книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Трепет черных крыльев (сборник)

Татьяна Корсакова. Время сказок

Походы к психотерапевту больше не помогали. Наоборот, Алисе начало казаться, что после того, как она вставала с удобной, обтянутой дорогой кожей кушетки и выходила из врачебного кабинета, становилось только хуже.

И таблетки тоже не помогали. То есть помогали поначалу, первые пару месяцев. У Алисы даже получалось заснуть и проснуться без кошмаров. Или кошмары эти были такими глубокими и запрятанными так далеко в глубинах подсознания, что просто не успевали за ночь выбраться наружу? Она давно приучила себя спать мало, урывками, а просыпаться при первом же тревожном звоночке. Вскидывалась в холодном поту, с трепыхающимся в горле сердцем, с придушенным еще во сне криком. Она научилась выживать.

Мастерство свое она отточила до филигранной точности и в дебрях снов ориентировалась едва ли не лучше, чем в реальном мире. Впрочем, в реальном мире выживать она тоже научилась. Кто бы поверил, что вчерашняя детдомовская девчонка – бестолочь, трава придорожная! – не останется при дороге, пыльная и притоптанная чужими равнодушными башмаками, а рванет вверх, к солнцу и лучшей жизни!

А она рванула! Буром перла к своей цели, стиснув зубы, сжав кулаки, орудуя локтями, если те, что были впереди, не желали расступаться. И не потому, что детдомовская и наглая без меры, а потому, что нечего ей было больше бояться. Не было в ее жизни ничего такого, что могло бы остановить, затянуть назад, в прошлое.

Как выживала, как боролась за положенную по закону однушку, как обивала пороги высоких кабинетов, Алиса почти сразу же забыла. Зачем помнить такие мелочи? Зато она запомнила, как въезжала в свою собственную квартиру. Помнила голые стены, немытые окна, застоявшийся воздух и гулкое эхо под потолком. Первым делом она распахнула окна, впустила внутрь ветер. В качестве подарка на новоселье ветер принес ей рыжий кленовый лист, галантно положил на подоконник, рядом со старинной книгой, еще одним подарком, с которым и хотелось, и не было сил расстаться.

Вторым делом Алиса сварила себе кофе, настоящий, молотый, непростительно дорогой и невероятно вкусный, купленный на последние деньги специально к новоселью. Это был ритуал, сродни шаманскому. Он наполнил квартиру удивительным ароматом, приручил ее окончательно и бесповоротно. А еще он призвал Макса.

Дверь открылась без стука, почти беззвучно, и Алиса замерла, сжала в руке чайную ложку. Ложка могла стать оружием, если ударить в правильное место и с правильной силой. Уж она постарается, коль проявила такую непростительную безалаберность и не заперлась на ключ!

Угроза была нестрашной. Не угроза даже, а так… недоразумение. Высокое, худое, патлатое, в драных джинсах и вытянутой майке.

– Привет! – сказало недоразумение и потянуло носом. – Вкусно пахнет. Угостишь соседа кофе? Кстати, я Макс.

Сосед, значит. Можно было догадаться. Вот хотя бы по тапкам.

– Нет, кстати Макс, не угощу. – Ей не нужно было быть милой и вежливой с незнакомцами. И кофе ей было жалко.

Другой бы ушел, а этот все равно остался, взъерошил и без того лохматые волосы, сказал:

– Я вижу, у тебя тут все по-спартански. – Отвечать Алиса не стала, но ложку отложила. – Мебели, смотрю, нет, и не предвидится.

Откуда он знал про мебель, которой не предвидится? Стало обидно, самую малость. Будет у нее мебель, дайте срок!

– Предлагаю бартер. – Волосы ерошить он перестал, зато почесал тощее пузо. Ужас!

Про бартер стоило выслушать, здравый смысл и деловая жилка выручали Алису не раз.

– Ну? – сказала она и скрестила руки на груди, чтобы тоже ненароком что-нибудь не почесать.

– Ты угощаешь меня своим замечательным кофе, а даю тебе во временное пользование свой не менее замечательный спальник. Да ты не кривись, ты подумай. Спальник отличный, немецкий, прошел со мной огонь и воду.

– Вот это и пугает, что огонь и воду. – Но, если рассуждать трезво, сделка была хорошая. Даже очень! Если спальник окажется грязным, его можно будет попытаться отстирать. Всяко лучше, чем спать на полу. – Сначала покажи! – сказала она.

– Un momento! – Сосед Макс усмехнулся и скрылся за дверью, чтобы через пару минут явиться с внушительного вида свертком. – Демонстрирую!

Сверток в мгновение ока трансформировался в спальник, с виду вполне себе чистый, возможно, даже отмывать не придется. А сосед Макс уже улегся сверху, забросил руки за голову, посмотрел на Алису снизу вверх.

– Берешь?

– Не валяйся на моем спальнике!

– Значит, договорились! – Он встал, шагнул к Алисе, протянул руку. – По рукам?

– По рукам. – Алиса не любила прикосновений, но его ладонь оказалась широкой и горячей – уютной.

– Я тут взял на себя смелость… – Из заднего кармана джинсов он достал шоколадку. Шоколад Алиса любила так же сильно, как и кофе.

Соседа Макса она тоже полюбила. Не сразу и не с бухты-барахты. Им обоим понадобилось время. Ему – меньше, ей – больше. Многим больше. Доверять людям Алиса разучилась еще в одиннадцать, и сейчас приходилось учиться заново.

Макс был айтишником. На момент их первой встречи – молодым, но подающим надежды, а на момент их первой совместно проведенной ночи уже матерым и востребованным. Он мог позволить себе приличную квартиру в центре, но продолжал жить в однушке в спальном районе. Алиса не сразу поняла, что это из-за нее. А когда поняла, все равно не поверила. О ней никогда никто не заботился. То есть заботились, конечно, но формально, для галочки. Был лишь один человек, но вспоминать о нем было так больно и так стыдно, что Алиса заставила себя забыть. Почти забыть…

Ее собственная карьера тоже шла в гору. Она еще училась на журфаке, но уже писала статьи для крупнейших журналов страны. Так уж вышло. То ли повезло, то ли перо ее оказалось правильной остроты, а поднимаемые темы интересными для широкой общественности. Как бы то ни было, но общественность и начальство к Алисе благоволили, перспективы вырисовывались радужные. А Макс все чаще и чаще стал поговаривать о том, что старость уже не за горами и пора бы начинать вить гнездо или устраивать берлогу. Это уж как Алисе больше понравится.

Ей нравилось и гнездо, и берлога. И перспектива состариться рядом с Максом ей тоже нравилась, но что-то останавливало ее от самого последнего, самого решительного шага. Наверное, страх перед счастьем. Или страх это счастье потерять, если изменить в своей жизни хоть что-то. К примеру, сменить однушку на комфортабельное «гнездо» или не менее комфортабельную «берлогу». Она бы, наверное, рано или поздно решилась, если бы не сны…

…Кричать мешало что-то колючее и пыльное. Да что там кричать – даже дышать выходило через раз. А освободиться от этого колючего и пыльного никак не получалось из-за связанных за спиной рук. Алиса пробовала, но лишь стерла кожу на запястьях в кровь.

Как это с ней случилось, она не знала. Не помнила толком ничего. Помнила лишь, что сбежала с территории, пролезла в дыру в заборе и очутилась на воле. Волю она любила так же сильно, как шоколадные конфеты. А может быть, даже еще сильнее. Оттого, наверное, и сбегала. Убегала недалеко и ненадолго, потому что в свои неполные двенадцать уже отчетливо понимала, что одной на воле ей не выжить, надо немножко подрасти, немножко потерпеть.

Этот детский дом был уже третьим в ее жизни. Третьим и самым мрачным, самым неуютным. Не оттого ли, что был он организован для детей с особенностями?

Про детей с особенностями с придыханием и материнской нежностью в голосе говорила директриса, когда в детдом приезжали проверки или телевидение. В такие дни их всех кормили от пуза, одевали в чистое, малышам выдавали новые игрушки, а для старших даже открывали компьютерный класс. Компьютерным классом директриса особенно гордилась, проверкам и телевидению показывала его в первую очередь. А еще рассказывала, как воспитанникам повезло жить в таком удивительном, пропитанном историей месте. На взгляд Алисы, место это было пропитано лишь сыростью и тоской, но директрисе верили больше, а «детей с особенностями» вообще никогда не спрашивали. Всем казалось, что жить в старинном графском доме, который уже много лет числится в памятниках старины, это в самом деле очень здорово и очень увлекательно. И места вокруг удивительные – тишина, приволье! Сосновый бор подступает к самым стенам, рядом речка, за речкой – дачный поселок. А до ближайшего райцентра всего десять километров. Одним словом, красота!

Места и в самом деле были привольные, и привольем этим Алису к себе манили. Заманили…

Больше всего она любила сидеть у реки. Купаться не пыталась, потому что не умела плавать. Просто сидела, опустив босые ноги в воду, через свернутый в подзорную трубу альбомный лист смотрела на стадо коров, пасущееся на том берегу. Коровы были разноцветные, рыжие, белые, пятнистые. Наблюдать за ними Алисе нравилось, можно было представить, что там, в этом рогатом разноцветье, есть и ее, Алисина, корова. И корову эту она пасет по заданию бабушки. И не беда, что нет у нее ни собственной коровы, ни собственной бабушки. Помечтать ведь можно!

Наверное, Алиса замечталась, потому что не заметила, что на берегу она больше не одна, не почувствовала того, кто встал за ее спиной темной тенью. Встал, больно, до фиолетовых кругов перед глазами стиснул шею, а потом сунул в рот что-то колючее и пыльное. И на голову надел такое же колючее, пахнущее сырой землей и плесенью. Алиса пыталась кричать и брыкаться, но тот, кто явился за ней темной тенью, был сильнее. Ее оторвали от земли, сначала куда-то потащили, потом куда-то повезли. Везли в багажнике вонючей, пахнущей бензином машины. Алиса задыхалась от этой вони, жары и страха и, кажется, окончательно задохнулась, провалилась в спасительную темноту…

– …Очнись, – сказала темнота тихим шепотом. – Эй, ты меня слышишь?

Открывать глаза было страшно, и если бы не надежда, что все случившееся – это лишь сон или чья-то дурная шутка, Алиса бы, пожалуй, так осталась в безопасной темноте.

– Как тебя зовут? – Шепот был настойчивый, не оставлял в покое.

Алиса открыла глаза, но не увидела ничего кроме темноты.

– Не бойся, сейчас глаза привыкнут.

Глаза привыкли, стоило только зажмуриться, а потом поморгать по-совиному, как окружающий мир начал наконец обретать очертания. Мир был замкнут в четырех стенах, подсвечивался мутно-серым светом, просачивающимся сквозь щели в потолке. Но Алису интересовали не стены и не потолок, а голос.

Девочка сидела на дощатом полу, по-турецки скрестив ноги. Даже в скудном свете длинные волосы ее отливали медью, а на носу виднелась россыпь веснушек. Подол нарядного, в рюшах, платья едва прикрывал колени, и девочка то и дело тянула его вниз, разглаживала несуществующие складки.

– Ты кто? – спросила Алиса, разглядывая собственные стертые в кровь, но свободные от пут руки. – Где мы?

– Я Маруся. – Девочка улыбнулась, и в улыбке ее Алисе почудилась жалость. – Мы в погребе под сараем. Теперь это твой дом.

Всю жизнь Алиса мечтала о собственном доме, представляла, каким он будет уютным и светлым…

– Это не мой дом! – Захотелось вдруг вцепиться девочке Марусе в волосы и изо всей силы ударить ее прямо в конопатый нос, чтобы не врала и не пугала. – Это вообще не дом!

– Тише. – Маруся прижала указательный палец к губам. – Не надо кричать, он этого не любит.

– Кто? – Еще недавно ей было жарко и душно, а теперь вдруг стало холодно. – Кто этого не любит? – повторила она уже шепотом.

– Сказочник. – Маруся пересела поближе, снова расправила на коленях свое нарядное платье. – Он любит, чтобы было тихо. Он говорит, что волшебству нужна тишина.

– Сказочник – это тот, кто притащил меня сюда? – Зубы начали выбивать барабанную дробь. Алиса сжала челюсти.

– Не говори так, этого он тоже не любит. Он не притащил, а дал возможность перевоплотиться. Вот так надо говорить, чтобы не злить его. Ты не бойся, я тебя научу. Если его не злить, если попытаться ему понравиться, он разрешит тебе иногда подниматься наверх. Наверху лучше, чем здесь. Не так скучно. – Маруся вздохнула, из складок платья достала гребешок и принялась расчесывать свои удивительные, отливающие золотом волосы.

– Откуда ты знаешь?

Маруся пожала плечами.

– И я все про него знаю. Если ты скажешь, как тебя зовут, я буду тебе помогать.

– Алиса. Меня зовут Алиса. И… спасибо.

Сверху, прямо над их головами, послышались тяжелые шаги.

– Это он. – Маруся спрятала гребешок, проворно отползла в самый дальний, самый темный угол. – Не бойся, – послышался из темноты ее тихий шепот. – И не зли его.

В потолке открылся люк, и в подвале сделалось вдруг нестерпимо ярко. Так ярко, что спускающийся по лестнице человек виделся Алисе лишь черным силуэтом.

– Очнулась? – Его голос был бархатно-ласковый, совсем не злой.

Маруся говорила, что его нельзя злить, а если просто попросить…

– Дяденька, родненький, отпустите меня, пожалуйста! – Алисе и стараться не пришлось, чтобы получилось искренне. Страх сделал все за нее. – Отпустите…

– Тихо, дитя. – Крепкая рука схватила Алису за шиворот, потащила к лестнице. – Не надо меня бояться.

А она боялась! Как можно не бояться человека, у которого вместо лица уродливая маска, который уже сделал тебе больно и наверняка сделает еще больнее!

Маруся ошиблась, наверху был не сарай, а что-то похожее на столярную мастерскую. Точно такая же имелась в детском доме, в ней завхоз Митрич ремонтировал сломанную мебель. В этой мастерской тоже была мебель. В дальнем углу на дощатом постаменте стояла деревянная кровать с резным изголовьем. В воздухе остро пахло лаком. Наверное, запах этот шел из стоящей на верстаке жестяной банки.

– Сядь сюда, дитя. – Человек без лица толкнул Алису к деревянному стулу с высокой спинкой. – Дай-ка я тебя как следует рассмотрю.

Он присел напротив на корточки. Глаз в прорезях маски было не разглядеть, да она и не хотела их видеть…

– Хорошая девочка. – Шершавый палец прочертил полосу на Алисиной щеке. Почти ласково прочертил. – Ты моя сказочная девочка. Ты же будешь вести себя хорошо?

Она сглотнула колючий ком, кивнула.

– Надеюсь, ты любишь сказки?

Алиса уже и забыла, когда в последний раз ей рассказывали сказки. Наверное, очень давно, когда она была еще совсем маленькой.

– Любишь. Все дети любят сказки. – По голосу было слышно, что он улыбается. Это же ведь хорошо, что он улыбается?! – Вот, к примеру, я очень их люблю. У меня есть книга. Удивительная книга с удивительными картинками. Хочешь взглянуть?

– Хочу. – Она снова кивнула. – Очень хочу.

– Вот и прекрасно! – Определенно, он улыбался под своей страшной маской. И по голове Алису погладил ободряюще, а потом сказал: – Я тебе покажу. Только, чур, руками не трогать! Это очень ценная книга.

Руки ее он примотал к стулу веревкой, а потом придвинул стул к верстаку, на который выложил книгу. Это была очень старая книга, в вытертом переплете, с позолотой на корешке. Названия Алиса прочесть не успела, заметила лишь, что оно не на русском языке.

– Это сказки братьев Гримм. – Человек в маске любовно погладил переплет. – Одно из первых изданий. Уникальная в своем роде вещь. Но тебе все равно этого не понять, поэтому давай смотреть картинки!

Картинки были страшные. Не должно быть таких картинок у детских сказок. И сказок таких неправильных быть не должно. А еще ее, Алисы, не должно быть в этом ужасном месте… Хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть, но она помнила предупреждение Маруси. Сказочника нельзя злить. Значит, нужно смотреть и слушать.

Она все сделала правильно, она вела себя хорошо. Настолько хорошо, что заслужила похвалу, черствый пряник и чашку горячего чая.

– Хорошая девочка, – сказал Сказочник, отвязывая онемевшие Алисины руки от подлокотников. – Скоро ты поймешь, насколько прекрасна моя идея. Придет время, и ты станешь ее частью. А теперь вынужден откланяться, у меня еще много дел.

Как только над головой захлопнулся люк, из полумрака выступила Маруся, уселась рядом, спросила:

– Он показывал тебе картинки?

– Гадость, – сказала Алиса шепотом. – Он ненормальный, да?

– Он называет свои картинки иллюстрациями. – Маруся разгладила складки на своем прекрасном платье, добавила со вздохом: – Я долго запоминала это слово. И долго не понимала, что оно обозначает. Я глупая, да?

– Ты не глупая. – Алиса мотнула головой. – Давно ты здесь?

– Не знаю. Наверное, давно.

Это хорошо, если давно. Для них с Марусей это означает надежду. Когда-нибудь их обязательно найдут. И пускай сама она никому не нужная детдомовка, но у Маруси наверняка есть родители, и они наверняка ее ищут. Им нужно лишь продержаться еще чуть-чуть. День. Может, два… Вдвоем ведь не так страшно.

– Вдвоем не страшно, – эхом отозвалась Маруся.

Поговорить бы с ней, узнать все, что она знает про Сказочника. Может быть, получится сбежать еще до того, как их найдут. Вот только сил вдруг совсем не осталось. Сил хватило лишь на то, чтобы улечься на твердом полу, подтянуть коленки к животу, закрыть глаза и сказать:

– Что-то я устала…

– Это все чай… – Шепот Маруси уплывал, растворялся в тишине.

Алиса проснулась посреди ночи. Наверное, это была ночь, потому что вокруг царила тьма, хоть глаз выколи.

– Маруся, – позвала она шепотом и пошарила рукой рядом с собой.

Рука натолкнулась на пустоту, а тишина не отозвалась уже привычным шепотом. Ей бы испугаться, но сон оказался сильнее, придавил голову к полу когтистой лапой, замурлыкал что-то успокаивающее, убаюкивающее.

Следующий раз Алиса проснулась уже утром. А может быть, даже днем. Маруся сидела рядом, расчесывала свои золотые волосы.

– Он забирал тебя? – В голове гудело, а в горле было сухо и горько.

– Забирал. – Маруся кивнула. – Вон там бутылка с водой, выпей. После его чая всегда болит голова, а отказываться нельзя, потому что он может разозлиться.

Вода была теплой, но Алиса все равно прижала пластиковую бутылку к виску в надежде, что боль пройдет.

– Он что-то подсыпает в чай, и потом всегда трудно понять, сколько прошло времени. Иногда мне кажется, что несколько часов, а иногда – несколько дней. Я уже совсем запуталась.

Алиса тоже запуталась. Оказалось, что часы и дни их с Марусей жизни отмеряются чашками чая да сказками, которые читает им на незнакомом языке человек в маске. Мир менялся только наверху. И только по изменениям, происходящим в мастерской, Алиса могла хоть приблизительно судить о том, сколько на самом деле прошло времени.

Перемены коснулись того угла мастерской, где стояла деревянная кровать. На кровати этой появилось сшитое из ярких лоскутков покрывало и две подушки, глядя на которые спать хотелось еще сильнее. Рядом с кроватью теперь стояла резная тумбочка, на которой лежали круглые очки и начатое вязание. А из-под кровати выглядывал цветастый бок ночной вазы.

– Нравится, дитя?

Сказочник сидел за старой швейной машинкой. Она стрекотала так громко, что почти полностью заглушала его ласковый голос, и Алисе приходилось тянуть шею, чтобы со своего стула услышать, что он говорит. А еще чтобы рассмотреть, что же он такое шьет. Но рассмотреть получалось лишь край чего-то пурпурно-красного.

– Нравится.

– Это мой новый проект. И очень скоро ты станешь его частью. Хочешь попасть в сказку, дитя?

Алиса не хотела. Даже в нынешнем своем затуманенном сознании до дрожи, до мурашек боялась этих его сказок.

Маруся тоже видела кровать с лоскутным покрывалом и швейную машинку, и чем больше деталей появлялось в дальнем углу мастерской, тем тревожнее делался ее взгляд, тем быстрее скользил гребешок по золотым волосам, выдергивая целые пряди. Маруся знала больше, чем знала Алиса, но делиться своими знаниями не хотела. Узнать бы почему, да все никак не получалось расспросить: сон накрывал раньше, чем Алиса успевала задать вопрос.

А однажды в мастерской появился волк. Настоящий волк, только мертвый. Он скалил желтые зубы и смотрел на Алису стеклянными бусинами глаз. Волк лежал на кровати, наполовину укрытый лоскутным одеялом, а на голове его красовался смешной кружевной чепец.

– Не бойся, дитя, это всего лишь чучело.

Сказочник придвинул к Алисе чай и очередной пряник. Кажется, ничем другим он их с Марусей не кормил. Раньше Алисе очень сильно хотелось есть, а потом она привыкла. Вот только к головной боли и постоянной слабости привыкнуть никак не получалось. Сил едва хватало на то, чтобы держать в руках чашку.

Ее больше не привязывали. Доверяли? Или просто не видели смысла привязывать такое ослабленное, такое беспомощное существо? Алиса тоже больше не видела смысла. И надежда, что их с Марусей спасут, стала такой же слабой, как и она сама.

– Уже скоро, дитя. Придет твой час. – Ее погладили по голове и даже поцеловали в лоб. – А теперь время сказок!..

– …Это плохо! – Костяной гребешок скользил по золотым волосам вверх-вниз, взбивая их в неаккуратную кудель. – Это очень плохо. Тебе больше нельзя пить его чай.

Маруся говорила привычным своим шепотом, а Алисе приходилось делать над собой усилие, чтобы не уснуть.

– Завтра он будет тебя купать.

Купать… Как же ей хотелось искупаться, намылить расчесанную в кровь кожу ароматным мылом, чтобы смыть грязь и запахи! Но это раньше, а сейчас Алисе было все равно.

– Слушай меня! – Голос Маруси сделался настойчивым, даже злым. – Тебе грозит страшная опасность.

– А тебе? – Дощатый пол манил, казался мягче самой мягкой перины.

– Это не моя сказка. Слушай меня, Алиса. Не спи…

…Маруся оказалась права, на полу в мастерской стояло большое, до краев наполненное водой корыто. От воды шел пар.

– Раздевайся, дитя, – сказал Сказочник и протянул Алисе кусок мыла. – Не бойся, раздевайся! Завтра нас с тобой ждет удивительный день. Мы будем фотографироваться!

Перед площадкой с кроватью и в самом деле стояла тренога с закрепленным на ней фотоаппаратом. Не таким, каким их снимали в детском доме, а старинным.

– Ну, же, дитя! Не заставляй меня злиться. – Его голос был совсем не злым. Наверное, Маруся на него просто наговаривает…

Теплая вода ласково коснулась расцарапанных лодыжек. Алиса блаженно вздохнула и села на дно корыта. Голову ей он мыл сам. Мыл бережно, ласково разбирая спутанные волосы на пряди. У нее ведь не было гребешка, а Маруся никогда не предлагала своего. Жадина…

В уютном махровом халате было тепло и так хорошо, что Алиса даже попросила разрешения оставить халат себе.

– Конечно, дитя!

На этом его щедрость не закончилась. На верстаке Алису ждал настоящий ужин. Картофельное пюре и кусок жареного мяса, от запаха которого ее вдруг замутило.

– Сначала выпей. – Сказочник поставил перед ней чашку с чаем.

Маруся велела чай не пить, но как же не пить, когда он наблюдает?..

Со стороны помоста вдруг послышался какой-то шорох, это тренога с фотоаппаратом медленно заваливалась на бок. Сказочник едва успел ее подхватить, а Алиса едва успела выплеснуть чай в таз с водой. Повезло. Должно же и им с Марусей когда-нибудь повезти…

– …Повезло, – сказала Маруся, присаживаясь рядом. – Завтра тебе нужно бежать. У тебя будет мало времени и мало шансов, но ты справишься. Я знаю.

– Я тебя не брошу. – Теперь, когда ее больше не клонило в сон, мысли сделались ясными и острыми, как лезвие.

– Бросишь. Вдвоем нам не убежать. А ты можешь позвать на помощь. Ты ведь позовешь?

– Позову. Ты знаешь, что случится завтра? Ты уже видела такое? – Острые мысли привели за собой острые вопросы.

– Завтра наступит время сказок. Ты станешь иллюстрацией.

– Время какой сказки наступит? – Она уже и сама знала, какой. Можно было не спрашивать.

– Он называет это постмортем. На его картинках все должны быть мертвыми. Волк уже мертв…

– А завтра умру я?..

– Ты не умрешь. Ты сбежишь и позовешь на помощь!

– А если он разозлится и убьет тебя?

– Не убьет. Это не моя сказка. – Маруся пожала плечами, спрятала гребешок в складках платья. – Спокойной ночи, Алиса.

– …Вот и настало время сказок, дитя! – Сказочник в возбуждении потирал ладони. – Я выбрал для тебя чудесную сказку и сшил чудесный наряд!

Наряд лежал на верстаке. Он и в самом деле был чудесный. Надень Алиса такую красоту на новогодний утренник, все девочки в детдоме умерли бы от зависти. Но сейчас смерть нависла над ней самой. Она протягивала Алисе полосатые чулочки, шерстяное платье, белоснежный передник и сшитый из алого атласа плащ. А под верстаком дожидались своего часа остроносые башмачки.

– Надевай же, дитя! – сказала смерть голосом Сказочника.

Наряд пришелся Алисе впору, даже башмачки. Осталось самое главное – бархатная красная шапочка. Скоро она сама станет сначала Красной Шапочкой, а потом персонажем иллюстрации. Она станет постмортем…

Портняжные ножницы лежали на краю верстака под обрезком алого атласа. Алиса видела лишь их очертания.

– Теперь ты готова, дитя! – Сказочник улыбался под своей маской, руки его дрожали от нетерпения. – Погоди, осталось самое главное…

Самое главное – это чашка с чаем, вот только сейчас в нем не снотворное, а яд. Так сказала Маруся, и Алиса ей поверила.

Сказочник отвернулся всего на секунду, и этой секунды Алисе хватило, чтобы обеими руками сжать ножницы и изо всех сил воткнуть их ему в бок. Сначала что-то тихо хлюпнуло, а потом голова Алисы чуть не лопнула от рыка. Ей показалось, что это очнулся от вечного сна волк, потому что человек не может издавать такие ужасные звуки. Но рычал не мертвый волк, а живой человек. Все еще живой и все еще смертельно опасный…

Маруся велела не тратить силы и время на попытки вытащить ее из погреба, велела бежать со всех ног и привести помощь. И Алиса побежала. Она перепрыгнула через корчащегося на полу Сказочника, обогнула верстак, больно ударившись боком об его угол, на лету поймав падающую с верстака книгу. Дверь мастерской была заперта изнутри, но не на ключ, а на тяжелый железный засов. Если навалиться всем телом, если потянуть изо всех сил, у нее получится.

Получилось. Яркое солнце резануло по глазам, ослепляя, но ноги в остроносых башмачках уже несли Алису прочь от мастерской. Она бежала не разбирая дороги, падая, разбивая в кровь коленки, царапая лицо и руки о ветки деревьев. Она потеряла башмачки, потом атласный плащ, а ненавистную красную шапочку сорвала с головы сама, зашвырнула в придорожные кусты. Оказывается, теперь она бежала уже не по лесу, а по дороге, и пыль окутывала ее серым облаком. А за спиной слышалось страшное рычание, Сказочник гнался за ней верхом на сказочном звере. Наверное, в услужении у него имелся не только мертвый волк, но иная, куда более опасная тварь. Бежать. Бежать изо всех сил…

Силы кончились, и Алиса упала в пыль, зажмурилась, дожидаясь, когда сказочная тварь приблизится, схватит острыми зубами за шею… А тварь вдруг перестала рычать, заговорила человеческим голосом:

– Ну, малая, ты даешь! Я ж тебя чуть не переехал! Ты откуда такая взялась?

Это был не Сказочник, а самый обыкновенный человек на самом обыкновенном тракторе. Он смотрел на Алису сверху вниз и скреб пятерней серую от дорожной пыли щеку.

– Я же говорила, не нужна нам никакая милиция! Видите, побегала и сама вернулась как миленькая! – Голос директрисы вибрировал на такой высокой ноте, что Алисе хотелось зажать уши руками.

Она сидела в здравпункте зареванная, вспотевшая, грязная с головы до ног, вцепившись в теперь уже свою книгу, прижав ее к груди.

– Где ты шлялась, Авдеева? Где ты шлялась целых десять дней?! – Голос директрисы сорвался на визг, но в визге этом отчетливо слышалось облегчение.

Значит, ее не было всего лишь десять дней? А казалось, что целую вечность…

Алиса попыталась объяснить, честно рассказать о Сказочнике, мертвом волке и Марусе.

Ей не поверили! Не поверили ни единому слову! Никто не собирался искать Сказочника и спасать Марусю! И когда Алиса осознала это окончательно, она закричала. Она кричала так громко, что сорвала голос. Она умоляла, уговаривала, плакала в тщетной попытке достучаться до этих равнодушных, озабоченных лишь собственными проблемами взрослых.

– Сложная девочка. Сложная девочка с проблемной психикой, – сказала директриса за мгновение до того, как в Алисино плечо вонзилась острая игла.

Комната закружилась, и Алиса закружилась вместе с ней, падая, проваливаясь в глубокую черную яму, мертвой хваткой цепляясь за теперь уже свою книгу сказок, из последних сил стараясь не забыть Марусино лицо…

Забыла… Или ее заставили забыть? Сложная девочка с проблемной психикой, которую непременно нужно лечить.

Лечили… Когда таблетками, а когда и уколами. Лечили от бредовых фантазий и склонности к бродяжничеству.

Вылечили… Почти. Дурные воспоминания сбежали, затаились, но лишь затем, чтобы ночами возвращаться в кошмарах, тянуть к Алисе когтистые лапы, скалиться страшной маской, шептать ласково на ухо: «Пришло время сказок, дитя!»

Ей оставили книгу. Наверное, директриса посчитала ее не стоящей внимания, просто не заглянула внутрь, не увидела страшные картинки. Или не увидела выбитую на корешке дату, не поняла реальную цену. Алисе уже было неважно. Она почти излечилась и почти поверила, что причиной всему вот эти страшные картинки, которые подтолкнули ее к самому краю, едва не уничтожили. И Марусю она почти забыла. Пока Маруся не повадилась заглядывать в ее уже взрослые, но все равно страшные кошмары…

– …Он придумал новую иллюстрацию. – Маруся садилась на край Алисиной кровати, вынимала из складок своего платья гребешок. – Сейчас он шьет красные башмачки, говорит, что для постмортем очень важны детали. – Гребешок скользил вверх-вниз, путался острыми зубьями в волосах, рвал их с тонким звоном, но Маруся, кажется, этого не замечала. Как не замечала она и кровавых капель, марающих подол ее чудесного платья.

Алиса просыпалась в холодном поту, зажимала рот ладонью, пытаясь не выпустить в этот мир рвущийся из ночного кошмара крик. А когда стало совсем невмоготу, пошла к психологу. Вот только психолог не помог – помог Макс.

– Хватит! – сказал он однажды утром, крепко, до боли, стискивая Алисины плечи, прижимая к себе ее каменеющее от паники тело. – С этим нужно разбираться.

– С кошмарами? – В объятьях Макса почти получалось поверить в то, что творящееся с ней – всего лишь кошмар. – Психолог не разобрался. Думаешь, у тебя получится? – Не нужно было злиться, но вот как-то само собой получалось – и злиться, и отталкивать настойчивые Максовы руки.

Если бы его было так легко оттолкнуть, его бы уже давно не было в Алисиной жизни. Если бы все было так просто, он бы не стал связываться с бывшей детдомовкой, не выменял бы спальный мешок на чашку кофе, не пытался бы прорваться за плотный полог ее кошмаров.

– Это не кошмары, это воспоминания. Тебе просто нужно вспомнить, Алиса!

Книгу сказок Алиса никогда не держала на виду. Сказать по правде, она ее даже не открывала. А Макс открыл. Положил поверх измятых простыней, сказал:

– Давай начнем с малого. Где ты взяла эту книгу?

– Мне сказали, что я ее украла, когда была ребенком.

– Украла раритетное издание, цена которому не одна тысяча долларов? Ну, допустим. – Ладонь Макса заскользила вверх по спине, уговаривая расслабиться, успокаивая. – У кого ты его украла, Алиса?

– У Сказочника…

Слово родилось из темных глубин подсознания, выплеснулось черной кляксой на пожелтевшие от времени страницы.

– Кто такой Сказочник?

Она не слышала. Она листала книгу, переворачивала страницу за страницей, пока не увидела кровать с резным изголовьем и тумбочку с позабытым вязаньем, пока не увидела волка в смешном кружевном чепце и себя саму, лежащую поверх лоскутного одеяла.

– Постмортем… – К горлу подкатил колючий ком, а во рту сделалось одновременно сладко и горько, как бывало после чая, которым поил их с Марусей Сказочник. – Он называл это постмортем. А вот это, – ноготь прочертил черту поверх изображения девочки, – это я. Я должна была стать Красной Шапочкой, если бы не сбежала…

На сей раз сбежать не получилось. Воспоминания догнали, накрыли холодной лавиной, придавили мокрой от слез щекой к пахнущим пылью страницам. Раздавили. Уничтожили. Почти…

Кофе был крепкий и горький, как хинин. Только эта крепость и эта горечь могли перебить вкус чая. Того самого чая, которым поил их с Марусей Сказочник. Алиса вспомнила Марусю. Мало того, она нашла Марусю на страницах сказочной книги! В этой сказке была башня с окнами-бойницами и девочка в нарядном платье, расчесывающая гребешком свои удивительной красоты золотые волосы. Рапунцель…

А Алиса уже искала другую сказку и другую иллюстрацию. Красные башмачки – это очень важно, так сказала Маруся.

На странице сказочной книги красные башмачки жили своей собственной жизнью, приплясывали, отбивали каблучками беззвучный ритм. Башмачки и худенькие девчачьи ноги. Ноги без хозяйки… А маленькая хозяйка наблюдала за этой дикой пляской со стороны. Девочка на картинке была без ног, но все еще жива. Не оттого ли, что время ее сказки еще не пришло?..

– Что мне делать? – Алиса сидела, прижав к груди книгу сказок. – Что мне теперь со всем этим делать?! Идти в полицию?..

– Полиции нужны доказательства, а не страшные сказки. – Макс привычным жестом взъерошил волосы. – Ты должна вспомнить все, что только возможно.

Проблема была в том, что она больше ничего не помнила, не могла даже предположить, где находился дом Сказочника.

– Тогда сделай то, что у тебя получается лучше всего, проведи журналистское расследование. – Макс включил ноутбук, поставил его перед Алисой. – Давай предположим, что твои сны – это не просто сны, а предупреждение. Ты была похожа на Красную Шапочку, твоя Маруся была похожа на Рапунцель, поэтому вас похитили.

– Девочка! – Она все поняла правильно. Теперь, когда Макс указал ей путь, в голове прояснилось. – Если девочка существует на самом деле, если она сейчас у Сказочника, то родители должны были заявить о ее пропаже, в сети должна быть ее фотография!

Фотография нашлась. С экрана ноутбука им с Максом улыбалась девочка лет десяти. Пропавшая три дня назад девочка, умница, отличница, мамина-папина радость, будущая модель для постмортем… Если они не успеют.

– Успеем. – Макс пошел дальше, Макс вспомнил, что он крутой программист и потенциальный хакер.

Его пальцы, тонкие и длинные, словно у пианиста, уже летали над клавиатурой, а на мониторе сменяли одна другую заметки, фотографии, картинки. Алиса следила за ним затаив дыхание, позабыв про давно остывший кофе.

– Смотри, что я нашел!

Сначала Алиса решила, что это иллюстрация, точно такая же, как в ее книге, и лишь через мгновение поняла, что это не иллюстрация, а фотография…

Золотоволосая девочка у похожего на бойницу окошка, все складочки нарядного платья аккуратно расправлены, костяной гребешок запутался в длинных волосах. И кажется, что девочка на фотографии жива, но сердце кричит – не верь, это не безобидная фотография, это постмортем! Для Маруси наступило время сказок, потому что она, Алиса, пообещала, но не спасла…

Алиса не плакала с того самого момента, как вырвалась из лап Сказочника, думала, что не заплачет больше никогда. Она ошибалась. Слез было много, так много, что в них можно было утонуть. Слезы не приносили облегчения, от них становилось только хуже.

– Я так и знал, что он не сможет удержаться. – Макс не утешал, Макс не отрывался от ноутбука. – Таким тварям нужно признание. Слышишь, Алиса, он наследил! И по этим следам я найду его, как по чертовым хлебным крошкам! Алиса, ты прости, но мне нужно уйти! Я вернусь сразу, как только что-нибудь нарою.

Максу понадобилась всего одна ночь и помощь друзей-хакеров.

– Собирайся, – сказал он с порога и поцеловал Алису в нос, как маленькую. – Я знаю, кто это с вами сделал! – В этом был весь Макс, он продолжал считать ее жертвой, даже после того, как узнал всю правду про Марусю. – Я за рулем, по пути все расскажу!

Подчиняясь Максовой воле, джип ревел зло и задиристо, скользил по пустынной трассе наперегонки с собственной тенью, рвался в бой. Алиса смотрела прямо перед собой, до боли в пальцах сжав кулаки.

– Тебе нужно кое-что узнать. – Не сводя взгляда с дороги, Макс успокаивающе погладил ее по коленке.

– Я хочу знать про эту сволочь все.

– Не про сволочь… – Все-таки Макс на нее посмотрел. Посмотрел как-то странно, одновременно растерянно и задумчиво. – Алиса, это касается Маруси…

Он говорил торопливо, словно боялся, что она захочет его остановить, словно сам не верил своим словам. Он говорил, Алиса слушала, и тиски, которые сжимали ее все эти годы, с каждым сказанным словом ослабляли свою смертельную хватку. Оказалось, что она забыла, как это – дышать полной грудью, а теперь вот училась дышать и жить заново.

– …А он и в самом деле фотограф! Говорят, талантливый и самобытный. – От злости голос Макса вибрировал в унисон мотору. – Он фотографировал детей в твоем интернате. Он фотографировал тебя, Алиса! Вспоминай!

Она вспомнила. Молодой, но с уже обозначившимися залысинами, в уютной клетчатой рубашке, в коротковатых брюках, карманы которых были набиты карамельками. Он улыбался Алисе так, словно был ее лучшим другом. И фотографию сделал очень красивую. Это была единственная фотография, на которой Алиса себе нравилась. Определенно, он был очень хорошим фотографом. Определенно, это не мешало ему быть очень страшным человеком…

– …Перспективный, талантливый, из интеллигентной семьи. – Макс говорил, а желваки на его небритых щеках ходили ходуном. – Его дед был смотрителем той самой усадьбы, в которой в последующем организовали детский дом. А во время Великой Отечественной в усадьбе располагалась немецкая комендатура. Думаю, книга сказок осталась с тех самых времен, как и фотокамера. А язык он выучил сам, в силу таланта! – Макс не выдержал, выругался, виновато посмотрел на Алису. – Знаешь, он ведь в самом деле талантливый. Я видел его работы. Не те… другие. Год назад его фотографии выставлялись в Берлине, говорят, произвели фурор у тамошней публики.

– Это точно он? – Она должна была спросить. Им нельзя ошибиться: на кону жизнь маленькой девочки.

– Он заказал красные башмачки. Не купил готовые, а пришел к обувщику со своими рисунками и мерками. Сказал, это нужно для будущей инсталляции, сказал, что важна каждая деталь.

– Они уже готовы – башмачки? – Сердце пропустило удар, а почти разжавшиеся тиски снова начали сжиматься.

– Я не знаю. – Макс снова успокаивающе погладил ее по коленке.

– Куда мы едем?

– Его дед был не только смотрителем усадьбы, но и охотником. В лесу недалеко от интерната есть охотничий домик. Я думаю, он держит девочку там. Так же, как и вас с Марусей…

Они оставили джип на лесном проселке, дальше пошли пешком. Сколько Алиса ни старалась, ни дорогу, ни сам лес вспомнить так и не смогла. И показавшийся из-за еловых лап домик она тоже не вспомнила, но внутри вдруг заныло, завибрировало, словно что-то в ней вот прямо сейчас настраивалось в резонанс с этим местом.

– Ты только не суйся, – сказал Макс одними губами. – Если он там, я сам разберусь. Представлюсь туристом, скажу, что заблудился.

– Мы вдвоем заблудились. Как Гензель и Гретта.

– Нет. – Макс взял ее за руку, крепко сжал. – Он фотограф, у него хорошая память на лица. Если он тебя узнает, все может осложниться. Не бойся, я не маленький ребенок, со мной ему так просто не справиться. Доверься мне.

Ей было тяжело довериться. Но еще тяжелее ей было переступить порог мастерской, маскирующейся под старый сарай. Здесь, в лесной глуши, время вдруг обратилось вспять, ломая и корежа, перекраивая наново, превращая взрослую женщину в маленькую испуганную девочку. Пришло время сказок, дитя… Беги! Беги со всех ног!

И Алиса побежала. Она бежала на встречу с чужой страшной сказкой и порог мастерской переступила уже не напуганной маленькой девочкой, а взрослой женщиной. Она готова!

– …Я же просил. – В голосе Макса не было злости – одна лишь мрачная сосредоточенность.

На Алису он даже не глянул. Он был занят, он вязал грубые узлы на по-аристократически хрупких запястьях человека, чье лицо Алисе все никак не удавалось разглядеть. Человек лежал ничком, не сопротивляясь, не пытаясь избавиться от пут.

– Пришлось ему врезать… На всякий случай. – Макс легко, как тряпичную куклу, подхватил человека под мышки, подтащил к верстаку. – Сейчас я его упакую…

– Это он?..

Алиса была близко, но по-прежнему не могла рассмотреть лица. Она видела лишь удивительной красоты красные сапожки и лежащую рядом пилу…

– Это он. – Макс разогнулся, стер со лба испарину. – Хочешь посмотреть?

Алиса не хотела. Ей было не до того. Она металась по мастерской, лихорадочно пытаясь вспомнить, где же люк. Наверное, искала бы долго, если бы не Макс.

– Вот. – Он сдвинул в сторону железный засов, потянул на себя крышку люка, вопросительно посмотрел на Алису.

– Я сама, – сказала она шепотом и, не дожидаясь ответа, ступила на деревянную лестницу.

Внизу было темно. Сначала темнота эта показалась Алисе кромешной, но скоро глаза привыкли.

Девочка сидела у стены, подтянув к подбородку острые коленки. Она смотрела на Алису снизу вверх, а Алиса не могла отвести взгляда от ее босых ног.

Они успели! Еще чуть-чуть, и было бы поздно, но они успели, и у этой маленькой девочки появилось будущее. Возможно, в ее будущем не будет даже кошмаров. Умницу, отличницу, мамину-папину радость ждет не стылый глянец посмертной фотокарточки, а нормальная жизнь, потому что она, Алиса, вспомнила свое прошлое.

– Не бойся. – Алиса присела перед девочкой на корточки, не решаясь дотронуться, боясь ненароком напугать ее еще сильнее.

Зря боялась. С тихим всхлипом девочка бросилась ей на шею, прижалась дрожащим тельцем, обхватила тонкими ручками, зашептала на ухо:

– Я тебя ждала! Я так боялась, но она сказала, что все будет хорошо, что ты непременно за нами придешь!

– Кто – она?..

Занемела спина, а затылку вдруг сделалось жарко. Наверное, от горячих детских ладошек.

– Маруся. Она здесь давно, дольше, чем я. Она говорила, что ты придешь за мной, а я не верила. – Девочка цеплялась за нее так крепко, словно до сих пор не могла поверить, словно боялась, что Алиса исчезнет из ее страшного темного мира.

– Видишь, Маруся была права. Я пришла за тобой… – Собственный голос казался ей чужим, незнакомым.

– Да, ты пришла… – Из темноты выступила светлая фигурка. – Как хорошо, что ты назвала мне свое имя! – Костяной гребешок аккуратно скользил по золотым волосам, разделяя их на пряди. – Так я смогла тебя навещать. – Маруся села рядом так, чтобы одновременно видеть и Алису, и девочку. – У тебя плохие сны. Это из-за меня?

– Нет, Маруся, это из-за него. – Они до сих пор понимали друг дружку с полуслова. Ведь так и бывает у лучших подруг.

– Хорошо, что не из-за меня. – Маруся вздохнула, разгладила складки на своем платье. – Я не хотела тебя пугать. Понимаешь?

Алиса понимала. Как ни крути, а вырасти и стать взрослой из них двоих получилось только у нее одной. И не потому, что она не сдержала данное обещание и не сумела спасти Марусю, а потому, что Маруся была мертва уже тогда, при их самой первой встрече…

Пропала без вести пятнадцать лет назад. Вышла во двор поиграть с подружками и больше домой не вернулась. Ее искали несколько месяцев. Искали родители, милиция, горожане, даже преподаватель фотокружка, в который Маруся записалась накануне исчезновения. Ее искали все, а нашла Алиса и на целых десять дней стала лучшей подружкой для маленькой мертвой девочки.

– Я вернулась. Сказочник больше никого не обидит. – Алиса протянула руку ладонью вверх.

– Это хорошо. – В том месте, где тонкие Марусины пальчики коснулись кожи, сделалось тепло и немножко колко. – Это значит, что теперь я могу уйти. – Маруся встала, улыбнулась ясной, чуть нетерпеливой улыбкой, шагнула в столб льющегося через люк света, обернулась, помахала на прощанье рукой и исчезла…

…В желтом свете фонаря кружились снежинки. Зима в этом году началась строго по расписанию, в первых числах декабря. Она привела с собой снегопады и каждый вечер рисовала на стеклах морозные узоры, зазывая горожан если не на каток, то хотя бы просто на прогулку. Алисе было не до прогулки. Ее мутило с самого утра. Мутило, хотелось плакать, соленых огурцов и шоколадного торта. Хотелось немедленно и именно в такой последовательности. Если бы рядом был Макс, вопрос с огурцами и тортом решился был в два счета, но Макс только что улетел в Торонто на какой-то ужасно важный симпозиум, на целых три дня оставив Алису одну-одинешеньку в их новой квартире. Гнездо или берлога – они так и не договорились, как стоит называть новое жилье – вздыхало тихим эхом, уговаривало Алису немного потерпеть. Токсикоз – это ведь не на всю жизнь, рано или поздно это закончится. И никто не виноват, что она не поставила мужа в известность, а сам он не догадался. Мужчины – существа толстокожие, с ними надо без обиняков. Сказала бы: «Кстати, дорогой, у нас будет ребенок». Глядишь, и не полетел бы никто на симпозиум в Торонто, глядишь, и плакать расхотелось бы. Потому что выть белугой в присутствии Макса – несусветная глупость. Кто же плачет рядом с таким замечательным мужем! А теперь уж что? Теперь нужно как-то продержаться пару дней.

В дверь позвонили, настойчивым звонком спугнув Алисину хандру. За дверью стоял Макс. В одной руке он держал шоколадный торт, а второй прижимал к пузу трехлитровую банку огурцов. На Алису он смотрел одновременно с тревогой и радостью.

– Знаешь, я тут придремал по пути в аэропорт, и мне приснился удивительный сон… – Взгляд его сделался чуть менее тревожным и чуть более радостным. – Это была Маруся. Она сказала, что я глупый и совершенно не разбираюсь в женщинах.

– Совершенно не разбираешься… – Одновременно хотелось и плакать, и смеяться.

– А еще она сказала, что очень скоро наступит время сказок. Хороших сказок. И что прямо сейчас тебе необходим вот этот странный набор. – Банка с огурцами призывно качнулась.

– Необходим. Просто жизненно необходим! – Алиса прижалась щекой к холодной с мороза Максовой щеке, добавила шепотом: – Кстати, дорогой, у нас будет ребенок.

Сергей и Анна Литвиновы. Пыль на ветру

– Да в жизни я это не подпишу! Я вам что – идиот? – Заказчик отшвырнул договор.

А Вика весело подумала: «Ты не идиот, а купчина. Новоявленный миллионер. Нувориш. Денег много – ума мало. А дальновидности – вообще ноль. Мне еще бабушка говорила: «Держись от таких подальше».

Но что остается делать, если этот провинциальный купчина, дрожащий над своими скороспелыми миллионами, – их потенциальный клиент?

Вика Кулакова служила менеджером в крупной пиаровской фирме. Фирма считалась лучшей в столице. Принимали сюда по конкурсу, платили много, а над входом в офис висел нахальный мраморный плакат, точнее, доска: «Создадим имидж. Какой хотите».

И действительно – создавали. Серый чиновник превращался во влиятельного законодателя, плохо стриженный директор завода – в вальяжного бизнесмена. А теперь вот и новороссы-провинциалы потянулись. Из глубинки. Намыл у себя деньжат – и в Москву. Инвестировать. А чтоб инвестировать – ему имя нужно. И репутация. Ведь кому попало в столице ни участок под застройку не дадут, ни лицензию на игровой бизнес не выделят…

Такие вот провинциальные купчишки считались сложными заказчиками. И на переговоры с ними агентство отправляло опытных сотрудников. Таких, как Вика. У нее хорошо получалось уламывать даже самых строптивых клиентов. И этого – Антона Смолякова по кличке Смола – она тоже уломает. Это только вопрос времени. И нервов.

– Можно подумать, вы не имидж мне создаете, а памятник из чистого золота! – продолжал кипятиться Смола.

Вика спокойно возразила:

– Памятники ставят покойникам. А живым – монументы… Что же касается договора – я не настаиваю. У нас, как вы, наверно, слышали, клиентов хватает. Если у вас сложности с деньгами – можете найти агентство попроще. Сэкономите, конечно, только, извините, так и останетесь провинциальным «новым русским».

Она хладнокровно выдержала взгляд, призванный превращать «шестерок» в соляные столбы. И добавила:

– Вы, кажется, планировали в правительственном тендере участвовать. Так вот, у меня есть опасения, что вашу фигуру даже к основному конкурсу не допустят. Отметут на предварительном этапе.

– Волчица ты, Вичка, – простонал Смола.

«А ты засранец!» – быстро подумала она. И очаровательно улыбнулась:

– Во-первых, не Вичка, а Виктория Андреевна. А во-вторых, вы правы. Конечно, я волчица.

Демонстрируем превосходные зубы и игриво добавляем:

– Вот сейчас, например, когда полная луна, меня так и тянет в лес…

– Ладно, острячка… черт с тобой, – устало вздохнул Смоляков. – Подпишусь. Говорят, ваше агентство и правда чудеса творит.

Он тоскливо взглянул на графу сумма, скривился и чиркнул подпись – ручкой из чистого золота. «Надо будет заставить, чтоб поменял ее – хотя бы на «Монте Граппу», – тут же решила Вика.

Она быстро швырнула договор в сумочку. И продемонстрировала очередную белоснежную улыбку:

– О’кей. Вплотную работать мы начнем завтра. А сегодня – предварительный урок. Попрошу вас забыть это дурацкое прозвище – Смола. Нет больше Смолы, а есть – Антон Иванович. Серьезный, дальновидный, благородный человек. Филантроп. Меценат.

Бывший Смола оскалился:

– А ты мне нравишься, киска. Давай я тебя в клуб свожу. Какой тут у вас в Москве самый крутой?

– Спасибо, но вечер у меня занят, – отказалась Вика. И не удержалась, добавила: – Да и желания нет куда-то ходить со Смолой. Вот станете Антоном Ивановичем – тогда посмотрим.

…Никаких планов на вечер у Вики не было. Да, признаться, ничего и не хотелось. Вот бы действительно уйти в лес – и завыть. Или хотя бы побыстрее добраться до дому и зареветь. От усталости, от постоянного нервного напряжения, от бесконечных надменных клиентов

Эх, стать бы снова маленькой девочкой – беззаботной и беспроблемной, и чтоб любимая бабуля была жива, и можно было положить голову ей на колени и чувствовать, как добрые старые руки стирают слезы со щек…

Квартира встретила ее тишиной и призрачным светом: в окна ломилась полная луна. «Толстенная! Не луна, а лунища! – оценила Вика. – Как рожа у этой… как ее… Ну, певички, что мы недавно раскручивали».

Переодеваться она не стала. Плеснула себе коньяку. Распахнула окна. Упала в кресло. Со двора несся одуряющий запах сирени, в гаражах по соседству подвывали собаки.

«Было бы так всегда. Просто ночь и луна, и пахнет сиренью, и тихо. И никаких Смол, из которых надо делать благородных Антон-Иванычей».

Коньяк согрел горло, но усталости не снял. Вика, не раздумывая, плеснула еще. «Многовато я пью… Впрочем, с такой-то работой…»

Ей вдруг захотелось сделать что-нибудь глупое. Например, выйти во двор и наломать букетище сирени. (Ох, как в детстве они воевали за эту самую сирень со злыми соседками!) Или взять из гаража машину и поехать извозничать. И всю ночь просидеть за рулем, слушая нудные или трогательные истории пассажиров.

«Оставь, мать, – вяло осадила она себя. – Лучше еще коньячку, и все пройдет».

Была бы жива бабушка – о третьей рюмке речи бы не зашло. Не потому, что бабуля запрещала ей пить. Просто рядом с ней проходила любая тоска. Прижмешься к ней, вглядишься в любимые морщинки, уткнешься носом в халатик, от которого всегда пахнет милой «Красной Москвой»… Интересно, что бы сказала бабушка по поводу ее нового заказчика?.. Наверно, вот что: «Как ни закрашивай пятна у леопарда – все равно он хищник. А значит, извини за грубое слово, – негодяй».

– Да нет, бабуля. Какой он негодяй? Обычный деляга. Начальный капитал наворовал, а теперь хочет стать вроде как честным. И респектабельным. – Вика поймала себя на том, что отвечает вслух. Разговаривает с человеком, которого уже год как нет в живых…

«Так и с ума сойти недолго, – подумала Вика и попросила: – Отпусти уж меня, бабуля!»

Но ее так и подмывало пройти мимо бабушкиной комнаты. И вздрогнуть от счастья – потому что из-под двери пробивается полоска света. И ворваться в комнату, и увидеть в кресле знакомую сухонькую фигурку, и услышать ласковое: «Заходи, Викуля! Поболтаем…»

«Умерла бабушка – и болтать стало не с кем, – вздохнула Вика. – Кругом одни понты и деляги. Ох и сложно мне с этим Смолой придется!»

Да что ж ей так жаль-то себя сегодня? От коньяка, что ли? Или от усталости? Ей плясать надо, что противного заказчика уломала на полную сумму, а она, дура, куксится.

Луна за окном, кажется, раздулась еще больше. Значит, сейчас совсем поздно. По крайней мере, кому-то звонить – точно неприлично. Может, электронную почту просмотреть – раз уж вечер свободный выдался?

Вика включила свой лэптопчик. Странная картина: синий экран компьютера, темная комната, а за окном таращится огромная луна…

Пока устанавливалось соединение, она пыталась вспомнить, когда в последний раз открывала свой личный почтовый ящик. Да, уже месяц прошел. Все не до того. Едва успеваешь деловые письма просмотреть – а они приходят на корпоративный адрес.

«Вот я бестолочь! – укорила себя Вика. – Мы же переписывались – с учителем из Карелии, с программистом из Сан-Франциско, со студентом из Болоньи… Просто так переписывались, для души. А я про них всех просто забыла!»

Вика запустила почтовую программу. Наверно, ее ящик от писем лопается… Но нет. В графе «Входящие» светится хиленькая единичка. Единственное письмо.

«Забыли. Все про меня забыли», – с досадой подумала она. Кликнула по жалкой единичке… и луна будто рассыпалась в миллионы осколков.

В графе «Отправитель» значилось: бабушка.

«Виктория! Возьми себя в руки. Это рекламная рассылка. Сейчас откроешь письмо и убедишься – обычная лабуда. Кто угодно мог бабушкой назваться. Пансионат «Бабушка» – где уютно, как дома. Школа вязания под названием «Бабушка». Или кафе с домашними пирогами…»

Позвольте, а обратный адрес какой? Info@totsvet.net. Ну надо же – «totsvet»! Совсем уж глупо. Она такую дрянь и читать не будет – не иначе какой-то шутник вирус прислал. Вика уже потянулась кликнуть мышкой на «Стереть», как вдруг в уголке экрана замигало: У вас ровно минута, чтобы открыть письмо. Иначе оно будет уничтожено.

Да что за бред такой? Вика поймала себя на том, что считает секунды. Двадцать пять, двадцать, пятнадцать… А луна, кажется, уже заходит – по крайней мере, в комнате стало куда темнее. И от клавиш компьютера идет такой жар, будто изнутри он напоен огнем.

«Ладно, пусть вирус. Пусть компьютер сдохнет – подумаешь, велика беда. Я девушка предусмотрительная, все нужные файлы скопированы на флешку. А компьютерная начинка… да и пес с ней, с начинкой. Но каковы эти ребята, кто занимается рекламной рассылкой, а! Вот раздразнили! Надо этот метод запомнить – авось в работе пригодится…»

И Вика щелкнула по иконке «Открыть».

Дорогая внученька! Если бы ты знала, как я по тебе скучаю… Тут хорошо, большего сказать не могу. Огорчает одно: мы знаем то, что будет завтра, и через месяц, и через год… А живущие на земле ходят к гадалкам и не верят, что это горько, когда тебе ИЗВЕСТНО ВСЕ. Я так и слышу, как ты кричишь: «Бабуля, глупости! Ну расскажи же мне!» Нет, Вика. Не могу и не в силах. И так нарушаю все возможные правила. Но все-таки… Викушенька, родная моя! Ты – на неправильном пути, извини за глупые красивые слова. Сверни с него, если сумеешь! А я постараюсь тебе помочь, чем могу.

Целую тебя крепко-крепко.

Люблю, тоскую.

Твоя бабушка.

В окно раздался стук – противный, скребущий. Вика вскрикнула – нет, ничего страшного. Просто в квартиру просятся ветки сирени. И собаки на улице воют все громче. И луна, перезрелый апельсин, кажется, сейчас ввалится в дом. А экран компьютера медленно заплывает красным – словно наливается кровью…

«Связь прервана», – сообщает лэптопчик.

Вика без сил откидывается в кресле, и тупо смотрит на пустую коньячную рюмку, и в ужасе думает: «Все. Допилась».

…Проснулась она на рассвете. Спалось на удивление хорошо. И сон снился приятный – про девушку, такую же, как она сама: умную, красивую и успешную. Только живет эта девушка не сейчас, не на изломе тысячелетий, а пятьдесят лет назад. В совсем другой Москве – с пузатыми троллейбусами и редкими «Победами». С Большим театром, в котором блистает Галина Уланова. С разговорами о том, что, может быть, в космос скоро полетит беспилотный корабль, а потом и человек… И однажды весенним вечером эта девушка узнает, что… Впрочем, такой сон даже записать не грех – в нем и сюжет есть, и характеры, и драйв… Просто не сон, а настоящее начало романа. Самое настоящее!

Может быть, это ночное видение и есть та помощь, которую обещала ей бабушка?

Вдруг завтра продолжение приснится, а послезавтра – следующая часть? А потом она и целый роман напишет?!

«Да ну, Виктория, ерунда, – осадила она себя. – Ты что, правда, что ли, веришь в письмо с того света? Привиделась вчера с усталости да с коньяка какая-то глупость…»

Но все-таки не удержалась и, даже не попив кофе, кинулась к компьютеру. Подключилась к Интернету, вышла в свой почтовый ящик… «Здравствуйте, Вика Кулакова»… Ящик забит почтой, семнадцать входящих. И никаких следов вчерашнего письма. Как обычно, море глупой рекламы и несколько весточек от сетевых друзей: «Куда ты пропала? Почему не пишешь?»

Вика быстренько состряпала типовые ответы: огромное сорри, работы выше головы, но как только разгребусь, так сразу… И закрыла почту. «Значит, вчера у меня все-таки был глюк… Фу, дурочка, а ты что, сомневалась, что ли? Но сон я все-таки запишу. Будем считать, что записать его – утренняя зарядка. Зарядка для мозгов».

…На работе все шло как обычно. Ее шумно поздравили с удачным контрактом, шеф сказал, что он ею гордится. Антон Иванович, новый клиент, вчерашний Смола, звонил целых четыре раза, горел желанием приступить к работе. Говорить при этом хотел непосредственно с госпожой Кулаковой, и секретарши тут же начали шептаться, что Вика с ним переспала… В общем, обычная жизнь крупного пиар-агентства. Колготная, суетная работа по превращению дерьма в конфетки. А сейчас, когда на носу выборы в Госдуму, спрос дерьма на превращение в конфеты существенно увеличился…

Викины телефоны разрывались – одни проблемы кругом.

Газетчики, которым заплатили за хвалебную статью, материал благополучно напечатали. Но сопроводили его собственным, совсем не лестным, комментарием. Клиент, разумеется, рвет и мечет…

Потенциальный депутат засветился в гей-клубе и попал под прицел ушлых фотографов из желтой прессы. «А негативы стоят дорого, – издеваются желтопрессные. – Пять косых минимум».

Ведущий прикормленного ток-шоу повел себя и вовсе нахально: «Я тут машину разбил. На хорошие деньги попал. Так что вашего гаврика из передачи придется выкинуть. Поищу тех, кто больше платит».

Так что приходилось и льстить, и упрашивать, и угрожать…

А попутно еще и концепцию разрабатывала – как превратить недалекого провинциального нувориша в комильфо и образец респекта. Смола от ее планов явно взовьется, а Антону Ивановичу должно понравиться.

Вечер тоже занят – уже договорились со стилистом. Вместе поедут к Смоле и будут внушать, что черный костюм с серыми носками не носят. И галстук с крокодилами годится только для приватных вечеринок. И перстень с брюликом в два карата на переговоры лучше не надевать…

В общем, вернулась Вика поздно. А встала опять на рассвете. Потому что ей снова приснился сон про ту же девушку. Продолжение сна.

«Ты, кажется, хочешь прославиться? Ты хочешь, чтобы Большой театр рукоплескал тебе? Может быть, ты и о правительственном концерте мечтаешь? Чтобы Политбюро тебе аплодировало стоя? Так вот, морковка. Боюсь, что о славе тебе мечтать рановато. Лучше думай, как в живых остаться…»

На самом интересном месте Вика проснулась. Выскочила из постели, сварила кофе и села за компьютер…

Прошло три месяца.

Смола уверенно откликался на Антона Ивановича, заменил смазливую секретаршу на опытную грымзу, все увереннее употреблял слово «генезис» и даже однажды посетил концерт Спивакова.

А Вика закончила свой роман.

Дело происходит в Москве. Пятьдесят пятый год. Любовь, студенты, балерины, молодые непричесанные поэты, убийство, бриллиантовое колье, тайна… Другая жизнь, другой мир. А герои – такие же, как мы. С такими же мечтами и стремлениями…

Она перечитала роман залпом – будто не сама писала, а Джеки Коллинз или Сидни Шелдон. И заключила: «Бабушке бы понравилось. Нужно мне его печатать».

Только как, интересно, это делается?

Вика, привычная к тому, чтобы ногой распахивать дверь в любой кабинет, вдруг ощутила непривычную робость. «Ну, отправлю я его по издательствам. А вдруг это полная чушь? И надо мной просто посмеются и сочувственно скажут, что я зря полезла не в свое дело?»

На ее взгляд – взгляд дилетанта, – роман был хорош. В нем были и интрига, и эмоции, и любовь, и месть. Главная героиня получилась чертовски симпатичной… А бэкграунд – столица полвека назад – вообще вышел сверх всяких похвал.

«Но ведь это только мне роман нравится, – рассуждала Вика. – А у издателей, наверное, таких же рукописей полные шкафы, и они их в макулатуру сдают…»

Но отступать – то бишь укладывать роман в стол – это не в ее правилах. «Пошлют меня – и ладно. Работа, слава богу, есть. С голоду не пухну. А самолюбие, гордость, тщеславие… Да кто сейчас может себе позволить быть гордым? Только миллионеры», – постановила она.

И разослала копии романа во все известные ей издательства. Бабушка бы одобрила ее решение…

Из трех издательств пришли вежливые отказы. В одном – предложили опубликоваться под псевдонимом. Вика с удивлением узнала, что, оказывается, многих людей с раскрученными писательскими именами попросту не существует. Это всего лишь ширма, под которой прячется целая плантация литературных негров.

Еще одно издательство милостиво пригласило ее в так называемую «романную группу»: «Один роман у нас пишут пять человек. Должности такие: автор сюжета, автор диалогов, автор описаний, консультант по женским характерам, консультант по мужским характерам. Зарплата маленькая, но стабильная. Пойдете к нам сюжетником? Будем платить по двести долларов за сюжет».

Вика отказалась.

Похоже, что затея с романом потерпела полный крах… «Ну что ж. Не повезло! – утешала она себя. – Зато я время интересно провела. И многому, кажется, научилась. По крайней мере, свои мысли теперь формулирую лучше. И интригу для газетных статей придумываю закрученней».

…Но последнее из издательств (самое крупное в стране!) ее роман все-таки приняло.

Сумму гонорара назвали смехотворную – сто пятьдесят долларов. Первый тираж пообещали и вовсе мизерный – пять тысяч экземпляров в мягкой обложке. Зато долго говорили о том, что при упорной работе и «потоке романов» (шесть штук в год!) у нее может получиться когда-нибудь – лет через пять! – раскрутиться и стать звездой.

Вика была согласна на все. Ее роман – который и придумывать-то не пришлось, сам приснился! – скоро увидит свет. И будет лежать на прилавках всех магазинов! И его станут читать в метро и трамваях, обсуждать на работе и дома, брать в библиотеках и у друзей!

– Мы работаем оперативно, – сообщили ей в издательстве. – И очень скоро ваша книга появится в продаже. А ваше дело – быстренько писать продолжение. Мы от вас ждем потока, потока таких же романов, понятно?

Вскоре ей действительно позвонила редакторша. Равнодушным голосом сказала:

– Ваша книжечка уже в продаже.

И Вика, наплевав на встречу с клиентом, пулей понеслась в ближайший книжный магазин. По улице шла с приятной опаской: а вдруг ее кто-нибудь узнает? Ведь на книге-то – ее фотография!

Она с важным видом спросила у продавщицы:

– Где у вас Кулакова?

– Кулакова? – нахмурилась тетка. – Та, что ли, что кулинарные книги пишет?

– Нет, это детектив. – Радости сразу поубавилось.

– А-а… – протянула продавщица. – Не знаю такую. Сейчас детективы кто только не пишет. Посмотрите вон на тех полках, на букву К. Вон, видите – где Кирюшина, Кучаева и Колокольникова…

Вика на дрожащих ногах подошла к полке на букву К. Кирюшина, Кучаева и Колокольникова там действительно имелись. А ее романа не было.

Сначала Вика чуть не заплакала. Потом присмотрелась повнимательнее и поняла, что книги на полке стоят в два ряда. В первом помещались относительно раскрученные имена. Их даже Вика слышала. А во втором ряду стоял «второй эшелон». Там, в дальнем уголке, Вика обнаружила свою книгу…

«Но ее же здесь никто не найдет! – Кажется, на глазах выступили слезы. – Может быть, она стоит еще и на той полке, где новинки?»

Но и там своего романа Вика не нашла. Зато видела книги с табличками «Новая Кучаева» и «Новая Колокольникова». И поймала себя на мысли, что чертовски завидует этим неведомым Кучаевым-Колокольниковым…

Вика украдкой переставила свой роман на видное место. Поехала в еще один магазин – и снова переставила… И опять, и опять… Целую неделю занималась глупостями, чуть не все городские магазины объехала… Но только ей ни разу не довелось увидеть, чтобы ее роман кто-нибудь покупал. Или хотя бы просматривал. Не говоря уже о пассажирах метро. А ведь ей мечталось: все как один сидят, уткнувшись в ее книгу…

Даже на работе никто ни о чем не узнал. Не восхитился, не поздравил. Хотя многие девочки хвастались, что «читают практически все детективы».

«Значит, все было зря? – терзала себя Вика. – Зря я вскакивала ни свет ни заря? Зря описывала свою героиню? Зря вместе с ней любила, мечтала, боролась… Зря надеялась, что вместе с ней мы прославимся?!»

Домашний лэптопчик покрылся пылью – Вика к нему даже не подходила. Отчего-то она возненавидела верный безотказный компьютер. «Пишешь вместе со мной роман, который никто не покупает!»

Позвонили из издательства. Вежливо напомнили, что ждут от нее новых произведений.

Вика рявкнула:

– Вы сначала этот роман продайте.

– Он продается, – сухо ответили ей. – Впрочем, не хотите писать – дело ваше. У нас авторы в очереди стоят.

И больше не звонили.

А Вика с новыми силами – теперь она хоть высыпалась! – окунулась в работу. Новые идеи, нестандартные ходы, свежие решения… В результате оба ее клиента, оплатившие депутатство, стали народными избранниками. Провинциальный купчина Антон Иванович (бывш. Смола) тоже делал успехи: посещал детские дома, жертвовал круглые суммы художественным галереям, избавился от слова-паразита «в натуре» и выиграл свой первый правительственный тендер.

В качестве благодарности за успешную работу последовали ощутимая премия и лестное предложение – занять должность исполнительного директора.

– Соглашайся! – хором запели коллеги.

«Конечно, я соглашусь», – не сомневалась Вика и неуверенно улыбалась:

– Нет, мне надо подумать. Это же большая ответственность… Вдруг я не справлюсь?

Она думала весь вечер и всю ночь. Позеленела от кофе и сигарет – бабушка была бы ею недовольна… А утром первым делом отправилась к шефу.

– Ты, конечно, согласна, – констатировал он.

– Да… то есть нет. Я вообще-то к вам по другому вопросу.

– В чем дело? – Голос начальника сразу заледенел.

– Я… я добыла агентству новый контракт.

Босс сразу подобрел:

– Так-так… Ну, садись, рассказывай.

И Вика кинулась словно в омут:

– Сумма договора там небольшая, но клиент интересный. Это писатель. Правда, у него пока вышла только одна книга.

– Хорошая книга? – поинтересовался начальник.

– Нормальная, – пожала плечами Вика. – Но дело в том, что этот писатель утверждает интересную вещь. Говорит, книгу ему прислали с того света.

– Он псих? – брезгливо усмехнулся шеф.

– Нет, – твердо сказала Вика. – Абсолютно дееспособный. И вы знаете… похоже, он правда не врет про контакт с «тем светом». По крайней мере, рассказывает очень убедительно. И письмо мне показывал, которое ему оттуда пришло. Я с парапсихологами консультировалась – те готовы подтвердить, что письмишко это непростое. Какую-то, говорят, особую энергию излучает… Так что… На мой взгляд, прекрасный информационный повод…

– Да, что-то в этом есть, – задумчиво сказал хозяин. – А какой суммой он располагает?

– Пятьдесят тысяч долларов (все, что Вика скопила за семь лет работы в агентстве).

– Негусто, – вздохнул шеф. – Хотя тоже на дороге не валяется. А как его звать?

Вика вздохнула:

– Кулакова. Виктория Кулакова.

Шеф вскинул брови.

– Да. Этот писатель – я.

* * *

Концепцию пиар-кампании Вика составляла втайне – не хотелось раньше времени слушать насмешки коллег. Но когда план работы был готов, пришлось демаскироваться.

На удивление, смеяться над ней никто не стал. Наоборот – посматривали с уважением, а кто и с откровенным пиететом. А языкастая секретарша Лидка сказала:

– Роман, может, и дрянь. Но если уж сама великая Вика берется за его раскрутку…

План мероприятий получился, в общем-то, стандартным. Для начала – небольшие информашки в массовых газетах: «Писательница контактирует с потусторонним миром».

«Письмо с того света: независимая экспертиза подтвердила подлинность».

«Роман написал покойник».

Далее следовали более подробные газетные материалы – интервью, корреспонденции, очерки. В них Вика рассказывала о том, как она любила свою бабушку. «И вы знаете – я ведь совершенно нормальный человек, специально консультировалась у психиатров, – но только я всегда чувствовала: душа моей бабушки по-прежнему присутствует где-то неподалеку. И я даже могла входить с ней в контакт. Например, если я не могла решить какую-то проблему, то просто шла в ее комнату, смотрела на ее фотографию и задавала вопрос. И ночью мне обязательно снился сон, из которого было ясно, как поступить… А однажды… однажды я получила от нее письмо. Она писала, что с сегодняшней ночи мне начнет сниться роман. И моя задача – его записать и донести до читателей».

Присутствовало в Викином плане и телевидение – спасибо со многими ток-шоу и новостными программами были давно налаженные связи. Она выступала на тему спиритизма в ток-шоу «Постирушка», рассказывала о потустороннем мире в программе «Замочная скважина» и даже победила в интеллектуальной игре «Тонкая нить» (ответы на вопросы ей заранее предоставил прикормленный редактор).

А остаток Викиных сбережений пошел на наклейки в вагонах метро: «Событие года. Роман с того света. Виктория Кулакова. Спешите купить».

Далее бюджет истощался, но Вика надеялась: поднимется такой шум, что дальше о ней и ее романе будут писать уже бесплатно.

И она, как всегда, не ошиблась.

* * *

– Даже не знаю, как к тебе теперь обращаться. На «вы», что ли? – ворчливо сказал шеф.

Вика улыбнулась:

– Да ладно, бросьте. Сами же знаете – у нас только депутаты зазнаются. А нормальные люди смотрят на успех снисходительно. Сегодня он есть – завтра нет. Так, пыль на ветру…

– Не скажи, – покачал головой шеф. – По-моему, про тебя вся Москва говорит. И еще долго будет говорить. Сколько, ты сказала, книг уже продали?

– Всего-то миллион, – небрежно пожала плечами Вика. – Но это, в общем-то, копейки, лично мне – по рублю с романа. Я больше на заграницу рассчитываю. Немцы уже права купили. Французы – тоже. И даже американцы – а вот это уже большой успех. Они обычно наших не читают. Но тут сказали, не могут упустить такой шанс. Упустить роман, который написала мертвая старушка…

– И почему у меня нет такой бабушки?! – вздохнул начальник. И заинтересованно спросил: – Слушай, ты, наверно, здорово испугалась, когда от нее письмо получила?

– Да слов нет, – согласилась Вика. – Я со страху чуть не умерла. Сначала тряслась, а потом думала, что у меня белая горячка начинается. Я в тот вечер коньячку приняла. Рюмки три…

– Ну, это не доза, – со знанием дела заключил босс.

– Не скажите, – возразила Вика. – Для меня – доза. Да и потом, что мне думать, когда я адрес отправителя читаю: info@totsvet.net? Какова конструкция, а?

Шеф пожал плечами:

– А я бы решил, что это обычная рекламная рассылка.

– Я тоже так сначала подумала, – кивнула Вика. – Хотела даже, не читая, уничтожить.

– Я бы стер, – кивнул шеф. – Мало, что ли, вирусов по Интернету присылают?

– Ну а я решила рискнуть и прочесть. И, как видите, правильно сделала!

Шеф кисло кивнул. Осведомился:

– Какие же у тебя теперь планы на будущее? Кстати, мое предложение остается в силе. Буду горд, если у меня появится такой заместитель, как ты.

– Спасибо, нет, – улыбнулась Вика. И призналась: – Мне уже начал новый роман сниться. Хочу уехать куда-нибудь подальше – и побыстрей его записать.

* * *

«Стрелка», натуральная «стрелка» – лучше не скажешь!

Но Антон Иванович уже привык, что слово «переговоры» звучит респектабельнее.

Проклятый макаронник, в натуре, оборзел!

То бишь «его контрагент в Италии в последнее время ведет себя менее лояльно, чем прежде».

«Нужно перетереть с ним лично», – решил Смола. И приказал секретарше заказать «первый класс» до Венеции.

Прилетел поздним утром.

Его никто не встречал. Но, к счастью, итальяшки по-английски понимали. Антон Иванович без труда втолковал, что ему нужно в отель «Риц» и поедет он туда не на водном трамвайчике, а на водном же, но – такси.

Антон Иванович в очередной раз помянул добрым словом Викторию Кулакову – крошка полгода шпыняла его, как последнего щенка, заставляла учить язык.

– За каким бесом мне сдался этот английский? – на правах заказчика психовал он.

– Пожалуйста, не кричите на меня, – просила Вика. И прибавляла: – Меценат, образованный человек, должен говорить хотя бы на одном иностранном языке.

«Да, а теперь на эту Вику не покричишь, – думал Антон Иванович. – Звезда, блин… Кстати, она ведь тоже тут, в Венеции, живет. Хорошо б ее на кофеек выцепить! Побазарить… тьфу, то есть поговорить о жизни, о том о сем».

…Дорожные сумки от «Вьютона» и дорогой костюм произвели впечатление, и водный таксист летел по Гранд-каналу, словно вихрь. А на гостиничном причале к моторке кинулись сразу трое холуев.

Антон Иванович позволил проводить себя в номер. Приказал:

– Пожалуйста, чашку кофе. Эспрессо, двойной. Далее. На два часа закажите столик в «Генрихе Четвертом», у меня переговоры. И еще. Как мне позвонить на остров Лидо?

На Лидо, островке миллионеров, снимала апартаменты Вика.

…Итальянский контрагент совсем не обрадовался неожиданному визиту делового партнера и на ленч согласился кисло. «Ничего, мы тебе рога-то обломаем!» – злорадно подумал Смола. А вот Вика была явно рада его звонку. И только усмехнулась, когда Антон Иванович сказал – с непривычной для себя робостью в голосе:

– Понимаю, что вы очень заняты. Но я прилетел в Венецию ненадолго… И мне очень хотелось бы повидаться с вами. В память о старых, добрых временах.

– Смелее, Антон Иванович, – подбодрила его она. – Называйте место и время. Впрочем… вы же меня захотите роскошью поразить… Давайте лучше я вас сама куда-нибудь приглашу. Например, в тратторию Alla Scala. Это на окраине. Вдали от туристических троп. И кухня на удивление неплохая.

Он пришел в Alla Scala с цветами. Букет, на опытный Викин взгляд (к цветам она за последнее время привыкла), стоил баснословно дорого.

«Безупречен», – оценила бывшего купчишку Вика. Строгий, без пафоса, костюм. Скромно-дорогие часы. И, ура, ботинки не лакированные – как она его в свое время упрашивала, чтоб повыбрасывал обувь в стиле Аль Капоне!

– Прекрасно выглядите, – искренне похвалила она.

Антон Иванович смутился – впрочем, смущаться его тоже учила Вика: «Не надо этой вашей провинциальной распальцовки. Деньги, мол, пыль на ветру, и весь я из себя – не подступись. Люди должны доверять вам. А для этого вы должны вести себя так же, как они. Любить, бояться, смущаться…»

И вопрос бывший Смола ей тоже задал человеческий:

– Скажите, Вика… вы счастливы?

– Да, – ответила она искренне и быстро. – Да. Я сижу в своей квартирке. Она небольшая, но уютная, и окна выходят на набережную. Здесь так спокойно – особенно сейчас, не в сезон. И так приятно заниматься тем, что нравится… Целыми днями пишу. А вечерами езжу на Сан-Марко пить кофе. Меня никто не дергает, никто не достает. Да, я счастлива.

– А не страшно это? – Глаза Антона Ивановича горели от любопытства. – Не страшно постоянно входить в контакт с потусторонним миром? – Он процитировал: – «Известный психолог Повалеев утверждает, что регулярное общение с умершими людьми может привести к проблемам с психикой».

Вика усмехнулась:

– Видите ли, в чем дело…

Она задумалась. «Да ладно, подумаешь! Даже если и начнет он трепаться – никто ему не поверит. А коль поверит – мне уже все равно. Имя сделано».

И Вика тихо сказала:

– Дело в том, что я мечтала написать роман с самого детства. И написала, и его напечатали. Только… вы же знаете, как бывает со всем новым. С новым товаром. С новой книгой. С вами, наконец, – с новоявленным филантропом…

Антон Иванович смотрел на нее во все глаза. В тарелках стыла нетронутая лазанья. Вика продолжила:

– Итак, мой роман вышел, мечта детства сбылась. Только… он лежал в магазинах на дальних полках, и никто его не покупал. И мне стало так обидно! Вот тогда я и придумала всю эту легенду. С письмом от бабушки. Со снами, которые я якобы записывала… Потом разработала концепцию, обсудила ее с коллегами. Вложила в свою раскрутку все деньги – абсолютно все, что скопила на черный день. Мы наняли пара-психологов – эти мошенники с удовольствием подтвердили, что письмо, якобы пришедшее от бабушки на мой компьютер, создано не человеческими руками. Мы наняли известного психиатра, который выступил в прессе с заявлением, что я абсолютно здорова и единственное мое отличие от остальных – в экстремальных экстрасенсорных способностях. И люди с удовольствием подхватили эту легенду. И раскупили этот роман. А потом его уже и настоящие критики заметили. И западные рецензенты… А парапсихологи – уже не купленные, а обычные – стали писать, что «автор, судя по психолингвистическим особенностям текста, и в самом деле входит в контакт с потусторонней силой».

Она улыбнулась:

– Вот и весь секрет, Антон Иванович. Роман мой – самый обычный, я вас уверяю. Таких – худших, лучших, без разницы – во всем мире продается полно. Просто я догадалась, каким образом мне выделиться из общей массы…

– Значит, ты все это придумала? – выдохнул Антон.

– Ну да.

– И бабушки тоже не было? – уточнил он.

– Почему же. Была, – вздохнула Вика. – И я часто ее вспоминаю. И скучаю о ней. И ставлю свечки за упокой ее души.

– То есть… ты нормальная? – Антон Иванович вдруг перешел на «ты». – И никакие покойники к тебе не приходят? Ты самая обычная, такая же, как я?

Вика хмыкнула:

– Ага.

И тут бывший Смола задал ей вопрос, за который Вика от всей души поставила ему пятерку с плюсом.

Он посмотрел на нее долгим, внимательным, мудрым взглядом и медленно проговорил:

– А бабушка?.. Бабушка… Она на тебя не обидится?

Вика с полуслова поняла его. Она вздохнула и чистосердечно сказала:

– Я много размышляла над этим… И… я думаю… Я думаю, она меня простила… Она меня всегда прощала. Как и я ее…

Вика повертела в руках бокал с мартини и тихо, полушепотом добавила:

– Она меня очень любит.

Марина Крамер. Утопи свои печали

Marina_Kramer.

Utopi_svoi_pechali.

С чего все началось? Все последние месяцы Аня Заславцева задавала себе этот вопрос и никак не находила ответа. С какого момента жизнь сделала такой крутой разворот и все в ней пошло шиворот-навыворот? Ведь должна же быть какая-то точка, какой-то отправной момент, с которого начались эти необъяснимые неприятности разного калибра.

Они с Антоном довольно счастливо проживали пятый год совместной жизни, начали задумываться о ребенке, карьера у обоих складывалась удачно – казалось бы, живи и радуйся, ничего не предвещало. И вдруг Антона словно подменили. Всегда улыбчивый, активный любитель мотоциклов в одночасье превратился в мрачного, замкнутого и погруженного в себя типа, каждую секунду изводящего окружающих придирками. Даже старые школьные друзья – Слава и Сергей – не узнавали прежнего Антона. Аня часто прокручивала в голове события последнего времени, но не могла понять, что именно так повлияло на мужа.

Они всегда были очень жизнерадостными, вечно придумывали какие-то авантюры, могли затеять путешествие в экзотическую страну, махнуть на выходные в европейскую столицу или уехать с палаткой на Байкал. Легкая, ничем не обремененная жизнь двух любящих людей, всецело поглощенных друг другом и поиском развлечений. Им не было скучно вдвоем, хотя и компании они тоже любили. В доме часто собирались друзья, и в этих веселых вечеринках принимали участие еще довольно молодые родители Антона. Отец приносил гитару, и мама пела чудесным грудным голосом песни – бардовские, народные или просто популярные. Аня чувствовала себя абсолютно счастливой – у нее наконец-то появилась семья, о которой она так страстно мечтала, живя в детском доме.

Сегодня, сидя в машине, она в который раз пыталась понять, когда же все изменилось, что произошло в их дружной и счастливой семье, в их устроенном мире. Даже работа, такая прежде любимая, перестала приносить удовольствие. Аня занималась дизайном интерьеров уже шестой год, и во все, что делала, вносила частичку своей души, вкладывала то счастье, которое окружало ее дома. Но теперь, глядя на лежащую на коленях папку с набросками, чувствовала только опустошение. Если бы Аня попала в этот дом хотя бы полгода назад, то была бы рада знакомству с интересным человеком – хозяин произвел на нее впечатление практически с первого взгляда. Но сегодня она только почти равнодушно обошла огромный коттедж, в котором обжитой оказалась лишь библиотека, сделала необходимые замеры и наброски, пообещала предоставить через неделю эскизы и попрощалась.

Домой не тянуло. Подобное случилось впервые, и новое неприятное ощущение Аню огорчило. Но какой смысл возвращаться в дом, где воцарилось уныние? Очередной тоскливый вечер в спальне с ноутбуком, а рядом – мрачный Антон, точно так же уткнувшийся в компьютер, как и она. Но Аня хотя бы работала, а муж бесцельно щелкал клавишами, открывая одну за другой картинки с изображением японских мечей. Один из таких занимал теперь место на полке напротив кровати и, казалось, стал для Антона чем-то вроде талисмана. Он часами возился с мечом, полировал сталь специальной салфеткой, осторожно протирал рукоять, обтянутую акульей кожей, и подолгу стоял у зеркала, принимая различные воинственные позы, так не вязавшиеся с его внешностью. Высокий худощавый Антон с аккуратными усиками и светлой шевелюрой ничем не напоминал грозного самурая, и даже настоящий меч не придавал его облику необходимой решимости и твердости.

Аня хорошо помнила день, когда Антон принес эту вещь в дом. Прежде он часто притаскивал какие-то диковинки, любил необычные вещи и из всех поездок непременно привозил что-то «местное». Но почему-то именно меч произвел на него сильное впечатление.

– Представляешь, – возбужденно говорил Антон, расхаживая по комнате и держа приобретение перед собой на вытянутых руках, – это настоящий самурайский меч шестнадцатого века! Не подделка какая-то, не сувенирная ерунда! Таких в мире осталось несколько штук, и у меня теперь есть!

– Могу представить, сколько он стоит, – заметила Аня, вынимая шпильки из пучка волос на затылке.

– Нет, дорогая, не можешь, – с гордостью отозвался муж. – Я продал мотоциклы.

– Что?!

Это никак не укладывалось у Ани в голове. Пять довольно редких моделей мотоциклов, над которыми Антон трясся, как над детьми…

– Но… когда же ты успел, почему мне ничего не сказал? – пролепетала она.

– Ты не понимаешь! Этот меч – это же история, реликвия, вещь с памятью, настоящая легенда! Что стоят пять дребезжащих тарантасов в сравнении с ним?

Антон был так возбужден покупкой, что еще долго не мог успокоиться. Весь вечер только и говорил что о возможной исторической ценности приобретения. Ане это казалось ужасным – если меч действительно настоящий, то на нем явно кровь, и держать такую вещь в спальне ей казалось идеей безумной. Отец, Андрей Петрович, только улыбался, слушая перепалку сына и невестки, а у Ани внутри нарастало необъяснимое чувство тревоги.

В субботу к ним традиционно приехали друзья Антона, Слава и Сергей, намечались шашлыки и баня. Разумеется, первое, о чем заговорил Антон, был меч.

– Пацаны, я тут на днях такую вещь приобрел – закачаетесь.

Они ушли на второй этаж и долго рассматривали меч, крутили его, вынимали из ножен. Аня, наблюдавшая за мужем, вдруг с удивлением отметила, как меняется его лицо, когда Сергей или Слава прикасаются к мечу. Казалось, он готов вцепиться им в горло, хотя сам же и позвал посмотреть покупку. Никогда за Антоном, слывшим компанейским и добрым, не водилось подобного.

– Жалко, конечно, мотоциклы, – взъерошив волосы, произнес Слава, – но штука, безусловно, стоящая.

– И что, теперь станешь мечи коллекционировать? – чуть насмешливо поинтересовался Сергей, знавший легко увлекающуюся натуру Антона.

– Посмотрим, – уклончиво ответил тот, забрал из рук Сергея меч и, любовно погладив ножны, водрузил его на полку.

За ужином, когда все уже сходили в баню и расселись за длинным столом на веранде, Аня вдруг заметила, что настроение Антона резко изменилось. Он как-то притих, мало реагировал на происходящее, отмалчивался и хмурился все сильнее. Даже когда Андрей Петрович принес гитару, Антон не пересел к нему, как обычно, а остался на своем месте и все чертил вилкой на скатерти какие-то ему одному понятные знаки.

– Что с тобой? – наклонившись к нему, спросила Аня.

– Все нормально! – резко ответил Антон, поднялся и ушел наверх.

Его проводили недоуменными взглядами, и Аня извиняющимся тоном объяснила:

– У него была тяжелая неделя, большой заказ, какие-то проблемы в банке…

Свекор только плечами пожал, а приятели понимающе кивнули – сами занимались бизнесом и знали, как порой бывает. Через секунду они уже снова с жаром обсуждали достоинства нового жилого комплекса, возводимого компанией Сергея.

Аня поднялась наверх и обнаружила мужа в спальне. Он стоял у большого зашторенного окна, сжимая обеими руками меч в ножнах.

– Антон… что все-таки случилось? – Она подошла сзади и обняла мужа за талию.

– Ничего, Анюта.

– Я же вижу… ты сам не свой, устал?

– И это тоже… И еще… зря я пацанам меч показал, – вдруг сказал Антон, осторожно высвобождаясь из ее объятий и водружая меч на полку.

– Почему? Они порадовались, мне кажется…

– Тебе кажется! – отрезал Антон неожиданно грубо. – Ложись спать, я пойду посмотрю, как они там устроились.

Оставив ошарашенную Аню в спальне, Антон ушел на веранду и вернулся только к двум часам ночи. Обиженная его грубостью, Аня лежала, отвернувшись к окну, и делала вид, что спит. Антон же на цыпочках подошел к полке с мечом, погладил его и только после этого забрался под одеяло.

«Совсем спятил, – подумала Аня с раздражением. – Можно продумать, что этот меч живой!»

Это раздражение по отношению к мужу стало нарастать буквально с каждым днем. И во многом Антон сам способствовал этому – он сделался вдруг придирчивым, чего прежде за ним не водилось, часто срывался на крик, высказывал недовольство не только Ане, но и родителям. Андрей Петрович первое время молчал, но вскоре начал повышать на сына голос, что в этой семье было категорически запрещено. Свекровь, Ирина Дмитриевна, спокойная, мягкая женщина, пыталась как-то повлиять на сына, но безуспешно. Аня приезжала с работы уставшая, старалась набрать побольше заказов, чтобы отложить денег на запланированную летом поездку в Австралию, но Антон вдруг заявил, что они никуда не поедут.

– Я передумал, – отрезал он в ответ на просьбу жены объяснить причину и больше не произнес ни слова.

Расстроенная Аня пожаловалась свекрови. Ирина Дмитриевна, нарезая хлеб к ужину, только вздохнула:

– Ты потерпи, Анечка, он успокоится. Что-то с ним происходит… мне и тебя жалко, и его – сын ведь. Ничего, все проходит.

– Я не понимаю, почему он так себя ведет. Ладно – со мной, всякое бывает между мужем и женой, но с вами-то? Как можно с родителями так разговаривать? – недоумевала Аня.

Свекровь отложила нож, обняла ее и проговорила:

– Ты, Анечка, этого понять не можешь, потому что росла без родителей. А Антошка привык, что мы есть и никуда не денемся. Дети бывают очень неблагодарные, даже самые лучшие. Ты потом поймешь, когда свои появятся. Ну-ну, что ты? – Заметив, что невестка зашмыгала носом, собираясь расплакаться, Ирина Дмитриевна быстро вытерла выкатившиеся из ее глаз слезинки и предложила: – Может, завтра в магазин меня свозишь? Ты вроде про выходной утром что-то говорила?

– Конечно, свожу. – Аня постаралась взять себя в руки и успокоиться. Она знала, что Антону не понравится, если он застанет ее в слезах. – Можем прямо с утра и поехать. Я вам хотела покрывало показать, мне кажется, для гостевой спальни подойдет.

– Вот и посмотрим.

Ужинали молча, и только под самый конец Антон, подняв глаза от тарелки, спросил:

– Мама, ты заходила к нам в спальню?

Ирина Дмитриевна удивленно посмотрела на сына:

– К вам в спальню? Да, заходила, Анюта утром что-то подтирала и швабру забыла унести, так я забрала. И пыль протерла везде, раз уж зашла, а то Анюта работой завалена…

– Больше не заходи.

– Антон! – ахнула Аня. – Ты что говоришь-то?!

– Вы обе слышали. Больше не заходи и ничего руками не трогай.

Антон поднялся и ушел из-за стола. Аня сидела, опустив глаза, и чувствовала, как горят щеки. Было так стыдно, словно эти слова произнес не Антон, а она сама. Свекровь тяжело встала и принялась молча убирать посуду. Свекор так же молча ушел к себе. Аня загрузила посудомоечную машину, протерла стол, убрала остатки ужина в холодильник и, повинуясь порыву, подошла к Ирине Дмитриевне и обняла ее:

– Не обижайтесь… на него просто накатило что-то, перебесится. А со шваброй и пылью… это я виновата, закрутилась и забыла…

– Ты тут ни при чем, Анюта, – проговорила свекровь, поглаживая ее по руке.

С лестницы, ведущей на второй этаж, раздался голос Антона:

– Аня! Ты идешь спать или нет?

– Иди-иди, – шепнула свекровь, поцеловав Аню в щеку. – И внимания не обращай. Спокойной ночи.

Сквозь пелену крепкого утреннего сна Аня никак не могла разобрать, что происходит. Казалось, что ей это только снится – вой сирен «Скорой помощи», суета на первом этаже, обеспокоенный голос свекра. Открыв глаза, она поняла, что все происходит наяву, и в доме почему-то врачи. Накинув халат, она бросилась вниз по лестнице. Антона не было – он уезжал на работу рано утром. Из спальни родителей доносились голоса. Аня осторожно вошла туда и замерла на пороге – двое медиков укладывали на носилки что-то запакованное в черный пластиковый мешок. Переведя взгляд на Андрея Петровича, Аня зажала руками рот, догадавшись, что происходит.

– Вот так, Анюта… – слабым голосом произнес свекор. – Вот так, значит…

– Антону… надо Антону позвонить… – прошептала Аня. – Господи, как же это?

Врач со «Скорой» что-то говорил Андрею Петровичу, но Аня не могла разобрать слов, как будто совершенно оглохла. В ушах шумело, и никакие звуки не прорывались через этот мерный тихий шум. Она с трудом заставила себя подняться наверх и набрать номер мужа. Антон ответил не сразу и, разумеется, раздраженным тоном:

– Я на работе.

– Антоша… мама… с мамой… – Аня не могла произнести вслух страшную фразу, она застревала в горле, причиняя боль.

– Что случилось? – изменившимся голосом спросил муж. – Что с мамой?

– Ее… ее больше нет, Антоша… – выдавила Аня и зарыдала.

– Я сейчас приеду, – потерянным голосом проговорил Антон и сбросил звонок.

Когда Аня снова спустилась вниз, тело Ирины Дмитриевны уже увезли. Свекор сидел на пустой кровати, машинально разглаживал ладонью складки на простыне и смотрел в одну точку. Аня опустилась рядом с ним, осторожно взяла за вторую руку и посчитала пульс.

– Вот так, Анюта… – снова произнес он механическим голосом. – Вот так…

– Андрей Петрович… что же случилось?

– Не знаю… проснулся, а она холодная уже… во сне, видно, умерла…

Он закрыл лицо руками и заплакал. Аня совершенно растерялась – видеть, как безутешно плачет сильный мужчина, было невыносимо больно, а помочь в такой ситуации уже ничем нельзя.

Через час приехал Антон и застал жену и отца все там же, в спальне. Отец сидел, обхватив руками голову, а Аня – рядом, уставившись в стену.

– Папа… папа, как же так? – растерянно произнес Антон, напомнив Ане испуганного мальчика. – Как же это, Аня?

– Осиротели мы, Антошка. Мамы больше нет, – тусклым голосом отозвался Андрей Петрович.

– Но что случилось? Она жаловалась на что-нибудь? Ведь вчера все было нормально?

«Нормально – если не считать твоей хамской выходки», – едва не сказала Аня, но сдержалась, понимая, что вряд ли причина смерти свекрови кроется в словах сына.

Не получив ответа, Антон сел рядом с Аней, обнял ее и тихо заплакал.

Через неделю после похорон матери Антон не вернулся с работы. Аня оборвала все телефоны, пытаясь найти мужа, но безуспешно. Его мобильный не отвечал, на работе сказали, что он уехал вовремя, ни у кого из друзей его тоже не было. Сергей, которому Аня позвонила последним, сказал:

– О, а мы думали, что вы к нам едете.

– Мы?

– Ну, мы с Натальей. Помолвку же отмечаем, свадьба через месяц. Давай быстренько собирайся и приезжай, а я пока Антоху поищу.

Но Аня отказалась:

– Сережа, ты прости, я тебя поздравляю и все такое, но не приеду… не хочу портить вам праздник своим унылым видом. Настроения никакого… и если Антона разыщешь, пусть позвонит мне.

Она попрощалась и положила трубку. «Надо же, все-таки Наталья согласилась», – подумала Аня, вспомнив слова Сергея о помолвке. Дочь заместителя мэра города, красивая и хорошо образованная Наталья, не давала Сергею ответа на предложение руки и сердца почти три года. Он всячески пытался затащить упрямую барышню под венец, делал предложения во всяких немыслимых местах, обещал Луну с неба, но девушка была непреклонна. И вдруг – согласилась. «Ну, ничего, пусть хоть у них все будет хорошо», – с тоской подумала Аня, снова берясь за телефон.

Антон не позвонил ни к ночи, ни утром назавтра. Испуганная не на шутку, Аня поехала к нему на работу, но и там его не обнаружила. Охранник только плечами пожал:

– Не знаю, не видел. Вчера уехал как обычно, а сегодня вот еще не появлялся.

Аня вернулась в машину, с неприязнью посмотрела на лежащую рядом папку с эскизами. Сегодня у нее была назначена встреча с заказчиком, тот и так вошел в положение и согласился перенести обсуждение эскизов на неделю из-за смерти свекрови. Но ехать к нему не было сил. Тревога за Антона все росла, и Аня начала задумываться о заявлении в полицию. Прежде такого никогда не было – Антон всегда предупреждал, даже если задерживался всего на полчаса. «Ладно, подожду до вечера, а там решу», – она завела двигатель и направилась за город к клиенту.

– В целом я доволен проектом. – Высокий светловолосый мужчина в спортивном костюме расхаживал по пустой гостиной, держа в руках привезенные Аней эскизы.

Сама она сидела в единственном кресле-мешке, брошенном прямо на цементный пол.

– Тогда давайте обговорим сроки и начало работ, – сказала Аня, думая совершенно об ином.

– У вас неприятности? – вдруг спросил клиент, останавливаясь прямо перед ней, и Аня встрепенулась:

– Нет-нет, все в порядке…

– Вы напрасно пытаетесь обмануть меня, Анна Юрьевна, – улыбнулся мужчина. – По вашим глазам я прекрасно вижу, что мыслями вы где-то далеко. Может быть, я смогу чем-то помочь?

– Вряд ли.

– А давайте все-таки попробуем, – предложил он, садясь перед ней на корточки. – Мне кажется, у вас что-то случилось. И произошедшее вас шокировало, нарушило привычный уклад жизни.

– Вы ведь знаете, что у меня умерла свекровь…

– Знаю, но этим, похоже, не закончилось.

Аня помедлила с ответом. Говорить о муже не очень хотелось, но и молчать тоже было трудно. Обсуждать эту ситуацию со свекром она не считала возможным – тот и так тяжело переживал смерть жены, и лезть к нему еще и с исчезновением Антона Аня считала неуместным.

– Вы меня не бойтесь, Анна Юрьевна, – продолжал клиент. – Я ведь психолог, это моя прямая обязанность – помогать людям в тяжелых ситуациях, которые кажутся им безвыходными.

– Понимаете, Игорь Иванович, у меня пропал муж, – сказала Аня, глядя в пол.

– Пропал – в том смысле, что ночевать не пришел? – уточнил он.

– Да. И это впервые за все время, что мы живем вместе. Он всегда предупреждает меня, если задерживается, а теперь я второй день не могу ему дозвониться.

– А он взял какие-то вещи?

– Я не знаю… – растерянно протянула Аня. – Мне и в голову не пришло посмотреть…

– Ну, что же вы так… Нужно было проверить, взял ли он дорожную сумку, например, или ушел как обычно, только с повседневной. Взял ли планшет, компьютер – что он обычно использует из гаджетов? Вещи какие-то. Понимаете? Может быть, уехал в срочную командировку – он же, как я понял, сам себе начальник, может никому не отчитываться.

– Но секретарше-то сказал бы…

И тут почему-то Ане пришло в голову, что Антон мог завести женщину, к которой и ушел. Мысль неприятно поразила ее, верить в подобное не хотелось, но ведь чего не бывает в жизни? И вполне благополучная семейная жизнь может надоесть…

– Держу пари, сейчас вы подумали о том, что ваш супруг у любовницы, – внезапно сказал Игорь Иванович, и Аня даже вздрогнула:

– С чего вы взяли?

– У вас выражение лица изменилось. Да, такой вариант не исключен, к сожалению, но давайте не будем пока делать поспешных выводов. Поступим так. Сейчас подпишем договор о сроках начала работ, о сумме денег на материалы, а потом вы поедете домой и проверите все, о чем мы говорили. И позвоните мне. А дальше будем думать. В конце концов, существует полиция.

– Должно пройти три дня…

– У меня есть приятель, он поможет, – пообещал Игорь Иванович, поднимаясь.

Проверить сразу, на месте ли вещи Антона, Аня не смогла. Подъехав к гаражу, она наткнулась на запертую дверь, которая никак не желала открываться. Из-под двери странно пахло, и Аня, испугавшись, побежала к соседям. Те помогли взломать дверь, и в гараже, в закрытой машине свекра, стоявшей с заведенным двигателем, обнаружили его самого, лежащего без сознания на сиденье. Снова «Скорая помощь», носилки, врачи… К счастью, Андрей Петрович оказался жив, только сильно надышался выхлопными газами.

– Ну, Анютка, какой-то мор напал на ваш дом, – вздохнула соседка, когда «Скорая» с включенной мигалкой унеслась по направлению к больнице.

Аня вздрогнула – она только что сама подумала об этом.

– Как сглазил кто, – продолжала соседка. – То мать, теперь вот отец… и Антошки что-то второй день не видно…

– Он в командировке, – пробормотала Аня.

– Ох, приедет, а тут опять такой сюрприз. – Покачав головой, соседка попрощалась и ушла, а Аня, заперев ворота и гараж, направилась в дом.

Он показался таким пустым, страшным, что у нее возникло желание сесть в машину и уехать отсюда, переночевать в какой-нибудь гостинице.

– Совсем с ума сошла, – проговорила Аня вслух, пытаясь взять себя в руки. – Куда мне идти из собственного дома? Ничего, просто не буду выключать свет – и все.

Она прошлась по первому этажу, зажгла везде свет и почувствовала себя немного спокойнее. Поднявшись наверх, проделала то же самое и занялась обследованием гардеробной мужа. Нет, никаких вещей Антон с собой не взял, равно как не прихватил ничего из туалетных принадлежностей – и бритва, и зубная щетка были на месте.

– Очень странно… Тогда получается, что он не собирался исчезать. Что вообще происходит?

Аня набрала номер Игоря Ивановича и, рассказав ему о своих находках, вскользь упомянула о произошедшем со свекром.

– Послушайте, Анна Юрьевна, вам не кажется, что вокруг вашей семьи что-то происходит? – спросил психолог.

– И уже не мне одной, – вздохнула Аня. – Соседка тоже сказала – как сглазил кто…

– Сглазил, сглазил… – протянул Игорь Иванович и вдруг спросил: – Скажите, а в последнее время в вашем доме были посторонние?

– Ну, какие посторонние… Друзья приезжали, но это настолько давние друзья, что уже почти родственники. Они бывают у нас практически каждую субботу.

– Но это не означает, что они вам не завидовали.

– Вот уж никогда бы не подумала, что психолог будет говорить со мной о сглазе и порче, – почему-то повеселела Аня. – Неужели вы в это верите?

– Нет. Но я верю в силу человеческой мысли и в отрицательную энергетику некоторых вещей. Если хотите, как-нибудь расскажу об этом подробней. А пока нам важно понять, что происходит вокруг вашей семьи. Постарайтесь вспомнить, было ли что-то такое, что может показаться странным?

– Нет, ничего такого, точно.

– Давайте так. Вы сейчас достаточно взбудоражены произошедшим и не можете сконцентрироваться на моем вопросе. Поэтому ложитесь-ка спать, утро вечера, как говорится, мудренее. А завтра созвонимся, – предложил Игорь Иванович.

– Хорошо. Спасибо, что вы меня поддержали.

– Это пустяки, Анна Юрьевна. Люди должны по мере сил и возможностей помогать друг другу, если это нужно. Спокойной ночи.

Уснуть Аня не смогла. Мысли об Антоне заставляли ее вновь и вновь прокручивать в голове все, что происходило в их доме за последнее время. Кроме покупки меча, ничего неординарного не случилось. Аня с ненавистью глянула на полку и остолбенела. Меча там не было.

Утром, еле дождавшись приличного для звонка времени, она набрала номер Игоря Ивановича и выложила ему информацию о пропавшей вещи.

– Меч?! – заинтересовался Игорь Иванович. – А поподробнее?

– Пару месяцев назад Антон купил этот меч, но где и у кого, не рассказывал. Меч старинный, настоящий. Антон прямо голову потерял – дышать на этот меч боялся, когда друзьям показывал – смотрел с ревностью, как будто они что-то дорогое у него могут забрать. Матери запретил к нам в комнату входить, представляете?

– А кто-то, кроме Антона и его друзей, прикасался к этому мечу? – продолжал задавать странные вопросы Игорь Иванович.

– Да, свекровь пыль в нашей комнате вытирала как-то, и свекор тоже пару раз в руках держал.

– А вы?

– А я нет. Мне почему-то совершенно не хотелось его трогать, – призналась Аня. – Я всегда думала, что на нем может быть кровь, ведь это боевое оружие, наверняка им кого-то убивали, а мне от этой мысли делалось страшно.

– Знаете, Анна Юрьевна, нам нужно срочно увидеться с вами, срочно, это дело не терпит отлагательств. И еще. Позвоните, пожалуйста, тем, кто прикасался к этому мечу, и выясните, не случилось ли у них в последнее время чего-то негативного, хорошо? А потом сразу приезжайте ко мне, я вам кое-что покажу, – торопливо сказал Игорь Иванович, и Аня согласилась, хотя не вполне понимала, что происходит.

Приняв душ, она сварила кофе, уселась с чашкой на веранде и позвонила Славе. Тот сразу спросил, что известно об Антоне, но Ане нечего было ответить:

– Не знаю… сегодня поеду писать заявление в полицию.

– Могу с тобой поехать, – тут же предложил Слава.

– Спасибо, я попробую сама…

– Но ты в любом случае звони, если что, я помогу, чем смогу.

– Славик, тебе может показаться странным мой вопрос, я и сама пока не понимаю ничего, но скажи… У тебя все в порядке? Ничего необычного не происходило в последнее время?

– Нет, – решительно ответил он. – Разве что вот сделку провернул, которую полгода не мог до конца довести. Такой попался заказчик – все ему не то, все не так. А тут на прошлой неделе – бац! Звонит и говорит – согласен на все условия. И подписали сразу. Там прибыль будет нереальная, на Новый год полетим на Бали всей компанией, я приглашаю.

– Посмотрим, – уклончиво сказала Аня. – Значит, у тебя все в порядке… Я рада. Спасибо, Славик.

– Да не за что. Ты мне сразу позвони, как в полицию съездишь. А хочешь, мы с Серегой приедем, с тобой побудем?

– Нет, не нужно, я справляюсь. В больницу вот еще поеду сегодня к Андрею Петровичу.

– Во сколько?

– Не знаю, часам к пяти.

– Я все-таки подъеду, – решительно сказал Слава. – Там и встретимся.

Аня положила трубку с ощущением, что у нее все-таки есть опора – такие друзья, как Слава и Сергей, не могли завидовать, предавать. Нет, дело не в них.

Набрав номер Сергея, она задала ему тот же вопрос, что и Славе, и вновь услышала о состоявшейся помолвке – это Сергей считал редкой удачей, потому что уже начал отчаиваться.

Выпив залпом остывший за время разговоров кофе, Аня села в машину и поехала к Игорю Ивановичу, решив сперва поговорить с ним, а затем уж ехать в полицию. На всякий случай она еще раз позвонила Антону, но телефон молчал по-прежнему.

Психолог ждал ее и пребывал в каком-то возбужденном состоянии. Он сразу потянул Аню в библиотеку – единственную обустроенную комнату в доме.

– Располагайтесь, – указав Ане на большой кожаный диван, предложил он, а сам взял со стола потрепанную книгу в тяжелом кожаном переплете.

– Смотрите, что я нашел, – сказал он и, присев на край стола, принялся читать: – «И горе обрушится на того, кто владеет этим мечом. Всякий из его рода, прикоснувшись к мечу, будет несчастен. Тот же, кто не имеет с владельцем общей крови, получит всяческие блага». – Прервав чтение, Игорь Иванович посмотрел на Аню, замершую на диване. – Ну, как? Похоже?

– Похоже, но… это ведь всего лишь легенда, разве может такое произойти по-настоящему?

– Я бы тоже не поверил, но ведь вы видите, что случилось? Ваша свекровь, ваш свекор, сам Антон – с ними произошли неприятности, а у друзей, наоборот, случились долгожданные положительные изменения. Тут уж не до сомнений.

– Никогда бы не подумала… но… что же делать?

– Сейчас, сейчас… – Игорь Иванович принялся листать страницы. – Надо же, как странно пригодилось мое увлечение старинными трактатами об оружии, – пробормотал он, и Аня, окинув взглядом библиотеку, увидела, что две стены, сверху донизу забранные полками, представляют собой собрание книг об оружии. – Вот, нашел. «Только вода может смыть кровь и несчастья. Без сожаления должно опустить меч в воду и уйти, не оглядываясь. Только так можно снять проклятие со всего рода. Если же не сделать этого, меч непременно омоет свое лезвие кровью хозяина».

Аня зажала руками уши. Все происходящее напоминала жуткий спектакль, с которого немедленно хотелось уйти. Игорь Иванович закрыл книгу, отложил ее на стол и, перебравшись на диван, осторожно коснулся Аниного плеча:

– Анна Юрьевна, боюсь, у нас нет выбора – мы должны как можно скорее найти вашего супруга. Мне самому довольно странно, что я верю в старую легенду, но слишком уж много подтверждений. Давайте подумаем, где может находиться ваш муж.

Аня не могла даже представить, куда мог поехать Антон. У них никогда не было секретов друг от друга, и она была уверена, что знает о муже все. Как оказалось, это не так.

– Может быть, ваши друзья нам помогут?

– Они тоже ничего не знают, я сразу к ним ки-нулась.

Бросив взгляд на часы, Аня встала:

– Игорь Иванович, спасибо вам. Мне пора, нужно навестить свекра в больнице.

– Обязательно позвоните мне, если будет что-то новое. Мне теперь не терпится удостовериться в том, что легенда имеет под собой основания, – прощаясь, попросил Игорь Иванович.

Аня ехала в больницу и все прокручивала в голове фразы из старой книги. Чем больше она повторяла их, тем яснее становилась картина. Действительно, все произошло так, как было сказано в легенде. Свекровь умерла, прикоснувшись к мечу во время уборки. Андрей Петрович попытался покончить с собой. Сергей получил согласие Натальи на брак спустя долгое время, а у Славы зависшая сделка окончилась подписанием выгодного контракта. Все сходится – свои пострадали, чужие получили выгоду. Теперь оставалось понять, где Антон и что с ним.

Андрею Петровичу стало немного лучше, его перевели из реанимации, и он встретил Аню, полусидя в постели в двухместной палате.

– Аннушка, как хорошо, что ты приехала, – немного сипловатым голосом проговорил он. – Я тебе важное должен сказать…

– Что такое, Андрей Петрович? – садясь на край кровати, спросила Аня.

– Антон… понимаешь, он ключи взял от лодочного гаража. Я не хотел давать – еще рано лодку выгонять, да и подлатать бы ее, но он не послушался, накричал на меня, ключ взял и уехал.

У Ани учащенно забилось сердце. Лодочный гараж находился на берегу водохранилища, там Антон и Андрей Петрович хранили рыболовные снасти и лодку, которую использовали летом для рыбалки. Значит, Антон может быть там, и нужно ехать. Но одна она вряд ли найдет дорогу… Внезапно она подумала, что может попросить Славу, например – они часто ездили на рыбалку вместе, и он должен знать, как добраться до водохранилища.

Состояние Андрея Петровича больше не внушало ей опасений, и Аня, попрощавшись, выскользнула из палаты. Спустившись в холл, она позвонила Славе и спросила, не может ли он ей помочь. Тот с готовностью откликнулся:

– О чем речь? Ты где, в больнице? Я подъезжаю.

– Я тебя на парковке буду ждать.

Она долго сидела в машине, ожидая, пока приедет Слава, но тот где-то задержался. Аня нервничала – ей казалось, что каждая минута промедления сокращает ее шансы найти Антона. Почему-то внутри крепла уверенность в том, что с ним непременно что-то случилось – раз страшная легенда работает. Наконец на парковку въехал Слава, и Аня кинулась к его машине.

– Ты с ума сошла? – рявкнул он, едва не сбив ее.

– Слава, я тебя умоляю – поедем скорее! – садясь на переднее сиденье, попросила Аня.

– Объясни толком, что случилось и куда мы должны поехать.

– Давай по дороге, а? У меня очень тревожно на душе, и я, кажется, знаю, где искать Антона.

– Ты сегодня бьешь все рекорды по неадекватности, никогда бы не подумал.

– Слава, это не смешно. Поехали на водохранилище.

– Куда?! – изумился он. – Там еще, наверное, вода под самыми гаражами.

– Вот в гаражи нам и нужно. Антон взял ключи и, поскандалив с отцом, уехал. Мне кажется, он там.

Слава только головой покачал:

– Я тебя вообще не узнаю, Анюта.

– Я сама себя не узнаю. Поехали, я тебя прошу. А по дороге я тебе еще кое-что расскажу.

Они выехали с парковки и направились в сторону выезда из города. Недалеко от поста ГИБДД Слава остановил машину и сбегал в придорожное кафе за гамбургерами и кофе. Аня, вспомнив, что ничего не ела с утра, с благодарностью посмотрела на него и тут же впилась зубами в теплую булку с котлетой.

– Доедай и рассказывай, – велел Слава, тоже довольно быстро расправляясь со своей порцией.

Аня выложила ему все, что узнала от психолога, и заодно поделилась своими мыслями на эту тему. Слава внимательно выслушал все, помолчал какое-то время и спросил:

– И ты веришь в это?

– Я уже не знаю. Но ты только подумай – все сходится. Все, до малейших деталей. И я боюсь, что с Антоном за эти три дня могло что-то случиться.

– Пожалуй, ты права, надо поспешить.

До водохранилища добирались довольно долго – и путь не близкий, и дорога через лес оказалась сильно размыта, машина пару раз застревала в грязи, и тогда Аня садилась за руль, а Слава выталкивал ее из колеи. Когда показалось водохранилище, было уже темно, а лодочные гаражи находились еще километрах в пяти. Аня почувствовала, что устала так, что едва сможет выбраться из машины. Слава, похоже, чувствовал то же самое:

– Ну, если Антохи там нет, я усну прямо в машине. Хотя, если он там, то все равно придется спать в ней же… поедем домой утром, хоть режь меня.

– Я очень надеюсь, что он там. Иначе я не знаю, что делать…

Гаражный массив был довольно большой и охранялся довольно бодрым дедком, вышедшим навстречу машине с ружьем наперевес:

– А ну, стой! Кого несет на ночь глядя?

– Здорово, Максимыч! – высунувшись в открытое окно, крикнул Слава. – Это я, Славка. Антоху не видел?

– Антоху? Заславцева? Нет, не видал. Да и чего ему делать тут? Вода еще под самыми гаражами.

У Ани оборвалось все внутри. Антона здесь нет. И где теперь его искать, совершенно непонятно. Слава заметил, как изменилось ее лицо, сжал пальцами ее колено и велел:

– Отставить нытье! Все равно надо проверить, этот пенек глухой мог и не заметить, когда Антон сюда приехал – тут гаражей полно, а он обход раз в сутки делает. Короче, пока сами не убедимся, нет причин унывать. Поехали.

– Но раз вода еще под гаражами…

– И что? Это значит, что около самого гаража полоска суши около полуметра всего, а этого вполне достаточно, чтобы открыть дверь. Сказал же – не паникуй раньше времени. Все, вытирай сопли, не могу смотреть.

Аня послушно шмыгнула носом и вынула из кармана платок. Слава уверенно вел машину по направлению к берегу. Было очень темно, гаражи не освещались, и в густых сумерках Ане мерещились разные чудовища – совсем как в детстве, когда их детдом вывозили в летний лагерь и они украдкой выбирались ночью из спален, чтобы побродить по территории.

Наконец Слава остановил машину:

– Все, дальше не проедем. Интересно только, куда Антоха свою машину загнал?

– Получается, что сторож прав… – пробормотала Аня, выбираясь из теплого салона в холодные сумерки.

– Анька, прекрати, я сказал. Пока не подойдем к гаражу и сами не убедимся, что там пусто, не разводи сырость, тут и так довольно влажно.

Слава вынул из-под сиденья фонарь, включил его и двинулся вперед, крепко сжимая Анину руку и ведя ее за собой. Гараж Заславцевых находился на первой линии, на самом берегу, и вода действительно плескалась всего в полуметре.

– Смотри, песок затоптан, – сказал Слава, освещая небольшую площадку перед гаражом. – Похоже, Антохины следы-то, его кроссовки.

Аня присела на корточки и вдруг увидела, что из-под двери гаража пробивается слабый, дрожащий отблеск света. Она вскочила, схватила Славу за руку и прошептала:

– Там есть кто-то… видишь, там свет? – Она указала пальцем под двери гаража.

Слава решительно подошел к воротам и заколотил кулаком:

– Антон! Антоха, открывай, это я, Славка! Открывай, я же вижу, что ты там!

Но из гаража не донеслось ни единого звука.

– Ничего не понимаю, – проговорил Слава. – Там точно кто-то есть, свет же горит. Ну-ка… – Он вынул из кармана складной нож и принялся ковырять им замок. – Понимаешь, обычно на двери висит еще навесной замок, а сейчас его нет. Этот же при желании запирается изнутри… и мы его сейчас непременно откроем…

Замок поддался не сразу, Слава изрядно вспотел и даже снял куртку. Наконец раздался неприятный металлический скрежет, и дверь открылась. Слава вошел в гараж первым и сразу завопил:

– Антоха! Антоха, стой, не надо!

От его крика у Ани словно отнялись ноги. Она не смогла сделать ни шагу, опустилась на влажный песок и напряженно вглядывалась в плохо освещенное помещение гаража, откуда слышались звуки борьбы. Наконец прямо под ноги Ане из открытых ворот вылетел меч, а за ним Слава выволок за шиворот расхристанного Антона.

– Вот, держи своего самурая-неудачника! – рявкнул он, энергично макая друга головой прямо в воду.

Антон отфыркивался и пытался вырваться, но Слава был крупнее и сильнее физически. Он макал его до тех пор, пока Антон не обмяк. Слава вытащил его, положил на спину и, сев рядом, тяжело перевел дух. Аня, которая все еще не могла оправиться от шока, дотронулась рукой до мокрых волос мужа и заметила, что футболка у него на груди разрезана, и на краях разреза видна кровь.

– Что это? – испуганно спросила она у Славы.

– Мы, видишь ли, так вошли в образ, что пытались с собой покончить! «Каждое утро, просыпаясь, самурай должен думать о смерти!» – съязвил Слава. – Жертва популярной литературы! Ты идиот, Антоха, слышишь меня? Если бы не Анька – тебя вообще бы фиг кто нашел! Какого черта ты вообще сюда поперся, куда машину дел?

Антон тяжело дышал и смотрел в темное небо, в котором, как большой прожектор, светила луна.

– Анюта, прости… – проговорил он. – Не понимаю, что на меня нашло… Как туман какой-то.

– Ты должен избавиться от этого меча, – жестко сказала Аня, собрав в кулак всю волю. – Ты должен сделать так, как я скажу, иначе все закончится плохо. Отец в больнице, он после твоего отъезда выхлопными газами в гараже отравился, хорошо, что я вернулась и нашла его, успела вызвать врачей. Ты должен избавиться от меча прямо сейчас, немедленно. Возьми его и брось в воду. Если ты не сделаешь этого, я от тебя уйду.

Она сказала это так твердо и так спокойно, что Антон окончательно пришел в себя и сел:

– Аня… ты что такое говоришь?

– А ты ее выслушай, – посоветовал Слава, вставая и отряхивая джинсы. – Очень интересную историю она мне по дороге рассказала, не поверил бы ни за что, если бы не увидел своими глазами, как тебе этот меч крышу оторвал. Так что бери сейчас же этот тесак, швыряй его как можно дальше – и валим отсюда.

– Но… почему в воду, можно ведь продать? – слабо возразил Антон, глядя на лежащий рядом меч.

– Нет. Только в воду. И сделать это должен ты сам, – как можно жестче сказала Аня. – Давай, неси ножны и выбрасывай этот негатив из нашей жизни.

– Не могу… может, ты, Слав?

– Я же сказала – никто не должен к нему прикасаться, ты его хозяин, ты и должен избавиться от него.

– Чушь какая-то, – пробормотал Антон, однако поднялся и пошел в гараж, вернувшись оттуда с ножнами.

Вложив в них меч, он долго стоял у кромки воды, держа свою смертоносную драгоценность на вытянутых руках. Потом, перехватив для удобства меч за рукоять, он размахнулся и далеко зашвырнул его в темную гладь водохранилища. Меч ушел под воду, оставив только почти сразу исчезнувший круг. Аня подошла к Антону, обняла его и прошептала:

– Не жалей ни о чем. Все наши неприятности кончились. Во всяком случае, так гласит старинная японская легенда.

– Откуда ты вообще об этом узнала?

– Новый клиент оказался коллекционером книг об оружии. Когда ты пропал, я ездила к нему с эскизами, случайно разговор зашел, вот он и нашел в одном из трактатов эту легенду. Я не верила, а видишь, как вышло…

– Ты знаешь, а ведь он прав, твой клиент. Я все время чувствовал, как меня тянет к этому мечу, как ни о чем больше не хочется думать. Когда пацаны его трогали, я их ненавидел… Не обижайся, Славян, ты ведь понимаешь, что это не я был… – обращаясь к другу, сказал Антон, и Слава махнул рукой:

– Одно хорошо в этой ситуации – контракт я подписал. И на Бали все-таки полетим на Новый год, как я и обещал. Лишь бы это волшебство обратной силы не имело, – улыбнулся он, глянув на Аню. – Ты бы спросила у своего клиента, а? А то Серегу жалко будет, если Наташка снова его отошьет.

Антон оживился:

– А что случилось-то? Неужели Наташка согласилась?!

– Прикинь? Буквально позавчера помолвку праздновали, вас все ждали, но ты, видишь ли, в это время в самурая играл, – со смехом подтвердил Слава.

– Надо бы порез обработать, – вспомнила Аня, но Антон только отмахнулся:

– Там ерунда, только кожа порезана, Славка успел меч выбить. Какой я дурак все-таки… но в тот момент мне показалось, что жить совершенно незачем.

– Как незачем? А я? – обиженно спросила Аня, и Антон, подхватив ее на руки, сказал:

– Да, к счастью, есть ты.

На Новый год веселой компанией они уехали на Бали. Слава сдержал обещание и забронировал лучший отель, пригласив заодно и Игоря Ивановича, который с удовольствием влился в их коллектив. Аня смотрела на счастливого молодожена Сергея, ни на секунду не выпускавшего из поля зрения молодую жену Наташу, на довольного Славу, почувствовавшего вкус больших денег, на ставшего прежним Антона, то и дело придумывавшего какие-то новые развлечения для всех, и была очень благодарна случайно встреченному психологу, который так кстати оказался знатоком оружия и легенд, с ним связанных. Однако на всякий случай она взяла с Антона обещание никогда больше не приносить в дом никаких «исторических» вещей, как бы сильно ему ни хотелось ими владеть.

Валерий Введенский. «Котолизатор»

– Папа, папочка, я песенку придумал к Рождеству. Хочешь, спою? – спросил после завтрака Никитушка.

Начальник сыскной полиции Крутилин, отложив в сторону газету, улыбнулся:

– Конечно.

Никитушка забрался на табурет и жалостливо затянул тоненьким голоском:

Кисоньке-кисоньке,

Кисоньке-мурысоньке

Тяжко жить зимой

На улице одной.

Кисоньку-кисоньку,

Кисоньку-мурысоньку

Я возьму домой,

Накормлю едой.

– Еще чего! – возмутилась Прасковья Матвеевна, жена Ивана Дмитриевича. – Даже не мечтай о таком подарке. Только через мой труп.

У Никитушки навернулись слезы, он спрыгнул с табуретки и выбежал из столовой.

– Как же не стыдно, – накинулся на жену Крутилин. – Ребенок порадовать нас хотел, песенку сочинил.

– На Рождество положено Господа славить, а не зверье безмозглое.

Прасковья Матвеевна происходила из купцов, по этой причине мировоззрение ее было дремучим. Обычно Иван Дмитриевич старался с ней не спорить. Но сейчас из-за сына полез на абордаж. Что плохого в том, что малыш хочет кошечку? Наоборот, значит, сердце его добротой наполнено.

– А почему в Рождество и зверью почести не отдать? Господь-то наш где родился? В хлеву, среди коз и ослов, – напомнил жене Крутилин.

– Но кошек там не было. Потому что кошки – дьявольское отродье.

– Придется подарить осла, – пошутил Крутилин.

Супруга наградила его взглядом, исполненным ненависти, и вышла вон.

Иван Дмитриевич снова взялся за газету, но слова от возмущения прыгали и смысл ускользал. Потом вдруг спохватился, что на службу опаздывает. Подскочив к зеркалу, он наспех расчесал бакенбарды и выбежал в прихожую.

Там, спрятавшись за шубами, его дожидался Никитушка:

– Папенька, папенька, а когда маменька уйдет, мы кошку заведем?

– Куда уйдет? Что ты говоришь?

– Что слышал. Вчера она весь день Серафиме Борисовне плакалась: «Уйду я от него, Симушка, уйду. Сил больше нет измены терпеть».

Иван Дмитриевич верность супруге не хранил, но считал, что она о том не догадывается. А вот оно как оказывается!

– Так заведем или нет? – повторил вопрос Никитушка.

Крутилин вздохнул:

– Посмотрим.

Агенты уже разбежались – когда Крутилин задерживался, задания им вместо него раздавал чиновник для поручений Арсений Иванович Яблочков. Выслушав его доклад, Иван Дмитриевич испил чаю и приступил к приему посетителей. Их каждый день приходило немало, и каждый со своей бедой. Всех надо было выслушать и по возможности помочь.

За окном уже темнело, когда в кабинет вошел последний, почтенного вида старичок. Уставший Иван Дмитриевич слушал его вполуха.

– …с чертями водится.

– Кто? – чуть не подскочил очнувшийся от упоминания нечистой Крутилин.

– Как кто? Сосед мой, кассир Венцель.

– С кем он водится? – переспросил начальник сыскной.

Вдруг послышалось?

– С чертями.

Ивану Дмитриевичу очень хотелось гаркнуть: «Пшел вон!» Как же надоели ему сумасшедшие! Что весной, что осенью дня без них не проходит. Вроде и зима давно, а все идут и идут.

Однако свой порыв начальник сыскной сдержал: орать на сумасшедших себе дороже – могут и пресс-папье запустить в голову. А могут крепко обидеться и закидать кляузами начальство. Кинув взгляд в листок, на котором черкнул имя-отчество посетителя, уважительно спросил:

– Надеюсь, Петр Петрович, вы понимаете, сколь серьезны подобные обвинения?

– Понимаю. Потому в сыскную и явился. Наружной-то полиции с чертями не совладать. Только на вас надежда.

– Благодарю за доверие. Но сперва давайте-ка уточним факты. Раз утверждаете, что сосед якшается с чертями, значит, видели их. Когда, где?

Петр Петрович испуганно перекрестился:

– Что вы? Бог миловал.

– Неужто сам сосед в этаком знакомстве признался? – попробовал зайти с другого бока Крутилин.

Если окажется прав, значит, не посетитель, а сосед его умом тронулся. Или пошутил неудачно.

– Держи карман шире. Как же, признается он, сарделька немецкая. Учуял я их, – признался старик и дотронулся скрюченным пальцем до переносицы. – Собственным носом учуял.

Значит, не сосед, а сам Петр Петрович с катушек съехал. Теперь надобно понять: буйный он или тихий?

Старик о размышлениях Крутилина не подозревал и продолжал доверительно рассказывать:

– В первый раз учуял я чертовщину с месяц назад, в Предпразднство Введения во храм Пресвятой Богородицы[1]. Пришел тогда с вечерней службы, в коридоре столкнулся с Венцелем. И чуть не задохнулся от ужасной вони, которую тот источал…

Иван Дмитриевич открыл табель-календарь:

– В субботу дело было?

– Да. И в другие разы тоже. От Венцеля исключительно по субботам чертями воняет.

Крутилин, кажется, понял причину этому явлению и от радости даже хлопнул себя по лбу:

– Помилуйте, Петр Петрович. От кого же по субботам чертями не несет? Каюсь, даже от меня. Грех это перед выходным не выпить. Небось и сами закладываете? – Начальник сыскной указал на трясущиеся руки посетителя.

Старик вскочил:

– Да как смеете? Я сорок лет в экспедиции ценных бумаг… без единого замечания… Его высокопревосходительство самолично прослезились на прощание. Вообще в рот не беру, печень не дозволяет. А что до рук… Доживете до моих лет…

Еще и не пьет. Точно сумасшедший. Но, увы, тихий. Был бы буйным, схватил бы за лацканы или укусил. А значит, не судьба сдать Петра Петровича в лечебницу для душевнобольных. Там и для буйных коек не хватает.

– Простите. Обидеть не хотел, – примирительно сказал Крутилин. – Но поймите, Петр Петрович, запах перегара, пусть и неприятен, преступлением не является…

– При чем тут перегар? От Венцеля не перегаром, паленой шерстью разит.

– Паленой шерстью? – удивился Крутилин.

– Поняли, наконец?

– Не совсем…

– Черти чем покрыты? Шерстью. А в аду чем заняты?

Крутилин пожал плечами.

– Грешников они жарят, – объяснил ему Петр Петрович. – Потому то и дело подпаливаются. От того и запах.

– Хорошо, допустим. А Венцель тут при чем?

– Как известно, Создатель наш по субботам отдыхает.

Крутилин согласно кивнул, Прасковья Матвеевна не раз про то говорила.

– Потому по субботам за нечистью пригляд отсутствует. Пользуясь случаем, черти спускаются на землю, чтобы задания приспешникам раздать. Немцы первые из них.

– Почему так считаете?

– Вы в кирху хоть раз заходили?

– Было дело.

– Заметили, что там нет икон? Даже лик Господний отсутствует. Почему, спрашивается? Потому что Сатане немцы поклоняются.

Тех же взглядов придерживалась и Прасковья Матвеевна. Однако душевнобольной она не была, просто ее так воспитали, в ненависти к иноверцам. А вдруг и Петр Петрович из того же теста калач? Потому и ищет повод придраться к соседу-немцу. Кто его знает, почему он пахнет горелой шерстью по субботам? Может, по делам службы скотопригонный двор посещает или кожевенный завод?

– А ваша квартирохозяйка? Она тоже запашок ощущает? – уточнил на всякий случай начальник сыскной.

– Нет. Потому что вдова.

– И шо? – не понял его мысль Крутилин.

– Замуж ей невтерпеж. А Венцель – мужчина видный, вот она перед ним и выплясывает. И на запах закрывает глаза. Вернее, затыкает нос.

– А другие жильцы? Прислуга, дворники?

– Других жильцов у нас нет. У кухарки вечно насморк. А дворники все татары, которые, как всем известно, тоже слуги дьявола. Один лишь я на страже веры православной, ибо Люциферу не по зубам, потому что два раза в день в церковь хожу, каждую неделю исповедуюсь и причащаюсь.

– Духовнику своему про Венцеля рассказали?

– А как же. Он-то к вам меня и направил.

– Вот спасибо, – пробормотал в сердцах Иван Дмитриевич.

– Сказал, коль в сыскной не поверят, к обер-полицмейстеру вместе пойдем.

Еще чего не хватало!

Что ж, ради спасения начальства от душевнобольных придется-таки Венцеля обнюхать. Как раз завтра суббота. И если запашок не подтвердится, нанести визит священнику. Чтоб больше в присутственные места полоумных не отправлял, а лечил их сам, добрым словом и молитвой.

Старший агент Фрелих будто подслушивал, зашел, как только Крутилин дернул за сонетку.

– Проводишь Петра Петровича домой?..

– Не надо, сам сюда, сам и обратно, – запротестовал старичок.

– Проводишь Петра Петровича домой, – перекричал его Крутилин. – Хорошенько запомнишь его соседа. Потому что завтра весь день топаешь за ним. Задача – выяснить, почему от него по вечерам пахнет жженой шерстью. Все понятно?

Фрелих гаркнул:

– Так точно, – но сам не спускал с начальника глаз, надеясь, что тот подмигнет. Ведь с первого взгляда ясно, что старичок не в ладах с головой.

Но Крутилин подмигивать не стал, напротив, протянул сбрендившему руку:

– О результатах расследования, Петр Петрович, непременно сообщу.

Старик от счастья попытался руку облобызать, но начальник сыскной не позволил.

В субботу Фрелих появился лишь в восемь вечера:

– Иван Дмитриевич, вы знаете, я в нечистую не верю, – затараторил он с порога. – Вернее, не верил. Но теперь… Спаси Господи мою душу…

– Шо случилось? Да ты садись, садись.

Сам Крутилин, наоборот, встал, подошел к несгораемому шкафу, где держал спиртное. Нет, пьяницей он не был, но иногда требовалось успокоить нервы: и себе, и подчиненным, иной раз допрашиваемым. Иван Дмитриевич достал из шкафа начатый полуштоф[2]. В стакан, предназначавшийся подчиненному, налил щедро, себе плеснул на донышко.

– Рассказывай.

– Благодарствую. – Фрелих жадно выпил, занюхав воротником. – Согласно вашего поручения, с утра вел кассира от дома на Моховой. Венцель пешком дошел до банка. Внутрь за ним я не рискнул, чтобы не приметил. Ждал его весь день на набережной.

– На набережной? – усомнился Крутилин.

Чай, не лето на дворе, зимушка-зима.

– Ну почти… Там трактир…

– Понятно.

– Нет, такого-сякого… – Фрелих указал на стоявший перед ним стакан, – ни-ни. Только чай.

Даже если и выпил агент рюмку-другую, беда не велика. Но на всякий случай Крутилин погрозил Фрелиху пальцем. Тот продолжил доклад:

– Ровно в пять пополудни Венцель вышел из банка, держа в руках большой бумажный пакет. В такие в лавках овощи кладут. Опять пошел пешком. Я снова за ним. На Пантелеймоновской[3] свернули во дворы. Кассир подошел к одному из дровяных сараев, открыл ключом замок и зашел внутрь. Я огляделся – во дворе никого. Подбежав к сараю, нашел меж досками щель и прильнул.

– И шо увидел?

– Луженую лохань из котельного железа. В нее кассир бросил бумажный пакет, что принес с собой, плеснул на него из бутылки и чиркнул серником[4]. Сарай тут же заполнился дымом, едким-преедким, будто шуба горит. Я не выдержал, отпрянул, чтобы не закашляться. И вовремя, потому что Венцель выскочил наружу.

– Тебя он не приметил?

– Нет. Только он закурил, из сарая раздался кошачий крик. Страшный, истошный, душераздирающий. Кассир ему очень обрадовался, аж разулыбался от счастья, видимо, предсмертные вопли ему слаще всякой музыки.

– Предсмертные? Думаешь, он кошку сжег?

– Не думаю, уверен. Потому что запах жженой шерсти и этот крик…

– А где он кошку взял? В какой момент? Ты ведь не упускал его из виду…

– Как где? С собой принес, в пакете.

– В пакете? Он что, шевелился по дороге? Ты не говорил.

Фрелих задумался. Потом решительно заявил:

– Нет. Точно нет. Не шевелился. Я бы заметил.

– Но кошка не кукла. Она бы пакет в клочья изодрала.

Фрелих снова задумался:

– Понял. Венцель ей снотворного дал.

– Кошке? – с ехидством уточнил Крутилин.

– Значит, хлороформом усыпил. Помните кота княгини Тарусовой[5]

– Помню, – пробурчал Иван Дмитриевич. – Дальше-то что было?

– Самое страшное. Позвольте, еще налью. Чесслово, страшно вспоминать.

Крутилин плеснул агенту сам. Немного, чтобы не развезло.

– Когда животное замолкло навсегда, кассир обратно в сарай зашел. И тут я услышал дьявола…

– Кого?

– Голос его на змеиный похож. Так же шипит, только громко, очень громко, слышно на весь квартал.

– И что дьявол говорил?

– Я от страху не разобрал. Стоял, не в силах пошевелиться, будто гвоздями меня к земле прибило. Счет времени сразу потерял, казалось, что я туточки уже день, а может, всю неделю стою. Очнулся, только когда кассир из сарая вышел. На физии его читалось, как он доволен собой. Я проводил его до парадной, потом вернулся на Пантелеймоновскую, отыскал старшего дворника, показал удостоверение и опросил. Выяснил, что Венцель арендует сарай с середины ноября.

– Для каких целей?

– Для научных опытов.

– Значит, так… Завтра снова топаешь за Венцелем…

– Нет, Иван Дмитриевич, нет.

– Что значит нет? Это приказ.

– Умоляю, отпустите ради Христа. Брата перед концом света хочу повидать. Помните, о нем рассказывал? В Екатеринбурге служит в золотосплавильной лаборатории. Двадцать лет не виделись. Дозвольте обнять напоследок…

– Какой такой конец света? С ума, что ли, сошел?

– Наоборот – прозрел. И вас заклинаю прозреть. Я ведь и сам вчера счел Петра Петровича душевнобольным, хихикал над ним, когда домой провожал и слушал его рассказ. А сегодня убедился: прав он, прав. В одном только Петр Петрович ошибся: Венцель не с чертями, с самим Сатаной знается. А кошек сжигает, чтобы знак Сатане подать. Мол, прибыл на место, готов к злодеяниям. Умоляю вас, отпустите к брату. И сами тоже хватайте семью в охапку и бегите куда глаза глядят.

– Думаешь, конец света в одном Петербурге случится? Думаешь, до Урала твоего Сатана не доберется? Да как тебе не стыдно слюни-то распускать. Сколько раз спасала нас вера православная? Спасет и ныне. А мы, полицейские, прятаться в трудный час прав не имеем. Если и погибнем, то за святое дело.

Мудрые слова начальника и приободрили, и пристыдили Фрелиха:

– Вы не так меня поняли, Иван Дмитриевич. Я не дезертир. Просто по брату соскучился.

– Как Сатану обезвредим, сразу к нему и поедешь. Обещаю. А пока не спускай с Венцеля глаз. Вдруг не только по субботам он нечистую вызывает? Как увидишь, что вышел из банка с бумажным пакетом, отправь ко мне городового с известием, а сам следуй за ним.

Версию Фрелиха Иван Дмитриевич расценил как глупое суеверие. Но вопрос – зачем Венцель сжигает кошек? – его не отпускал. Что еще за опыты такие живодерские? Потому в воскресенье Крутилин пошел к князю Тарусову посоветоваться. Дмитрий Данилович – человек умный, образованный и, что самое для этого дела важное, к вере и суеверьям относится скептически. Вдруг версию какую подскажет правдоподобную?

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Сноски

1

Отмечается 20 ноября, в 1871 году пришлось на субботу.

2

0,6 литра.

3

Ныне улица Пестеля.

4

Спичка.

5

См. роман В. Введенского «Мертвый час».