Это была главная тайна Жанны. Самое важное и напряженное занятие, которое уверенно вытесняло все остальные. Зависть.
Зависть управляла всем. Подмяла под себя все чувства. Они возникали подчиненно, просто вытекали из той жгучей смеси, которую вызывали в Жанне люди – сначала некоторые, потом большинство, потом все. Ей казалось, что все люди лучше, счастливее и успешнее, чем она.
Жанна перестала ужасаться самой себе, понимая, к примеру, что она завидует маленьким детям, идущим с мамой за ручку или вопящим вокруг песочницы. Дети так ярко и нарядно одеты, с ними сюсюкают, им постоянно что-то предлагают: яблоко, мороженое, воду. Спрашивают, что они хотят на обед. У них дорогие игрушки, прекрасные велосипеды, электромобили, мобильные телефоны. Это так не похоже на скудное и суровое детство Жанны с эмоционально сухой и скупой до безумия матерью. Жанна проходила мимо детских площадок с безучастным видом и ловила приятные для себя моменты. Ребенок упал, больно ударился, ревет. Мать разозлилась, схватила малыша за руку, отшлепала. Настроение Жанны поднялось.
Мало кто догадывается о том, что можно завидовать инвалидам, больным и старым. Только Жанна знала, какие это разные, чаще всего эгоистичные люди, которые привыкли от всех ждать жалости, подарков, внимания, любой помощи и подачек. Только им дано спокойно лежать и смотреть любую чушь по телевизору, ожидая, пока что-то положат в клювики. А Жанне нужно что-то придумывать. Ей придется тяжело зарабатывать себе на жизнь. Никто не позаботится об ее образовании, никто не собирается за него платить. Никто не отведет за ручку в теплое место, где дают зарплату за сидение у компьютера.
Мать сказала: «Не забывай. В восемнадцать ты свободна от меня, я – от тебя. Ищи работу и подумай о своем угле. В твоей комнате будет наша с Васей спальня. После твоего дня рождения мы ждем ровно два месяца, потом меняем ключи на входной двери в квартиру».
Вася – это новый муж матери. Жанне восемнадцать исполнится через полгода. И у нее нет никого, ни одного человека, к которому можно было бы обратиться за помощью.
Нет, она, конечно, не пропадет. Не белоручка и совсем не дура. Предложений работы – масса. Но дело в том, что все работающие люди делятся всего на две категории. Одни пашут за гроши, другие сразу попадают к кормушке, не потратив на это ни времени, ни сил.
Жанна была уверена, что у всех богатых и успешных людей есть могущественные покровители. И вторая удачливая категория – это не только детки чиновников, это все знаменитые и в чем-то преуспевшие люди.
Жанна могла бы петь, танцевать, руководить компанией, писать романы, стихи, рисовать картины. И если бы у нее были нужные связи, если бы кто-то вложил в нее большие деньги – тогда бы и она стала знаменитой. А все эти бредни про таланты – сказки тех, кто прикрывает ими жестокую и пошлую реальность, в которой никакой талант не нужен в принципе. За деньги можно любую бездарность или обычного человека раскрутить, чтобы получить еще большие деньги.
Жанна страстно ненавидела всех, чье имя попадалось на глаза на страницах газет и в Интернете, и эта ненависть становилась все слаще, все необходимее, давала сил, как терпкое и горькое вино.
Жанне противны были так называемые добрые люди, а на деле – лицемеры, которых все окружающие возносили, как святых. Ведь это тоже такая роль, и в конечном итоге каждый из них преследует корыстную цель. Жанна не считала себя жестокой и бесчувственной. Просто она никому не говорит, если ей жалко того, кому больно, страшно, одиноко. Она умеет читать выражения лиц, глаз, скованные движения. Она жалеет человека в тот миг, когда он того заслуживает. Когда лицо его искажено страданием, когда он бледен и боится смерти. Она поможет в этот миг. Но как только на то же лицо вернется румянец, глаза начнут радоваться всякой ерунде, руки протянутся за очередными подачками, – Жанна сразу с брезгливостью и презрением отвернется. Несчастье тогда несчастье, когда оно себе не изменяет. А потом начинается блаженное существование всеобщего иждивенца, которому бессонный и тревожный человек не может не завидовать. Нужна смелость, чтобы человек признался в этом сам себе. У Жанны такая смелость была.
Самым отчаянным, притягательным и жгучим объектом зависти Жанны была красота. Шквал чувств, которые она вызывала, был сродни множеству выстрелов отравленными пулями. Она была повсюду – красота на продажу, красота, которую еще никто, кроме Жанны, не увидел, и даже красота выдуманная.
Жанна покупала дамские романы в ярких обложках, читала описания внешности героинь, мучилась, как под пытками, но не могла оторваться. За книгами одной писательницы она охотилась особенно. Писательница вдохновенно и ярко описывала своих героинь, которые попадали в разные беды, но в итоге всегда находили счастье. Героини были исключительными красотками, вызывающими всеобщее вожделение.
Если бы Жанна могла, она бы нашла эту писательницу и заплатила ей за другой финал. Пусть она напишет, как эти проклятые красотки помирают в муках, как понимают всю тяжесть своего преступления. Ведь это преступление – вызывать у всех сильные чувства. Но писательница продолжала создавать банальные финалы. Она всегда спасала своих злосчастных красавиц. И Жанна, дочитав очередной роман, который долго искала, швыряла книгу в окно, а сама задыхалась от никому не ведомых мучений, которые на пике, как самая острая боль, превращались в своего рода удовольствие. Такое «удовольствие», что Жанна наутро сползала с кровати, как муха, у которой оторвали крылья и лапки. Сил умыться не было, но оставались силы желать болезней и смерти самой писательнице, которая разбудила такой пожар в ее душе.
Жанна не была уродом. Наоборот: складная и симпатичная девушка. Но самая обычная, такие встречаются по десятку на пару квадратных метров. Она не выделялась, вот в чем проблема. Жанна ненавидела свою типичную внешность. Ведь никто не знал о том, что за глубокий, страстный, ни на кого не похожий человек за ней скрыт. Если бы природа расщедрилась на красоту, Жанна перевернула бы мир.
А так она просто иногда выбирала себе объект для дружбы и зависти. И все зрела в ней мысль: довести хоть кого-то до заслуженной участи. Незаметно, по-умному вывести на точно рассчитанную тропу и принести в жертву собственной зависти. Досмотреть до конца и остаться в стороне. И подарить себе эту тайную, важную, переломную для своей судьбы победу.
Девочка с редким именем Таисия и громкой, известной фамилией Азорова пришла к ним в девятый класс. Тася была дочерью «колбасного короля», богатого и всесильного. Конечно, перед ней стелились и учителя, и одноклассники. Такой кадр в обычной школе! А девочка была на редкость скромной и простой. И отец ее был таким же. Он привык и к своей власти, и к тому, что его дети сразу занимают везде особое положение, ничего для этого не делая. И Кирилл Азоров воспитывал их разумными и критичными к себе людьми. Никаких привилегий по сравнению со сверстниками. Умение ценить лишь свои собственные заслуги, а не то, что заработал папа.
Тася была бы отличницей в любом случае. Но она сама ценила лишь те пятерки, которые тяжело давались. Например, по языку и литературе, которые любила гораздо меньше, чем математику. Одевалась Тася едва ли не проще всех девочек в классе. Наряды ее мало заботили. Она не красилась, не носила украшений. Сверкала лишь той красотой, которую даровала природа, – хорошей кожей и блестящими волосами. Красота ее была не броской, не навязчивой, не липкой и не шоколадной. Чистый взгляд серых ясных глаз, русые локоны, розовые губы, всегда готовые улыбнуться…
Да, вот такой подарок получила зависть Жанны. Начинай завидовать хоть с начала, хоть с конца, и Жанна сделала свой выбор. Она легко стала лучшей подругой Таси. Жанна была умна, с необычным, сдержанным поведением, с редким умением находить нужные слова в серьезных ситуациях и анализировать чужие поступки. Тася была доверчивой и открытой, лесть и подобострастие ей претили. В лице Жанны она нашла подругу, которую искала.
Шло время, промчались школьные будни, приблизился выпускной вечер. Со стороны казалось, что дружба девочек крепнет, становится почти родством. И Жанну никто бы не уличил в лицемерии. Его не было. Она действительно была ближе всех к подруге, потому что постоянно изучала ее. Она жила, дышала, преодолевала ночи и дни в терпком воздухе своей самой главной страсти, которая становилась все невыносимей. Это была страсть ожидания. Жанна ждала Тасиной беды. И очень боялась, что этого не случится. Боялась, что любимцы судьбы надежно защищены от всех напастей, которые достаются лишь обычным людям.
Небо послало Жанне то, чего она у него просила, так внезапно и в таком полном объеме, что она даже растерялась. Был момент, когда ее сердце дрогнуло от потрясения и жалости к Тасе. Но Жанна не ослабела: она отлично знала, что такие моменты проходят, люди оправляются от любых бед и взлетают на новый уровень своего великолепия, несовместимого с покоем Жанны.
Могущественные враги Кирилла Азорова затеяли организованную травлю с целью свергнуть «колбасного короля». Сначала была битва гигантов, только по одну сторону – он один, а против него – безжалостная стая. Азоров не сдавался, добровольного отречения в пользу других не случилось. И наступил день, когда отца Таси вывели из дома в наручниках после суточного обыска с привлечением соседей-понятых. За его спиной плакали младшие дети, металась в панике жена-домохозяйка, от которой требовали показаний против собственного мужа. И застыла в отчаянии Тася. Девочка на пороге своего большого, обустроенного и защищенного со всех сторон будущего в один момент стала отверженной. Толпа, которая вчера еще ее обожала, обрушила на Тасю шквал презрения. Такой поворот мог вынести сам Кирилл, но не его ясная, простая, доверчивая дочка. Он готовил ее к жизни в добром и справедливом мире.
Когда Тася вошла в класс после ареста отца, о котором трубили все каналы и газеты, к ней подошла только Жанна. Остальные даже не поздоровались, а глаз ненасытных не отвели. Так и шла дочь поверженного короля под любопытными и злорадными взглядами.
И все же Тася сумела победить свое первое отчаяние. Она точно знала одно: отец невиновен. И научилась ставить окружающих на место одной фразой. Тася повидалась с отцом, поговорила с его адвокатами и, гордо подняв подбородок, проходила свое первое испытание. Она была уверена, что справедливость восторжествует. Так сказал папа.
Следствие тянулось, дело затягивалось, в нем явно обозначились две борющиеся стороны. Началась обильная утечка: речь шла о провалах и подтасовках обвинения. И никто не ловил любую информацию так жадно, как Жанна. Ее воображение уже забегало вперед. Победившая принцесса и ползущие к ней на коленях со всех сторон холуи-предатели. Новый виток блистательной судьбы, которая станет лишь более устойчивой и заманчивой для других. А Жанне только и останется в очередной раз проклинать свою судьбу.
А пока она одна была рядом с Тасей. И очень уместно, осторожно, под нужным соусом доносила до подруги болезненную информацию. Где-то мелькнуло сообщение о том, что мать Таси видели нетрезвой. Без конца горе-репортеры ловили людей, которые за деньги продавали им сплетни из жизни семьи Азоровых. Бывшие домработницы, служанки, охранники – многие нашли время и место, чтобы поделиться воспоминаниями. Тасю эти разговоры ранили страшно, больше, чем обвинение отца. Обвинение может рухнуть под тяжестью доказательств, липкие сплетни останутся на поверхности скандала. А Жанна понимала, что это все не материал. Это не то, что окончательно успокоит ее зависть.
И вдруг случилось совсем уж невероятное. На один «желтый» канал притащили бывшую гувернантку детей, которую Азоров выгнал за воровство. Наглая девица в красном платье, с ярко накрашенными губами и нарисованными глазами поймала свой единственный шанс стать знаменитой и, скорее всего, богатой.
– Это вранье, что он меня выгнал за воровство, – заявила Клава Васильева, вольготно сидя в студийном кресле напротив ведущего. – Все наоборот: Азоров пытался мне заплатить за молчание, а я не взяла. И ушла потому, что не могла больше выносить эту мерзость. Кирилл Азоров приставал к своей старшей дочери Тасе. И его жена об этом знала, потому и начала пить. Не скажу, конечно, что между ними было, но то, что отец к Тасе приставал, докажу.
– Тьфу, гадость! – сплюнул рядом с Жанной ее отчим Василий. – У них точно все провалилось, раз делают ставку на такую тухлятину.
А ставку действительно сделали. И все явно было заготовлено заранее. По заявлению Клавы Васильевой начали новую проверку: по факту педофилии. Опять обыски, но уже совершенно дикие. Из документов и альбомов Азорова изымали фотографии его детей и пачками отправляли на экспертизу по факту детской порнографии. Жену и детей допрашивали. С Тасей беседовали разные специалисты в присутствии врачей и психологов много раз. Впереди был осмотр у гинеколога и проктолога.
Девочка потеряла десять килограммов за неделю. Она ходила с застывшим лицом и совершенно белыми губами, но слез ее не видел никто. Жалоб не слышала даже Жанна.
Но накануне осмотра Тася ей позвонила сама:
– Жанна, ты мне нужна. Только ты мне нужна. Я тебе верю. Только тебе. Ты можешь мне помочь. Приходи, пожалуйста, к нашему подъезду. Это займет немного времени.
Жанна шла, а сердце ее бешено колотилось в ребра. Оно почувствовало, что это финал. Тася встретила ее, благодарно сжала руку холодной ладошкой и повела в подъезд своего семнадцатиэтажного дома. Вызвала лифт, но нажала кнопку не своего пятого этажа, а семнадцатого.
– Чтобы никто нас не видел и услышал, – объяснила она Жанне.
На последнем этаже они вышли на открытый общий балкон. День угасал и тонул в солнечном кровавом мареве.
– Жанна, ты моя единственная подруга, сейчас ты мой главный и родной человек. Сразу скажу: ты не сможешь изменить мое решение. Ты можешь только помочь мне в самом важном деле жизни. Я все очень понятно написала. Это для них. Для всех. А тебе объясню просто. То, что они сейчас придумали в войне против папы, невозможно преодолеть словами. Они завтра увидят только одно: то, что я девочка. А вся эта грязь останется. Папа, может, и справится. А меня она уже утопила. Ты понимаешь, что такое Интернет. Я со своей фамилией и внешностью не спрячусь даже на необитаемом острове. Это меня достанет везде. Об этом будут знать все люди, все мужчины. Об этом узнают мои дети, папины внуки. И кто-нибудь обязательно будет говорить, как это всегда бывает: «Ну, тогда просто не доказали». Это можно прервать только одним способом – вместе со мной. В этой бумаге я клянусь своей чистой жизнью и такой же смертью, что не вынесла подлой клеветы. У меня лучший отец на свете, это не понять пошлым людишкам, которые знают лишь мерзость. И пусть они осматривают мое тело. Только без меня. Возьми письмо.
Тася говорила, Жанна слушала не дыша. Это было так великолепно, так красиво. Это действительно единственный способ всех победить и все доказать. Это способ стать всемирно известной в один ослепительный миг, стать бессмертной королевой для всех девочек и девушек. Жанна видела прекрасные, недостижимые в своей святости и благородстве портреты, проникновенные слова и слезы в честь необыкновенной Таисии Азоровой. Да, она спасет не только отца. Она спасет свой род, в котором не будет только ее детей…
Тася вложила в ее руку письмо и легко взлетела на перила балкона. И Жанна уже знала, что делать. Она мысленно уже поменяла их местами. Сейчас она поймает свой единственный шанс. Это она влетит в ослепительное бессмертие.
Жанна резко сдернула Тасю за пояс джинсов. Когда та упала на пол, Жанна изо всех сил сжала ее запястья: «Это чтобы были синяки, ты сопротивлялась». Сунула письмо ей в карман, вытащила свой телефон, нажал запись видео и быстро сказала:
– Прими, пожалуйста, от меня этот подарок. Так надо, ты скоро поймешь. Все будет как ты сказала. Мы победим сейчас их. Вот я сейчас обращаюсь к ним, ко всем: это вы хотели убить мою подругу. А я без нее все равно жить бы не стала. Мы с этой девочкой сейчас одно целое, но ей еще нужно жить, чтобы спасти отца. Я не могу ее уговорить, я не хочу ее уговаривать. Я только своей жизнью могу остановить страшную клевету. Никто лучше меня не знает, что это за люди. Что это за чистые и светлые люди. Тася, ты должна остаться, чтобы вызвать «Скорую» и полицию. Они, может, успеют меня спасти. У тебя все будет, дети тоже. А у меня все есть. Прощай.
И начался стремительный полет для всех участников этой истории. Не было только Жанны, осталась лишь память о ней. И в море слез огромного количества людей были скупые и самые жгучие слезы Таси. Все случилось как сказала Жанна. Кирилл Азоров вышел на свободу, его сторонники разоблачили клеветников. Дело не просто прекратили, началось другое, настоящее – по факту клеветы и доведения до самоубийства. Поступок Жанны, которая спасла подругу ценой своей жизни, все называли подвигом, самоотверженностью святой души. Литератор-правозащитница написала об этом повесть. Спектакль по ней поставил молодежный театр «Театр. com». Девочки писали стихи и пели песни о великой ПОДРУГЕ. И никогда Тася не догадается, что сама Жанна назвала бы это завистью. Такой невероятный придумала Жанна финал своей маленькой несчастливой жизни.
Создать образ
Тоня была хорошо воспитана, хорошо образована. У нее была приятная внешность. Светло-русые гладкие волосы, серые глаза, интеллигентное продолговатое лицо с правильными чертами. Проблема была в другом. Тоня не вписывалась ни в какой коллектив из-за слишком самостоятельного, независимого характера. И еще ей самой категорически не нравилась собственная внешность. Тоне не хватало в себе как раз того, что ее изысканный и капризный вкус презирал в других. Женственности, врожденного кокетства, соблазнительности, ванильной сладости образа.
Была бы она такой, то сумела бы подать себя как совершенно необычную роковую женщину. Такую, которая лишь с помощью сильного ума сдерживает свое гипнотическое воздействие на мужчин. Пытается скрыть свою притягательность, редкую сексуальность, а они все равно прорываются, и уцелевших мужчин вокруг нет. Вот только этого Тоне не хватало. Все остальное в жизни она поняла и знала, как строить судьбу, карьеру, дело и покой.
Беда была в том, что отсутствие желаемого внешнего эффекта Тоня переносила все болезненнее. Это стало препятствием для достижения нужных целей.
Но перемены не заставили себя ждать. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Тоня уволилась из бедного и тоскливого НИИ, в котором штатные психологи, коим Тоня являлась, собственным коллективом разрушали все свои разработки и рекомендации о совместном творчестве, сотрудничестве и взаимодействии. Сотрудники – в основном женщины за тридцать – друг друга раздражали, друг другу мешали, объединяло их одно: всем было стыдно нести домой с работы то, что называлось зарплатой.
Тоню постоянно преследовало ощущение, что это и не работа вовсе. Что она никому не помогает. Просто «заговаривает боль» и «снимает порчу». Это не профессия, это не результат. Но не начинать же все сначала? Выбирать другую профессию, получать другое образование… Нет, не в образовании и не в методах дело. Надо выйти к людям напрямую и по ходу уже понять, что им требуется. А там, даст бог, сил и ума хватит.
А для начала требуются звучный аккорд, яркий свет, которые привлекут внимание. Люди ищут помощи в потемках и чаще всего идут на все броское, завернутое в сверкающий фантик.
Тоня дала себе три месяца на поиски выхода из положения. На больший период времени растянуть сумму ее скромных сбережений невозможно. А выход нашелся через неделю. Просто явился в деталях и красках, как единственный вариант, как возможность соединить работу и свои самые рискованные и недостижимые мечты. И оставшиеся деньги Тоня смело начала тратить на достижение цели. Без сомнений и оглядки, так она была уверена в том, что идея верна.
Нужно создать образ, нужно начать его продвижение, а ниша подвернется сама.
Несколько дней она придирчиво изучала сайты актрис и моделей, затем работы выбранных фотографов. Оставила две кандидатуры, а после телефонных переговоров сделала выбор в пользу более дорогого, менее известного и совсем не изысканного фотографа, зато наполняющего свои работы необузданным эротизмом. Менее всего для Станислава было важно сходство. Его модели на разных снимках казались разными женщинами.
Он приехал к Тоне с большим саквояжем тряпок и косметики. Станислав обходился без костюмеров и стилистов не из экономии, а потому, что сам создавал модель и результат. Приступая к делу, еще не знал, что получится. Тоне он велел смыть косметику и раздеться до белья.
Фотограф занавесил окна черным полотном, зажег все светильники и софиты. Тоню изучал детально, пристально, чуть ли не под лупой. Она пыталась поймать его взгляд, но было полное ощущение, что он сейчас ее не видит вовсе. Станислав рассматривал ее не как человека, а как сложный рисунок на вышивке тонким шелком. Затем стал снимать камерой с огромным объективом. Снимки – не меньше полусотни, – которые он выводил на монитор компьютера, – казались Тоне кадрами фильма ужасов. Она никогда не думала, что из ее простой внешности можно получить такое устрашающее зрелище. Каждая складочка, морщинка, папиллома, отек или провал, любой нечаянный взгляд, выдающий страх или робость, усталость или разочарование, – на гипертрофированных кадрах Стаса превращались в карту человеческих уродств. Грубые ключицы казались строительными конструкциями. Маленькая, нет, скорее мелкая грудь выглядела нелепо и даже непристойно под тяжелейшим, совсем не женским подбородком. Боже, Тоня даже не представляла, насколько у нее уродливый подбородок! Если бы увидела такой у кого-то другого, сказала бы, что им можно кирпичи разбивать. А вялый живот, ноги с провисшей кожей на внутренней стороне бедер… И ведь ей, несчастной, всегда казалось, что у нее хорошая спортивная фигура – не худая, не толстая, не требующая больших хлопот. Для поддержания достаточно лишь утренней гимнастики.
Через несколько часов Тоня была практически без чувств. Надежда, кажется, скончалась. А измученный мозг лишь вычитал из суммы ее сбережений сумасшедший гонорар за этот сеанс «изучение объекта». Куда они могут приплыть из такой гавани? А каждый последующий сеанс создания образа – это еще большие суммы. Впрочем, при заключении договора Стас сказал, что можно платить в рассрочку. Тоня всю жизнь холодела от слов «долг», «рассрочка» и «кредит». Это для нее разновидности самого страшного понятия – кабала. Тюрьма и рабство. Она не влезла бы в рассрочку даже ради того, чтобы не умереть с голоду. А тут так влипла.
Наконец Станислав погасил самые слепящие лампы, выключил компьютер и взглянул на Тоню. Впервые взглянул, как на живого человека.
– Слушай, а ты что-то синяя совсем. Ты не сердечница случайно?
– До сих пор ею не была, – храбро ответила Тоня. – Сейчас не знаю.
– На сегодня все, – заключил Станислав. – Деньги, как договорились, переведешь на карту. А я дома покумекаю, что у нас может получиться. Так какой образ тебе нужен? Назови предметно. Конкретную личность или героиню фильма для примера.
Тоня перевела дыхание и проглотила жесткий комок, который мешал говорить.
– Ранняя Бриджит Бардо, только гораздо интереснее. Бьющий, даже убивающий эротизм, сексуальность и при этом интеллект, эрудиция, авторитетная позиция.
– Нехило, – хмыкнул Стас. – Ранняя Бардо – это лет двадцати? Тебе сколько?
– Мне сорок два, – непримиримо сказала Тоня. – Но заказ будет именно такой. Договор в силе, если меня устроит результат. Оплачивать готова в рассрочку, любую сумму.
– Понял, шеф, – поднялся Стас. – Эти баулы оставляю. – Он кивнул на вещи и аппаратуру. – Дома поработаю с тем, что у меня получилось. Через три дня вернусь. А ты хорошо питайся и как следует выспись. Я за результат ручаюсь, главное, чтобы ты дожила до такого счастья. Шутка.
– Юмор – твоя сильная сторона, – сказала сухо Тоня, – только не слишком им злоупотребляй, твой мозг может быть не рассчитан на большое напряжение. Это я как специалист говорю.
– А ты змея, – добродушно усмехнулся Стас. – Это хорошо. Может пригодиться. Стервы – они сексуальные.
Как тонуть в черных днях? Не пытаться выплыть – только это и поняла Тоня. Не думать о том, что ты своими ногами оттолкнула прошлое, а перед будущим поставила невыполнимую задачу, как мачеха перед Золушкой. И нет больше связи между тобой и людьми, между тобой и твоим делом. Да что дело… Даже тело твое цепенеет в ужасе из-за конфликта с головой.
Но она дисциплинированно ела по часам и старалась спать ночью. Это удавалось лишь со снотворным. В одном не было сомнений. Силы понадобятся. Если доживет, как сказал этот придурок.
Перед приходом Станислава Тоня и не подумала краситься или укладывать волосы. Сняла халат и натянула джинсы с майкой. Открыла дверь фотографу, кивнула хмуро и подумала: внешность у него по-настоящему мужская – крупное, волевое лицо, ежик волос, пристальный взгляд. Но какая же у него странная профессия, господи-боже-мой! Создавать образы по фантазиям истеричек. Из этих же истеричек. Хотя по суммам получается, наверное, неплохо, даже если все кончается на этапе «изучение объекта». Неадекватных объектов вокруг пруд пруди.
Стас прошел в гостиную, как по своей квартире. Включил только обычный, верхний свет, открыл свой ноутбук.
– Готова? Присаживайся. Посмотри.
Тоня начала рассматривать галерею то ли снимков, то ли картин. Разные женщины. Блондинки, брюнетки, шатенки, рыжие. Одетые, полуодетые и совсем раздетые. Волосы длинные, короткие, прямые, локонами. Кажется, разного возраста. Общее одно – или откровенный, бьющий наповал эротизм, или якобы скрытый, тайный соблазн. Вот как у этой чопорной дамы в больших очках, с гладкими волосами, затянутыми сзади в пучок, в глухом черном платье под подбородок, длиною до щиколоток. А рот у нее яркий, с вызывающей красной помадой, она призывно облизывает губы острым язычком.
Стас смотрел на Тоню с улыбкой.
– Ты еще не въехала?
И только после этого вопроса Тоня поняла, расшифровала свое недоумение. Да это все она! Стас подфотошопил к ней разные волосы и разную одежду. Он что-то выделил, что-то спрятал в ее внешности. Но она узнает и свои глаза, и свой рот, и свой тяжелый подбородок, просто все это подано в другом ключе, товарном, что ли… И, конечно, никаких мелких дефектов из той картотеки уродств, какая была вначале.
– Ничего себе! – выдохнула Тоня. – Ты, наверное, гений.
– Без наверное, – небрежно ответил Станислав. – Но учти: это только начало. Фотошоп – это проба моего пера. Работать придется и тебе.
Так начался второй этап. Стас одевал Тоню в принесенные вещи, красил и причесывал. Затем вновь снимал до потери ее пульса огромным объективом, выбирал свет, иногда почти убирал его. На этот раз фотограф устал больше, чем Тоня.
– Нелегкая это работа: из болота тащить бегемота, – заключил он известным детским стишком почти ночью и вытер пот со лба.
И Тоня не сказала ни слова по поводу его чувства юмора. Станислав ушел еще на два дня, чтобы вернуться с первыми снимками Тони в новом образе.
Еще день они работали вместе. Как соавторы. Только руководила уже Тоня. Она соединяла, выбирала, ставила новые требования. И, наконец, спокойно и удовлетворенно произнесла:
– Все. Это. Это оно. Этот образ мы должны развивать, углублять, открывать с разных сторон. И теперь главное: этот образ должен быть неповторимым и узнаваемым. А мое имя на его фоне – сразу смотреться как бренд. Давай так: «Антонина Станиславовна, независимый психолог».
– А что, мне нравится. И меня не забыла. Я вроде папы Карло, да?
– Да.
С первыми, яркими, выразительными, не самыми откровенными фотографиями Тоня открыла аккаунты во всех соцсетях. На Фейсбуке, «ВКонтакте», «Одноклассниках», в Твиттере, Телеграмме, Инстаграмме. Выложила подготовленные публикации на разные темы. Это были ее научные статьи, доклады, рефераты, сокращенные, изложенные почти разговорным языком, с броскими примерами, адаптированные к прочтению на бегу, мельком. Что-то непременно зацепит, если не любого, то многих. Темы: от сексуального воспитания детей до борьбы с семейным насилием. От бытового цинизма до политических преступлений. У нее был цепкий и внимательный взгляд, живой и образный язык, выводы созерцателя, ученого и судьи.
Через месяц у Тони было десять тысяч подписчиков, через два – пятьдесят. Она уже оборудовала одну комнату как приемную для посетителей. Оформила свою практику как частную предпринимательскую деятельность. Услуги практикующего психолога. Парадокс: два месяца назад у нее была приличная сумма сбережений, и она панически боялась с ними расставаться, боялась провала и нищеты. Сейчас у нее не было ни копейки. Все вложила в Стаса и оборудование кабинета, а страх сменился уверенностью. Тоня чувствовала, что все получается. Что она сделала очень верный ход. На свете миллионы независимых, свободно блуждающих психологов. Но ни одному из них не пришло в голову – поразить всех своим необычным внешним видом, притянуть взгляды и разогреть нервы. Даже чувственность разбудить: она помогает мозгу понять мысль и смысл сказанных слов. Да, аудитория Тони была в нее немного влюблена. В том и смысл проекта.
Последние деньги она потратила на то, чтобы зарегистрировать частную предпринимательскую деятельность по месту жительства. Дальше шла речь о доходах. Через неделю Тоне пришлось посадить знакомую девочку-студентку секретарем на домашнем телефоне: записывать посетителей в очередь. Называть им время и сумму.
Тоня много работала, была в постоянном процессе улучшения своей внешности. Ничто так не стимулирует человека, как ежедневные просмотры твоих фотографий десятками, а затем и сотнями тысяч незнакомых людей. От этого в результате зависят и профессия, и заработок. Но люди ко всему привыкают. И Тоня решила выйти на следующий уровень. Видеоконтакт с аудиторией.
Стас просто пожал плечами: «Нет проблем». И стал ее личным оператором. Экспериментировали они, как и раньше, в Тониной квартире. Задумка такая и была: видео не профессиональные, а почти домашние. Самой простой камерой, в обычной комнате, но на пределе возможностей оператора.
И опять все началось с провала и депрессии. Тоня смотрела на первые записи и не сомневалась, что такой страшной бабы она еще не видела. Стас тихо потешался. Еще не задействован редактор, он еще не нашел свет и ракурс. Тоня сама еще не представляет, как она хочет выглядеть. Говорить в кадре умные вещи – это не просто смотреться милой картинкой. Одно другому может мешать. Тот сексуально-безмятежный образ, к которому стремилась Тоня, может убивать смысл сказанного. И тогда всему конец. Текст, просто написанный и условно связанный со снимком, работает совершенно иначе.
Тоня вновь металась в поту по ночам, лихорадочно думала, делала наброски текста. Она вновь была в растерянности.
Они записали множество текстов, она меняла одежду, Стас ее по-разному красил и причесывал. Все было не то.
– А не бросить ли нам эту затею к чертям собачьим? – однажды осенило Стаса. – Не идет, ты же видишь. Ты свои умные мысли изрекаешь, стараясь не менять форму накрашенных толстым слоем губ, ты возмущаешься чем-то, а сама боишься, что будут видны морщины. Насколько проще все было раньше. Кто хотел – читал умные посты, кто хотел – смотрел на клевую телку.
– Нет, – упрямо сказала Тоня. – Не бросим. Будем искать.
То, на чем они остановились, не было совершенством, мягко говоря. Человек искушенный их хитрость без труда бы понял. Но в большой аудитории, распространяющей видео в геометрической прогрессии, нашлось немало людей, которым такой вариант общения показался более доступным и предпочтительным. Возник эффект личного знакомства. Клиентов стало намного больше.
Но Тоня и Стас работали над каждым видео как проклятые. В этот раз Тоня не оставила своему фотохудожнику места для фантазии. Она жестко все лимитировала. Только один ракурс, свет только с такой стороны, одежду и макияж она выбирала сама. В результате Стасу приходилось писать это, практически лежа на полу, всегда слева, и держать камеру в одном положении. Тоня сидела очень прямо, умудряясь и говорить экспромтом, и не двигаться ни на миллиметр в рамках выбранной позы. Выглядело это так: женщина с ярко накрашенными глазами и губами, в платье или с огромным декольте, или с расстегнутыми пуговичками по всей груди бесстрастно и почти без выражения произносит очень серьезный текст. Она говорит о свободе личности, о связи между внутренним рабством и любым преступлением, начиная с бытового криминала и кончая политическим садизмом. Она рассказывает жестокие, подчас страшные истории. И зритель перестает думать о том, почему он видит только часть лица, о том, при чем здесь декольте и тесный лифчик, подтягивающий маленькую грудь до Тониного эротического идеала. И никто, конечно, не догадывался о том, что лишь в таком положении подбородок кажется меньше, губы полнее, глаза больше.
Возник неожиданный даже для Тони эффект. Статичность картинки, неподвижность лица, слишком ровный тон голоса, эти подчеркнутые детали сексуальности в сочетании с мощным, жестко реалистичным текстом казались виртуозно придуманным приемом. Женщина, созданная для жизни, в одежде для свидания, сидит неподвижно на краю пропасти. Она говорит другим, что там ад, который страшнее смерти, потому что создан людьми здесь и сейчас. Создан палачами и жертвами в равной степени. И она, рассказчица-пророчица, потому и застыла от понимания и скорби.
Получилось и это. Нашлось множество людей, для которых именно такие прямые обращения оказались открытием. Они услышали то, что не смогли бы прочитать, понять в написанном бесстрастном тексте. Тоня расширяла круг тем, искала свои способы помощи людям в тяжелых ситуациях.
Но однажды она честно призналась самой себе в том, что проблема возникла у нее. Проблема диковинная, неслыханная, никем не предусмотренная. Тонин образ стал диктовать ей свои условия. Он сражался с ее ясным умом и пытал женский организм. Тоня теряла себя, не знала, каких еще сюрпризов ждать от образа. Она попала в какое-то зазеркалье.
Это возникало внезапно, душной, постыдной волной. Тоня выходила из дома скромной, интеллигентной женщиной, быстро шла по делам в обычной одежде, которая не мешала движениям, скрывала недостатки фигуры, не бросалась в глаза. И вдруг в массе других людей, бесполой толпе она начинала видеть только мужчин и женщин, чье главное стремление – найти друг друга, загореться, уйти от догм, норм и приличий.
Ее возбуждали грубые люди, которые говорили друг другу откровенные вещи, непристойные комплименты. И тот факт, что с Тоней все общались вежливо, если замечали ее, она переживала болезненно, как унижение. Стеснялась сама себе в этом признаться, но это было так. Понимание настигало ее безжалостно. С кем она могла этим поделиться? Как? В какой форме? И Тоня пользовалась той трибуной, которую сама создала для огромной и анонимной человеческой массы.
Она писала личные, откровенные посты. Рассказывала о том, как ее, к примеру, в темном переулке догнал незнакомый мужчина. Как грубо он ее схватил, как она умело отбилась, прибежала домой, а там ее настигла страсть. И где теперь найти того мужчину? Это темы-провокации, они вызывают обсуждения на месяцы. Все считали своим долгом дать совет. Масса новых подписчиков. Тоня успокаивала себя, что она делает это для привлечения клиентов, и только.
Шло время, такие признания становились все откровеннее, Тоне становилось на мгновение легче. Ей было стыдно перед собой. Но образ продолжал требовать привлечения к себе такого внимания. Тоня читала в комментариях грубые признания, тяжелые и безвкусные комплименты, понимала, что с ее стороны это обман, но выйти из образа уже не получалось.
Однажды утром Тоня, как будто окончательно не проснувшись, бросилась к компьютеру и написала очередную ерунду, ради того, чтобы употребить безобразные и подзаборные слова, которые где-то услышала, и слова ее вдруг стали мучить.
«Я шла сегодня в магазин, разогрелась под горячим солнцем, зевала и мечтала лечь на травку, а какой-то страшный мужик в рабочей робе сначала не пропускал меня, уставившись как баран на новые ворота. А когда я его обошла, сказал вслед: «Девушка, какая у тебя нарядная жопа».
Тоня нажала «отправить». Какое-то время сидела неподвижно, под непрестанные звуковые сообщения о комментариях и лайках. На сегодня аншлаг на ее страничке обеспечен. Она выключила компьютер, подошла к зеркалу, взглянула в усталые и честные глаза умной и порядочной женщины, которая так много знает о смысле всех вещей, и поняла, что нужно спасаться. Достала с полки бутылку красного вина и отпила прямо из горлышка. Она в таком тупике. Она даже не на распутье, потому что возможность свернуть давно пройдена. А ловушку для себя Тоня изобрела сама.
В ближайшие же дни Тоню настигло следующее открытие. Образ беспощаден не только к ней. Он вытесняет ее профессиональное и человеческое отношение к другим людям. Не просто к людям, а к тем, кому она взялась помогать. Это было уже страшно.
Тоне позвонила женщина. Говорила сбивчиво, путано, но все было понятно. Эта женщина – беспомощная жертва домашнего насилия. Ее муж – чудовище. Двое маленьких детей. У нее нет возможности ни бежать, ни работать, ни придумать, как найти средства для существования. Муж не дает ей денег даже на болеутоляющие лекарства после побоев. Она увидела ролик с Тоней и с тех пор мечтает с ней встретиться. По крохам сумела отложить какие-то деньги на консультацию из того, что муж оставляет на продукты.
Женщину звали Марией. Когда она немного успокоилась, то рассказала такие детали, от которых у Тони привычно зашлось сердце. Она представила себе эти описанные сцены. Молодая женщина кормит, купает детей, учит их читать и писать, старается с ними гулять, играть и улыбаться, а сама с холодеющим сердцем ждет вечера. И вот открывается дверь, и заходит он. Всегда мрачный и подозрительный. Сначала пытает ее сумасшедшими вопросами: где была, с кем говорила, кто ее видел. А потом включает детям мультики на полную громкость и ведет жену в ванную. Закрывает дверь изнутри, она берет в зубы полотенце, чтобы не кричать. И он начинает ее избивать. Жестоко и умело. Потом он уходит ужинать с детьми и укладывать их спать, а Мария смывает кровь и ползет на четвереньках к супружеской кровати. И, не имея права даже плакать от боли, ждет там еще супружеского изнасилования. Тоже в жестокой форме.
Они договорились о времени консультации в тот час, когда Мария может попросить свою маму посидеть с детьми. Тоня стала продумывать порядок действий. Нужно работать не только и не столько с женщиной, нужно найти подход к мужчине. Не поучать, не стыдить, а войти и в его положение. Задача не для слабонервных. Тоня к слабонервным никогда не относилась. Просто это тот случай, который именно для нее и есть самое сложное. Насилие, подавление личности, рабство – это фобии самой Тони. Это поле, на котором цветет ее ненависть, ее жгучий протест. Она подчас ненавидит свою профессию. Какое, к черту, понимание! Такая скотина, как муж Марии, должна все испытать на себе.
Тоня допустила мысль о том, что у нее сейчас достаточно денег, чтобы обзавестись особыми исполнителями, которые будут вершить справедливость, как она себе ее представляет. И в качестве научного эксперимента это тоже имело бы смысл. Каким станет человек, если пропустить его через мясорубку тех же унижений и мук, какие он приготовил самому близкому и слабому человеку. Женщине. Жене. Матери своих детей. А последствия, разоблачения? Если все сделать по уму, никто ничего не докажет. Никто не обнаружит связи.
У Тони не было личного опыта насилия. Единственный случай, когда хватило независимого, гордого характера и богатого воображения. Ее родители ни разу пальцем не тронули в детстве. Она принимала как должное их любовь и отвечала взаимностью. Но однажды раздраженный чем-то отец пригрозил: «Я тебя выпорю». И все. Через час он об этом забыл. Но за этот час умерла любовь его дочери к нему. Знал ли он об этом? Догадался ли? Тоне кажется, что да. Она росла, а он смотрел на нее все с большей тоской. И говорил иногда: «Ты – гвоздь, в мое сердце вбитый». Так они и не объяснились никогда до его смерти. Отца давно нет, а тот протест и ее нелюбовь до сих пор живы. Она не простила его. Что говорить о людях, для которых это не просто слова? О детях и женах, измученных болью и унижениями в скрытой от всех глаз камере пыток под названием «семья».
И вот Мария пришла. Был яркий и жаркий день. Невысокая, полноватая женщина в длинном платье из черного сатина в мелкий цветочек, на голове темный платок, завязанный по-деревенски – концами назад. Они вошли в кабинет: плотные шторы там всегда задвинуты, горят мягкие, приглушенные светильники. Обстановка, успокаивающая нервы и дающая иллюзию полной защищенности.
Совсем мало времени понадобилось Тоне для того, чтобы снять скованность Марии, растопить ее застенчивость. Женщина вздохнула, развязала с облегчением платок и даже улыбнулась. Да, все так, как Тоня и предполагала. На нежном, бледном виске – кровоподтек, край губы разбит, а здоровый и белый зуб в нижнем ряду сломан.
Прошло минут десять, и Мария говорила с Тоней, как не говорила ни с кем. Ее положение истязаемой жертвы люди, даже близкие, воспринимали как тяжелую увечность, давно перестали жалеть. Это был ее выбор, значит, с ней что-то не так. С бывшими подругами и одноклассницами Маша давно не общалась. Ей чудилось и осуждение, и злорадство. Она была школьной красавицей, а они – нет. Теперь она самая несчастная, она вроде и не совсем человек. На нее иногда смотрят с брезгливостью, так ей кажется.
– А что я могу? – спрашивала Мария. – Квартира его, деньги его. Дети маленькие, и он их любит. Детей он никогда не обижает. Они одеты, накормлены, никаких денег он не жалеет, когда они болеют. И куда я их потащу? Да он, если захочет, просто отберет их, я ничего не докажу. Скажет, что я изменяла, что он меня не бил, я все придумала.
– Ты его любила? – задумчиво спросила Тоня.
– А не знаю, – махнула рукой Маша. – Выбил он мне все это из головы. Помню, как бегала на свидания, как хотела ему нравиться. Помню, что мне было хорошо с ним в первое время. А как именно хорошо – уже забыла. Может, ему так нравится меня мучить, что я уже не женщина. Я, как бревно, рядом с ним. Кроме страха и боли, ничего не чувствую.
Она произнесла эти слова спокойно, и так это было чудовищно, нелепо, жестоко и несправедливо, что у Тони заныли все нервы, а глаза прикипели к этой женщине – пленительной, созданной для любви и полного счастья. К этой женщине, растоптанной, как сладкий плод. Лицо Тони было совершенно спокойно, и голос не дрогнул. Но она ненавидела человека, которого никогда не видела. Константина, мужа Марии.
Она задавала вопросы о нем, Мария старательно и подробно отвечала. Тоня видела его все отчетливее, она искала уязвимые места для того, чтобы попытаться с ним поработать. Как – это техническая проблема. И она, конечно, без особого труда читала эту несложную, сумрачную и погрязшую в своем преступлении душу. Да, это упертый, жестокий тип, физиологией которого совсем не управляет мозг. Или наоборот: тусклой, неразвитой физиологией управляет именно дефектный, изломанный, извращенный мозг. Все, что у него есть для обладания такой прелестной женщиной, – это физическая сила. Он не может ее заставить себя полюбить так, как ему хотелось бы. Он сам не верит в то, что его возможно полюбить. И он делает то, что может. Он убивает жену. Убивает ее красоту и женскую суть.
Мария продолжала говорить, она была почти счастлива такой возможности – просто разделить с кем-то все, что с нею происходит. Это уже было огромной помощью в ее положении узницы деспота и вампира.
Тоня смотрела на нее уже не своим взглядом. Она смотрела на нее взглядом мужа. Любого другого мужчины. И вдруг произошло что-то ужасное. Тонино сознание как будто затуманилось. Это было невероятно сильное вмешательство в ясный и привычный процесс изучения и понимания. Как инъекция сильнодействующего препарата. Он исказил Тонин взгляд. Да, тот самый осколок зеркала, который причиняет боль смотрящему, убивает доброту и объективность. Это был выход Тониного образа. Он впервые проявился в таком варианте.
Тоня видела красивое лицо, которое не просто не испортили следы побоев. Они лишь оттенили редкую женскую привлекательность. Под скромным сатиновым платьем напрягалась и манила полная и красивая грудь, которой не нужны ухищрения с особыми лифчиками. Мария положила ногу за ногу, и Тоня поняла, какой магнит для мужчин эти упругие бедра, округлые колени, маленькая стопа. И глаза у Марии большие, карие и томные, и губы полные, зовущие без помады и ухищрений фотографа Стаса… И все это муж Константин оставляет без присмотра. А Мария без него ходит по улицам, встречает других людей, и у всех есть возможность делать с ней в мыслях все, что они хотят. А она… Кто же поручится за то, что она никогда не ответит. Она же забыла, как женщине бывает хорошо…
Тоня остановила себя, когда почувствовала не свое желание. Она испытала ярость и страсть мужчины, сила которого стала безумной и тупой. Раздавила его собственное сердце и надежды. Неизвестно, кто из них большая жертва. Она – слабая, испуганная, обиженная, или он – неспособный подчинить или уничтожить ее красоту. Тоня на мгновение поняла, как живется человеку без света веры. А ее образ продолжал с пристрастием и тоской изучать Марию. Тоня смотрела на нее глазами ревнивой соперницы, злорадных одноклассниц, которые в школе не были красавицами, для которых настал час их внутренней мести. Таким женщинам, как Мария, чего-то такого и желают другие женщины, категорически не такие.
И в какой-то момент разговора Мария вдруг вздрогнула, зябко передернула плечами и растерянно посмотрела на Тоню. Она почувствовала. Она, знающая лишь злобу, сумела что-то уловить в их необычном, профессионально выверенном контакте. А Тоня опять не шевельнулась, никак не выдала боль пронзившего ее стыда. Она была сейчас врачом, переставшим бороться за жизнь больного. Она стала предателем дела. Своего дела. Чистого и безупречного лишь в одном случае: когда нет конфликта между сердцем и умом. Когда долг рождает любовь. Это и было всегда богом Тони. Долг есть любовь.
– Какая ты чуткая, Маша, – мягко сказала она. – Да, ты сразу поняла: я думала о том, что чувствует твой Константин, что его ведет, толкает, заставляет… Такая у меня работа – я должна понять и его. Я же не суд, не прокурор. Мне труднее искать выход. Общаться и с ним, искать общий язык. Не беспокойся, он ничего не узнает о нашем знакомстве. Сейчас передохнем, и я расскажу тебе, какой у меня план. Он есть.
Тоня вышла в кухню и там минут десять разбиралась с собой, укрощала свой образ, советовалась с опытом и чувствами. Вернулась с маленьким подносом. На нем стояли два бокала красного вина и пиала с орешками и конфетами.
– Глотни, дорогая. Я хочу, чтобы ты согрелась. Не удивляйся. Я не обычный психолог. Я, наверное, совсем не он. Я долго искала и, кажется, нашла дело, которое стало моей миссией. Я хочу быть другом и помощником тем, кто попал в беду. Я хочу быть неправильной, но нужной. Вот и все, чего я хочу.
Мария пригубила вино, съела шоколадку. Она была так похожа на осчастливленную прелестную девочку, что Тоне захотелось срочно найти ей настоящего мужчину – сильного, мудрого, такого, которому дано оценить масштаб своего счастья. И понять, что счастье – не сплошная эйфория. Счастье – это тяжесть, забота, боль. И все такое драгоценное – не променяешь на самый блаженный покой.
– Ты, как жемчужина, порозовевшая от солнца, – сказала Тоня. – Об этом я думаю. О том, как впустить в твою жизнь свет и солнце. Но без твоей помощи мне не справиться. Нам нужно разрушить эту тайную крепость. Этот запор в ванной, это полотенце в зубах, твой страх – испугать детей, открыть, раскрыть, сделать все явным… В вашей тайне, которая давно известна всем, как в гнилом болоте, размножаются опарыши безнаказанности. В этом все дело. Константин боится многого, не боится только ответить за свои поступки. Это разрушило его мозг. Надо попробовать вправить. Ничего страшного – ни полиции, ни судов. Ничего такого, что могло бы повредить еще больше тебе и испортить жизнь детей. Немного искусства. Сейчас я тебе все объясню.
Дальше началась просто работа по плану. Тонин метод – переходить от пункта к пункту неотвратимо, несмотря ни на что. Ее подсознание еще металось и путало мысли, но дело уже стало самоцелью, не уязвимой ни для каких помех. Тоня назначила Марии еще несколько встреч. Приготовила для нее «шпионскую» аппаратуру – маленький, плоский мобильник, который можно скрыть даже в белье, портативные видеокамеры, особые препараты, которые можно спрятать хоть в банку с крупой, хоть в стакан для зубной щетки. А сама закружилась вокруг их дома и того автосервиса, где работал Константин. Вскоре она знала очень многое о невысоком сутулом мужчине с хмурым, вечно усталым лицом. Тоня знала о нем гораздо больше, чем Мария, которая без него не провела ни одной ночи их несчастного брака.
А проблемы самой Тони – непонятные, жгучие, настолько запутанные, – они были в силе. Она теряла себя. Свою цельность и ясность. Свою искренность и прямоту. Она вдруг испытала то, что понимала только теоретически. Есть темные и низкие желания, которые спят в каждом женском теле, но чаще так и умирают во сне. Есть зло, рожденное от союза таких желаний, ловушки, которые ставит мозгу коварная плоть.
Но от своих привычек Тоня не отступала. Продолжала разнообразить образ: это ее ответственность уже перед многими, едва ли не основная часть дела. Заботилась о внешности, здоровье. В ее жизни появились тренажерные залы и бассейны. Тело стало мускулистым и спортивным, как говорится, пупком можно бутылки открывать. Тоня выбирала новые фасоны-секси, обживала наряды.
Как-то вечером она надела новое платье телесного цвета, облегающее ее, как перчатка, с большим, как водится, декольте и открытыми руками. Ярко накрасилась: лицо должно кричать и слепить, привлекая внимание к эффекту «обнаженного» платья. И решила так прогуляться по улице, чтобы привыкнуть к тесноте этого футляра.
Вечер был теплый и тихий, люди встречались редко, Тоня задумалась сразу обо всем и поздно почувствовала чужое дыхание слишком близко к себе. Она быстро оглянулась. Господи, бойся своих желаний, они могут исполниться! К ней протянул руку мужчина, нет, мужик из придуманной некогда истории. Одет он был во что-то камуфляжное, дышал на Тоню перегаром. Мужик грубо схватил ее, с идиотским смехом, в полной уверенности, что она именно для этого и вышла. Тоня не растерялась. Она сознательно помедлила: ей нужно было услышать себя. Себя в этом образе. Она выслушала уродливые комплименты из того разряда, который казался ей возбуждающим для спрятанной чувственности. И только потом, после насыщенной паузы, отработанно использовала точный удар коленом в пах, от которого мужик скорчился вдвое. И быстро пошла – ни в коем случае не побежала, – к дому. Мужик мог бы ее догнать, но его энтузиазм легко прошел.
Дома Тоня медленно сняла платье, стерла макияж, а затем с жестоким остервенением сдирала, смывала почти кипятком следы пальцев этого типа, его запах и свое бесконечное отвращение. И была счастлива. Все на месте. Ее инстинкты, ее избирательность ее не подвели. Они не поддержали рискованную игру, затеянную ее мозгом. С этим открытием жить стало легче.
Тоня продолжала принимать посетителей. Теперь ее сеансы стали реже и значительно дороже. Она все чаще участвовала в решении чужих проблем на деле. Это были уже не просто советы и рецепты. Тоня вышла из рамок одной профессии. Она создавала другую, настоящую: ничего наукообразного, умозрительного. Только то, что требуется человеку, попавшему в беду. Она пришла к очень простому выводу: как правило, выход из настоящего, а не воображаемого несчастья может быть только один. Но жертва им никогда не воспользуется, если ей не помочь. Вот она и будет придерживаться лишь настоящих бедствий. Нервы людям пусть успокаивает кто-то другой.
Этот посетитель был не похож ни на кого. Тоня сразу поняла: он не созерцатель, а читатель. Он пришел к ней, потому что поверил ее текстам. И если такому человеку нужна помощь, значит, случилось что-то совсем невероятное и, скорее всего, требующее тайны.
В ее кабинете-исповедальне Илья посмотрел ей в лицо прямо, изучающе. Взгляд был таким долгим, что Тоня прочитала суть. Если ему что-то в ней сейчас не понравится, она так и не узнает, зачем он приходил.
Она ждала спокойно. И сформулировала для себя первое впечатление. Почему он не похож на других мужчин? Потому что в его внешности так прочитывается печаль, та самая, от большого знания. И он ее не стыдится, она не вредит и не противоречит его мужской силе. Он знает ей цену, ее высокую цену. Это, наверное, любовь. Это какая-то глубокая тоска. Если он останется, если Тоня ему покажется достойной доверия, она все узнает… На такое признание она даже не рассчитывает.
У Ильи были серые, умные глаза, жесткий и властный рот. Седые виски освещали красоту неброского лица. И лоб с темными морщинами опыта и открытий. Да, Тоня никогда не встречала мужчины, который казался бы ей таким привлекательным. Раньше она бы захотела спрятаться от его взгляда. Но теперь все немного иначе. Ее образ может задержать, заинтересовать и такого мужчину. Возможно.
Он решил. Он остался! Илья попросил разрешения закурить и достал айфон. Открыл галерею. Тоня перелистывала снимки девочки, юной девушки. Уже не очень юной девушки. Маленькой, миленькой и аккуратной, как куколка. Девушка менялась, менялась… И менялась все резче, катастрофически. И, наконец, стала чудовищем, ее лицо превратилось в маску из фильма ужасов.
Тоня знала это явление, этот диагноз, это начало конца, этот страшный и стремительный финал юных жизней. Кто-то посоветовал хорошенькой девочке-подростку: стать совсем идеально красивой. Кто-то помог, скорее всего, деньгами. И девочка бросилась доводить себя до совершенства. В дело вступил пластический хирург. Тоня смотрела на снимок, отображающий итог не меньше чем пятой операции. Эти глаза уже наверняка полностью не закрываются, этот огромный рот, давно утративший форму, открывается в механической полуулыбке резинового урода. А талия под силиконовыми шарами узкая, наверное, с ладонь.
– Неужели удаляли ребра? – спросила Тоня.
– Кажется, – кивнул Илья. – Меня не во все посвящают.
– Это дочь?
– Да. Ася. И ее внешность, как выяснилось, не самая большая беда. А мне казалось, что хуже не бывает. Вы ничего не замечаете на вот этих, последних снимках?
– Что-то со здоровьем?
– Да я не знаю, как вообще в такой ситуации можно говорить о здоровье. Но вроде не жалуется. Ест какие-то крошки и тренируется часами, чтобы на этих костях были мускулы. Считается, что она здорова. Возможно, раз выносит такие истязания над собой. Тут другое…
– Минутку… Я попробую сама. Встречалась с очень похожим случаем. Вот такой прямой, окончательный, темный взгляд. Это не группа смерти?
– То ли группа, то ли просто один негодяй. Магистр, кукловод и убийца. Он убивает мою дочь, а мне, наверное, придется убить его. Больше не могу ничего придумать. Потому и пришел… Вы не попробуете? Без гарантий, разумеется. И непременно без огласки. Никакой общественности и других специалистов.
– Да. Без гарантий.
– Я могу оставить аванс?
– И без аванса.
Они думали, сотрудничали долго и напряженно. Тоня предлагала свой план, Илья что-то принимал, в чем-то сомневался, затем они синхронно перевели дыхание, вытерли одновременно пот со лбов, посмотрели друг на друга и улыбнулись. Начало хорошее.
А потом случилось это… Илья уже уходил и как будто оттягивал время, как будто боялся остаться вновь один со своим несчастьем. Он осмотрелся, задержал взгляд на больших портретах, развешанных на стенах. Потом взглянул пристальнее, подошел ближе… И вдруг расхохотался, обернувшись к Тоне:
– Это вы? Это действительно вы? Невероятно! К кому я пришел!
Портреты на стенах – лучшие работы Стаса. Любой специалист назвал бы их искусством. Это были самые яркие проявления образа Тони, то, что еще никто не видел. Женщина-вамп, женщина-соблазн, женщина-призыв. Самые откровенные наряды и позы, макияж, доведенный до гротеска, выражения – шедевр фотошопа. Илья с горестной насмешкой и недоумением смотрел на интеллигентную, строгую и скромную женщину, которая только что казалась ему самой мудрой и сильной из всех представительниц своего пола. Смотрел и ничего не понимал.
– Вы решили, что у меня тот же диагноз, что и у вашей дочери? – сухо спросила Тоня. – Отвечу. Нет, как видите. Стою перед вами, умытая, под скальпелем не лежавшая. Но есть и общий момент. Он называется – спрос. Ася стала жертвой этого жестокого и безжалостного спроса, ее кто-то использовал, как валюту. Я – по другую сторону. У меня просто бизнес. Не все, как вы, читают умные тексты. Большинству нужны картинки. Это мои картинки. Я знаю, что нужно будить в людях. Мы работаем, или вы поищете специалиста, более щепетильного в средствах?
– Работаем. Я восхищаюсь вами. И уважаю, как самого необычного человека, которого мне доводилось встречать. А эти изображения… Может, они и помогут там, где пехота не пройдет. То есть там, где бессильны логика и разум. Вдруг Ася поверит вам.
– Вдруг, – поставила точку Тоня на их договоре.
Такого тяжелого, напряженного периода в жизни Тони еще не было. Дела Марии и Аси. Узнать все, понять то, что понять невозможно, наметить план действий, не исключая ничего, самых рискованных и стремительных решений. На кону реальные жизни, судьба двух маленьких детей Марии. Какую-то очередность удавалось выстроить в связи с нерешительностью Марии. Она все приняла, согласилась участвовать, она была психологически подготовлена, слепо доверилась Тоне, но изо всех сил оттягивала час «Ч», находила причины. То насморк у ребенка, то какая-то авария в квартире.
С Асей познакомилась сначала не Тоня, а ее образ. Она вошла на страничку Аси в Инстаграме со своей самой яркой фотографией на аватарке. Вступила в контакт. Ася оказалась изломанным и запутанным человеком. Сумрачное сознание, фантасмагорическая картина в мозгу вместо отражения реальности, физический и моральный дискомфорт на грани серьезных диагнозов. Девушка болезненно жаждала внимания, похвал и в той же степени боялась любых контактов. Она поверила в свою исключительность и прятала тайну о своей ничтожности. Она писала, что хочет только смерти, она явно была в какой-то ловушке без выхода, но, конечно, надеялась на соломинку, на чудо.
Тоня сумела стать этой соломинкой. Ниточкой между приговоренной Асей и остальным миром. В мире, который отвергал Асю, оставалось ее любимое с детства мороженое, там по-прежнему светило солнце и мурлыкали кошки. По этому миру Ася сделала не так уж много шагов, она в нем была хорошеньким ребенком, она собиралась ступить в заманчивую женскую жизнь королевой, и никак не меньше. Прошла сквозь боль и страх ради этого, а оказалась не просто у разбитого корыта. Она оказалась у могилы. И вместо принца обрела лишь страшного хозяина, который руководит теперь и ее телом, и ее желаниями. Ему принадлежат и те деньги, которые ей шлют со всего мира. Миллионы чужих, враждебных Асе людей посылают деньги на то, чтобы она их продолжала развлекать своим видом. А теперь они ждут ее смерти.
Наступил день, когда Тоня внимательно и придирчиво изучила материалы, собранные и систематизированные нанятым ею частным детективом.
– Отлично, – сказала она. – Человек, который напишет заявление в прокуратуру и подаст иск в суд, уже готов. Это обманутый спонсор, который искренне считал, что посылает деньги напрямую Асе. Он хотел, чтобы девочка купила себе домик в Италии и перестала заниматься этим ужасным позированием перед всем светом. Фамилия спонсора Ранцевич, это очень богатый человек, бывший известный хирург. Оставил практику, живет замкнуто и одиноко после трагической гибели дочери. Не вдается в подробности, но, судя по его отношению к Асе, там было что-то подобное.
– Понятно, – сказал детектив Сергей Кольцов. – Я буду готов в любой момент схватить мерзавца за руку. В частности, в тот момент, когда он переведет очередную сумму со счета, который принадлежит якобы Асе, на свои безбедные дела. Он сейчас увлекается недвижимостью. Обстановку недавно выписал из Франции.
У них получилось. Степан Морозов был арестован как эксплуататор подростков и девушек с целью наживы, организатор «группы смерти». На его счету были и другие жертвы, немало денег он получил от поклонников нечастных моделей и наивных спасателей. Речь шла исключительно о реальном сроке.
– Только это и спасет подонка, – сказал старый и печальный Ранцевич. – Он заслужил, чтобы родители растерзали его на части. Я буду настаивать на компенсации всех моих денег, но только для реабилитации Аси.
