно посмотрели на нее.

– Просто спросишь? – сказал Сауд. В его голосе не было насмешки, но, глядя на нее, он никогда не мог сдержать улыбки, так что казалось, будто он над ней посмеивается.

– Люди мне сами все рассказывают, – рассудительно заметила она. – Ты же сам видел.

Это было справедливое замечание. За прошедшие годы мы неоднократно строили планы, как подслушать рассказы торговцев, приходивших к нашим родителям, когда нам запрещали присутствовать при их разговорах. Эти планы ни разу не увенчались успехом, но Арве было достаточно пару минут посидеть с чьей-нибудь женой, помешивая еду в котелке, и просто задать ей все те вопросы, которые нас интересовали. Из-за маленького роста люди часто считали ее несмышленой малышкой. Даже если они не говорили с ней напрямую, они свободно беседовали между собой, не обращая внимание на ее присутствие, а она всегда отлично запоминала сказанное.

– Ну хорошо, – согласился Сауд. – Но Тарик должен пойти с тобой, даже если ему придется прятаться. Не думаю, что кому-то из нас, даже нам с Йашаа, стоит ходить поодиночке после того, как мы спустимся с гор.

– Да и в горах тоже, – вставил Тарик, с особым ожесточением вгрызаясь в кусок медвежатины.

– Йашаа, как твоя голова? – спросила Арва.

Я скривился, потому что надеялся, что все про это позабыли.

– Нормально, – сказал я, что было не совсем правдой.

Сауд нахмурился.

– Во всяком случае, уже лучше. Почти не болит, и я уже не падаю в обморок, когда смотрю на огонь. Мы в пути уже много дней, и мне ни разу не было плохо. Иногда легкая слабость, но в глазах прояснилось, и в голове уже не так мутно, как в первые дни.

– Ты ведь нам скажешь, если что-то изменится? – настаивала Арва. – Я знаю, что ты уже почти поправился, Йашаа, но ведь у нас кроме друг друга никого нет.

– Скажу, – обещал я. – И я это знаю.

А про себя пообещал ей, что когда-нибудь сделаю так, чтобы у нее были не только мы.

Глава 7

Мы точно не знали, где проходила граница Харуфа с Камихом: по вершине перевала или где-то в другом месте. Горы были по большей части необитаемые, так что не имело значения, что к какому королевству относится. Кто угодно мог забраться повыше и расставить там силки на пушных зверей, кто угодно мог искать железную руду в горных склонах, хотя большую часть того, что было легко добыть, уже добыли. Мы знали, что Камих остался позади, но не представляли, где начинается Харуф. По крайней мере, пока не оказались там.

В горах протекала небольшая речушка, вдоль которой мы шли, чтобы не надо было нести с собой воду. В какой-то момент речка резко сворачивала на юг, а нам надо было идти на восток, так что мы решили перейти ее. Как только мы ступили на противоположный берег, стало ясно, что мы дома.

Тарик, прявший больше остальных, закашлялся так сильно, что упал на колени, а на платке, который дала ему Арва, осталась кровь. Сама Арва довольно быстро оправилась от кашля и устояла на ногах, хотя и пошатнулась так, что Сауду пришлось обхватить ее за плечи. У меня же снова разболелась голова, не дававшая о себе знать с тех пор, как мы спустились с вершины и воздух стал менее разреженным. Впрочем, я тоже устоял на ногах.

– Давайте сюда свои веретена, – скомандовал Сауд. – Сейчас же.

Тарик, даже не подумав возразить, молча принялся рыться в рюкзаке, пытаясь прийти в себя. Арва достала оба своих веретена, доставшиеся ей от матери и отца, которого она никогда не видела, а я достал свое.

– Ты их сломаешь? – спросила Арва, протягивая Сауду свой инструмент. В ее голосе не было грусти или страха – только готовность принять любое решение.

– Нет, – сказал Сауд. – Я просто буду их хранить.

Все это время в горах и многие годы до этого он каждый вечер сидел с нами у костра. Он знал, что это происходит механически: как только мы усаживаемся, у нас в руках появляются веретена и шерсть. Даже я так делал, а ведь мое отношение к прядению было весьма неоднозначным. Он знал, что наши руки помимо воли тянулись к работе, и, если бы веретена остались у нас, мы бы обязательно начали прясть.

– Королевский указ был написан, чтобы защитить всех нас, а не только Маленькую Розу, – сказал Тарик, глядя, как его веретено исчезает в сумке Сауда.

– Может, и так, – согласился я, – но все равно он изгнал наших родителей, чтобы спасти свою дочь. Я не готов так легко это простить. А ты?

– Нет, – ответил Тарик, но без особой убежденности. Он все еще не мог отвести взгляд от рюкзака Сауда. – Должно быть, магия усилилась с тех пор, как наложили проклятие. Наших родителей оно поражало не так быстро, даже сразу после дня рождения принцессы.

– Вы как? – спросил Сауд, закидывая рюкзак на плечи. – Готовы идти дальше?

По правде сказать, телом я был готов, но разум мой впервые четко осознал, что за болезнь убивала мою мать. Она всегда скрывала это от нас, даже когда отец Тарика, а вслед за ним и мать Арвы умирали в пустом шатре. Она никогда не позволяла нам увидеть всю мощь болезни, прочувствовать сковывающий легкие страх. Теперь же я чувствовал его в собственной груди, а взглянув на Тарика, увидел, что его плечи все еще судорожно вздымаются.

– Я готов, – сказал я.

– И я, – отозвался Тарик, все еще бледный, но полный решимости. Арва кивнула.

Мы шли медленно, хотя земля была ровная, а воздуха снова было достаточно. Сауд шагал впереди и не торопил нас. Я замыкал шествие, хотя, признаюсь, не очень внимательно следил за дорогой, погрузившись в собственные мысли.

Я всегда носил с собой веретено. Хотя моя любовь к нему чередовалась с ненавистью, оно всегда было у меня в кармане, за поясом или в рюкзаке. Когда нам было нечего есть, у меня было веретено. Когда я злился на мать или на Маленькую Розу, у меня было веретено. Я расставался с ним только на время схваток, когда животная энергия шеста или ножей овладевала мной, превращая меня в инструмент для искусства иного рода. Веретено весило немного, даже с пряслицем, но я всегда чувствовал его на себе, а теперь его не было, и я чувствовал его отсутствие.

Вот какой груз пришлось нести моей матери весь последний год в Харуфе, когда она осталась там из любви к королеве. Сохранить веретено и чувствовать, как болезнь сковывает ее легкие, или отказаться от него и обречь себя на вечные поиски? Я провел без своего веретена едва ли час и уже сходил с ума от желания получить его обратно. Как она это выдержала? Как ей удалось вынести эту тоску по своему ремеслу, пока она не добралась до Камиха, где снова смогла работать?

Я чуть не упал, когда до меня дошло: она и не прекращала прясть. Она пряла для короля с королевой, для Маленькой Розы, хотя понимала, что это убивает ее. Она не смогла остановиться. Даже после того, как это запретили. Она пряла и пряла, разматывая саму себя, пока наконец не пересекла границу, неся в груди болезнь, которая истощала ее с каждым вздохом. Она выполнила свой долг – нет, даже перевыполнила, – и перенесла болезнь через горы, где та продолжала ее убивать. Я пожалел, что не был добрее к ней.

Дни проходили более-менее благополучно. Мы шли и шли, и в дороге нам всегда было чем себя занять. Вечерами же было сложнее. Сауд точил ножи до тех пор, пока скрежет железа о точильный камень не становился невыносимым и Арва не упрашивала его прекратить, чтобы она могла отдохнуть в тишине. Но тишина была еще хуже. Я слышал, как пальцы Тарика скользят по полотну штанов в поисках шерсти и веретена, которых у него больше не было. Я слышал дыхание Арвы и спрашивал себя, не становится ли оно с каждым днем все более хриплым. Я слышал биение собственного сердца, от нечего делать вслушиваясь в каждый его удар о ребра.

Мы тренировались, по очереди сражаясь друг с другом. Я даже стал драться с Арвой, и, хотя я старался щадить ее, она сражалась с таким ожесточением, что мне приходилось держать оборону и бить ее сильнее, чем хотелось бы. Мы сражались на шестах, на кулаках и на ножах, чего отец Сауда нам никогда не позволял, потому что этот вид тренировки невозможно сделать безопасным.

– Нет больше никакой безопасности, – отдуваясь, сказал Сауд, когда я напомнил ему об этом. – Вы трое теперь в диких условиях. Ножи тут наименьшая из угроз.

Нам повезло, что хотя бы он сохранял трезвый рассудок.

Теперь именно Сауд решал, сколько мы будем идти каждый день, где разобьем лагерь и что будем есть. Оставшись одни, мы с Тариком и Арвой ни за что бы не справились. По пути нам встретилось несколько деревень, но мы обходили их стороной, и даже Сауд не стал туда заходить в поисках еды или новостей. Он вел нас вверх и вниз по вересковым склонам с заботой и вниманием опытного пастуха, заботясь о нас, когда мы не могли позаботиться о себе сами.

Однажды ночью я проснулся и увидел, как Сауд выносит Арву из нашей палатки. Она пыталась сопротивляться, ее платок и платье трепетали на ветру, а руки беспорядочно и без толку колотили по его груди.

– Ты что творишь? – зашипел я.

– Она пыталась залезть в мой рюкзак, – объяснил Сауд, и я услышал то, чего он не сказал вслух: она пыталась достать свое веретено.

– Пожалуйста, – взмолилась Арва. – Я только чуть-чуть! Совсем недолго.

– Нет, козочка, – сказал он мягко, как порой говорил его отец. – Нельзя. Ты должна спать без него.

Он отнес Арву в ее палатку и вернулся за своим рюкзаком. Я раньше никогда об этом не задумывался. Рюкзак был как бы частью Сауда – его рюкзак на его спине. Он заметил, как изменился мой взгляд, и вздохнул.

– Йашаа, – сказал он. – Нам нужно придумать способ получше.

Он устал. Мы сводили его с ума, а веретена сводили с ума нас. Я не знал, что делать. Я не мог отвести взгляд от его рюкзака. Я смотрел, как он подобрал его, крепко обхватил руками и уселся один у костра.

Прошло немало времени, прежде чем я смог снова уснуть.

– Сауд, – окликнул я его утром. Тарик и Арва пошли на реку за водой и не могли нас услышать. – Сауд, мне нужно сегодня попрясть.

– Нет! – сказал он.

– Послушай меня, – настаивал я. – Вот что мы знаем: если мы будем прясть, мы заболеем. Но если не прясть, мы сходим с ума. Мне будет не так тяжело, если ты позволишь мне немного попрясть, и тогда у меня прояснится в голове, и мы с тобой сможем составить план.

Ему эта идея не нравилась. Мне она тоже не особо нравилась, но я понимал, что это единственный выход. Это будет лишь тончайшая ниточка, тончайшая грань между здравым рассудком и болезнью, и я буду держаться за нее, сколько смогу, но мне нужно было с чего-то начать.

– Ладно, – согласился он. – Но я буду держать кудель.

Я знал – он остановит меня, чтобы я не прял слишком долго. Поможет мне найти золотую середину.

Когда Тарик и Арва вернулись с водой, мы приготовили обед и тренировались, пока не стемнело. Они забрались в палатки и улеглись спать, а мы с Саудом притворились, что тоже собираемся спать, и дождались, пока они затихнут. Тогда Сауд вытащил из рюкзака мое веретено и моток шерсти, которую он забрал у Тарика.

Как только веретено оказалось у меня в руках, мне стало так хорошо, как не было уже много дней. Вес пряслица тянул мои руки вниз, как учила меня мама в детстве, а когда Сауд протянул мне шерсть, я понял: вот оно – мое предназначение. В горле у меня запершило еще до того, как я успел крутануть веретено, но я не обращал на это внимания.

Я прял быстро и ловко, и задолго до того, как я собрался остановиться, шерсть кончилась. Больше Сауд мне не даст. Пряжа вышла не лучшего качества, но все же я прял и радовался этому, хотя и закашлялся, когда закончил. Сауд дал мне воды, и я смотал пряжу, закончив работу так, как меня учили.

– Тебе лучше? – спросил Сауд.

– Да, – ответил я. Кашель меня выдал, и Сауд нахмурился. – По крайней мере, в голове прояснилось, – добавил я.

– Выглядишь гораздо спокойнее, – признал Сауд. – Ты меня пугал в последние дни.

– Мне жаль, – сказал я. – И потом я пожалею еще сильнее. Я уже чувствую, как все возвращается.

– Тогда лучше нам поговорить сейчас, – сказал он. – Пока ты в состоянии.

Глава 8

В конце концов мы не смогли придумать ничего лучше, чем отдать Арве ее веретено. Пока она пряла то небольшое количество шерсти, которое выдавал ей Сауд, ее глаза постепенно теряли безумный красноватый блеск, а на лице появлялась знакомая улыбка вместо звериного оскала совершенно чужого человека, который пугал меня так же, как я, должно быть, пугал ее. Тяжелее всего было наблюдать за Тариком, чье искаженное жаждой лицо вытягивалось все сильнее, пока он наблюдал за работой Арвы, а его пальцы по-прежнему рассеянно скользили по карманам.

– Прости, Тарик, – сказал я. Я не пытался остановить его руки, хотя мне и хотелось. – Ты знаешь, что это для твоего же блага.

– Знаю, – ответил он. – Правда. Просто…

Я понимал, что он имеет в виду. У меня потребность прясть появилась, только когда мы пришли в Харуф и попали под действие проклятия. У Тарика же она была сама по себе, это было его призвание, которое он любил всю жизнь. А теперь он не мог заниматься любимым делом, и это сводило его с ума.

Арва вышла из палатки. Она умылась и замотала голову свежевыстиранным платком. Она была аккуратно одета, без малейших следов дорожной пыли, в своем лучшем платье. Она была похожа на дочку небогатого торговца, которая способна заплатить за все, что ей нужно, пусть и немного. От осознания того, что на самом деле ее положение еще хуже, у меня на сердце стало еще тяжелее.

– Ты точно в порядке? – спросил я, должно быть, уже в десятый раз.

– Да, Йашаа, – ответила она, легонько кашлянув в платок. – В голове у меня прояснилось, и я помню, как устроен рынок.

– Мы будем поблизости на случай, если тебе понадобимся, – напомнил Сауд.

Я должен был быть ближе всех, поскольку все еще мыслил довольно ясно. Я смогу наблюдать за ней, пока она будет ходить по торговым рядам. Сауд будет с Тариком – не на виду, но достаточно близко, чтобы прийти на помощь в случае необходимости.

В городке, куда мы пришли, был приличного размера рынок. Лотков было больше двух десятков, и мы знали, что позже по углам выстроятся и другие ремесленники и торговцы.

– Люди говорят с Арвой, потому что считают, что она еще слишком мала и при ней можно сказать что угодно, – объяснял нам отец Сауда. Арва как-то услышала, как двое торговцев обсуждали, что можно подкупить солдат Царетворца, чтобы они выгнали нас с перекрестка, хотя мы имели полное право там находиться. Арва сидела прямо рядом с ними, когда они это обсуждали, и по ее платью было очевидно, кто она такая, но им было все равно. Когда она рассказала все отцу Сауда, он нашел способ уладить дело, и с тех пор те двое торговцев стали нежеланными гостями на рынке.

– Они что, считают меня дурочкой? – спросила Арва.

– Нет, – ответил отец Сауда мягко, чтобы не обидеть ее. – Они считают, что на тебя не стоит обращать внимания.

– Что ж, они за это поплатятся, – сказала Арва. Для нее это стало игрой: она слушала и докладывала нам, а мы научились использовать подслушанные сплетни в своих интересах.

Теперь это была уже не игра, и Арва это знала, но она также знала, что отлично это умеет. Она оделась под стать своей роли и шагала по чужому городу, будто это был ее второй дом, а я держался чуть позади, наблюдая за ее работой.

Платок в таких ситуациях давал ей дополнительное преимущество. Поскольку половину ее лица было не видно, люди не предполагали, что она чужая – она вполне могла оказаться дочкой кого-то из знакомых. Пока ее не попросят позвать родителей, она может притворяться местной, и никто ничего не заподозрит. Она прошлась вдоль одного из торговых рядов, потом в обратную сторону вдоль другого, нигде не задерживаясь подолгу, но тщательно выбирая, куда стоит вернуться и кого расспросить.

Решив, что Арва в относительной безопасности, я отошел к длинным столам, расставленным для обеда. Было еще рано, так что за ними никто не сидел. С этого места видно было не весь рынок, но вполне достаточно. Выбор товаров был невелик. Тканей в продаже не было вовсе, только несколько готовых туник, штанов, балахонов и платков. Готовая одежда была дороже ткани, из которой можно было сшить что угодно. Я удивился, как местные жители могли позволить себе такую роскошь, но у прилавка с одеждой столпилось больше всего людей, хотя у всех покупателей вид был довольно отчаявшийся.

Я отвернулся, чтобы посмотреть, что еще продавали на рынке. К тому же вид готового платья вызывал у меня необъяснимую грусть. Напротив была палатка резчика по дереву, и я стал наблюдать, как они с девушкой-подмастерьем работают в ожидании покупателей. Хотя ларек был полон практичных предметов – табуреток и крепко сбитых шкафов, – резчик и его ученица развлекались изготовлением безделушек. Мастер вырезал из куска дерева размером с оба моих кулака птичку с движущимися крыльями. У девушки работа была не такая тонкая, но сделанная ей овечка выглядела точь-в-точь как живая, хоть сейчас шерсть стриги.

На других прилавках были гвозди, картошка, сушеный вереск и прочее. Прилавок пекаря был уже почти пуст. У мясника было полно покупателей, как и у свечника. Я заметил, как Арва на секунду застыла в восхищении перед аккуратно сделанными свечками. Она улыбнулась свечнику, и я знал, что она похвалит его изделия, чтобы проверить, пойдет ли он на контакт. Судя по всему, свечник оказался не слишком приветлив, потому что Арва быстро отошла от его прилавка. От палаток, где торговля шла оживленно, ей было меньше всего прока, потому что занятые с покупателями торговцы вряд ли станут тратить время на болтовню с ней, как только сообразят, что ей нечего предложить за их товар.

Через час Арва появилась у обеденного стола с двумя инжиринами в руке. Я даже не стал задаваться вопросом, как она их раздобыла. Она сунула одну мне, вторую сунула в карман. Я знал, что она отдаст ее Тарику, потому что ему не удалось побывать на рынке, и, в отличие от Сауда, он будет об этом жалеть.

– Мне кажется, жена свечника – то что надо, – сказала она. – Но у них все утро было полно покупателей, так что мне пока не удалось еще раз к ним пробиться.

– Мы никуда не торопимся, – напомнил я. – Даже если ты проведешь тут весь день, но узнаешь что-нибудь полезное, это будет не зря потраченное время.

– Знаю, – ответила она. – Просто я опять чувствую зов веретена и хочу оказаться подальше отсюда, прежде чем… – она запнулась. – Ну, ты понимаешь.

Я прекрасно понимал, но сказал лишь:

– Лучше забудь об этом, пока ты тут.

– Конечно, – сказала она, тряхнув головой, чтобы прийти в себя. По крайней мере, она уже довольно давно не кашляла. Как и я. – Это так странно.

– Очень странно, – согласился я. – Мне жаль, что от меня мало толка.

– Я рада, что от меня есть хоть какой-то толк, – сказала она. – Вам с Саудом было бы гораздо проще без меня.

Арва была частью нашей жизни так давно, что я иногда забывал, насколько она нас младше. Мне всегда казалось, что она просто очень маленького роста. Но на самом деле между нами была разница не только в росте – она была младше на целых шесть лет, а мы едва ли уделяли ей достаточно внимания, пока тащили ее за собой через горный перевал. В прошлый раз она проделала этот путь годовалой малышкой, на спине у матери, а до того, как на ее народ обрушилось проклятие, ее и вовсе не было на свете.

– Вспомни, кто забрался на дерево и отвлек от нас медведя-демона, – напомнил я.

Она улыбнулась. Я протянул ей половинку инжирины, и она откусила кусок.

– Ну ладно, – сказала она. – Пойду проверю, не найдется ли минутка у жены свечника.

Толпа у свечного прилавка поредела. Там стояли только две старушки, приценивавшиеся к самым дешевым и грубым свечкам. Такие горят не слишком ровно, но долго, а рачительная хозяйка прибережет оплывший воск и сделает из него новую свечку, использовав в качестве фитиля обычную нитку.

– Да где ж ее взять? – сказала одна женщина другой. – На рынке уже сколько месяцев нет пряжи, не говоря уж о толстых нитках для свечей.

Вторая нахмурилась, но все же выложила три маленькие монетки за свечи.

– Всегда найдется какой-нибудь старый платок, – сказала она своей спутнице.

Вот каким теперь был Харуф. Шерсть продавали в Камих, но она не возвращалась обратно в виде пряжи или ткани. Она возвращалась в виде готовой одежды – дорогой и годной только для носки. Прядение и правда основа любого ремесла, подумалось мне. Интересно, где свечник добывает фитили и как бдительно ему приходится их охранять?

– Чего тебе, малышка? – жена свечника наконец заметила Арву.

– Никогда не видела свечей такой тонкой работы! – воскликнула Арва мелодичным голоском. – Такая и в королевском замке придется ко двору!

Жена свечника улыбнулась, будто вспомнив что-то приятное и в то же время с тоской.

– Ах, малышка, – сказала она, – именно этим и занимался раньше мой тесть. Его свечи были еще лучше этих, но нынче на такие товары спроса нет.

– Вы делали свечи для королевского двора? – восхитилась Арва.

– Да, когда я только вышла замуж, уж восемь лет тому назад, – ответила женщина.

– А в самом замке вы были? – в голосе Арвы звучал детский восторг. – Видели ворота? Бродили по коридорам в поисках мест, где нужны свечи?

– Нет, малышка, – сказала женщина. – Мы бывали только во внутреннем дворе, где нас встречал лакей. Но, скажу тебе, даже двор там – восхитительное зрелище. Широкий, а на каменных плитах ни следа грязи с дороги. В те времена за замком следили как следует. Железные ворота сияли, а стражники стояли навытяжку и ни на секунду не расслаблялись.

Железные ворота и стражники. Такое может оказаться нам не под силу.

– Да и света везде хватало, – продолжала жена свечника. – За исключением одной башни – мне это всегда казалось странным. В остальных трех башнях всегда горел свет, чтобы даже ночью замок было видно издалека. Но в одной из них всегда был только крошечный огонек.

Если там есть окно на улицу, возможно, это наш шанс.

– Здорово, наверно, было! – воскликнула Арва. Она не оглянулась на меня, но сжала кулак за спиной, показывая, что она знает: я услышал все, что меня интересовало.

– Да уж, малышка, – сказала женщина. – А теперь беги-ка, пока мой муж не сообразил, что ты не собираешься ничего покупать.

Арва захихикала и убежала прочь.

Глава 9

Мы встретились на условленном месте, где Сауд спрятал наши вещи, когда солнце уже почти зашло. Первым делом мы разбили палатки, потому что в темноте это было сложно сделать, и развели костер, чтобы приготовить ужин. Наконец, устроившись на ночлег, мы уселись вокруг костра, и, пока стыла чечевица, Арва рассказала Сауду, что ей удалось узнать.

– Рынок очень бедный, – рассказывала она. – Деньги водятся только у торговца одеждой, и остальные его за это ненавидят. Одежда там не лучшего качества, и нередко ее приходится распарывать и перешивать, но ткань можно раздобыть только в Камихе, так что им всем приходится закупаться у него.

– Они как будто хотят уморить нас голодом, – сказал Тарик.

– Король с королевой сами голодают! – воскликнула Арва. – И почти так же бедны.

– Я не про короля с королевой, – возразил Тарик. – Я про них.

– Я не понимаю, – сказала Арва, но Тарик не взглянул на нее и больше ничего не сказал.

Пока мы жили на перекрестке, все было ясно, но с тех пор, как мы пришли в Харуф и Тарик чуть не захлебнулся кашлем на берегу ручья, я уже плохо понимал, кто мы такие и где наш дом. От слов Тарика у меня внутри похолодело. Мне не хотелось об этом размышлять.

– Как далеко мы от замка? – спросил Сауд.

– Полдня пути, – ответила Арва. – Можем дойти дотуда завтра к обеду, и у нас будет полно времени, чтобы найти нужную башню.

– Что? – переспросил Сауд, потому что Арва пропустила самое важное.

Она пересказала ему, что узнала от жены свечника, и тут вспомнила про инжир. Она почистила его и протянула Тарику. Он проглотил его в два укуса и по-прежнему молчал.

– Йашаа, это ужасный план, – сказал Сауд, когда Арва закончила рассказ.

– Знаю, – ответил я. – Можешь придумать что-нибудь получше? У нас не получится войти в замок под видом кого-то другого. Для торговцев мы явно слишком молоды, а всех своих стражников они знают в лицо.

– Это верно, но взбираться на башню… – протянул Сауд. – Это что-то из старых сказок. Думаешь, ты сможешь?

– Я смогу! – воскликнула Арва самым убедительным тоном. Но мы на это не купились.

– Нет! – хором отрезали мы с Саудом.

– Нет, Арва, – на этот раз голос Сауда звучал спокойнее и он смотрел ей в глаза. – Ты лазаешь лучше всех нас, это правда, но залезть на башню – только полдела. А что, если в башне полно стражников? А что, если это тюрьма? Мы знаем, что ты сумеешь забраться на самый верх, но сможешь ли ты справиться с тем, что тебя там ждет? Йашаа, может, и не так ловко лазает, но он лучше подготовлен к тому, что придется пробивать себе путь дальше.

Арва вздохнула. Я знал, что, хоть она и поняла Сауда, ей казалось, это все лишь потому, что она слишком мала, чтобы принести пользу.

– Когда вырастешь, – сказал я ей, – сможешь принимать участие во всех опасных затеях, которые требуют куда-то залезть.

Она рассмеялась, и Сауд расслабился, так что на мгновение все мы, кроме Тарика, все еще погруженного в свои мысли, были счастливы.

– Они будут недовольны, – сказал Тарик. – Я знаю это. Точно знаю.

– Король с королевой или стражники? – переспросил Сауд.

– Нет, нет, нет! – воскликнул Тарик, бросив наземь свою миску, из которой разлетелась во все стороны чечевица. – Они, они! Как вы можете про них забывать?

Мы с Саудом переглянулись, и я помимо своей воли взглянул на рюкзак Сауда. Он недовольно вздохнул, но подошел к рюкзаку и развязал тесемки. Он аккуратно вытащил веретено Тарика и пару мотков шерсти и вернулся к костру.

– На, Тарик, – сказал он, протягивая ему шерсть и веретено. – Я тебя остановлю, если закашляешься.

Тарик, кажется, его не слышал. Он накинулся на шерсть и веретено, будто в них было спасение от всех бед. У него не было направляющей нити, но это его не остановило. Он быстро сделал ее, скрутив клок шерсти. Это был не лучший метод, потому что начало нити получится неровным, но вряд ли это имело значение. Покончив с направляющей, он пристроил шерсть поближе к себе, встал на колени и принялся прясть.

Веретено крутилось все быстрее и быстрее. Нитка получалась местами слишком тонкой, местами узловатой, но его это не беспокоило. Ему нужно было лишь чувствовать вращение веретена и удлинявшуюся в его руках нить. Вскоре шерсть закончилась, и Тарик некоторое время хватал руками пустоту, не осознавая, что больше ничего не осталось. Сауд подхватил веретено, прежде чем оно упало и нить размоталась, и взглянул на результаты работы Тарика.