книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Загадка золотого кинжала (сборник)

Знакомые незнакомцы

Классический британский детектив – до сих пор «король жанра», чемпион в своей весовой категории. А категория эта – высшая.

Конечно, время от времени какое-либо направление обретает бо́льшую популярность: детектив-триллер, детектив-хоррор, полицейский детектив… Но дело даже не в том, что мода на них оказывается переходящей. Гораздо важнее, что все эти разновидности так или иначе группируются вокруг эталона. Того самого, который был задан британской классикой последних десятилетий Викторианской эпохи – и первых десятилетий после нее.

Впрочем, каноны классического детектива широки, при необходимости они могли вмещать многое. Это касается и литературных приемов, и авторского состава. К примеру, американец Брет Гарт без труда ухитрялся быть и певцом «Дикого Запада», и респектабельным (но при этом едко ироничным) английским писателем, причем свой творческий путь он завершил именно в Британии. А Эдгар Уоллес прошел этот путь в противоположном направлении – однако его связь с культурным пространством английского детектива оставалась неразрывной даже в самых «американских» рассказах. Бертрам Флетчер Робинсон, соратник и соавтор Конан Дойла, использовал конаническую формулу «прозорливый сыщик и его недалекий помощник», но акценты в ней совершенно иные, чем в паре Холмс – Ватсон. Да и сам Конан Дойл, случалось, нарушал свои собственные каноны – даже если это порой требовало «встать на сторону преступника». Тут, конечно, необходимы кавычки, однако Эрнст Уильям Хорнунг обходился без них.

Все это «знакомцы» – даже Робинсон и Хорнунг, долгое время остававшиеся вне поля зрения наших читателей. Теперь же, по всем правилам, представим публике еще двух джентльменов.

Генри Сетон Мерримен, автор чрезвычайно многоплановый, с равным успехом создавал детективы как на «привычном фоне» (частные сыщики, полицейские, пространство лондонских улиц), так и в военно-полевых декорациях. А писатель, скрывшийся под псевдонимом Ричард Марш, – его подлинное имя, Ричард Бернард Хелдман, стало известно с большим опозданием, – наоборот, тяготел к детективной классике (а также к… детективной фантастике), однако дополнял ее многочисленными «ноу-хау» с той стороны, демонстрируя изрядную осведомленность в области викторианского криминалитета. И неудивительно: Ричард Хелдман, прежде чем стать Ричардом Маршем, успел изрядно потрудиться на криминальной ниве, увидеть, как выглядит тюрьма изнутри, – и вовсе не горел желанием шокировать читателей этой частью своей биографии.

Так что, как видим, пространство британского детектива действительно способно вместить многое и многих.

Эдгар Уоллес

Найти Рекса

Кеддлеру, молодому юристу из городской прокуратуры, прочили блестящее будущее. Увы, однажды он устал довольствоваться материалом по делу, предоставленным трудолюбивыми, но абсолютно лишенными воображения констеблями, и начал собственное расследование, в коем преуспел – и настолько, что даже несгибаемый шеф полиции этот успех признал и предложил Кеддлеру пост у себя в Новом Скотленд-Ярде.

Конечно, тот с радостью принял предложение.

Но опять-таки увы – на государственной службе нет места самодеятельности. Кеддлер был определен в следственное отделение и вскоре понял, что вся его работа состоит в том, чтобы подготавливать те самые материалы по делу для своего преемника в прокуратуре.

Через полгода такого времяпрепровождения он подал прошение об отставке.

Вернуться на прежнее место он не мог, а потому – вопреки мнению друзей и мрачным прогнозам недавнего начальства – открыл в центре Лондона собственный офис, предлагая всем желающим услуги частного детектива.

Вскоре, несмотря на перечисленные выше зловещие предсказания, он приобрел и богатство, и известность – но если первое радовало, то второе скорее огорчало. И не потому, что Джон Кеддлер страдал излишней скромностью; просто уже трижды его опознавали именно тогда, когда жизненно важно было остаться инкогнито.

Он начал с работы на Провинциальный Банк по делу о фальсификации документов, в котором полиция потерпела неудачу, и постепенно набирал клиентуру – пока наконец не был призван Скотленд-Ярдом на помощь в поимке Рекса Джодера, он же Том-Милашка, он же Ламберт Соллон.

Несколько департаментов полиции жаждали привлечь Рекса за страховое мошенничество, выдачу себя за других лиц, кражи, подделку документов и иные преступления против собственности – самого разного рода. Главным обвинением, впрочем, было страховое мошенничество: некая весьма известная компания из Чикаго потеряла на этом семьсот тысяч долларов, которые очень хотела себе вернуть, – и вернуть, пока они не утекли сквозь пальцы Рекса, печально известного своей способностью прожигать чужие деньги.

Ради достижения столь желанной цели компания и наняла Кеддлера. Увы, в третий раз! От чрезмерно болтливых журналистов хитрый и безжалостный вор выяснил, кто именно представляет для него главную опасность, и два дня просидел в деревне, где располагался скромный коттедж врага. Стоило припозднившемуся Кеддлеру выйти из машины и открыть ворота, как ему на плечо обрушилось шесть фунтов мокрого песка. Песок был увязан в длинный мешок наподобие сардельки. Предполагалось, что удар придется не в плечо, а в голову – и окажется смертельным.

При иных обстоятельствах грустить бы нашему герою по непойманному вору до самого Страшного Суда, когда все, как известно, встречаются, однако преступник сам себе навредил, решив довести дело до конца.

Кеддлер не упал, а выхватил револьвер – но на дуле блеснул красный огонек от стоп-сигнала и выдал его Рексу.

Тот нырнул в кусты и скрылся, а наш герой, сами понимаете, был слишком хорошо воспитан для того, чтобы пугать соседей, среди ночи стреляя по удирающему преступнику. В некотором роде его можно было назвать рабом общественного мнения… но, однако ж, эта забавная история сослужила Кеддлеру добрую службу: он сосредоточил все усилия на деле Рекса – да так, что не прошло и недели, как полиция вскрыла некий сейф и обнаружила в нем аккуратные стопочки пропавших денег, оставленные введенным в заблуждение вором.

К этому результату привела изящная комбинация, для которой понадобились талант детектива, пьяный мужчина, напуганная девушка (Рекс был весьма слаб по женской части) и вырванные у нее неосторожные слова о ключе на шее возлюбленного. Поймали бы и самого вора, но полиция немного перестаралась с подготовкой к операции.

Плод двухлетней работы – работы рискованной и требовавшей предельного напряжения ума – был утрачен. Сказать, что Рекс был в раздражении, – значит, ничего не сказать. Ему светило пожизненное заключение, причем светил им не кто иной, как Джон Кеддлер. И с точки зрения страховой компании, чью благодарность тот заработал, Кеддлер был гарантией неприятного для вора исхода.

Но… спрошенный своим доверенным лицом: «А как же Рекс?» – Кеддлер ответил:

– А он подождет. Если честно, он мне больше не интересен.

И тот ждал – в дешевой квартире на одной из узких улочек Ламбета[1]. Ибо как раз ему детектив был по-прежнему весьма интересен.

* * *

Джон Кеддлер тем временем с удовольствием принял предложение развеяться и расследовать похищение драгоценностей леди Брессвел. Эта леди жила на озере Комо, а Кеддлер питал к итальянским озерам особые чувства.

Этой поездке было суждено свести его с маркизой Делла Гарда – несчастнейшей из смертных.

С самого начала ее замужество оказалось под косой вопросительного знака, который грозился целиком и полностью скосить всякую правдивую информацию, чтобы та, не дай Бог, не задушила цветник толков и сплетен.

Семейство Делла Гарда, несомненно, ненавидело маркизу, урожденную Мону Харрингэй, и ненависть их произрастала из глубочайшего разочарования. Маркизу они называли Secora Pelugnera (благородное семейство питало слабость к испанскому – языку своих предков Борджиа[2]), то есть «госпожа Парикмахерша» – кличка, призванная подчеркнуть тот полузабытый факт, что ее отец был изобретателем «Эликсира Харрингэя для роста волос».

Этот брак во всех отношениях следовало охарактеризовать как «удивительный». Муж, Джокоми, не был обнищавшим троюродным кузеном знатных господ – он являлся невероятно богатым главой семейства Делла Гарда. Таким образом, обычное объяснение того, что именно связало итальянского аристократа и дочку американского богача, в данном случае не подходит.

Встретились они в доме Харрингэев на Лонг-Айленде, где Джокоми Делла Гарда был в гостях. То был первый раз, когда он покинул Европу столь надолго, потому Джокоми страдал от тоски по дому, ощущал себя глубоко несчастным и, естественно, едва лишь встретив Мону, чисто инстинктивно на ней женился. Она же не смогла устоять перед сочетанием его приятной внешности и неотступности его ухаживаний.

Свадьба стала гвоздем светского сезона.

Любовная горячка отпустила Джокоми лишь тогда, когда мыс Сэнди Хук скрылся за кормой лайнера, сменившись ужасом пред несомненно грядущим семейным скандалом. Несмотря на милую внешность и прекрасные манеры, во всем остальном милым Джокоми отнюдь не был. Если точнее, им всецело владела жажда чужого одобрения – страсть пагубная, но наиболее близкая человеческому сердцу. Чем ближе была Генуя, тем меньше места в его сердце занимала жена – которая, вдобавок, успела уже утратить тот покров тайны, который, подобно болотному огню, всегда манил Джокоми и нередко заводил его в дебри приключений, но доселе не приводил к алтарю.

Мона осознала всю унылую тяжесть своей участи задолго до того, как ступила под холодные и давящие своды мрачного дворца, бывшего домом для шестнадцати поколений Делла Гарда. Ни суровое величие палаццо, ни очарование виллы Мендоса на берегах прекрасного озера Комо не могли заменить новобрачной утраченных иллюзий.

Однако единственная поездка на виллу не прошла даром.

Леди Брессвелл, дама добросердечная и порой весьма склонная поболтать, как раз показывала Кеддлеру красоты озера – благо, драгоценности удалось вернуть, и без скандала, неизбежного в случае вмешательства полиции. Потому дорогая моторная лодка ее светлости как раз пристала к берегу близ Карденавии, а слуги накрывали к обеду.

В этот-то миг из-за небольшого мыса вывернула лодка с юной девушкой.

Она гребла сама – уверенно и спокойно – и, кажется, не замечала леди и ее спутника, хотя и была от них всего ярдах в двенадцати.

Для Кеддлера все женщины прежде были, в общем, на одно лицо – но сейчас он замер в изумлении. Его очаровывало все: блеск солнца в золотисто-рыжих волосах, печать грусти на нежном личике, грациозный силуэт… казалось, то была не девушка, а видение из мира грез.

Он смотрел на нее, не отрываясь, до тех пор, пока лодка не скрылась за кустом фуксии, растущим на краю белого причала.

Тогда детектив глубоко вздохнул – и пробудился от оцепенения, чтоб услышать веселый смех леди Брессвелл.

– Кто это был? – спросил Кеддлер почти шепотом.

– Я уже дважды говорила, но вы были весь в своих мечтах, – улыбнулась леди. – Она хороша, правда?

– Кто она?

– Маркиза Делла Гарда. Американка, на которой женился Джокоми. Бедняжка – он тот еще мерзавец.

– О… – только и сказал Кеддлер.

* * *

Шестнадцать поколений парикмахеров, рабочих, угольщиков и крестьян – предки Моны по отцовской линии – передали ей смирение, терпение и способность вынести многое. Но по материнской линии ее предками были скорые на руку ребята, которые делали жизнь многих шерифов Дикого Запада до отвращения веселой.

Когда Джокоми, пойдя на чудовищное нарушение брачных обетов, ударил жену, та достала из ящика туалетного столика пистолет.

Это было весьма разумно – потому что на тот момент ее мягкие упреки довели Джокоми до слез злости и тот отправился в соседнюю комнату за хлыстом. Обратный путь разгневанному супругу попытался преградить камердинер Пьетро Рома, тоже в слезах – бедняга обожал хозяйку и готов был за нее умереть. Ему едва не удалось это сделать: в ярости оттого, что кто-то посмел ему мешать, Джокоми использовал хлыст как палицу, изо всех сил раскроив Пьетро голову рукоятью.

Управляющий, когда его расспрашивали об обстоятельствах, при которых слуга получил рану, вспомнил, что услышал выстрел, но полагал, что это просто щелчок того самого хлыста, – до тех пор пока по лестнице не спустилась маркиза, в дорожной одежде поверх вечернего платья и со шкатулкой с драгоценностями в руках. Впрочем, даже и тогда он лишь удивился, с чего бы ее светлости собираться в дальний путь так поздно и в такую дурную погоду.

Потом были доктора, полицейские, чиновники… И наконец побледневшие Делла Гарда собрались на семейный совет.

Прошло больше недели с тех пор, как Джокоми упокоился в мрачном семейном склепе у святых Терезы и Иосифа, когда семья вдруг вспомнила про Джона Кеддлера.

Он пришелся к слову по случаю вестей о том, что Пьетро Рому, слугу с проломленной головой, в ту же ночь скрывшегося из поместья, видели в Лондоне.

– Если и она там, – задумчиво сказал Филипп Делла Гарда, – нам ее не найти, будьте уверены. Англичане – те же американцы, они сделают все, чтобы ее спрятать. Надо нанять Джона Кеддлера. Тем летом он нашел драгоценности леди Брессвелл, да и в посольстве о нем говорят с уважением.

Старший родич Филиппа, князь Паоло Кречивикка, задумчиво огладил седую бороду:

– Я буду в отчаянии, пока эта женщина не предстанет перед судом. И согласен – по всему выходит, что этот проклятый мерзавец Пьетро может быть с ней связан. Деллимоно говорит, это он рассказал Парикмахерше о том, что у бедного Джокоми была связь с девицей из оперы. Наверняка эти плебеи сдружились. Любой ценой найми сеньора Кеддлера. Телефонируй ему немедленно.

Тридцать шесть часов спустя Джон Кеддлер был уже в Риме. Чудесную скорость ему обеспечили воздушные перелеты Лондон – Париж, Париж – Милан и Милан – Рим. Хотя такая быстрота реакции породила у Делла Гарда обоснованную уверенность, что детектив заинтересован в работе, особого энтузиазма он не проявлял. Окончательно поскучнел Кеддлер после того, как ему сообщили все, по выражению князя Кречивикка, прискорбные факты.

– В Англии ее, несомненно, оправдали бы, – поджав губы, сказал он. – Даже и в Италии… вы уверены, что разумно доводить дело до суда? Пресса… скандал…

– Мы, – самодовольно обнажил в улыбке мелкие зубы Филипп Делла Гарда, – выше общественного мнения. Лет двести назад мы разбирались бы с Парикмахершей без помощи суда, но теперь…

Теперь, по мнению всего семейства Делла Гарда, следовало опозорить мерзавку публичным разбирательством – а вердикт присяжных значения не имел.

– Понятно, – только и сказал Кеддлер. – У вас есть ее фотография?

И лишь увидев фото, он осознал, что ему предстоит идти по следу той, что владела его мечтами, своей «Девушки на лодке». Он нахмурился, и лицо его приняло странное выражение.

– Сделаю что смогу, – сказал он.

Когда он покинул Рим, оставив своих нанимателей странно недовольными, Филипп Делла Гарда – считавшийся среди знакомых чем-то вроде спортсмена – принял решение.

– Quis custodiet ipsos custodes?[3] – вопросил он. – Я отправляюсь в Лондон.

* * *

На аэродроме в Париже Кеддлера поймал журналист и взял интервью – которое, по удивительному стечению обстоятельств, прочла, сидя в Баттерси[4], Мона Делла Гарда:


Среди знаменитостей, предпочитающих воздушный транспорт для путешествия по континенту, оказался и известный частный детектив Джон Кеддлер. Как он сам заметил, авиация стала для него неоценимым благом. Например, когда он был вызван в Рим по делу об убийстве Делла Гарда, ему удалось совершить путешествие всего за сутки, тогда как сухопутным транспортом дорога заняла бы четыре-пять дней. Сейчас знаменитый детектив снова направляется в Лондон и, по его словам, надеется в скором времени передать маркизу в руки правосудия.


Разумеется, ни о Делла Гарда, ни о своих надеждах Кеддлер ничего не говорил. Он буркнул рекламному агенту авиационной компании хмурое: «Добрый вечер» – тем интервью началось и закончилось. Но Моне неоткуда было это знать, и она впала в дикую панику.

Ныне священный гнев оставил ее, и в силу вступила кровь шестнадцати законопослушных и богобоязненных парикмахерских поколений, ценивших человеческую жизнь и полагавших убийство явлением из мира газетных статей, столь же далеким от повседневности, как луны Сатурна.

– Вот интересно, мисс, читаете ли вы те клятые статьи в газетах? – спросила миссис Флеммиш, квартирная хозяйка.

То была провинциалка родом из Западного Девона, с вечно засученными рукавами и неукротимой энергией, у нее плита сияла ярче, чем корпус лимузина. Мона вышла на нее случайно и ныне жила в совершенном комфорте: миссис Флеммиш свято верила любому слову своих сестер по полу и ни разу не усомнилась, что мисс Смит – юная журналистка (Моне надо было как-то объяснить свой лихорадочный интерес к ежедневной прессе).

– Д-да, – кивнула она и побледнела.

Она часто бледнела последнее время; это делало ее еще более хрупкой и даже болезненной на вид и заронило в добрую хозяйку подозрение, что у ее гостьи – легочная хворь.

– Интересно, кто такой этот «Папа», который все пишет какой-то М. и просит ее телефагриговать… то есть телеграфировать… Вы не знаете, мисс, где это – Лонг-Айленд?

– В-в Америке, – быстро ответила та. – Близ Нью-Йорка.

– У-у! Небось из дому сбежала, – задумчиво заключила миссис Флеммиш. – Девки есть девки, даже в Америке. Но пусть бы отцу-то написала, да, мисс?

Мона кивнула.

Написать, да – отправить письмо. И это письмо уже было в пути – но оно разминется с адресатом посреди океана, потому что мистер Харрингэй в великом расстройстве сел на борт первого же корабля, шедшего в Англию.

Если бы можно было связаться с преданным Пьетро! Бедняга был в Лондоне, искал ее – безумие, конечно, ведь за ним наверняка следили. Как он мог найти ее и при этом не выдать?

Идея пришла на третий день после прибытия Кеддлера в Англию, и подали ее опять газеты: какой-то журналист нашел Пьетро среди бродяг и нищих на набережной Темзы и вытянул из него «неплохую историю». Может быть, он всегда там ночует? Стоило поискать. Мужская рука была бы сейчас очень нелишней в деле Моны, даже рука бедного преданного слуги.

– Вечером я должна кое-куда сходить, – сказала она хозяйке.

Та скривилась.

– Я б на вашем месте не выходила нынче, туман же поднимается, сами понимаете. Клятый этот лондонский туман. Читали про итальянскую леди-то в сегодняшней газете?

– Н-нет. – У Моны замерло сердце. – А что, есть свежие… то есть что за леди?

Миссис Флеммиш уселась в обитое цветастым хлопком кресло и зашуровала кочергой в камине.

– Они на нее детектива натравили. Как думаете, может, ее папаша объявления в газету шлет?

Мона с трудом, но взяла себя в руки и почти спокойно ответила:

– Может быть.

Миссис Флеммиш все смотрела в оранжевые и красные глубины камина.

– На ее месте, была б я богатая молодка, я бы уж знала, что делать, – вот те крест, знала бы.

Мона заинтересованно сдвинула брови – неожиданно было бы получить ключ к выходу из сложной ситуации от этой тетки, но…

– И что бы вы сделали?

– Замуж бы вышла за местного, вот что! Мой муженек был умница, как все эти валлийцы, и работал у адвоката в конторе. Он мне часто говорил: нельзя жену англичанина привлечь за преступление, совершенное за границей.

Мона сморгнула. Такая идея ей в голову не приходила – а если бы такое и случилось, она бы никогда не пошла на это. Даже самый безумный ученый не станет повторять эксперимент, который чуть было не стоил ему жизни.

– Денежки-то у нее всяко есть… – Кочерга ловко скользила между поленьев, охотясь за переливающимся разными цветами угольком. – Купит себе мужа, потом разведется, ее по-любому никто и после развода тронуть не посмеет.

Мона стояла и задумчиво кусала свои алые губы; только когда миссис Флеммиш обернулась, она кивнула самой себе и резко ожила.

– Я пойду, – сказала она. – Ключ возьму с собой.

* * *

Бледно-желтый туман окутывал улицы, на которых даже сейчас было полно людей, – шел Адвент[5], как легко было понять по праздничным витринам. Пятна золотого света, прорывавшегося сквозь туман, отмечали большие магазины, а вдоль тротуара выстроились киоски, странно выглядевшие в неверном, дрожащем свете керосиновых фонарей.

Она сглотнула, вспоминая иные недели Адвента, которые прежде были в ее жизни, и ускорила шаг. Вдали, над сереющей пустотой реки, проступила мрачная громада моста.

До Вест-Энда она добиралась на такси, вышла в самом темном углу Трафальгарской площади и отправилась пешком к Нортумберленд-авеню. Она успела миновать сияющее огнями крыльцо Гранд-отеля и скрыться в тумане, когда молодой человек, поджидавший там машину, осознал, кого он видел, и в изумлении вскрикнул.

Она услышала голос, оглянулась и, с ужасом узнав Филиппа Делла Гарда, побежала – быстро, не глядя, сквозь густой туман; пересекла оживленную трассу и нырнула в улицу Грейвен.

Филипп Делла Гарда!

Он ненавидел Лондон в любое время года. Привести его сюда в декабре могло только одно, в страхе думала Мона. Они поймают ее и утащат в Италию, чтобы навсегда заточить в тюрьму. Об итальянских тюрьмах ходили жуткие слухи – как известно, убийц там заживо хоронят в подземных камерах, куда не достигает ни свет солнца, ни человеческий голос, с ними запрещено говорить даже охранникам и священникам, и так, во тьме и молчании, они медленно сходят с ума…

Кажется, она кричала; страх только усилился оттого, что она оказалась в плотной, непроходимой мгле, ныне казавшейся символом грядущей участи.

Замужество ее спасет!

И безумная паника с безумной надеждой вкупе погнали ее вниз по Стрэнду. Она вглядывалась в лица мужчин, которые появлялись из тумана и в нем исчезали, не подозревая о ее великой задаче. Кто-то искоса подмигивал, кто-то, напротив, встречал ее изучающий взгляд холодно и сурово, а она пыталась решить свою судьбу в считаные мгновения, пока мужчина был еще на свету.

А потом ее накрыло вдохновение, и она ринулась вниз, на набережную. Там уже собирались бездомные – смутные, как тени, оборванные существа, так укутанные в лохмотья, что за людей их было сложно принять.

– У меня к вам дело. – Сердце ее отчаянно билось, когда она присела на самим Провидением уготованное пустое место близ мужчины, чье лицо только что рассмотрела в свете трамвайных огней.

Решение пришло мгновенно. В лице этого бродяги было что-то благородное, что-то выбивающееся из общей картины. Он не ответил, но подвинулся ближе.

Рядом с ними забормотал во сне нищий. У Моны сбилось дыхание.

– Не знаю, с чего начать… Я в беде. Скажу правду: я сделала кое-что в Италии, и теперь меня ищет полиция…

Продолжать она не могла физически.

– Полиция ищет, э? – В голосе бродяги мелькнуло странное удивление. – Сочувствую. Я и сам нынче в розыске.

Она невольно шарахнулась. Тот заметил и засмеялся. Мона взяла себя в руки: надо было идти до конца, каким бы горьким он ни был.

– У вас есть английское гражданство? – Минутное замешательство, кивок. – Вы женаты? – Мужчина помотал головой. – Если я вам дам денег, много-много денег, вы на мне женитесь? Срочно, прямо сейчас?

Он обернулся и уставился на нее в недоумении.

– Зачем?!

– Если… если я стану женой британского гражданина, они не смогут меня арестовать. Мне нужно только ваше имя, и я заплачу – чем угодно, сколько угодно!

Голос у нее совсем охрип от страха и волнения.

– Понял. Значит, хотите натурализоваться через замужество… Так?

Она кивнула.

– Это можно сделать быстро?

– Пожалуй, да. – Тот поскреб подбородок. – Завтра четверг, значит, если сделать оглашение, брак можно заключить в субботу. Вы где живете?

Она сказала.

– Годится: Баттерси мне почитай что родной. Если я… А-а, в любом случае встретимся в палате регистрации браков в субботу. Как вас зовут?

Она ответила, он задал еще несколько уточняющих вопросов. Умолк довольно надолго – кажется, что-то обдумывая. Мимо прошел, освещая путь фонарем, полицейский; бродяга наклонил голову, пряча лицо.

– И еще кое-что, – с мужеством отчаяния добавила Мона. – От вас мне нужно только гражданство. Как только все закончится – сразу разводимся, ясно?

– Угу, – кивнул тот и поднялся. – Пройдемся, – сказал он. – Провожу вас до Вестминстерского моста. Не удивляйтесь, если я вдруг перейду дорогу: будет очень неловко кое с кем встретиться, будучи в вашем обществе.

Она не возражала, и они пошли вдоль парапета. Стоило им поравняться с Иглой Клеопатры[6], как бродяга вдруг ухватил Мону за руку и оттащил в сторону. Туман развеялся, и стало видно, что вдоль тротуара идет высокий незнакомец, внимательно вглядываясь в лица спящих. Мону и ее спутника он не замечал – но сам был замечен.

– Если бы не вы, мисс, свел бы я с тем господином старые счеты… – пробурчал бродяга.

Они дошли до конца набережной, и Мона отправилась домой, не смея ни о чем думать.

* * *

Пятница стала для нее днем адских мук. Мона осознавала, что вручает свою судьбу в руки человеку, который, по собственному признанию, бежит от правосудия, и все же… и все же одна мысль страстно билась в ней: она должна, должна, должна рискнуть, иначе никак!

Утренние газеты сообщили новые подробности по делу Делла Гарда. В частности, там было интервью с Филиппом, который примерно половину полосы мелким шрифтом повествовал, как именно он увидел и опознал беглянку. Там же было сообщение, давшее Моне понять, с кем именно она собралась сочетаться браком. Касалось оно, вполне ожидаемо, Джона Кеддлера:

Мистер Кеддлер, нанятый семейством Делла Гарда для помощи полиции в поисках убийцы, также идет по следу международного преступника, известного мошенника Рекса Джодера, предположительно британца по происхождению. Его разыскивают за преступления, совершенные в Лондоне и в Нью-Йорке.

Осознание пронзило ее вспышкой молнии. Значит, тот прохожий на набережной был Кеддлер! Детектив, которого наняли ее разыскать. А ее жених – международный преступник. От такого озарения руки опустились, а уверенность в правоте серьезно поколебалась.

И все же после бессонной ночи, проведенной в размышлениях и тщательном взвешивании всех «за» и «против», она приняла решение, приведшее ее в офис регистрации гражданских актов.

С собой у нее была немалая часть денег, взятых из Италии: Мона давно предполагала, что ей придется бежать от жестокого мужа, и на этот случай держала деньги при себе. Внезапно она поняла, что не оговорила точную сумму платы за брак. Удовольствуется ли муж четырьмя тысячами фунтов? Впрочем, не важно. Стоит заключить брак – и она сможет связаться с отцом, а уж он-то способен удовлетворить любые запросы.

Оставалась одна опасность: вдруг этот человек не пожелает выполнить свою часть сделки – или, того хуже, не сможет? Но страх оказался пустым: стоило зайти в просторную прихожую офиса, как она увидела жениха. Сейчас, в наглухо застегнутом пальто, он выглядел куда презентабельнее, чем вчера. Мона даже нашла его симпатичным.

– Свидетельство будет выписано на вашу девичью фамилию, – сказал он шепотом. – Не волнуйтесь, оно от этого не перестанет быть действительным.

Она кивнула (на большее сил не было), и они прошли в зал, где пожилой джентльмен медленно и старательно писал что-то, сидя за большим столом.

Он глянул на них поверх очков.

– Так, это у нас мистер… э-э-э… – Он глянул в свидетельство. – Минуточку, молодые люди, минуточку.

Они сели, и Мона решила, что самое время оплатить услугу.

– Деньги, – сказала она и переложила в протянутую руку свернутые в трубочку банкноты.

Тот равнодушно взял их и, не пересчитывая, сунул в карман пальто.

Клерк как раз закончил писать и подал им знак подойти.

Монотонный его голос, зачитывающий положенные слова, доносился до Моны как сквозь сон. В какой-то момент ее холодный палец обхватил ободок кольца.

– Вот и все! – радостно сообщил новобрачный. – А теперь идемте-ка пообедаем, вы плохо выглядите.

Мона отрешенно переводила взгляд с него на кольцо и обратно.

– Нет! Я не пойду! – с неожиданной силой сказала она. – Я ведь говорила! Я сейчас же ухожу, только сообщите, где я могу вас найти.

– Юная леди! – Голос говорившего был почти ласковым. – Я ведь рискнул для вас кое-чем, так? Теперь окажите мне ответную услугу. Там, под дождем меня ждет один джентльмен. Он за мной шел все утро, и для меня единственный шанс избежать неблагоприятных последствий – выйти отсюда в вашем обществе.

– Но я не хочу… – начала было Мона, но выражение его лица ее переубедило. – Хорошо. Идемте в ресторан.

И они вышли под дождь.

Шаг, два, три – и вдруг раздался звук вроде удара бича, и мимо лица Моны пронеслась на безумной скорости свинцовая пчела в смертоносном полете, а ее спутник бросился на незнакомца, стоявшего в дюжине шагов от них. Второй выстрел был в небо, и через мгновение Мона с ужасом смотрела, как двое мужчин катаются по земле, сцепившись в смертельной схватке.

Бой не продлился долго: словно из ниоткуда, возникли трое полицейских, одного из мужчин забрали, а второй вернулся к Моне, счищая с пальто налипшую грязь.

– Такого я от него даже не ожидал! – искренне сообщил он.

Мона, сама не своя от страха, только выдохнула:

– Кто это был?

– Рекс Джодер, мой старый приятель. Уже месяц за мной охотится, – пояснил ее муж.

– А вы, значит…

– Джон Кеддлер, да. И, кажется, я только что потерял клиента. Идемте пообедаем, и заодно я расскажу, как вы можете получить развод, – я ведь немного юрист, сами знаете. И да: позвольте вернуть вам деньги…

* * *

Ни один юрист не посмел бы однозначно утверждать, насколько, исходя из условий договора об экстрадикции между Британией и Италией, можно было бы привлечь Мону Кеддлер за совершенное в Риме деяние. Джон Кеддлер мудро воздерживался от этих споров. Он имел беседу с нанимателем; тот обрушился на него водопадом гневных угроз и отправился восвояси. Мона пережидала бурю в безопасном месте – но эта буря была лишь легким ветерком.

Зима сменилась весной, а весна – летом. Итальянское правительство заверило всех заинтересованных лиц, что «история» с убийством Делла Гарда – семейная трагедия, в которой нельзя найти виноватого. Когда лето вновь сменила осень, Мона Кеддлер отправилась в Нью-Йорк.

Как ни странно – хотя супруги встречались за обедом, за ужином и за чаем бесчисленное количество раз, – они доселе ни разу не обсудили как следует вопроса о разводе. И как ни странно, только стоя у трапа отправлявшегося на Нью-Йорк корабля, Мона задала так мучивший ее вопрос.

– Не понимаю, Джек, зачем вы на это пошли…

– На что?

Помедлив, Мона пояснила:

– На этот брак. Вы ведь, по сути, разрушили свою карьеру детектива. И развод… не представляю, как его можно будет получить без… без неприятных подробностей. В Англии ведь все так строго с разводами. И вы теперь, по сути, соломенный вдовец. С моей стороны все это было диким актом эгоизма, но с вашей… Я не понимаю!

Он посерьезнел.

– Все это было сделано по самой невероятной причине.

– По какой же?

Но он был тверд и незыблем:

– Пусть она останется в тайне. Но если пожелаете, я сообщу ее вам в письме – только пообещайте не вскрывать конверт до тех пор, пока корабль не выйдет в открытое море.

Она пообещала, и он печальным взглядом с легкой болью в душе провожал уходивший из Саутгемптона «Олимпик» до тех пор, пока тоненькая фигурка на прогулочной палубе и носовой платок, которым она махала, не слились с другими фигурами и другими отчаянно трепетавшими носовыми платками.

Тогда он вернулся в город с камнем на сердце и четким пониманием, что жизнь его кончена.

В это время Мона в сотый раз перечитывала неровные карандашные строки:

Потому что я люблю вас с того дня, как увидел в лодке на озере Комо.

Ее багаж лежал на палубе, и она смотрела на приближающийся французский берег с невыразимо радостной надеждой в глазах.

Кеддлер забыл, что корабль останавливался в Шербуре на пути в Америку[7].

Ричард Марш

Тайна Дубовой виллы

I

Трагедия в Барнсе стала событием дня – о ней кто только не говорил и в каких только газетах она не обсуждалась. А жертвой этой трагедии оказалась миссис Незерби, пожилая вдова, которая жила со своей служанкой в маленьком уединенном коттедже в Барнсе, на Шелбурн-стрит: коттедж этот был известен в окрестностях под названием «Дубовая вилла».

Они занимали коттедж лишь вдвоем, и когда служанка, которую звали Мэри Фриман, заболела, а вызванный на дом врач обнаружил все признаки тифа, в результате чего ее увезли в больницу, вдова Незерби осталась в доме совершенно одна. И с того момента, как карета «скорой помощи» увезла служанку в больницу, никто уже больше не видел вдову в живых.

В субботу утром доктор Энсон решил навестить ее. Шторы были опущены во всем доме, и он казался необитаемым. Доктор сперва постучал, затем позвонил и, не дождавшись ответа, ушел[8]. По его словам, тогда он предположил, что миссис Незерби не захотела оставаться одна и уехала погостить к друзьям.

Приходили и звонили в дом также различные поставщики, но затем, видя, что им не отвечают, удалялись. Итак, насколько было известно, никто не посещал вдову Незерби до вторника 26 марта.

Вечером этого дня вдову решила навестить ее дочь с мужем, Джорджем Пентоном. Пентоны жили в Путни, а воскресенье 24 марта провели в Вестклиффе[9]. Оттуда миссис Пентон послала матери извещение, прося ее провести с ними вечер во вторник. Однако в Вестклиффе она ответа не дождалась и предположила, что мать написала ей домой, – но, вернувшись в Путни, тоже не нашла письма. И лишь через пару дней решила вместе с мужем навестить мать, чтобы узнать, не сталось ли с ней чего-нибудь.

Когда в семь часов вечера они с мужем подъезжали к Дубовой вилле, свет в доме виднелся лишь в одной из комнат – на втором этаже с фасада.

– Нигде ни огонька, кроме маминой спальни! – испуганно воскликнула миссис Пентон. – Что бы это могло значить?

Миссис Незерби имела привычку после наступления сумерек зажигать свет повсюду, даже в холле. В шутку она говорила, что без света ей скучно.

Как правило, миссис Пентон стучала в дверь особым образом, чтобы предупредить мать, что пришла именно она. Мистер Пентон, оставшийся внизу, заметил, что, когда жена постучала, свет в окне наверху исчез.

– Что случилось с Мэри? Она обычно такая проворная, – изумилась миссис Пентон.

– Свет в комнате твоей матери погас – наверно, она спускается к входной двери, – сказал ее муж.

– Могла бы поторопиться…

Миссис Пентон постучала еще раз, но снова никто не ответил. Она тревожилась все больше и больше.

– Джордж, наверное, что-то произошло! – срывающимся голосом воскликнула она. – Я чувствую, случилось что-то ужасное… Но что именно?

Теперь и муж разделял ее беспокойство. Они обошли дом со стороны кухни. Там было так же темно, как и с парадной стороны. Мистер и миссис Пентон знали, что все окна в доме миссис Незерби закрываются с помощью запатентованных задвижек – и, чтобы проникнуть в дом, нужно действовать со взломом.

– Как же нам быть?

Дрожа, миссис Пентон прижалась к мужу, чувствуя себя беспомощной и слабой перед лицом нависшей над ними неясной угрозы.

– Джордж, ради Бога, что же это?! Похоже, как будто…

Он прервал ее:

– Похоже, кто-то отворил и закрыл входную дверь.

– Джордж, только не уходи!

Миссис Пентон держала мужа за рукав и цеплялась за него со всем упорством женской слабости.

– Тогда иди со мной! – возразил супруг. – Но поскорее! Нужно посмотреть, кто вышел через парадную дверь.

– Джордж!

По ее восклицанию и судорожным движениям руки он понял, что сейчас начнется нервный припадок. Джордж успокоил жену, как мог, но при этом потерял драгоценное время. Теперь было уже не узнать, кто открыл и закрыл входную дверь и вышел за ворота. Если бы миссис Пентон не задержала мужа, тайна перестала бы быть тайной в первую же ночь.

В соседнем доме жила семья Томас – муж, жена и взрослые сын и дочь. Томас, будучи адвокатом, посоветовал прежде обратиться в полицию, а уже затем вместе с ее представителями входить в дом.

Спустя короткое время явился полицейский сержант с двумя констеблями. В их присутствии из окна кухни было выдавлено стекло, и первым через него проник мистер Пентон. Потом он отворил для остальных кухонную дверь.

Сержант, миссис Пентон и Томас с сыном вошли в дом. Они осмотрели его, зажигая газ в каждой комнате, в которую заходили, но никого и ничего, что свидетельствовало бы о причине трагедии, не обнаружили. Дом был пуст.

Только один предмет во всем доме привлек их внимание… Полоска ковра у постели миссис Незерби оказалась влажной, вернее мокрой, до такой степени, как если бы кто-то умышленно полил его водой. Именно в этой комнате Пентон и видел свет через штору. Кто-то был здесь, когда они стучали снаружи, и залил ковер. Но кто это был, оставалось неясным.

Ковер тотчас отослали на экспертизу, однако специалист, проводивший исследование, пришел к выводу, что в нем нет ничего примечательного – от крови, если она там и была, очевидно, не осталось и следа.

И главный вопрос, который встал перед полицейскими: что же случилось с миссис Незерби?

Казалось, она исчезла с лица земли. Известно было лишь, что в пятницу горничную увезли в больницу и пожилая женщина осталась одна, а в понедельник утром чеки с ее подписью обналичили в нескольких местах – но только не у ее обычных банкиров! Чеки на разные суммы, как обнаружилось, были обналичены у поставщиков товаров, с которыми миссис Незерби вела те или иные дела. Для такого состоятельного человека, как она, кредит был открыт повсюду.

И, видимо, эти места хорошо знал кто-то из преступников: всюду повторялась одна и та же история. В лавку входила женщина и заявляла, что она пришла от миссис Незерби из Дубовой виллы, заказывала массу товаров и рассчитывалась чеками, которые каждый раз намного превышали сумму покупки. Потом женщина брала сдачу и уходила. Кроме того, она во всех случаях упоминала, что миссис Незерби уехала ненадолго отдохнуть и просила послать ей товары по новому адресу. Каждый раз адрес она сообщала иной, но неизменно это был адрес какой-нибудь гостиницы. Покупки исправно доставлялись в каждую из названных гостиниц, но за ними никто не являлся.

Что было характерно, все чеки вместе – а их насчитывалось двадцать три – почти в точности достигали суммы, аккредитованной в банках на имя миссис Незерби. Очевидно, некто в общих чертах знал дела вдовы – и не желал возбуждать тревоги среди банковских служащих, превышая счет.

Кроме того, вскоре выяснилось, что в понедельник утром, на третий день после того, как Мэри увезли в больницу, какая-то женщина явилась в банк, где находился сейф миссис Незерби, с якобы собственноручно написанным ею письмом. В письме миссис Незерби, ссылаясь на то, что больна и не может выйти из дому, просила отдать ключи от сейфа своей горничной Мэри Фриман.

Ключ отдали, и, когда потом служащие банка вновь получили возможность заглянуть в сейф, оказалось, что «Мэри Фриман» захватила с собой все, что в нем находилось…

II

Газеты не очень-то сочувственно отнеслись к Скотленд-Ярду и возможностям его сотрудников. Об этом легко можно было догадаться даже по разговорам, которые вели между собой его агенты.

– Дэвис, вы читали вечерний выпуск «Скричера»?

Инспектор Дэвис, которому был адресован этот вопрос, издал восклицание, ничуть не выражавшее удовольствия.

– Да, читал… – неохотно сознался он. – Хорошо им трепаться, писакам, а вот попробовали бы сами расследовать это дело!

– И до сих пор тайна Дубовой виллы остается тайной и мы не знаем, где находится миссис Незерби…

– А я говорю вам, Эллис, что с нашей стороны было сделано все, что дозволяют английские законы. Этим писакам только и дел, что давать заурядным случаям самые незаурядные названия.

Как раз в это время затрещал телефон, и Эллис взял трубку.

– Слушаю.

– Кто говорит?

Судя по голосу, вопрос был задан девушкой или молодой женщиной.

– Скотленд-Ярд.

– А кто у телефона?

– Помощник инспектора Стивен Эллис. А со мной кто говорит?

На вопрос ответили вопросом:

– Хотите разгадать тайну Дубовой виллы?

– Кто вы?

Эллис, следуя примеру своей загадочной собеседницы, тоже начал отвечать вопросом на вопрос.

– Если хотите разгадать эту загадку, через полчаса будьте у Регент-серкус[10], перед входом в кафе Пончини. Купите бутоньерку из подснежников и фиалок и воткните в петлицу пальто. Возьмите с собой двух-трех переодетых в штатское агентов – не разговаривайте с ними, но пусть они будут на всякий случай под рукой. Понятно?

Голос умолк, и на свой следующий вопрос Эллис ответа не получил.

– Похоже, опять кто-то желает сыграть с нами шутку, – задумчиво произнес он, вешая трубку. Он передал старшему инспектору услышанное и добавил: – Я отправляюсь в кафе Пончини, да и вам, Дэвис, хорошо бы туда пойти. Возьмем с собой трех парней покрепче. Возможно, это очередная идиотская шутка, но мы не должны упускать ни единого шанса, если уж он нам предоставляется.

Полчаса спустя Эллис вошел в кафе Пончини. Едва он перешагнул порог, как услышал:

– Добрый вечер, господин Эллис! Вы пришли исключительно вовремя.

Сказавшая это девушка была, как решил про себя Эллис, очень хорошенькой.

– Это вы говорили со мной по телефону?

– Пройдемте и возьмем кофе. Так будет намного удобнее разговаривать.

Она провела его мимо длинного ряда столов с мраморными досками. По обеим их сторонам тянулись скамейки, покрытые пунцовым бархатом. Незнакомка села и предложила Эллису занять место рядом с ней.

– Закажите кофе, и поговорим.

Кофе заказали. Эллис внимательно разглядывал собеседницу. Она с милой улыбкой встречала его взгляд. Помимо того, что она была очаровательна, особенно приметной ее чертой являлась живость в движениях и во взгляде.

– Кто же вы? – спросил он, когда кофе был подан. – И что побудило вас ко мне обратиться?

– Я читаю чужие мысли, – ответила она.

– Да неужели? И что вы можете прочесть в моих?

– Нет, ваши меня не интересуют. Но я гляжу на лица тех, кто сидит сейчас вокруг, и знаю не только то, что они думают, но и что говорят, даже не слыша их… Вот посмотрите на тех двух молодых людей в конце стола – один из них, с усиками, рассказывает другому о девушке, которая сидела рядом с ними в омнибусе. Он говорит, что она дала ему свой адрес, а вот сейчас он читает этот адрес по бумажке, которую только что достал из кармана. «Руфь Дэннис, Баркхамс-стрит, 21 – вот где она живет, и, клянусь, я навещу ее там!» – говорит он своему приятелю.

– Какой, вы сказали, адрес?

– Я записала его, так что ошибки быть не может, проверьте после, если хотите, дело не в этом… А вот наконец и тот, кто нам нужен, – продолжала загадочная девушка. – У него бритое лицо, и он сел как раз напротив – значит, сам дается нам в руки. На такой дистанции у человека не может быть от меня тайн…

– Это одна из обычных шуток над полицией? – сердито спросил Эллис. – Да кто там, собственно, сидит? И прежде всего, кто вы такая?

– Ах, не все ли равно, кто я! И я не знаю, как зовут этого человека, но знаю, что он тот, кто нам нужен. Вы скоро сами это увидите. Сейчас к нему присоединится приятель…

В тот самый момент, когда она это сказала, в кафе вошел мужчина и принялся оглядываться. Увидев человека за столом, он поторопился к нему подойти. Вошедший был невысоким, плотно сложенным мужчиной, еще сравнительно молодым, с квадратной челюстью.

– Вот это хуже, он сел спиной ко мне! – воскликнула собеседница Эллиса. – Я не смогу понять, что он будет говорить, но мы поймем достаточно по ответам другого.

По-видимому, собеседники даже не обменялись приветствиями, а сразу же погрузились в разговор.

– Пейте ваш кофе и не смотрите туда, – сказала девушка Эллису. – Я буду следить за ними, этого достаточно. Меня они не заподозрят. Ага, вот они замолчали на время, а потом один из них сказал: «Я принес».

– Принес что?

– Вы скоро увидите это сами. Они обсуждают то, что приведет их на виселицу.

– Позвольте вам дать один совет, юная леди. Не заходите в своих шутках чересчур далеко! За кого вы меня принимаете?!

Эллис был разгневан сверх всякого предела.

– Если вы решите, что я шучу, то всегда успеете уйти, – хладнокровно возразила девушка. – А теперь сидите спокойно. Вы привели с собой констеблей? – спросила она после паузы.

– Да, и они пригодятся для вас, если зайдете в своей шутке слишком далеко!

– Не будьте глупцом! Пригласите одного из ваших людей сюда. Прикажите ему не спускать глаз с того, кто пришел первым, и следить за ним, когда он выйдет. Ваш человек не должен терять его из виду – и пусть потом сообщит о его действиях. А вот и второй уходит, мы с вами последуем за ним… Скорее пошлите вашего человека!

Тот из подозреваемых, который появился позже, встал с места. Что-то особенное в интонациях девушки заставило Эллиса, как ни странно, повиноваться почти против воли. Он тоже встал. Девушка прошептала:

– Тот человек говорит, что идет в «Эмпайр»[11], и мы последуем за ним. Подождите меня снаружи…

Эллис покинул кафе, чувствуя, что не подчиниться он не может. Пока девушка расплачивалась за кофе, к Эллису приблизился инспектор Дэвис. Человек с квадратной челюстью вышел на улицу, и девушка направилась за ним.

Эллис шагал рядом с ней, не упуская из виду человека, который направлялся вдоль Ковентри к Лейчестер-сквер.

– Откуда вы узнали, что он идет в «Эмпайр»? – спросил Эллис у своей спутницы.

– Я видела, как он говорил об этом.

– Я не понимаю, что вы хотите сказать. Вы утверждаете, будто видели, как он говорил, но между тем мы его не слыша…

– Это вы поймете впоследствии. А пока вам достаточно знать, что он, как вы сами можете убедиться, идет в «Эмпайр» и что, стало быть, я права.

Человек действительно повернул к театру.

– Мы тоже пойдем туда, – сказала девушка. – Хотя я не думаю, чтобы он там долго оставался, ведь сегодня у него другая цель.

У театра они увидели, что человек говорит с какой-то женщиной, и остановились неподалеку от них.

– Он говорит ей, – отметила спутница Эллиса, – что ему жаль, что дело обернулось таким образом, но пренебречь ситуацией он никак не может… Теперь он уходит, и нам нужно подумать, как его выслеживать – в автомобиле или кэбе.

– Возьмем такси, – решил Эллис.

Размышления о загадочной девушке все больше и больше завладевали его сознанием. Его неотступно преследовала мысль, что она просто желает над ними подшутить, и в то же время возникало недоумение, чем все это закончится.

Коротышка тоже отъехал от входа в театр в такси, и, если бы верх его машины не была опущен, ему удалось бы увидеть, что следом едет другое такси, причем с открытым для лучшего наблюдения верхом.

Спустя некоторое время девушка снова обратилась к Эллису:

– Есть тут поблизости какая-нибудь крупная больница?

– Да, конечно! Суррей-хоспитал как раз перед нами.

– Вы не могли бы захватить пару констеблей? Сейчас они могут нам пригодиться.

Впереди рабочие ремонтировали мостовую. Преследуемый автомобиль притормозил, и, воспользовавшись этим, девушка вновь повернулась к Эллису.

– Вам нужно посадить в наше такси констеблей, чтобы они все время были с нами. Вон там, за углом, я вижу, стоят двое.

Эллис выскочил из машины и вскоре вернулся с двумя полисменами, которые по совету девушки разместились на полу автомобиля, держа каски в руках, благодаря чему стали полностью невидимыми извне.

Между тем первый автомобиль тронулся и, обогнув угловой дом, вновь показался на дороге. У Эллиса возникло впечатление, что за это время коротышка для чего-то выходил наружу.

– Интересно, взял ли он это с собой? – задумчиво произнесла девушка.

– Что?

– То, за что его повесят.

– Если бы вы наконец перестали говорить загадками… – сказал Эллис почти умоляюще.

Они проехали еще около мили, и шофер сообщил:

– Машина, за которой мы следим, остановилась, пассажир покинул ее и вошел в больницу.

– Остановитесь там же, у подъезда! – приказала шоферу девушка. – Нам следует пойти за ним туда, – обратилась она к Эллису. – И предупредите швейцара, что мы должны увидеть вошедшего сейчас же, прежде чем он сумеет освободиться от того, что несет с собой!

Они вышли из экипажа. К ним сразу же приблизился швейцар с галунами.

– Проведите нас немедленно к господину, который вошел перед нами! – повелительно обратился к швейцару Эллис.

Тот заметно колебался.

– Как ваше имя и какое у вас к нему дело? – проговорил он наконец. – Может быть, док… э-э… этот господин не желает, чтобы его беспокоили!

– Я заместитель инспектора Скотленд-Ярда и приказываю вам тотчас провести меня к нему!

Швейцар повиновался. Эллис с девушкой направились за ним по коридору, следом шли полисмены. Остановившись перед дверью, швейцар сказал:

– Он здесь, вероятно.

– Подождите, – проговорила девушка, – полисмены пускай останутся у дверей, пока их не позовут… А теперь отворите дверь!

Все было сделано так, как потребовала девушка, и они вошли в комнату. Там был только один человек – именно тот, за которым они следили. Он стоял у стола и был занят разглядыванием содержимого какого-то свертка.

– Эй! – крикнул он, услышав, что дверь отворяется. – Кто там?

Девушка прошла вперед, Эллис вслед за ней.

– Видите! – воскликнула девушка, указав на страшный предмет, который человек небрежно вертел в руках.

– Что вам здесь надо? Симпсон, для чего вы завели сюда этих людей? – обратился он к швейцару.

– Вот голова миссис Незерби! – воскликнула девушка. – И, боюсь, это все, что от нее осталось…

Коротышка уставился на нее, и выражение его лица мгновенно изменилось. Теперь во взгляде его был страх.

– Энсон вам все рассказал? – проговорил он.

– Энсон… Вот имя, которое я не могла уловить. И до чего же я глупа, ведь могла бы догадаться: Энсон – это доктор в Барнсе, – сказала девушка. – А теперь быстро! Арестуйте этого человека, и поспешим к Энсону! Он-то нам больше всех и нужен… А вот этот джентльмен вряд ли будет отрицать, что предмет, который он держит в руках, – действительно голова миссис Незерби из Дубовой виллы.

– Ваше имя? – осведомился Эллис.

– Я доктор Линтот, хирург этого госпиталя. А кто вы такой и что вам здесь надо?

– Я полицейский и намерен вас арестовать, поскольку вы замешаны в убийстве миссис Незерби из Дубовой виллы в Барнсе.

Он позвал в комнату констеблей.

– Арестуйте этого человека! – приказал Эллис.

– Что за вздор! – воскликнул доктор Линтот.

– Вы слышали, что заявила эта леди? Действительно ли у вас в руках голова миссис Незерби?

– Откуда я знаю, чья это голова? Я принес ее сюда, чтобы препарировать, как обычно, поскольку завтра у меня практические занятия со студентами, и…

– А я вам говорю, что это голова миссис Незерби, – упорствовала девушка, – и нечего с ним разговаривать так долго! Если мы замешкаемся, то не поймаем доктора Энсона.

Несмотря на возражения, на доктора Линтота надели наручники, затем посадили его вместе с полисменами в то самое такси, на котором он приехал, и туда же поместили страшный предмет.

Эллис с девушкой отправились на втором автомобиле в Барнс. Их путь был длинным, и Эллис забрасывал спутницу вопросами, на которые она упорно отказывалась отвечать.

– Теперь вам осталось лишь разгадать тайну Дубовой виллы, – сказала она, – и вы это сделаете, я уверена, до наступления ночи. Какую роль я во всем этом играю, пояснять сейчас нет нужды… Закончив, вы получите все объяснения! Чувствую, что главный преступник, за которым мы сейчас гонимся, ускользает от нас.

Экипаж остановился. Некто, стоявший на мостовой, подошел к ним. Лицо его было неразличимо в опустившихся на город сумерках.

– Кто это? – проговорил Эллис. – Это вы, Дэвис?

– Человек, за которым вы велели мне следить, – инспектор Дэвис обратился с этими словами, разумеется, не к своему подчиненному, а к его спутнице, – оказался доктором Энсоном.

– Вы проследили его до самого дома? – быстро спросила девушка.

– Да. Он приехал в Барнс на поезде, а затем шел пешком.

– Как вы думаете, он знает, что за ним следят?

– Похоже, может предполагать… Он два раза останавливался и оглядывался.

– И видел вас?

– Этого я не скажу наверняка.

– Но это возможно? – настаивала девушка и, видя, что инспектор молчит, воскликнула: – Так я и знала! Вот откуда мое предчувствие…

Оставив автомобиль на дороге, они пешком направились к дому. Инспектор остался у ворот, а двое остальных проследовали в холл.

Открыла им горничная. На вопрос, дома ли доктор Энсон, она ответила, что сейчас доложит ему, и пригласила войти. На следующий вопрос – в какой именно комнате он может быть? – горничная ответила не словами, но жестом, указав на дверь в конце коридора.

Эллис, сообщив, что сам о себе доложит, направился к двери. Но напрасно он пытался повернуть ручку: дверь была заперта изнутри. Он постучал, ответа не последовало… Постучал громче, затем крикнул: «Доктор Энсон!» – но ответом ему по-прежнему было молчание.

– Вы уверены, что доктор там? – спросил Эллис горничную.

– Да, я видела, как он вошел, и не слышала, чтобы выходил.

– Придется ломать дверь, – сказала девушка, до сих пор стоявшая молча.

Эллис попробовал нажать плечом, но дверь не поддавалась. Тогда он вышел за Дэвисом.

– Горничная говорит, что доктор в кабинете, но на стук он не отвечает… Придется ломать дверь.

– Это запросто! В нынешних новомодных домах редко попадаются двери, которые я не мог бы выломить.

Сказав это, Дэвис обернул платком руку и резко ударил могучим кулаком по дверной филенке. Она проломилась, точно была сделана из картона. Дэвис заглянул в отверстие.

– Энсон сидит в кресле перед столом, но что-то тут неладно… – пробормотал он.

Потом, ударив еще раз, расширил отверстие, просунул в него руку и отворил дверь изнутри ключом.

Все трое вошли в комнату. Доктор Энсон действительно сидел перед столом в спокойной позе, но был мертв.

Инспектор прикоснулся к его руке.

– Еще теплый. Он умер минут пять назад, не более…

Эллис нагнулся к мертвецу, понюхал его губы.

– Это цианистый калий. Возможно, он принял его, когда я начал стучать. Конечно, это самоубийство.

– Я говорила, он понял, что за ним следят. Когда постучали в дверь, он решил, что все кончено… Теперь я могу уйти, я больше здесь не нужна.

И девушка повернулась к двери. Дэвис запротестовал:

– Да помилуйте, мисс! Теперь ваше присутствие необходимо больше, чем когда-либо. Еще не все разъяснено…

– Это очень легко и займет минут пять, не более, – возразила она. И, посмотрев на Эллиса, с лукавым блеском в глазах добавила: – Я учительница в школе для глухонемых детей…

– Но ведь это ровно ничего не объясняет!

– Нет, объясняет. Я учу читать по губам, то есть учу глухонемых замечать движения губ у здоровых людей и имитировать эти движения. Благодаря этому они учатся говорить сами и понимать речь других. В своем деле я считаюсь экспертом. Мои родители тоже были учителями глухонемых, и я унаследовала от них этот навык, довольно редкий, но, как видите, не связанный с чем-то сверхъестественным. Поэтому, где бы я ни была, мне стоит только понаблюдать за лицами, и я на расстоянии могу узнать, о чем люди говорят между собой.

– Неужели это правда? – с сомнением проговорил инспектор.

– Кажется, сегодня я достаточно это доказала. Вчера вечером я была в кафе Пончини. Против меня сидели двое – один из них был этот умерший, другой – доктор Линтот. Было уже поздно, и мне показалось, что они, должно быть, уже хорошо пообедали, особенно доктор Линтот, который и привлек мое внимание своим чрезмерно веселым видом. Я подумала, что, судя по всему, они врачи, потому что говорили о медицине, о препаратах и о том, насколько трудно их доставать. Вдруг доктор Линтот заинтриговал меня вопросом: «С этой старухой из Барнса мы почти покончили, ведь так?» Другой, доктор Энсон, не ответил. А Линтот продолжал: «По ней будут учиться во всех главных лондонских больницах. А ведь признайтесь, без меня бы вам не обойтись! Самому приятно вспомнить, как ловко я помог вам выйти из затруднения». Энсон потребовал, чтобы он больше не говорил такого. «Ну хорошо, не буду, – сказал доктор Линтот, – но все же вы не помешаете мне выпить за старушку Н. как за ценное учебное пособие!»

Последние его слова поразили меня. С самого начала разговора, когда он упомянул о старушке из Барнса, я почему-то подумала о миссис Незерби… Кроме того, передо мной лежал вечерний выпуск газеты, где была большая статья об этом деле. И тут я ясно увидела, как он сказал: «…старушку Н.»!

– А как далеко от вас они сидели? – спросил Эллис.

– Через два стола на другой стороне зала. Потом я видела, как Линтот спросил: «А что вы сделали с остальным?» Доктор Энсон, видимо, колебался, но сказал: «Остается голова…» Затем они наклонились друг к другу так, что я не могла видеть лиц, и принялись шептаться. И наконец оба встали, чтобы уйти. «Так, значит, завтра вечером в подходящем для этого месте?» – произнес Линтот. «Да, и по дороге домой вы ее захватите!» Они вышли из ресторана, я последовала за ними. Тут я с полной ясностью осознала, что старушка, о которой они говорили, действительно миссис Незерби из Дубовой виллы, о таинственном исчезновении которой говорит весь Лондон. Я была уверена, что права, поэтому решила позвонить вам.

– Вы сказали нам все, кроме своего имени, – заметил инспектор.

– Меня зовут Джудит Ли.

– Погодите немного, – проговорил Эллис, когда она собралась уйти, – вот предмет, которая вас заинтересует.

На столе лежала пачка исписанной бумаги, а поверх нее – обрывок листа, на котором было набросано несколько строк.

Эллис взял его в руки и громко прочел:

Три человека вошли за мной в вагон и сразу же пробудили во мне подозрения. Потом эти трое вышли за мной в Барнсе. Они стремились оставаться незамеченными, но тщетно – я прекрасно понимал, что у каждого из них в кармане лежит пара наручников для меня. Когда постучат в дверь, я умру. Кладу этот листок на рукопись, которая многих избавит от излишних хлопот.

III

Рукопись эта до сих пор хранится в архивах Скотленд-Ярда и служит любопытным образцом исповеди преступника.

Из первых строк становится ясно, что траты доктора Энсона намного превышали его доходы и наступило время, когда он оказался на краю пропасти. В таком же точно положении находился его закадычный друг, доктор Линтот из Суррей-хоспитал. Они были вполне достойны друг друга. Однажды вечером, когда они обсуждали свои расстроенные дела, Линтот спросил, нет ли среди пациентов Энсона человека, за счет которого они могли бы поживиться… Вопрос был задан в шутку, но Энсон воспринял его более чем серьезно. Он сразу же остановился на старушке Незерби, даме очень состоятельной и жившей достаточно одиноко. Кроме того, родные ее тоже были богаты, так что, кроме самой Незерби, Энсон и Линтот никому не причинили бы особых неприятностей, если бы решили поправить свои дела за ее счет!

Да, именно так они рассуждали…

На обдумывание плана у них ушло два дня. Как признавался доктор Энсон, они отнеслись к факту убийства пожилой женщины совершенно хладнокровно, их беспокоил только вопрос, куда деть тело. Линтот заявил, что улаживание этого вопроса он берет на себя. Если удастся сделать так, что в дом миссис Незерби хотя бы около суток никто не будет заходить, можно расчленить труп и развезти части тела по лондонским больницам в качестве материалов для обучения начинающих медиков…

В пятницу 22 марта выяснилось, что горничная миссис Незерби заболела тифом. Доктор Энсон сообщил об этом в муниципалитет, и девушку в тот же день отправили в больницу из-за опасности эпидемии. Как утверждал в своей письменной исповеди Энсон, лишь после того, как девушка была помещена в больницу и он остался в доме наедине с миссис Незерби… о, будто бы лишь тогда ему пришло в голову, какой это отличный случай привести в исполнение все, что они с Линтотом задумали… По его словам, искушение пришло в такой форме, что противостоять он не имел силы. И спустя всего десять минут после того, как девушку увезли, ее хозяйка была мертва: Энсон убил старую женщину собственными руками.

После этого он завладел бумагами старушки и увидел, какую сумму может получить в банке, а также извлечь из сейфа. Спрятав тело убитой под кроватью, он захватил с собой бумаги и отправился по обычным визитам…

На другой день доктор Энсон вернулся и в присутствии кэбмена постучал в двери виллы. Не дождавшись ответа, он громко сказал, что, вероятно, миссис Незерби уехала.

Затем он отправил телеграмму Линтоту, и тот вечером пришел к нему. Узнав, какой суммой они могут располагать, приятель Энсона остался в высшей степени доволен – и тут же принялся за свою часть работы.

Линтот был актером-любителем и часто играл женские роли. Так что ему не составило труда перевоплотиться в некое подобие горничной. А поскольку он, кроме того, обладал навыком подделывать чужие подписи, то и подписал чеки за миссис Незерби.

Переодетого мужчину в нем не заподозрил никто – ни в лавках, ни в банках.

На следующий день они разрезали тело убитой на куски в ее же доме, и доктор Линтот развез их по знакомым медикам.

Во вторник вечером, когда миссис Пентон стучалась в дверь своей матери, доктор Энсон был в Дубовой вилле, где перед ним стояла двойная задача: во-первых, забрать с собой то последнее, что еще оставалось от трупа, а именно голову, во-вторых, уничтожить предательские пятна на ковре в спальне.

Доктор подробно описал чувства, его охватившие, когда он услышал стук в дверь… Энсон торопливо спрятал голову в захваченную с собой шляпную коробку и, погасив свет, поспешил вниз. Услышав, что шаги удаляются, и поняв, что посетители, очевидно, направились к черному ходу, он открыл дверь и выскользнул на улицу.

Насколько правдива была исповедь Энсона, так и осталось неизвестным. Линтот, его сообщник, ничего к ней не добавил. Пока его везли в тюрьму, ему удалось, несмотря на наручники, поднести руку к губам – и в тюрьму его доставили уже мертвым…

Среди вещей Линтота никаких бумаг не нашлось, но зато там обнаружили много женской одежды – включая платье, которое было опознано и лавочниками, и служащими банка как одеяние таинственной «Мэри Фриман».

Артур Конан Дойл

Судьба «Цветущего края»

Паровой буксир, надрывно пыхтя, шел перед трехмачтовым клипером, несшим лишь прямые паруса. Казалось, он был идеалом корабля, которому приходится пересекать океанские просторы: скоростной, хорошо оснащенный, со свежевыкрашенными черными блестящими бортами, изящными обводами кормы и острым, нацеленным вперед носом. Но любой, знавший хоть немного о «Цветущем крае» – а именно такое название носил клипер, – мог разразиться обличительной речью о том, как британских моряков не подпускают к этому судну на пушечный выстрел. В этом смысле корабль пользовался на берегах Темзы дурной репутацией. Казалось, на его борту собрались представители всего человечества. Кого тут только не было – китайцы, французы, норвежцы, испанцы, турки… Все они работали не покладая рук: кто-то задраивал люки, кто-то драил палубу, но крепко сбитый, могучий первый помощник капитана готов был рвать на себе последние волосы, когда обнаружил, что в экипаже никто не говорит по-английски и его распоряжения остаются непонятыми.

Капитан Джон Смит взял с собой в это плавание младшего брата Джорджа, решив, что, возможно, свежий морской воздух окажет благотворное влияние на здоровье молодого человека. Сейчас капитан и его брат сидели за круглым столиком друг напротив друга. На столе стояла бутылка шампанского, и ожидали лишь первого помощника, который не замедлил появиться. Взгляд его все еще горел гневом.

– А-а, мистер Карсвелл, – приветствовал его капитан, – думаю, вы не откажетесь выпить с нами по стаканчику за удачный вояж? Заодно и познакомимся получше. В конце концов, мы только через шесть долгих месяцев пути увидим свет маяков Сингапура.

Капитан Джон Смит слыл человеком общительным и добродушным. И сейчас его красное, загоревшее и обветренное лицо лучилось дружелюбием. От приветливых слов гнев первого помощника поумерился, и он залпом выпил фужер шампанского, поднесенный младшим Смитом. Однако глаза его еще поблескивали после недавней вспышки ярости.

– Это корабль на вас так удручающе действует, мистер Карсвелл? – между делом поинтересовался капитан.

– Да если б дело было в корабле, сэр!

Капитан хмыкнул.

– Ну, полагаю, на груз у вас тоже нареканий быть не может. Тысяча двести ящиков шампанского, подумать только! Они да еще тюки с одеждой – наше основное богатство. Значит, дело в команде?

Мистер Карсвелл согласно закивал.

– Правда в том, сэр, что этим мерзавцам необходима хорошая порка! Стоило нам выйти из порта, как я только тем и вынужден был заниматься, что пинать и всячески подгонять их. Боже всемилостивый, да ведь, кроме нас с вами да еще Тэффира, второго помощника, на борту и англичан-то нет! Стюард, кок и мальчик-слуга, я так понимаю, у нас китайцы. Плотник Андерсон – норвежец. А-а, совсем забыл про юнгу Эрли, он ведь тоже англичанин. Кто там еще у нас есть? Француз, финн, турок, испанец, грек и негр, а остальных я и опознать-то не могу, так как в жизни не видал никого похожего.

– Они с Филиппинских островов, – отвечал капитан. – Наполовину испанцы, наполовину малайцы. Их называют манильцами, поскольку родом они все из Манилы, порта на Филиппинах. Вы вскоре увидите, что они хорошие моряки, мистер Карсвелл, да и работники неплохие, готов за них отвечать перед кем угодно.

– Ну, пока что за них отвечаю я, – буркнул здоровяк Карсвелл, стиснув огромный кулак так, что пальцы покраснели.

Этот кулак впоследствии не раз пускался в ход, дабы навести хоть какое-то подобие порядка среди подозрительных личностей, с которыми Карсвеллу пришлось работать. Второй помощник, Тэффир, был для этого слишком мягок. Он оказался приятным молодым человеком, хорошим моряком и превосходным товарищем, но для того, чтобы привести в повиновение недисциплинированную команду, ему явно не хватало силы духа. Так и вышло, что Карсвеллу приходилось делать это в одиночку. Опасными, впрочем, казались только манильцы, остальные вполне готовы были повиноваться. Даже выглядели манильцы странно – плоские монгольские носы, узкие глаза, низкие покатые лбы, придающие лицам зверское выражение, и жидкие черные волосы, похожие на волосы американских индейцев. Кожа их была темно-кофейного цвета, и все они были невероятно сильны. Шестеро таких людей оказались на борту «Цветущего края». Их звали Леон, Бланко, Дюранно, Сантос, Лопес и Марсолино. По-английски хорошо говорил только Леон, часто выступавший переводчиком для остальных.

Карсвелл перевел манильцев на свою вахту, вместе с молодым левантийским красавчиком Ватто и испанцем Карлосом. Более послушные моряки были приписаны к вахте Тэффира. И вот в один из прекрасных июльских дней зеваки, высыпавшие на заливные луга Кента, любовались прекрасным судном, огибавшим Гудвинскую мель.

Более, за исключением одного-единственного случая, никто не увидит «Цветущий край» снова.

На первый взгляд, манильцы подчинились установленной на борту судна дисциплине. Однако косые взгляды из-под нахмуренных бровей словно предупреждали офицеров: не стоит слишком доверять этим парням. Из носового кубрика постоянно доносились жалобы на качество пищи и воды – к слову сказать, иногда они имели под собой основания. Однако крутой нрав первого помощника и его привычка мгновенно принимать решения и непреклонно следовать им давали жалобщикам мало надежд на понимание и сочувствие. Однажды Карлос попытался остаться лежать на койке, жалуясь на неведомую хворь, но первый помощник выволок бедолагу на палубу и подвесил его за руки на фальшборте. Несколько минут спустя Джордж Смит прибежал к своему брату-капитану и уведомил его об инциденте на носу судна. Тот, встревоженный, поспешил на место происшествия и, осмотрев матроса, решил, что тот и в самом деле болен. Таким образом, Карлосу разрешили вернуться обратно на койку и даже прописали лекарство. Вряд ли это благотворно сказалось на дисциплине и уж тем более на авторитете мистера Карсвелла среди команды. Прошло немного времени – и тот же самый Карлос затеял поножовщину с Бланко, самым огромным и жестоким среди манильцев. У одного из драчунов был нож, а у другого – ганшпуг, деревянный рычаг для подъема грузов. Карсвелл и Тэффир бросились разнимать матросов, и Карсвелл сбил Карлоса с ног мощным ударом кулака.

Вскорости после этого «Цветущий край» миновал Бискайский залив. Он шел на юг и достиг широт Кабо Бланко, полуострова на африканском побережье. Ветра дули крайне умеренно, и потому корабль двигался медленно: к десятому сентября, спустя шесть недель путешествия, он сумел достичь точки в девятнадцать градусов южной широты и тридцать шесть градусов восточной долготы. Именно в ту ночь тлеющие дотоле угольки недовольства превратились во всепожирающее пламя бунта.

Вахта первого помощника длилась с часу ночи до четырех утра. В эти мрачные ночные часы он оставался один на один с жестокими моряками, которыми должен был управлять. Пожалуй, укротитель львов, зашедший в клетку, был менее близок к смерти, нежели Карсвелл. Смерть, затаившись, поджидала его в каждой черной тени, отбрасываемой на залитую лунным светом палубу. Однако одна ночь, в течение которой он подвергался риску, сменяла другую, и, возможно, то, что он все это время оставался невредимым, сыграло с первым помощником дурную шутку: он стал чересчур беспечен. В любом случае, теперь этому пришел конец.

Пробило шесть склянок – три часа утра, когда рассвет едва-едва брезжит на горизонте. В это время двое мулатов, Бланко и Дюранно, тихо зашли Карсвеллу за спину и сбили его с ног ударами ганшпугов.

Юнга-англичанин Эрли, ничего не знавший о заговоре, находился тогда на полубаке. Сквозь хлопанье парусов фок-мачты и шум волн он внезапно услышал звуки борьбы и голос первого помощника, который кричал: «Убивают!» Юнга бросился на звук и увидал Дюранно. Тот с ужасающим упрямством продолжал бить Карсвелла по голове. Эрли попытался было остановить манильца, но тот свирепо рявкнул:

– Убирайся в кубрик!

Пришлось подчиниться. В кубрике спали французский матрос Кандьеро и плотник, норвежец по национальности. Оба они слыли людьми честными. Эрли рассказал им, что видел, и рассказ его подтверждался воплями Карсвелла, доносившимися с палубы. Плотник выбежал на палубу и обнаружил первого помощника, валявшегося со сломанной рукой и страшно изувеченным лицом. Услыхав приближающиеся шаги, Карсвелл крикнул:

– Кто здесь?

– Это я, плотник.

– Во имя Господа всемилостивого, помоги мне добраться до каюты!

Плотник послушался и наклонился к помощнику капитана, но в этот миг один из заговорщиков, Марсолино, ударил его сзади по шее и свалил на палубу. Удар не был опасным, однако плотник осознал, что ему стоит побеспокоиться о сохранности собственной жизни, и со слезами бессилия на глазах вернулся в кубрик. Тем временем Бланко, выделяющийся среди манильцев размерами и силой, с помощью другого бунтовщика поднял Карсвелла, все еще умолявшего о помощи, и перебросил через фальшборт в море. Он был первым, на кого напали, но отнюдь не первым, кого убили. А первым умершим оказался брат капитана, тот самый Джордж Смит, который намеревался совершить приятный вояж. Будучи на нижней палубе, он услыхал душераздирающие крики и бросился по трапу наверх. Как только его голова показалась над ступеньками, удар ганшпугом разнес ее вдребезги. Единственным достоинством приятного вояжера, который сохранила история, являлся тот неоспоримый факт, что Джордж Смит весил очень мало. Поэтому даже один человек смог выбросить его мертвое тело за борт.

К тому времени проснулся и капитан, тотчас же направившийся из своих апартаментов в кубрик. Но на пути туда его перехватили Леон, Ватто и Лопес. Они сообща били капитана ножами, пока тот не умер.

В живых оставался лишь второй помощник Тэффир, и его злоключениям следует уделить больше внимания, ведь в конечном итоге для него все завершилось куда благополучнее.

Он проснулся с первыми лучами солнца от возни и звуков ударов со стороны трапа. Эти звуки в такую рань опытный моряк мог истолковать лишь одним, единственно верным образом. Они означали самое худшее для офицера, находящегося в далеком плавании. С бешено колотящимся сердцем он спрыгнул с койки и побежал к трапу, однако путь ему преградило валяющееся на ступенях тело Джорджа Смита, на голову которого все еще продолжал сыпаться град ударов. Пытаясь выбраться наверх, Тэффир и сам получил удар по голове, сбросивший его вниз. Слегка оглушенный, Тэффир бросился обратно в каюту, по пути убавив свет в лампе. Она немилосердно чадила – маленький, но выразительный пример, позволяющий понять, как волновался тот, чьи руки зажгли ее. Затем взгляд Тэффира выхватил в полумраке тело капитана – со множеством ножевых ранений, валяющееся посреди ковра, в пропитанной кровью пижаме. Ужаснувшись увиденному, Тэффир вбежал в свою каюту и заперся там, ожидая следующего шага бунтовщиков и беспомощно трясясь от страха.

Может, ему и недоставало стойкости, но в сложившейся ситуации мог бы дрогнуть и самый отважный мужчина. Этот холодный рассветный час не способствовал раскрытию всего самого лучшего в человеке. Кроме того, зрелище двух тел, лежащих в лужах собственной крови, похоже, совершенно лишило Тэффира присутствия духа – ведь еще вчера вечером он ужинал с этими людьми! То и дело вздрагивая и сглатывая слезы, он напряженно ожидал звука шагов, которые могли бы оказаться для него предвестниками смерти.

В конце концов он дождался. По окованным бронзой ступеням трапа тяжело ступали по меньшей мере полдюжины мужчин. Крепкие кулаки грубо застучали в дверь каюты, и Тэффиру приказали выйти. Он знал, что слабый замок – не преграда для этих людей, а потому повернул ключ и вышел из каюты.

Все убийцы собрались здесь, и устрашиться их мог бы даже человек куда более смелый, нежели Тэффир. Кроме того, Леон, Карлос, Сантос, Бланко, Дюранно и Ватто даже в куда более спокойные времена выглядели зловеще. Теперь же в тусклом предрассветном освещении, вооруженные ножами и окровавленными дубинами, они казались явившимися прямиком из воображения какого-нибудь автора приключенческих романов. Манильцы стояли полукругом, в полной тишине. Дикие плоские лица были обращены к Тэффиру. Тот закричал:

– Что вы хотите со мной сделать? Собираетесь меня убить?

Произнося это все, он старался встретиться взглядом с Леоном. Тот единственный из всех хорошо говорил по-английски, что и сделало его вожаком.

– Нет, – ответил Леон, – мы не собираемся тебя убивать. Но мы убили капитана с первым помощником. На борту никто ничего не знает о навигации. Доведи корабль до безопасного места, чтобы мы могли сойти на берег.

Трясущийся второй помощник вряд ли мог получить более серьезные гарантии своей безопасности. Поэтому он облегченно выдохнул и тут же согласился на предложение Леона.

– И куда же мне направить корабль? – спросил он.

Смуглые манильцы зашептались по-испански, и наконец Карлос ответил на ломаном английском:

– Давай к реке Плата[12]. Хорошая страна. Полно испанский!

На том и порешили.

И тут словно холодный ветер омерзения пронесся по кают-компании, овеяв бездушных головорезов. Иначе как объяснить, что они взяли швабры и тщательно вымыли пол? Тело капитана при этом обвязали веревкой и вытащили на палубу. К чести Тэффира надо сказать, что он всячески пытался сделать похороны капитана хоть сколько-нибудь благопристойными. Однако Ватто, молодой красавчик левантиец, закричал, услыхав, как тело ударилось о воду:

– Вот и капитана нет! Не будет больше оскорблять нас!

Затем всем матросам велено было прийти в кают-компанию. Исключение сделали лишь для француза Кандьеро – он нес вахту у штурвала. Неповинным в бунте пришлось для спасения жизни притвориться, будто они полностью одобряют свершившееся злодеяние. Пожитки капитана разложили на столе и поделили на семнадцать частей. Ватто настаивал, что долей должно быть восемь – по числу участвовавших в бунте. Леон, однако, проявил смекалку и убедил подельников, что если каждый на корабле получит прибыль от содеянного, то замешанными в преступлении окажутся все, а следовательно, остальным будет некуда деваться. Делили деньги и одежду, а также большую коробку с обувью – небольшой личный бизнес капитана. Каждому досталась новая пара башмаков. Часы решили пока спрятать и продать позже, с тем чтобы разделить выручку от их продажи; что же до денег, то каждому досталось около десяти фунтов. После этого заговорщики плотно обосновались в кают-компании, и курс на Южную Америку был проложен. Так началась вторая часть постыдного путешествия этого злосчастного корабля.

Ящики с шампанским были вытащены на палубу и взломаны, каждый мог угощаться сколько влезет. Весь день слышалась канонада вылетающих бутылочных пробок, а воздух насквозь пропитался сладким, приторным и пьянящим запахом вина. Второй помощник номинально командовал кораблем, но не обладал ни каплей реальной власти. Ему угрожали и осыпали ругательствами каждый день. Если бы не вмешательство Леона, четко осознававшего, что без навигатора корабль никогда не достигнет большой земли, Тэффиру не удалось бы спастись от опасностей, ежедневно подстерегавших его. Ежедневно упиваясь шампанским до невменяемости, бунтовщики тыкали ножами ему в лицо. С другими ни в чем не повинными членами экипажа обращались не лучше. Сантос и Ватто пришли точить ножи на точильном камне плотника-норвежца и похвалялись, что делают это, чтобы вскорости перерезать плотнику горло. Молоденький красавчик Ватто вообще заявил, будто бы уже убил шестнадцать человек. Он беспричинно ударил ножом в плечо безобидного стюарда-китайца. Сантос же сказал французу Кандьеро:

– Ты жив еще два или три дня. Потом я тебя убью.

– Ну так давай, убей! – храбро вскричал француз.

– Видишь этот нож? – буркнул забияка. – Он сделает с тобой то же, что сотворил с капитаном.

Судя по всему, девять честных членов команды даже не предприняли попытки объединиться против восьми негодяев. Но поскольку они принадлежали к разным народам и говорили на разных языках, неудивительно, что они ничего не могли противопоставить вооруженным и сплоченным мятежникам.

Затем случилось одно из тех событий, которые обычно скрашивают монотонность морских путешествий. Вначале на горизонте показались мачты чужого корабля, а затем и весь корабль. Курсы двух кораблей пересекались, и Тэффир попросил разрешения подойти поближе и поговорить: он сомневался, верно ли определил широту.

– Я тебе разрешаю, – ответил Леон. – Но одно лишнее слово про нас – и ты покойник.

Когда на встречном судне увидали, что с ними хотят поговорить, то приспустили паруса, и два корабля легли в дрейф, покачиваясь на волнах Атлантического океана, примерно в сотне ярдов друг от друга. Кто-то из начальствующего состава встречного корабля крикнул:

– Это «Друг», приписан к порту Ливерпуля! А вы кто?

– «Луиза», семь дней назад вышли из Дьеппа, следуем в Вальпараисо, – отвечал Тэффир, следуя указаниям, которые ему шепотом передали бунтовщики. Затем он спросил о широте, получил ответ, и два корабля прервали общение.

Тоскливым взглядом смотрел измученный Тэффир на безукоризненно чистую палубу корабля из Ливерпуля и на безукоризненную выправку офицера, с которым разговаривал. Тот же, напротив, с изумлением и даже отвращением, приличествующим любому порядочному моряку, созерцал признаки небрежного обращения с оснасткой и грязную палубу «Цветущего края». Так или иначе, вскорости встреченное судно скрылось за горизонтом, и обреченный клипер вновь остался один в бескрайних просторах Атлантики.

Эта встреча едва не привела к гибели Тэффира. Леону потребовалась вся его убедительность, чтобы уверить в отсутствии предательства своих безграмотных, но донельзя подозрительных матросов. Впрочем, второго помощника ждали куда более мрачные минуты. Он явственно понимал, что стоит команде высадиться на берег, как он тут же станет бесполезным для них, и тогда они с удовольствием заставят его замолчать навеки. Прибытие к оговоренному месту высадки, таким образом, означало для него смертный приговор. Каждый день приближал его к неминуемой развязке, и поздней ночью второго октября впередсмотрящий заметил вдалеке землю. Он тут же оповестил об этом всех на корабле. И вот в предрассветной дымке на востоке показались очертания берегов Южной Америки.

Когда Тэффир вышел на палубу, он увидал бунтовщиков, которые собрались возле носового люка и явно обсуждали что-то важное. Их взгляды и жестикуляция подсказали второму помощнику, что сейчас на кону находится его судьба.

Леон вновь выступал за предотвращение кровопролития.

– Хотите убить второго помощника и плотника? – вопрошал он товарищей. – Ваше право, но я с этим дела иметь не желаю.

Мнения бунтовщиков резко разделились, и несчастному беспомощному Тэффиру оставалось лишь ждать, подобно овце на бойне.

– Что они хотят со мной сделать? – закричал он, обращаясь к Леону. Ответа не было, и тогда Тэффир обратился к Марсолино: – Они хотят убить меня?

Последовал ответ, окончательно лишивший второго помощника присутствия духа:

– Я не хочу. Но вот Бланко хочет.

Однако, к счастью для Тэффира, мысли бунтовщиков обратились к более насущным делам. Для начала они свернули паруса и спустили на воду шлюпки. Поскольку второй помощник был отстранен от командования, то управлять заговорщиками стало вообще некому. В результате на борту воцарился хаос: одни бросились занимать места в шлюпках, другие оставались на борту судна. Тэффир оказался в одной шлюпке с Ватто, славянином Паулем, юнгой Эрли и поваром-китайцем. Они уже отплыли на несколько сот ярдов от корабля, как вдруг услыхали голоса Бланко и Леона, требующих, чтобы они немедленно вернулись. Вот яркий пример того, как даже безупречные в целом люди могут совершенно потерять присутствие духа. В шлюпке их было четверо против одного бунтовщика, и все же они покорно повернули шлюпку назад, стоило им услыхать приказ. Повару-китайцу велели взойти на борт, а остальным разрешили оставаться в шлюпке и двигаться за судном.

Еще один бедолага китаец, стюард, попытался было занять место в другой шлюпке, но Дюранно вышвырнул его за борт. Китаец долго плавал, умоляя о пощаде и спасении своей жизни, однако Леон и Дюранно швыряли в него пустые бутылки из-под шампанского, пока одна из них не попала стюарду в голову и тот не утонул. Эта же парочка уволокла в кают-компанию мальчишку-рассыльного, тоже китайца по имени Кэссап.

– Пожалуйста, убейте меня быстро! – таковы были последние слова мальчика, услышанные французом Кандьеро.

Примерно в это же время остальные бунтовщики привели плотника в трюм и велели ему затопить корабль. Плотник просверлил четыре дыры в носовом отсеке и четыре – в кормовом. Туда начала поступать вода. Команда между тем запрыгнула в шлюпки – маленькую и побольше, – связанные между собой канатом. Бунтовщики были настолько невежественны и неспособны просчитать последствия, что находились вблизи от судна, даже когда то начало погружаться в воду. Если бы Тэффир буквально не взмолился о том, чтобы отойти подальше, их наверняка засосало бы в водоворот.

Повара-китайца бросили на палубе, и он вскарабкался на мачту. Его отчаянно жестикулирующая фигура стала последним, что можно было увидеть перед тем, как «Цветущий край» нашел свой бесславный конец среди лениво перекатывающихся волн. Затем шлюпки, изрядно нагруженные награбленным добром, медленно направились к берегу.

Четвертого октября, приблизительно в четыре часа дня, произошла высадка команды «Цветущего края» на побережье Южной Америки. Место высадки оказалось уединенным, а посему вглубь континента пришлось идти пешком. Поскольку матросы уже привыкли к качке, то и на суше двигались вразвалочку, моряцкой походкой. Узлы с пожитками они несли на плечах.

Согласно придуманной бунтовщиками легенде, они должны были представиться командой американского судна, шедшего из Перу в Бордо и потерпевшего кораблекрушение в ста милях от берега. Капитан и другие офицеры сели в другую шлюпку, которую впоследствии куда-то унесло. Прежде чем достичь берега, они провели в море пять суток.

Ближе к вечеру путешественники достигли небольшого домика, где жил одинокий фермер. Они рассказали ему свою байку, и он поверил, оказав им крайне радушный прием. На следующий день фермер отвез всех своих гостей в ближайший городок, который назывался Роча, и той же ночью Кандьеро и Тэффир получили возможность сбежать. В течение суток они поведали о своих злоключениях властям, и бунтовщики оказались в руках полиции.

Из двадцати человек, которые вышли из Лондона на борту «Цветущего края», шестеро приняли смерть от рук убийц. Осталось четырнадцать, восемь из которых подняли бунт. Шестерым же судьбой было предназначено выступить свидетелями против бунтовщиков. Не существует более наглядного примера длинных рук и стальной хватки британского правосудия, нежели тот факт, что спустя всего несколько месяцев эта смешанная команда была препровождена с далеких берегов Аргентины в центр Лондона. Славянин, негр, манильцы, норвежец, турок и француз стояли лицом к лицу в Центральном суде по уголовным делам.

Именно своеобразный состав команды корабля, а также чудовищность совершенных преступлений послужили причинами для живейшего внимания публики к этому судебному процессу. Причем смерть капитана и первого помощника вызвала у общественности меньшее негодование и куда менее повлияла на решение суда присяжных, нежели бессердечное убийство невинных китайцев. Наибольшие трудности вызвало определение степени вины каждого среди столь большого количества преступников, а также выявление тех, кто наиболее активно участвовал в пролитии крови. Показания дали второй помощник Тэффир, юнга Эрли, французский матрос Кандьеро и плотник Андерсон. Кто-то обвинял одного из заговорщиков, кто-то – другого. После самого тщательного расследования пятеро бунтовщиков – Леон, Бланко, Ватто, Дюранно и Лопес – получили смертный приговор. Все они были манильцами, за исключением левантийца Ватто. Самому старшему из них исполнилось всего двадцать пять лет. Приговор они выслушали с великолепным равнодушием, а перед его оглашением Леон и Ватто громко расхохотались, поскольку Дюранно забыл речь, которую намеревался произнести. А один из оставшихся в живых бунтовщиков, приговоренный к тюремному заключению, выразил надежду, что ему, возможно, позволят забрать башмаки Бланко.

Приговор был приведен в исполнение двадцать второго декабря перед зданием Ньюгейтской тюрьмы. Пять веревок судорожно дернулись напоследок, и трагедия «Цветущего края» обрела свое достойное завершение.

Воспоминания капитана Уилки

«Интересно: кто же он все-таки такой?» – думал я, украдкой бросая взгляд на своего попутчика, с которым мы, так уж получилось, делили купе в вагоне второго класса на маршруте Лондон – Дувр.

Признаюсь, рассуждать об этом я начал не сразу. Сперва меня одолевала бурная эйфория по поводу того, что наконец настали долгожданные дни каникул – и теперь мне предстоит веселье Парижа, а не унылая рутина больничных палат, где я завершал студенческую практику. Так что лишь какое-то время спустя я заметил, что в купе не один.

Конечно, все мы, добропорядочные современные британцы, сейчас согласны со знаменитым, при всей своей неписанности, правилом «Компания начинается с троих» – и поэтому, если где-нибудь нас оказывается всего лишь двое, упорно не вступаем друг с другом в даже какое-то подобие общения. Но в то время, о котором я пишу, это правило еще не распространялось во всей полноте своей на случайных спутников по железнодорожным путешествиям. Следовательно, я вполне мог с этим своим спутником и заговорить, не опасаясь нарушить его священное право воздерживаться от бесед с незнакомцами. По правде говоря, меня даже обрадовала возможность немного поболтать, скрасив тем самым пару часов дорожной скуки. Но все же я привык сперва составлять хоть какое-то мнение насчет личности и рода занятий своего будущего собеседника.

Поэтому я сдвинул на глаза кепи – и под прикрытием козырька оценивающе поглядывал на того, кому, видимо, предстояло сегодня стать таким собеседником. Итак, кем бы он мог быть?

Я имею все основания гордиться тем, что способен практически с первого же взгляда на человека определить его профессию, а иногда и некоторые детали биографии. Впрочем, тут у меня есть некоторое преимущество перед большинством простых смертных: я ведь, будучи студентом Эдинбургского университета, постигал азы врачебной науки под руководством одного виднейшего специалиста (назовем его Профессором), который был не только медицинским светилом, но и мастером таких вот «разгадок». Отлично помню, в какое изумление он повергал этим и студенческую аудиторию во время лекций, и пациентов во время обходов, регулярно попадая, что называется, «в яблочко», часто – довольно близко от него и никогда – «в молоко». Причем все это проделывалось мимоходом, без отрыва от основного дела: «Итак, любезный, судя по вашим пальцам, я скажу, что вы зарабатываете на жизнь игрой на музыкальном инструменте. Впрочем, в больницу вас привело не это. Ну-ка, посмотрим, что тут есть по нашей части…». Пациент замирал от изумления – а потом признавался нам, что часть его приработка (довольно жалкого) действительно составляло исполнение гимна «Правь, Британия!» на неком подобии примитивной флейты, сделанной из носика медного кофейника с просверленными в нем отверстиями.

По сравнению с блистательным Профессором я в искусстве человековедения был, конечно, еще учеником. Но мне все-таки не раз удавалось огорошивать коллег подобной же проницательностью – и я при каждом удобном случае старался попрактиковаться. Так что мои рассуждения о личности и профессии соседа по купе не были столь праздными, как то может показаться.

Пока что было очевидно одно: передо мной человек средних лет и, видимо, спокойного характера – потому что он как откинулся на мягкую спинку сиденья, так за все время не изменил позы, в разговор тоже вступать не пытался. Что ж, будем рассуждать последовательно.

Одет богато, но довольно-таки вульгарно; похоже, сейчас-то он принадлежит к среднему классу, причем к наиболее обеспеченной его части – однако пробился в люди с самых низов, причем не без труда. Цепкий взгляд близко посаженных глаз: если бы я оценивал моего спутника как стрелка́, то сказал бы, что такой в дальнюю цель попадает без промаха. Нос довольно длинный, четких очертаний (что там говорит по этому поводу физиономистика?). Щеки, наоборот, дрябловаты, и выражение лица довольно мягкое – но это искупается тяжелым прямоугольным подбородком и жестко очерченной линией нижней губы. В целом, пожалуй, личность сильного, не склонного к подчинению типа.

Так, что там с руками? Гм… Осмотр скорее разочаровывает. По рукам не скажешь, что их обладатель, так сказать, «сделал себя сам». Похоже, он никогда в жизни не занимался какой-либо физической работой. Ладони мягкие, без признаков ороговевших мозолей, суставы тоже не деформированы. Кожа на тыльной стороне кисти не имеет ни малейшего следа обветривания или загара: она прямо-таки на редкость белая, все вены проступают. Пальцы длинные, тонкие… Художник? Едва ли: с таким-то лицом и в столь безвкусном костюме! Кроме того, некоторые краски очень трудновыводимы и пятна от них, как правило, остаются на руках художника, а здесь – ни этих пятен, ни столь же своеобразных меток нитрата серебра (это я заранее отверг мнение, что мой попутчик может быть фотографом)…

Не выдаст ли какие-нибудь секреты его одежда? Увы, скорее нет, чем да. Костюм самый обыкновенный, без профессиональных признаков. Твидовое пальто уже весьма поношено – однако, насколько можно судить, правый рукав вытерт не сильнее, чем левый. Значит, этому человеку не приходится много писать.

Может быть, он коммивояжер? Едва ли: где в таком случае его чемоданы с образцами рекламируемых товаров? Где хотя бы один чемодан? Вообще никакого багажа нет, только небольшое портмоне в жилетном кармане.

Все эти мысленные тезисы я сейчас привожу исключительно для того, чтобы продемонстрировать свой метод. Пока что мой анализ привел лишь к отрицательным результатам; но теперь настало время перейти от анализа к синтезу – и, используя проясненные мной разнородные подробности, вывести из них, подобно химической формуле, подлинный облик моего соседа по купе. Посмотрим, что выпадет в сухой остаток.

Странно… Количество возможных профессий, разумеется, сильно уменьшилось – но выбор между ними сделать по-прежнему трудно. Проще сказать, кем мой визави определенно НЕ является. Он, безусловно, не юрист и не священник: о последнем я вообще мог подумать лишь из уважения к покрою его мягкой фетровой шляпы и чопорно-строгого галстука в клерикальном стиле.

Понемногу я склонялся к выбору между ростовщиком и букмекером – солидным букмекером, принимающим ставки на скачках только у респектабельных клиентов. Но против первого убедительно свидетельствовали данные физиономистики (слишком активный характер для такой деятельности, требующей холодного расчета!), а против второго – полное отсутствие той крайне специфической атмосферы, которая сопровождает каждого, имеющего отношение к ставкам и скачкам, даже в минуты его отдыха. Этакой вот рисковости, азарта, тяге к хождению по грани закона и беззакония… Ну как хотите – не может это быть характерно для обладателя такой вот консервативно-добропорядочной шляпы и галстука, даже если в ростовщики он, этот обладатель, тоже не годится!

И что же у нас получается? Крайне противоречивый портрет. Но, будем считать, благопристойный. Правда, этот вывод базируется прежде всего на почтении к «священническому» галстуку. И шляпе тоже.

…Дорогой читатель! Надеюсь, ты не думаешь, что я и в самом деле рассуждал так методично и последовательно? Нет, разумеется: тогда перед моим взором пролетали лишь отрывочные образы. Лишь теперь, сидя перед листом бумаги, я могу осознанно свести их в общую картину.

Тем не менее к финальному выводу – тому, в котором фигурируют благопристойность и шляпа, – я пришел не более чем за шестьдесят секунд. После чего понял, что, основываясь только на наблюдении, дальше не продвинусь.

Раз я уж упомянул, в качестве примера, химическую формулу, то продолжу аналогию: настало время использовать лакмусовую бумажку. В ее роли выступила газета «Таймс», лежащая на сиденье рядом с моим соседом. Замечательный повод вступить в беседу!

Собственно, с того момента, как я затеял разговор, по-настоящему и начинается эта история…

– Вы позволите? – спросил я, указывая на газету.

– Конечно, сэр, будьте добры! – чрезвычайно вежливо ответил попутчик, передавая мне номер «Таймс».

Некоторое время я молча просматривал разные колонки, пока наконец мой взгляд не уткнулся в раздел, где публиковались последние объявления о скачках. Тогда я удивленно присвистнул:

– Ну и ну! Кто бы мог подумать: судя по результатам ставок, в графстве Кембридж еще не определились с тем, кого считать фаворитом. Ох, извините, – я изобразил смущение, – вы, наверно, вообще не интересуетесь этими новостями?

– Сплошное жульничество, сэр! – горячо воскликнул мой собеседник. – Обман и происки врага рода людского! Нам, бренным созданиям, и без того отпущено не так уж много лет на этой грешной земле; как же человеку хватает безрассудства растрачивать краткий срок своей жизни на такое богопротивное деяние, как азартные игры?! К тому же без сколько-нибудь серьезных шансов на успех, – добавил он тоном ниже, – смотрите сами, сэр: тут принимаются ставки на три десятка лошадей, о большинстве из них по-настоящему ничего толком не известно… В общем, дохлый номер!

Сказать, что я был смущен, означает ничего не сказать. Никогда прежде мне не приходилось слышать из одних уст такого сочетания: высоконравственные религиозные доводы – и безошибочная логика житейской рассудительности. Причем все это никоим образом не приблизило меня к разгадке!

Я отложил газету, предчувствуя, что разговор обещает оказаться гораздо более интересным, чем чтение.

– Похоже, вы знаете толк в таких делах…

– Да, сэр. Скажу по чести: в прежнее время, пока я не сменил… специальность, на всю Англию едва ли нашлось бы хоть несколько человек, разбирающихся в таких делах лучше меня. Но что уж старое поминать…

– Значит, вы переменили специальность? – полюбопытствовал я нейтральным тоном.

– Было дело. И имя переменил тоже.

– О! Как необычно…

– Да как вам сказать, сэр… Бывают случаи, когда человек хочет, что называется, начать жизнь с чистого листа. Хочет спокойно смотреть в будущее, не шарахаться от собственной тени. Зачем же ему тогда оставлять прежнее имя – то, которое осталось из миновавшей, смененной жизни?

Тут в нашем разговоре повисла пауза – ибо я, судя по всему, невольно затронул больную тему, которую моему спутнику не хотелось обсуждать. Для поддержания разговора оставалось только предложить ему сигару. Что я и сделал.

– Нет, спасибо. – Он покачал головой. – Я бросил курить. И это, доложу я вам, было куда труднее, чем отказаться от своего прежнего имени и сменить род занятий… Так что вы кури́те, не стесняйтесь: мне будет даже приятно, по старой-то памяти, ощутить запах этого дьявольского зелья! А вот скажите, сэр… – Собеседник вдруг устремил на меня проницательный, поистине «стрелковый» взгляд серых глаз. – Мне ведь не показалось, что вы меня, прежде чем заговорить, как-то по-особенному рассматривали? Вроде как изучающе?

– Вам не показалось, – кивнул я. – Извините, такая уж у меня профессиональная привычка. Я медик и, случается, забываю, что передо мной не пациент на осмотре, а совершенно посторонний человек. Но вот уж не думал, что вы это заметите!

– Я много чего замечаю, хотя и не всегда показываю. Мне для этого даже не обязательно надвигать на глаза головной убор и этак украдкой посматривать из-под него. – Мой спутник едва заметно усмехнулся. – По правде сказать, я первым делом подумал: вы из породы детективов, а не медиков. Ваше лицо мне не знакомо, но это я прежде, когда был при деле, знал всех – а с тех пор уже много молодежи в профессию пошло…

– Вот как? Значит, раньше вы были детективом?

– Нет-нет! – Он усмехнулся уже открыто. – Я был, что называется, с другой стороны. Понимаете? Можете не удивляться, что я так легко в этом признаюсь: все старые счета закрыты, срок давности истек, мистер Закон потерял право предъявить мне какие-либо претензии… Так почему бы мне и не рассказать джентльмену вроде вас, каким негодяем я в свое время был?

– Ну, все мы не ангелы, – дипломатично заметил я.

– Это-то верно, но для мистера Закона я и вправду был «за чертой». Сначала – мелкое жульничество, потом как-то незаметно переходишь на кражи со взломом, ну и прочее в том же духе. Рассказываю об этом без особого смущения: я, как вы уже знаете, сменил профессию, это самая что ни на есть правда. В общем, сейчас я в самом деле словно бы о другом человеке говорю, понимаете?

– Вполне!

И это было правдой. Медицина – суровая профессия, так что я никогда не испытывал такого страха перед темными сторонами жизни – включая преступления и, если угодно, возможность общения с бывшим преступником, – как то случается со многими нашими благовоспитанными современниками, даже вполне мужского пола и взрослого возраста. Врожденная предрасположенность, воспитание в раннем возрасте, непреодолимые обстоятельства – все это порой сплетается так сложно, что преступник совсем не обязательно является «дегенеративным типом»: он вполне может быть и занимательным собеседником. Во всяком случае, сейчас мне трудно было бы представить более интересного спутника, чем этот экс-взломщик. Я сидел, попыхивая сигарой, слушал его, не перебивая, чем вскоре и растопил окончательно ледок настороженности, все-таки имевший место в первые минуты.

– Да, сэр, я теперь совершенно другой человек. Пожалуй, этот человек живет лучше, и уж точно достойней меня прежнего. В общем, мне повезло, что я сумел завязать. Но все-таки, – тут в голосе рассказчика вдруг прозвучали ностальгические нотки, – иной раз, особенно посреди безлунной ненастной ночи, меня одолевает такая печаль и тоска, что я прямо-таки с умилением вспоминаю, как бродил по темным улицам с верной «фомкой» в потайном кармане плаща… Смею вас заверить: в своем деле я был человек с именем и репутацией, уважаемый профессионал, один из последних представителей старой школы, а это что-то да значит! Редко бывало, чтобы мы, взявшись за работу, не доводили ее до конца, причем чисто и в должный срок. А все почему? Да потому, сэр, что мы умели ценить ученье – и готовили подлинных специалистов! Чтобы вот так просто на дело пойти – этого у нас, старых мастеров, и в заводе не было: ты сперва распробуй, каков черный хлеб ученичества, а потом начни карьеру с нуля и поднимись по всем ступеням лестницы… в переносном, понятно, смысле, хотя особого рода складные лесенки мы, случалось, и вправду использовали… Потому если уж кто овладевал секретами нашей школы до конца, то это были люди достойные, с понятиями!

– Нисколько не сомневаюсь, – кивнул я.

– Меня всегда считали одним из лучших учеников: и трудолюбие было при мне, и добросовестность, ну и талант, само собой: без таланта, на одной только усидчивости, далеко не уедешь. Сначала я изучал кузнечное дело, то есть… э-э-э… у нас так называется вообще работа по железу. Затем перешел к работе по дереву – что гораздо сложнее! – да еще и кое-какие навыки, связанные с механизмами, приобрел. Потом у нас был специальный курс «умелые руки», семестр «ловкость рук»… И только после этого меня допустили к первому карману! Эх, было время… До сих пор помню, как удивлялся мой бедный старый отец, почему это я, вернувшись из школы, все время трусь вокруг него. Знал бы он, что это я так выполняю домашнее задание: для отработки беглости пальцев мне надо было не менее дюжины раз за вечер опустошить его карманы и тут же украдкой снова положить в них обратно все, что достал, – и притом ни разу не попасться! Но он так этого и не узнал, бедняга. Старик до сих пор думает, что я работаю конторским клерком где-то в Сити… Так бы, наверно, и случилось, окажись я слаб в учении. Но я, повторяю, закончил школу в числе лучших, сэр!

– Полагаю, для того чтобы не утрачивать рабочую форму, требуется постоянно практиковаться?

– В каком-то смысле да, конечно. Но если уж человек достиг вершин мастерства, то он просто не сможет разучиться полностью. Сейчас покажу. Ох, нет, лучше чуть позже: извините, вы случайно стряхнули пепел себе на пиджак, вот здесь, видите? Ну а теперь – полюбуйтесь на результат! Не будете же вы после этого отрицать, что беглость пальцев даже без практики надолго сохраняется…

И он протянул мне золотую галстучную булавку, мою собственную. А ведь его рука лишь едва коснулась моей груди, будто бы помогая счистить пепел, я абсолютно ничего не почувствовал – и тем не менее результат действительно был налицо!

– Замечательно! – произнес я, пристраивая булавку на прежнее место.

– О, это как раз пустяки! Но мне и вправду приходилось браться за дела, требующие сноровки. Скажем, я входил в… в дружество, которое вскрыло новый патентованный сейф. Если вы читали газеты, то должны помнить этот случай. Шум поднялся изрядный: ведь тот сейф так широко рекламировали – дескать, «полная гарантия от взлома», непроницаемая броня, стопроцентная уверенность, то, се… А вот мы взяли да и справились с ним всего-то через неделю после того, как он был установлен в банке. У них патентованный противовзломный сейф – а у нас патентованные противосейфовые клинья, полная гарантия взлома. Этак поочередно, с толком, с расстановкой: первый клинышек такой тонкий, что едва рассмотреть, а когда вогнали последний, так уже спокойно можно вставлять рычаг и выламывать покореженную дверцу. Вот уж где пришлось поработать и руками, и головой!

– Да, что-то я об этом читал. Но, помнится, в тех же газетах сообщалось, что взломщик предстал перед судом и понес заслуженную кару…

– А-а, ну да, одного из наших чуть попозже замели по тому делу. Но он не раскололся, остальных не выдал и про наши фирменные методы, ну, насчет клиньев, тоже не рассказал. Что поделать: такие вот секреты фирмы стоят больше, чем свобода или даже жизнь любого из дружества. Впрочем, вам, сэр, уже, должно быть, надоел мой рассказ о делах минувших дней…

– Нет, что вы, продолжайте! Все очень интересно.

– Правда? Скажу честно: мне тоже очень по душе наш разговор. Так хорошо, когда беседуешь с кем-то, кому можно доверять! И так редко это случается! А ведь такой разговор – он, ну, словно бы пар выпустить помогает, давление стравить: вовремя проделаешь – и уже гораздо легче… Ну, тогда давайте продолжим. Был со мной еще один случай – такой, что прямо вспомнить не могу без смеха!

Я закурил следующую сигару и приготовился внимать.

– Я в ту пору еще был совсем мальчишкой, но уже считался хорошим специалистом. Так вот, «пас» я как-то в Сити одного толстосума, у которого, всем известно, были очень дорогие золотые часы. Несколько дней я следовал за ним неотступно, ожидая, когда выпадет удобный шанс; и когда мне действительно улыбнулась удача – можете поверить, я ее не упустил. И вот этот финансовый воротила, вернувшись домой, вдруг обнаруживает, что на часовой цепочке у него ничегошеньки-то и нет. А так уж вышло, что эти часы обладали для него какой-то особой ценностью, не сводящейся к деньгам как таковым. Если не ошибаюсь, это был подарок от отца на совершеннолетие или еще что-то в сходном духе… Да, точно, именно так: там на крышке была выгравирована надпись. Я-то, когда часы изъял, ничего такого не заметил, да и не было у меня времени к деталям приглядываться; но отнести их к тому нашему коллеге, который занимается переплавкой золота, мне предстояло лишь наутро, так что успел свою добычу внимательно осмотреть. И понял, что это не просто драгоценный металл определенного веса, а фамильная ценность. Натурально, открываю вечернюю газету, заглядываю в отдел коротких объявлений… Так и есть: бывший владелец, твердо настроившийся вернуть свое имущество, обещает за возвращение часов награду в тридцать фунтов, при этом гарантирует, что «никакие вопросы задаваться не будут». И адрес указан: Каролайн-сквер, 31.

Что тут скажешь: предложение показалось мне заслуживающим внимания. Так что я упаковал часы в пакет, оставил его в одном надежном трактире, где не задают лишних вопросов, – и отправился по названному адресу.

Прихожу. Хозяин как раз обедал – но когда слуга передал, что его, мол, желает видеть некий молодой человек, то спустился из столовой очень даже быстро. Я так понимаю, он уже догадывался, какой такой молодой человек к нему пожаловал и по какому делу… Проницательный такой старикан, умный и, пожалуй, даже добродушный – вот только не по такому вопросу я к нему пришел, чтобы положиться на это последнее качество. Сразу ведет меня в свой кабинет, садится в кресло, выжидающе смотрит…

– Ну что, юноша, – говорит наконец, – с чем вы ко мне пришли?

– По поводу объявления насчет ваших часов, – отвечаю. – Может статься, что я сумею их для вас добыть.

– А-а, так вот кто их у меня стащил!

– Ни в коем разе! – говорю. – Я, если хотите, ничего не знаю и знать не хочу о том, при каких обстоятельствах вы своих часов лишились. Я вообще лишь посредник. Да, меня послал тот, у кого ваши часы в настоящий момент находятся, – но если меня, к примеру, арестуют, то вам, во-первых, нечего мне предъявить, во-вторых же и в главных – это навсегда закроет вам путь к той семейной реликвии, которую вы сейчас хотите вернуть.

– Ладно, – отвечает. – Не буду на вас давить. Возвращайте часы – и вот вам чек на тридцать фунтов.

– Чеком не пойдет. Золотыми соверенами.

– Столько наличности в золоте я у себя дома по понятным причинам не держу. Придется посылать за ней в банк. Времени на это потребуется примерно час.

– Тем лучше! – соглашаюсь я. – Потому что ваши часы я по тем же причинам тоже в своем кармане не держу – во всяком случае, прямо сейчас. Так что давайте пока на этот часок расстанемся, я вернусь с часами, а вы подготовьте деньги.

Словом, я вышел, взял часы из трактира и в положенный срок явился снова. Пожилой джентльмен сидит у себя в кабинете, а на столе перед ним – горка золотых монет.

– Вот ваши деньги, – говорит он.

– Вот ваши часы, – отвечаю я.

Старикан, по всему видно, был рад завершению сделки: прямо-таки схватил свою реликвию, открыл крышку, посмотрел на надпись, убедился, что механизм работает, и с довольным ворчанием запрятал часы в карман пиджака. Посмотрел на меня, улыбнулся – и заявляет:

– Хорошо, юноша, мы уже разочлись, так что теперь давай-ка не будем считать друг друга дураками. Я знаю: ты не просто посредник – ты их у меня и украл. Предлагаю дополнительное соглашение. Расскажи мне, как именно тебе удалось это проделать, и я не пожалею еще пять фунтов в качестве дополнительного приза.

– Мне нечего вам сказать, – говорю я. – Даже с глазу на глаз нечего. А уж для свидетеля, который сидит вон за той портьерой, – нечего вдвойне!

Профессиональная наблюдательность для людей нашего круга обязательна, а уж я-то ею отличался даже в столь нежном возрасте. И, конечно, заметил, что портьера оттопыривается чуть больше, чем в прошлый раз.

– Да, мальчик, ты, как вижу, всегда настороже, – отвечает он даже без особого неудовольствия, все с той же улыбкой. – Что ж, дело сделано – расстаемся. Я теперь тоже буду настороже, так что теперь ты часы у меня так просто не уведешь: отнесусь к их хранению о-о-очень внимательно! Засим более не задерживаю. Нет, не сюда, – я направился мимо него к ближайшей двери, – это дверь в буфетную. Вот выход.

И сам поднялся, открыл мне дверь, только что ручкой на прощание не помахал.

Я вышел на улицу – и тут же как припустил во все лопатки! Уже и после того, как пересек площадь, долго еще петлял, проскакивал через подворотни, путал след. Лишняя предосторожность, скажете? А вот и нет: часы-то снова были у меня – пока я разбирался, будто бы перепутав дверь, пока старик выпускал меня наружу… В общем, хотя он и намеревался «быть настороже», но свой карман не уберег. А поскольку неизвестно, когда он это обнаружил (может, и сразу!), то лучше было не рисковать. Так или иначе, следующим же утром семейная реликвия отправилась на переплавку. Неплохо сработано, правда? Старый финансист думал меня обобрать – но вместо этого я сам дважды содрал с него шкурку!


Эта история подействовала на моего собеседника, как звук военной трубы на старого боевого коня. Раньше он осторожничал – но теперь, поведав о своем триумфе, отбросил сомнения и рвался в бой. Было видно, что даже если он и вправду сменил род занятий, все-таки гордость прошлыми достижениями его прямо-таки переполняет и самое искреннее (допустим) раскаяние в своей преступной деятельности не может с ней сравняться.

– …Да, это была шутка что надо! Но, с другой стороны, случалось и наоборот. Один такой случай мне особенно запомнился: мелочь, но поучительная! Хотя вам он, наверно, тоже известен – об этом было упоминание в одной-двух газетах.

– Возможно – но, прошу вас, рассказывайте!

– Короче говоря, когда я своим нелегким трудом заработал наконец достаточную сумму, чтобы можно было жить со спокойной уверенностью в завтрашнем дне, я на эти деньги купил себе дорогое кольцо с бриллиантом. Ну, знаете, чтобы в случае чего все сбережения были, как говорится, под рукой, причем сразу. Такой вот надежный запас на трудные времена. Буквально только что купил его, даже не успел доехать из ювелирной лавки домой – как вдруг в омнибус входит молодая девица, вся из себя элегантная да стильная, и садится рядом со мной. Клянусь, что я даже и не думал обращать на нее профессиональное внимание, просто сижу себе – и вдруг чувствую в кармане ее жакета (а омнибус был битком набит, нас прямо-таки притиснуло друг к другу) некий предмет, как раз на уровне собственной руки. Мне даже не пришлось его ощупывать, чтобы понять: это кошелек. Ну, такое уже можно назвать провокацией, вы согласны? Когда я садился в омнибус, работать в нем я не собирался, у меня была одна мысль: добраться до дома. Но раз уж такие дела – отчего бы не совместить полезное с еще более полезным?

Работа в движущемся транспорте, как известно, требует особой тщательности, даже когда объект вроде бы находится вплотную и легко извлекаем. Так что я с виду продолжал сидеть, как сидел, – но на самом деле буквально сам вокруг себя обвился и, чуть ли не завязавшись в узел, все-таки сумел втиснуть руку в карман своей соседки. Еще через несколько секунд я добрался до ее кошелька. И надо же такому случиться, что, когда дело было уже фактически сделано, эта юная особа внезапно поднялась, намереваясь выходить! Я едва успел выдернуть руку обратно – хотя, поскольку я профессионал высокого класса, выдернул-то я ее не просто так, а с кошельком. Все было проделано виртуозно, пропажи своего кошелька девушка не заметила – но, как выяснилось, я тоже не заметил кое-чего. Мое кольцо, сэр, мое драгоценное, только что купленное кольцо соскочило с пальца и осталось в ее кармане! То есть я это даже заметил, но позже, когда омнибус уже тронулся. Само собой, вскочил как ошпаренный, выпрыгнул на ходу, бросился к месту остановки, надеясь найти ту девушку, как-то пристроиться к ней в уличной толпе, снова добраться до ее кармана… Но если уж человеку не везет, то не везет: больше я ее так и не увидел.

Судьбе было угодно нанести мне еще один удар, сэр, жестокий удар: кошелек, который я добыл такой дорогой ценой, оказался почти пуст. Жалкие медяки в нем были, четыре пенсовые монеты и одна в полпенса. Представляете?!

С другой стороны – оно, в общем, и поделом мне, болвану: нечего было покушаться на кошелек бедной девушки. Но все-таки как вспомню сейчас, так прямо в жар бросает. Ведь целых две сотни стоило это кольцо, и даже не фунтов, а золотых: представляете – ровно двести соверенов в обмен на четыре с половиной пенса! Эх, была бы возможность перенестись во времени назад… Сейчас-то я знаю, в чем была моя ошибка: надо было, вытаскивая кошелек, согнуть безымянный палец. Если бы Господь дал мне еще один шанс… Господи, прости меня, что я такое несу?! О, я нераскаянный грешник!

Мой спутник, очевидно, был подвержен переменам настроения: только что я сравнил его с боевым конем, воспрявшим при звуках труб, – и вот теперь он уже снова в унынии. Признаюсь, я не собирался поддерживать в нем чувство раскаяния. Моя цель была совершенно иной: подтолкнуть его к дальнейшим рассказам.

– Да, судя по вашим словам, карманные кражи – наиболее рискованная разновидность вашего бывшего ремесла, – произнес я нарочито нейтральным тоном. – Наверно, даже кража со взломом менее опасна…

– Ах! – горячо воскликнул он, моментально выйдя из минорного состояния. – Вот уж где вы попали пальцем в небо, сэр! Да ведь кража со взломом – это высшая игра, вершина мастерства, наилучшее испытание для ловкости рук, силы интеллекта и твердости духа! Кража со взломом – благородный спорт, занятие для избранных. Карманная кража по сравнению с ней – все равно что рыбалка по сравнению с охотой на крупного зверя! Да, вот поистине точное сравнение. Представьте себе большой загородный дом, сэр, со всем и всеми, что его охраняет: прочные стены, огнестрельное оружие, многочисленные слуги, цепные псы… А против всей этой мощи – только вы, одинокий маленький человек, и всех-то у вас сообщников, что верная фомка, верный бурав да ваш собственный ум, унаследованный от славных предков и отточенный годами обучения. И когда вам удается одержать верх, то это – триумф высшего разума над грубой силой, наглядный пример того, что человеческая воля сильнее надежных засовов и прочных решеток!

– Гм… Вообще-то эти сравнения обычно приберегаются для других случаев, – осторожно заметил я.

– О да, сэр! Людям свойственно недооценивать деяния, требующие высшей отваги. Да что там далеко ходить: среди нашего брата тоже распространены веяния насчет «взаимно безопасных методов», а эти адепты новой школы, жалкие непротивленцы, на такой «безопасности» прямо-таки помешаны. Ну нет, я не сторонник таких крайностей! В комплекс моего обучения, да будет вам известно, входил курс, который называется «работа с гарротой». Знаете, что это такое?

– Если не ошибаюсь, испанское орудие казни.

– С них, испанских иностранцев, станется. Но у нас так именуют особый метод ограбления, когда объект сперва придушивают – легонько, до потери сознания, не до смерти, конечно, что мы, преступники какие! – а только потом грабят. Впрочем, сам я участвовал в таком «гарротировании» лишь один раз. Но совсем не потому, что я трусливый сторонник этой вот новомодной «взаимной безопасности», просто такие методы не по мне, сэр. Я человек твердых принципов: все-таки надо давить противника интеллектом, а открытое насилие – последнее дело. Вообще же я перепробовал практически все методы работы. Однажды мне даже довелось быть прикованной к постели вдовой с тремя малолетними детьми! Тоже, скажу я вам, экзотический способ – но хоть придушивать никого не надо.

– Кем-кем вам довелось быть?!

– Прикованной к постели вдовой. С тремя детьми. Малолетними. Ну, знаете – сперва рассылаются объявления, потом организуется благотворительная подписка… Ах да, вы, пожалуй, действительно можете этого не знать… Но, как я вижу, вы всерьез интересуетесь наиболее яркими эпизодами, связанными с нашей профессией. Похвально, сэр, весьма похвально! Хотите, я расскажу вам еще один случай – самый для меня опасный? В тот раз я был как никогда близок к тому, чтобы попасть на каторгу!

– Конечно, хочу!

– Тогда слушайте. Как-то раз мы с приятелем решили на время оставить город и потрудиться в сельском захолустье… не важно, где именно. Наша штаб-квартира была расположена в небольшом провинциальном городе (каком именно – я, уж не обижайтесь, вам тоже не скажу), но работали мы, понятно, не там, а на выездах, в ближней и дальней округе. Работали много, успешно, не покладая рук. Вскоре о нашей деятельности прошел слух – и тамошние домовладельцы сделались, на мой взгляд, даже чуть слишком бдительными да еще постоянно оповещали друг друга о каждом «подозрительном типе», замеченном в окрестностях. Пора было менять планы и место резиденции. Но мой напарник, Малыш Джим, отличался замечательной отвагой – и он решил, что недостойно нашей чести сейчас отступать. Бедняга Джим, он уже давно оставил эту юдоль скорби… Малышом его прозвали не зря: в охвате груди он был всего тридцать четыре дюйма, а если мерить по бицепсу, то вообще порядка двенадцати. Но нет такой мерки, которой можно было бы измерить его сердце, самое великое, самое мужественное во всей Англии!

Он сказал, что раз нам брошен вызов, то мы обязаны его принять; я, что поделаешь, должен был с этим согласиться. А потом оказалось, что «принять вызов» означает, ни много ни мало, ограбить Морли-холл, усадьбу знаменитого полковника Морли…

По-хорошему, полковник Морли был вообще самым последним человеком, к жилищу которого нам следовало бы приближаться. Этот джентльмен отличался проницательностью и хладнокровием, повидал мир в самых разных его проявлениях, а что самое для нас худшее – он, оказывается, гордился своим умением изобличать и задерживать преступников, причем гордился отнюдь не безосновательно. Знай мы обо всем этом тогда – даже Малыш Джим, конечно, не стал бы нарываться. Однако мы ничего не знали.

Причина, которая заставила нас остановить выбор именно на его доме, была, в общем-то, случайной. У полковника недавно работал грум, редкостный бездельник, которого Морли в конце концов и выгнал; он выгнал, а мы – повстречали и расспросили. Этот парень, в злобе на своего бывшего хозяина, нам многое порассказал о доме и даже нарисовал чертеж, простенький, но помогающий лучше сориентироваться.

Морли-холл очень даже прилично охранялся, все двери и ставни в нем запирались накрепко, но шанс у нас все же был. Дело в том, что, по словам того грума, один из люков, выходящих на крышу, запирался неплотно: там был сломан язычок замка, и этого вроде бы никто из домашних еще не заметил. Люк этот вел в один из малых чуланчиков, ну да не важно – окажись мы там, сумеем добраться куда угодно. Однако оставалась весьма серьезная проблема: как нам попасть к тому самому люку, то есть на крышу?

Этого нам бывший грум подсказать не мог. Но общая идея была ясна – и она нам понравилась. Имелся в ней, как сейчас говорят, этакий вот творческий элемент. Ведь настоящий мастер-взломщик думает не только о том, сколько столового серебра он сумеет из дома вынести и какие драгоценности хранятся в секретере. Не менее важно сделать все чисто и красиво. А если такое вдобавок удается проделать так, как прежде никто не делал, то это вообще праздник…

Мы подошли к делу ответственно: сколько-то дней не работали даже по мелочам, вообще залегли на дно, чтобы местные жители успокоились. А потом мы с Джимом выбрали ночь потемнее, осторожно перелезли через ограду (ограда вокруг Морли-холла была серьезная, но нас это не остановило) и подобрались к усадьбе вплотную. Помню, дул сильный ветер, и облака неслись по небу как бешеные. Вокруг не было ни души, а в окнах дома – ни огонька.

Мы внимательно осмотрели дом со стороны фасада, но не обнаружили подходящего способа пробраться на крышу. Тогда Джим решил обойти Морли-холл кругом. Только углубился в сад – и тут же выбегает оттуда, притом в такой радости, словно уже обобрал полковника начисто. Хватает меня за руку, ведет через сад и показывает: «Ну ты только погляди, Билл, – вот уж удача, так удача! Тут днем, верно, ремонтировали крышу или уж не знаю что – но, как бы там ни было, приставную лестницу рабочие на ночь не убрали!» Смотрю – и верно: лестница стоит, как раз до крыши, а рядом с ней на земле какие-то лотки, ведра для строительного раствора, всякий рабочий инструмент…

Мы еще раз осмотрелись, прислушались – все тихо. Выждали немного – нет, тихо все, никакая не ловушка… Ну и полезли вверх: Джим первый, я за ним. Взобрались, сидим на кровле, готовимся после короткой передышки начать пробираться к тому люку – и вот тут происходит самое ужасное, сэр: лестница, по которой мы только что поднялись, вдруг встает торчком и отодвигается от края крыши. А потом начинает бесшумно опускаться, опускаться… и вот она уже лежит на земле!

Сперва мы думали – может, она сама заскользила по влажной почве; это, конечно, вряд ли, но бывает и хуже. Но долго так думать у нас при всем желании не получилось, потому что нас вдруг окликнули.

«Эй, там, наверху!» – гаркнул кто-то из сада.

Мы, вытянув шеи до самого предела и сверх него, постарались осторожненько заглянуть через край крыши, все-таки открыто не показываясь. Видим – внизу, на участке, покрытом декоративными зарослями высокой травы, стоит человек. Ну, мы, понятно, на всякий случай продолжаем молчать, будто нас тут и нет.

К сожалению, он-то знал, что мы там очень даже есть…

«Эй, наверху! Да-да, именно вы двое! Ну, как себя чувствуете? Удобно вам там, надеюсь? Вы, жулье столичное, небось, думали, что у нас в графстве народ ничего не смыслит? Ну и каково ваше мнение по этому поводу сейчас, в свете, ха-ха, всего происшедшего?»

После этого мы не могли уже думать, что остались незамеченными, – но по-прежнему лежим, молчим, что тут скажешь. «Как себя чувствуете», надо же! Конечно, чувствовали мы себя куда хуже, чем хотелось…

«Ладно, если хотите, можете молчать: все равно я вас вижу, – продолжает он. – Не надейтесь, господа жулики, что сумеете вывести меня из терпения, – я вас, если хотите знать, вот уже неделю поджидал, каждый вечер садясь в засаду вот за этим кустом роз. Нисколько не сомневался, что лестница окажется для вас слишком сильным соблазном, особенно после того, как вы увидели мои двери и оконные решетки. Так и получилось. Джо! Джо!»

«Да, сэр!» – прозвучал чуть в стороне новый голос, а через секунду из-за соседнего куста показался еще один человек.

«Бдительно следите за крышей, Джо. Оставляю двух этих голубчиков вашему попечению – ненадолго, само собой. Я сейчас съезжу к железнодорожной станции и попрошу прислать сюда несколько констеблей. Аи revoir, господа! Полагаю, вы не будете в обиде, если вам придется немного подождать?»

И полковник Морли – мы давно уже поняли, что с нами говорит лично владелец усадьбы, – направился к дому. Через несколько минут мы услышали стук копыт его лошади, скачущей прочь по аллее.

Прямо-таки не могу описать, сэр, какими глупцами мы в этот миг себя ощутили. Дело было даже не в грядущем аресте, хотя это, разумеется, тоже скверно; однако то, что мы, два выдающихся профессионала, мастера старой школы, попались в такую простенькую ловушку… Нет, мысль об этом была поистине невыносима! Но что оставалось делать?!

Мы посмотрели друг на друга – и в наших взглядах было совершенно одинаковое отвращение. Потом мы, не сговариваясь, истерически расхохотались. Право слово, это спасло нам жизнь: иначе еще до приезда констеблей я и Джо прямо-таки сдохли бы на той крыше от осознания собственной никчемности.

Воздав должное юмористической стороне ситуации, мы заметались по крыше в поисках пути к спасению. С этим, увы, дело обстояло безнадежно: труба для стока дождевой воды, карнизы внизу или еще что – все это было вне пределов досягаемости. Так что нам пришлось оставить эти попытки. Мы, пригорюнившись, снова сели на крышу и посмотрели друг на друга теперь уже безо всякого смеха. Все шло к тому, что нам, видимо, так-таки остается положиться на судьбу в лице полковника Морли с полицией. И вдруг меня озарило. Я подошел к тому люку, ради которого мы, собственно, сюда и забрались, наклонился, ощупал крышку…

Хоть верьте, хоть нет, но полковник Морли, так умело заманивший нас в ловушку с подставным сообщником и приставной лестницей, а потом столько времени поджидавший, когда же мы на эту приманку клюнем, – он, оказывается, забыл снять с крючка настоящую наживку. А может, и сам не знал, что она настоящая: просто случайно совпало, а он не проверил вовремя. Короче говоря, замок этого люка действительно был сломан, а крышка прилегала неплотно.

Так и вправду порой случается: умный человек, особенно очень умный – он, бывает, сам себя перемудрит. И тогда вся его проницательность ни к чему не приведет именно из-за простенькой ошибки, одной-единственной, нелепой, чуть ли не детской. Вы не замечали такого, сэр? Нет? Ну, вы покамест слишком молоды, вам еще предстоит многое повидать в жизни…

Как легко понять, мы недолго задумывались перед тем, как буквально нырнуть в этот люк. Он действительно вел в небольшой чулан; мы выскочили оттуда, сбежали по лестнице, пронеслись через библиотеку, открыли там ставни – и удрали сквозь окно прежде, чем карауливший возле дома слуга (кажется, это был тот самый «уволенный» грум, наш якобы сообщник!) сообразил, в чем дело. Хорошо бы при этом еще было прихватить из дома полковника хоть один-другой «сувенир», там было много дорогих безделушек – но, не буду врать, мы остереглись потратить на это хоть одну секунду. Вполне могло статься, что лишних секунд у нас взаправду нет. Уже и то, что мы сумели унести оттуда самих себя, – тоже большая удача!

Жаль, что я не видел лица полковника, когда он вернулся в усадьбу с констеблями – и обнаружил, что западня пуста, а птички ускользнули!

– И с тех пор, надо полагать, ваши с полковником пути больше не пересекались? – предположил я.

– Да как сказать, сэр… Если честно, то мы все-таки обчистили его. Пускай только через несколько лет – но зато мы тогда вынесли все его столовое серебро подчистую: не то что до последнего блюда, а прямо-таки до последней ложечки! Так что, сами понимаете, дело было не только в мести: финансовый вопрос, как ни крути, тоже весомая штука. Во всяком случае, для таких, как мы.

– Но как же, во имя всего святого, вы двое сумели это проделать?!

– Мы трое. В наше с Джимом дружество тогда вступил еще один малый… не будем называть его имя… О, скажу не хвастаясь: это был отличный замысел, сэр, замечательно продуманный и блестяще осуществленный! И, что особенно ценно, мы все провернули не под покровом ночи, а открыто, прямо-таки средь бела дня. Как именно провернули? Ну, слушайте.

Прежде всего надо было выманить полковника из дома. И мы сочинили письмо от имени некого сквайра Бразервика, живущего не менее чем в десяти милях от Морли-холла. Опять-таки не хочу хвастаться, но письмо было написано мастерски. Тут имелась и… это… некая психологическая тонкость: сквайр был с полковником в сложных, не совсем чтобы теплых отношениях – так что раз уж он пишет такое… А было в том письме вот что: дескать, сквайру известно, что несколько лет назад к полковнику в дом забрались воры, которых не удалось задержать, – и он, сквайр, имеет основания полагать, что этой ночью те же самые воры намерены покуситься на его, сквайра, усадьбу. А поскольку, как уже выяснилось, их не так-то просто задержать – то не соизволит ли полковник, забыв прошлые разногласия, прибыть и оказать помощь? Уж вдвоем-то они, Бразервик и Морли, наверняка сумеют передать этих преступников в руки правосудия!

После этого я облачился в ливрею дома Бразервиков – был случай ею обзавестись, но это отдельная история – и лично доставил письмо в Морли-холл: «Полковнику в собственные руки, срочно!» После чего, не дожидаясь ответа, тут же отправился будто бы назад, к своему хозяину: дескать, сквайру сейчас особенно нужно, чтобы все верные слуги были на месте… В связи с содержанием письма это ни у кого подозрений не вызвало.

Едва удалившись так, чтобы меня нельзя было увидеть из Морли-холла, я притаился за живой изгородью возле ближайшего поля. У меня не было сомнений, что уж на такое-то послание полковник откликнется. Так и вышло: четверти часа не прошло, гляжу – едет он на своей гнедой кобыле, спешит, по сторонам не оглядываясь…

Да, вот еще что замечу: есть у меня один ценный навык, о котором прежде в нашей беседе, кажется, не упоминалось. Я умею подделы… то есть копировать любой почерк. Стоит мне его только разок как следует рассмотреть – и все, этого уже достаточно. Трудно, скажете? Да не так уж и трудно, сэр, если долго практиковаться и отнестись к делу с полной ответственностью. Ну, еще и талант нужен, конечно, это да.

Вот сейчас этот навык нам и пригодился. Письмо от сквайра – это раз. А два – это когда сразу после того, как Морли проскакал мимо изгороди, я вырвал из записной книжки страницу и торопливо написал:


Вокруг усадьбы сквайра действительно ошивались подозрительные типы. Ждем их ночью – но есть риск, что они наведаются не туда, а к нам в Морли-холл. Поэтому я уже оповестил банк и распорядился, чтобы там подготовили сейф, чтобы принять наше столовое серебро. Приказываю: упакуйте его как следует прямо сейчас. Вскоре из банка прибудет за ним специальный экипаж. Помогите погрузить серебро туда, а кучера угостите пивом. Когда все, что может привлечь воров, окажется в банковском сейфе, я с гораздо более спокойной душой смогу провести всю ночь в засаде у сквайра Бразервика.


Мне, видите ли, пару дней назад попало в руки одно письмо полковника – как именно попало, это тоже отдельный разговор, но теперь составить такое послание для меня труда не составило. И вот с этим посланием я, по-прежнему как слуга сквайра Бразервика, опять являюсь в Морли-холл. Дворецкому говорю, что полковник догнал меня на полпути к Бразервику и вручил вот эту записку.

Мое появление вызвало большой переполох, но не потому, что кто-то в чем-то усомнился: наоборот, все кинулись выполнять указание хозяина. Все серебро было уже почти упаковано, его поместили в большой ящик, переложили слоями опилок и ваты, оставалось только заколотить крышку гвоздями, когда к воротам подъехал прочный закрытый возок, как раз из числа тех, которые употребляются для перевозки ценных посылок. Один из моих сообщников остался на козлах, а Джим (он в своем строгом костюме и шляпе выглядел точь-в-точь как банковский служащий по особым поручениям) спрыгнул и принялся распоряжаться, причем всем немедленно стало ясно: надо спешить, потому что эти работники банковской службы могут уделить им буквально считаные минуты.

«Кто тут старший? Ну, подготовили упаковку для банка? Живо, живо заканчивайте! – слышу, Джим командует. – А теперь грузите все в кузов! Что? Еще не закрыли? Ну вот еще новости, что за халатность!»

«Обождите немного, сэр: я хотел бы только…» – попытался возразить дворецкий.

«Нет у нас времени ждать. Нам еще по нескольким адресам ехать: вся округа в тревоге, всем срочно требуется отправить фамильное серебро в банковские сейфы… Если вы не готовы – до свидания, не задерживайте, мы прямо сейчас отправляемся в имение лорда Блэкбери».

«О, мы сейчас заканчиваем, сэр! – заторопился дворецкий. – Вы там, рястяпы, скорее – уже не заколачивайте, просто веревкой обвяжите, вот так… Ф-фух, готово! Но… Это ведь будет доставлено в целости и сохранности, сэр?»

«В самой что ни на есть. Можете уже не волноваться об этом грузе», – говорит Джим, помогая запихнуть тяжелый ящик в глубину кузова.

«Однако… Гм… Полагаю, я все-таки должен его сопровождать и присутствовать при передаче в банковский сейф», – заявляет дворецкий.

«Вот и отлично! – Джима такими вещами не смутишь. – Только на козлах места, как видите, нет, да и в самом кузове скоро не будет: когда мы приедем к лорду Блэкбери, там нас загрузят под завязку. Сделаем вот что. Сейчас ведь ровно двенадцать, так? Значит, ждите нас перед входом в банк незадолго до половины второго: раньше мы от его светлости не вернемся».

«Отлично, в полвторого, даже раньше, жду вас у банка. Надеюсь, вы не задержитесь!» – воспрял духом дворецкий.

«Не задержимся. До скорой встречи!» – невозмутимо заканчивает разговор мой напарник. И возок выезжает со двора, да и я там тоже не задерживаюсь. То есть мне как слуге Бразервика надлежит отправиться в другую сторону, но за ближайшим же поворотом я пускаюсь через рощу наискосок, срезаю угол – и через несколько миль сообщники меня подбирают. А дальше мы сразу же направляемся к границам графства, садимся там на поезд, едущий в Лондон… Короче говоря, еще до полуночи вся фамильная утварь полковника была переплавлена, а по металлу никто никогда не определит, кому он принадлежал раньше. Серебро есть серебро, сэр!

– Да уж, вижу, вы любитель рисковать! – сказал я без возмущения, скорее даже с улыбкой: настолько сильное впечатление на меня произвела разносторонность талантов старого пройдохи.

– Что поделать: в нашей профессии без риска – никуда, тут скорее на излишней осторожности погоришь, – последовал ответ.

Тут поезд начал притормаживать перед станцией. Прежде мне как-то не пришло в голову спросить, куда едет мой спутник, – но сейчас вдруг стало ясно, что это его остановка: он надел пальто и явно приготовился к выходу. Я остался сидеть.

– А вы, сэр, едете до Дувра? – поинтересовался экс-мошенник.

– Да, – кивнул я.

– А потом дальше, на Континент?

– Да.

– Понятно, собираетесь путешествовать по Европе… И как долго, если не секрет?

– Не очень долго: неделю или немногим более.

– Ну, доброго вам пути, я схожу здесь. Не помню, сэр, в ходе всех этих разговоров был ли у меня случай представиться? Нет? Ох, прошу прощения! Джон Уилки меня зовут, а прежде я носил прозвище Капитан, капитан Уилки… Впрочем, эти времена миновали безвозвратно. Рад знакомству, сэр, сердечно рад! Мой зонтик, случайно, не возле вашего сиденья? – Он потянулся было посмотреть, но сразу же подался назад. – О, вижу, нет, извините: вот он, в углу. Всего доброго!

Поезд остановился, дверь купе открылась – и отставной взломщик, приветливо кивнув мне на прощание, ступил на платформу станции и мгновенно исчез в шумной толпе.

Я закурил вторую сигару, улыбнулся, подумав о том, какого необычного попутчика послала мне судьба, – и хотел было взять забытую им газету («Таймс» так и остался лежать на сиденье). Как раз в этот момент прозвучал сигнал отправления поезда, вагон медленно тронулся с места…

И вдруг, к своему величайшему удивлению, я обнаружил, что кто-то заглядывает снаружи сквозь приоткрытое окно купе. Бледное лицо было так искажено волнением, что я едва смог узнать его – хотя оно принадлежало человеку, с которым мы только что ехали вместе.

– Вот, возьмите это! – выкрикнул он, швыряя в купе небольшой предмет. – Берите-берите! Этот поступок был недостоин меня, сэр, да и семь фунтов четыре шиллинга – все равно не деньги, но вам они, надеюсь, еще пригодятся. Извините, просто не совладал с искушением!

С этими словами он исчез окончательно. Поезд набирал скорость. Я, не зная, что и думать, подобрал брошенный в окно предмет – и на миг словно окаменел.

Это был мой старый кожаный кошелек, с билетами в оба конца и со всеми моими деньгами, предназначенными для поездки на Континент: их действительно было ровно семь фунтов четыре шиллинга. Когда «капитан Уилки» ухитрился вытащить этот кошелек из моего кармана – известно только ему самому. Я все-таки полагаю, что это произошло в тот миг, когда он делал вид, что ищет зонтик.

Но важнее не то, в какой момент «капитан» меня обокрал, – а то, что он все-таки вернул украденное. Надо думать, его преступная карьера действительно осталась в прошлом, но после того, как он в таких подробностях описывал свои прошлые подвиги, руки старого вора самопроизвольно вспомнили прежнюю профессию.

К счастью для меня, сам «капитан» все-таки сумел убедить их (то есть свои собственные руки) в том, что возвращаться к прежним занятиям – совсем не дело…

Бертрам Флетчер Робинсон

Хроники Аддингтона Писа

Красным по белому

– Фью, фью-у, фьюти-фью, – пищала флейта этажом выше.

– Сил моих больше нет! – яростно дернул я за сонетку. – И я не намерен долее это терпеть!

Меня зовут Джеймс Филлипс, и я снял комнаты в первом этаже, очарованный тем, сколь тихим и уединенным местом была Кейбл-стрит: основной поток уличного движения разбивался о Вестминстерское аббатство, словно о волнолом, и расходился на два рукава, северный и южный, оставляя наш дом покачиваться на сонных волнах тихой заводи.

Сами комнаты были обставлены весьма старомодно – единственной уступкой современности была мастерская, в которую можно было попасть из гостиной. Идеальное обиталище для человека искусства, скажете вы; но нет! Два дня назад я въехал, и уже два вечера сосед сверху мучил меня своими потугами научиться играть на флейте. Непростительное вторжение в частную жизнь – вот как я такое называю.

– Вы звонили? – просунул голову в дверь Хендри.

Джек Хендри, бывший пехотный сержант, а нынче помесь лакея, горничной и кухарки, был само совершенство: поддерживал мою одежду в идеальной чистоте, поджаривал мне мясо и между делом занимался ужасно не-художественной резьбой по дереву.

– Чьих рук дело эти адские звуки? – вопросил я.

– Вы про флейту, сэр?

– В точку, Хендри.

– А-а, он с Ярда, сэр.

– С какого еще ярда?!

– Так, это, Скотленд-Ярда, – произнес он с той многозначительностью в голосе, которую многие считают приличествующей разговорам о полиции. – Пис его зовут, инспектор Аддингтон Пис. О нем еще в газетах пишут.

– Не читал.

– А вот когда вы жили в Париже и когда в Риме, я газеты выписывал, – доверительно сказал Хендри. – И там что ни номер, так все о нем да о нем. Прыткий он парень, сэр, очень прыткий!

– Кем бы он ни был, он должен прекратить издавать эти звуки, – ответил я. – Более того, Хендри, сейчас я пойду и скажу это ему.

На лице старого служаки написалась искренняя тревога; кажется, он вообразил, что я намереваюсь совершить нападение на сотрудника полиции и на пару месяцев отправиться в ближайший участок, поставив крест на своей репутации.

Я же ринулся вверх по лестнице с той скоростью, с которой идет на подвиг благородный муж, когда кровь кипит в его венах. Инспектор Аддингтон Пис мог быть самым всемогущим детективом из всех живых и вымышленных романистами, но играть на флейте по вечерам он не будет, пока Джеймс Филлипс остается его соседом снизу.

Я постучал в дверь. Звуки прекратились.

– Входите! – сообщил приятный голос.

Инспектор Аддингтон Пис сидел перед камином, озарявшим серый декабрь светом гостеприимства. Он был невысокого роста, гладко выбрит, румяный и кругленький, как куропатка по осени. Что до возраста, то ему было от тридцати до сорока – точнее по виду не скажешь.

Он не стал вставать, но приветливо глянул на меня своими ярко-голубыми глазами поверх очков в золотой оправе. И как утюг заглаживает складки на ткани, так этот взгляд сгладил мое напряжение.

Нельзя ругать человека, который принимает вас как дорогого гостя, – даже если он плохой музыкант. Потому я стоял в дверях, молчал и переминался с ноги на ногу.

– Ваше негодование совершенно обосновано, мистер Филипс. – Пис грустно улыбнулся флейте, которую все еще сжимала его пухлая рука. – Мои труды не спешат увенчаться успехом.

– Но откуда… – начал я.

– Тц-тц, сэр! – прервал тот. – Сперва вы обрывали шнур звонка, потом хлопнули дверью и пронеслись вверх по лестнице. Кем вы еще можете быть и что еще могло вас сюда привести?

Я рассмеялся в ответ: мне нравилось его чувство юмора. Он предложил мне отличную сигару, я ее раскурил, уселся в кресло – и вскоре забыл все свои печали за приятной беседой. Час пролетел незаметно, и, собираясь уже уходить, я спросил, не согласится ли тот отужинать со мной, когда я вернусь из Клаудшема в Норфолке, где собирался провести Рождество. Пис ответил, что это было бы замечательно, а затем, наклонившись прикурить от уголька, спросил:

– Собираетесь остановиться у барона Стина?

– Да.

– А почему?

– Почему? – эхом ответил я.

– У вас есть родственники? Друзья?

– Мой единственный родственник – дядюшка, старый сморчок, что живет близ Карлайла и до сих пор ругает меня последними словами за то, что я отказался зарыть в землю данный мне талант и заняться цифирью в прокуренной конторе. Что же до друзей – я довольно богат, инспектор, потому в друзьях недостатка не испытываю. А вы имеете нечто против барона Стина?

– О нет, ничего, – ответил тот в свою флейту, отчего его слова прозвучали странно и загадочно.

– Я знаю, он довольно дерзко сыграл на бирже, и те, кого он обыграл, теперь на него злы… но сложно найти второго такого понимающего друга. Потому – да, завтра я еду в Клаудшем.

Мы тепло пожали друг другу руки и расстались – он провожал меня улыбкой, пока я спускался к себе.

– Не забудьте об ужине! – крикнул я. – Увидимся после Нового года.

– Если не раньше, – со странным смешком ответил тот. – Если не раньше.

* * *

Вечером двадцать четвертого декабря я сошел с поезда на крохотной станции Клаудшем. Только что выпал снег, и с болот дул пронизывающий холодный ветер. Вдалеке четырежды ударили часы; мы как раз проехали под украшенной гербом аркой ворот и взбирались на горку по парковой дорожке, мимо одиноких оборванцев-дубов и согбенных бурей елей, черными пятнами уродовавших девственную белизну лужаек.

На вершине холма дорога резко вильнула. Подо мною лежало поместье Клаудшем, а за ним до самого туманного горизонта простиралась хмурая равнина, сливаясь вдалеке с серым сумраком Северного моря.

Сам дом располагался в широкой долине, по форме напоминающей гигантскую пригоршню, – только со стороны моря в эту чашу, подобно зубам, впились темные утесы. Сам дом фасадом выходил на лужайку и полукруг мрачного леса, где смешались дубы и ели. От полумесяца главного здания отходили два флигеля, к одному из которых была пристроена церковь. Позади здания до самых утесов тянулась неровная еловая аллея, к ней с обеих сторон примыкала аллея тисовая и обсаженные лаврами клумбы.

С высоты холма дюжина человек и мальчик-почтальон верхом на пони, взбиравшиеся мне навстречу, казались черными пигмеями, затерянными в бесконечной белизне.

Наш холостой хозяин был в отлучке, когда меня проводили в большой зал, куда спустились к чаю все собравшиеся гости. По природе своей я стесняюсь незнакомцев, особенно когда их много, потому я был очень рад увидеть Джека Таннана, седеющего циника из Академии художеств, устроившегося в уголке подальше от сквозняков и женской болтовни.

– Филипс! Срочная нужда в деньгах настигла?

– О чем вы?

– Ой, вот только этого не надо! Я здесь, чтобы написать портрет старины Стина, и взамен хочу пятнадцать сотен. Лорд Томми Ретфорд – вон он, знаешь его, да? – хочет избавиться от старой мебели. Ну, эти его комнаты на Пикадилли. Меблированы дельцом с Бонд-стрит, и Томми получит двадцать пять процентов с каждой сделки по продаже, которую сумеет заключить. Дама, которая с ним беседует, – миссис Тальбот Слингсли. Милашка, в Нью-Йорке попала в беду и на уста всей Америке, а здесь в Лондоне в один ход завоевала свет и сердце Слингсли. Странное дело, скандалы никогда не пересекают Атлантику – соленая вода легко отстирывает любое грязное белье. У огня – старый лорд Блейн. Очень уважаемый, втихую дает деньги в рост. Ну, знаешь: «Анонимное лицо даст вам деньги под расписку». На софе – это красотка миссис Билли Блейд. Изображает, что безнадежно влюблена в Стина, но наш веселый кобель для нее слишком умен. Тот долговязый – ее муженек. Полюбуйся, как он ползает по зале. Небось думает, как бы половчее стянуть серебряную пепельницу или вроде того. Ну красота же, а, Филипс?

– И это – высший свет?! – воскликнул я.

– О! – Таннан усмехнулся, с горьковатым весельем глядя на собравшихся. – Ты не прав. Это сливки общества – возлюбленная журналистами и критиками блистательная толпа нищебродов, благослови их Бог. Отличная компания, чудесные друзья – главное, успеть подальше спрятать все ценное, прежде чем с ними подружиться.

Я допил чай, он затянулся с видом глубокого удовлетворения.

– Небось хочешь посмотреть дом? – предложил он. – Пойдем, буду тебе экскурсоводом. Хочу прогуляться немного перед ужином.


Экскурсия, несомненно, удалась. Мы переходили из комнаты в комнату, любуясь резными дубовыми панелями, изумительными портретами, мебелью от Шератона, витринами со старинным фарфором, доспехами, гобеленами… Дом был полон семейных сокровищ де Лунов, у которых, собственно, барон его снимал.

И хотя нынешний глава рода де Лун – всего лишь старый пьяница, живущий на восемьсот фунтов годовой ренты в крохотном домишке в Истборне, род этот некогда бывал и знаменит, и славен, и оставил след в английской истории.

В торце гостиной, над камином, висел портрет в дубовой раме. Рейнольдс[13], и притом отличный. Мальчику на картине было не более пятнадцати лет, но во взгляде его была та отстраненная серьезность, которая обычно присуща людям, прожившим долгую и нелегкую жизнь.

Присмотревшись внимательнее, я заметил, что в нижнем правом углу картину реставрировали или перерисовывали, и обратил на это внимание Таннана, спросив, не знает ли он, в чем дело.

– А-а, они убрали с картины волка. И были на то причины, я скажу, – ответил тот.

– Волка?

– Услышал бы старик де Лун, что я об этом рассказываю, – вышвырнул бы меня вон, Богом клянусь. Но дом нынче не его, а Стина, так что я в безопасности. Только при дамах об этом не заговаривайте, ясно?

– Ясно, ясно… – Меня снедало любопытство. – Так что же?

– Дамам вредны такие истории, они пугают их, – пояснил Таннан. – Так вот, Филипп, шестой граф де Лун, был нашим послом в Санкт-Петербурге примерно году в тысяча семьсот девяностом. Как-то раз на охоте он подстрелил волчицу, отказавшуюся покинуть свое логово, и обнаружил, что она защищала своих детенышей. Один из них был совсем белый – видимо, альбинос. Граф не дал собакам порвать волчонка и увез его к себе. Вскоре он вернулся в Клаудшем – с женой, ребенком (единственным сыном) и этим волчонком. Говорят, сперва тот был совсем ручной, но с годами становился все злее, и наконец его пришлось держать на цепи в конюшне.

В Сочельник, на закате, граф ехал верхом по парковой дорожке, возвращаясь с охоты. Он услышал жуткий крик со стороны утесов – там уже тогда были сады. Он пришпоривает лошадь, и вот он уже несется по мрачной еловой аллее. Вдруг лошадь замирает, сбрасывает его и уносится прочь. Граф встает – по счастливой случайности он цел – и видит: над растерзанным трупом его единственного сына стоит белый волк с оборванной цепью на шее…

Говорят, граф был настоящий гигант, и притом человек горячий, с буйным темпераментом. Он бросился на зверюгу и, хотя тяжко пострадал, все же одолел ее голыми руками – Бог знает, как ему это удалось. Наследовали ему уже предки нынешних владельцев, боковая линия. Жутенькая история, а?

– Но почему ее не стоит рассказывать при дамах?

– Потому что волк доселе бродит по поместью. Ни один слуга в Норфолке не согласится вечером идти в нижний сад – особенно в Сочельник.

– Но, Таннан, милейший… Неужели вы можете верить в подобное?

– Не знаю, не знаю – но если у меня есть возможность не ходить сегодня вечером к утесам, я туда не пойду. Только представь, Филлипс: ели отбрасывают синие тени на снег, и среди них крадется белая зверюга с окровавленной пастью… бррр! Идем, стоит выпить пару коктейлей до…

– Прошу прощенья, – прервали нас. – Барон просил передать, что ждет вас у себя. Вас, сэр, особенно, – поклонился слуга в мою сторону.

Мы пошли за ним; Таннан шепотом пояснил, что этот малый – большой умница, личный камердинер барона Хендерсон.

Сам барон – толстый, краснолицый и добродушный – поприветствовал нас с той чистосердечной радостью, которую вызывает в хозяине хорошо принятый гость (?).

Он был очень интересный человек, этот барон. Любой, кто с ним разговаривал, подпадал под его ошеломительное обаяние и вскоре терял всякое собственное мнение.

Но, что ни говори, а он был настоящим ценителем искусства. Очень мило с его стороны было похвалить мои акварели.

Ужин тем вечером был превосходный и прошел за приятной и остроумной беседой. Наш холостой хозяин был в превосходном настроении, шутки в свой адрес он встречал взрывами смеха. На другом конце стола сидел тощий и грустный молодой человек, секретарь барона. Моя прелестная соседка сказала, что его зовут Терри, он должен был стать священником, но неудачная игра на бирже разорила семью, и родители пристроили сына к барону. С улыбкой она добавила, что секретарь очень предан своему хозяину – что и неудивительно, ведь благодаря ему утраченное богатство понемногу возвращается в семью.

Я не слишком азартен и отдаю предпочтение тем играм, в которых надо думать, – а потому рулетка быстро мне наскучила, и, проиграв те несколько фунтов, что у меня были при себе, я предпочел далее наблюдать за тем, как отражается на лицах игроков их переменчивая удача.

Незадолго до одиннадцати барон, утративший немалую сумму денег, но не свое отличное настроение, нас покинул, и я, не дожидаясь, пока все снова вернутся к игре, тоже отправился к себе в спальню, где меня ждало куда более приятное общество: любимая трубка и несколько интереснейших книг.

Спальня моя была довольно велика, отлично обставлена и располагалась на первом этаже в самом конце правого флигеля. Окна выходили на нижний сад, под ними проходила дорожка, ведшая от главной подъездной аллеи к черному ходу.

Паровое отопление нагрело воздух в спальне, от гобеленов и тяжелого балдахина над моей огромной кроватью пахло затхлой сыростью. Как в лавке тканей в жаркий июльский день! Я вскочил, отдернул занавески и, открыв окно, высунулся наружу, жадно глотая свежий зимний воздух.

Была тихая безлунная ночь, освещенная мириадами созвездий, блиставших на черном небосводе. Несмотря на сугробы, было довольно тепло – не больше двух градусов мороза. Вдалеке над утесами колыхалось туманное покрывало, серебристое и невесомое, как лунный свет, но тисы и древние лавры ярко выделялись на белом снежном ковре. Тьма залегла в еловой аллее, поделившей сад пополам.

Тишину нарушил бой часов: прозвонило четыре четверти, затем раздалось одиннадцать мелодичных ударов.

Часы были в часовне по правую руку от меня; но как я ни высовывался из окна, ее скрывал от взгляда угол здания.

* * *

То, что я намерен рассказать дальше, несомненно, превратит меня в посмешище. Но я могу лишь описать то, что видел, – а что до умозаключений, то многие люди, куда более мудрые, чем я, пришли к тем же выводам. В любом случае, это было нечто жуткое.

Я как раз переодевался, решив сменить халат на домашнюю куртку, когда услышал крик – еле слышный, но исполненный такого ужаса, что в зеркале я едва узнал собственное вмиг перекосившееся от страха и побледневшее лицо.

Крик раздался еще раз, и еще – и вдруг все стихло.

Я ринулся к окну, вглядываясь в ночную тьму.

Сады спали в глухой темноте. Было тихо. Ничто не двигалось – только с утесов наползали рваные полосы тумана, словно души погибших моряков покинули ставшую им могилой отмель и тянулись к жилью.

Была ли то игра воображения? Или – к этой мысли я склоняюсь сейчас – то было воспоминание о трагедии, случившейся много лет назад?

Как бы то ни было, я увидел ЭТО.

Оно бежало по узкой обсаженной тисами тропинке, что вела из нижнего сада. Вдоль тропы была невысокая, примерно по грудь человеку, стена, но ветры пробили в ней несколько брешей, в которые виднелась зелень тисов и сама дорожка. И вот я уловил какое-то движение. Я вгляделся внимательнее – и сквозь следующую брешь в стене четко увидел: нечто тяжелой рысью бежало в мою сторону.

Нас разделяло не меньше пятидесяти ярдов, а звезды не давали достаточно света, но мне показалось, что это был зверь – около четырех футов в холке, грязно-белого цвета. Он ярко выделялся на фоне темной хвои и совершенно сливался со снежным фоном.

Вдруг он остановился, припал на задние лапы, словно прислушиваясь к чему-то.

Затем снова побежал вперед тяжелой неуклюжей рысью, то скрываясь за стеной, то вновь мелькая в прорехах между камней, и вскоре скрылся за углом.

Уверен, он свернул налево у часовни, пересек заснеженный парк и скрылся в лесу – где волкам и место.

* * *

Я все еще стоял у окна, зачарованный и напуганный прикосновением неизведанного, когда услышал легкие шаги на дорожке внизу. Из-за угла мелкими шажками выбежал человек, за ним ярдах в двенадцати следовали еще двое. Меня мало волновало в тот миг, что они здесь забыли, – я был слишком рад видеть живых людей.

Электрическая лампа у меня за спиной бросила яркий круг света на снег под окном, и когда первый из бегущих ступил в него и замер, видимо, глядя на меня, я ясно увидел его лицо.

То был инспектор Аддингтон Пис!

– Вы слышали крик? – резко спросил он, потом кивнул сам себе и, узнав меня, обратился уже по имени: – Мистер Филлипс, вы слышали крик?

– Да, кричали где-то в еловой аллее. – Я дрожащим пальцем указал направление. – Не понимаю… необъяснимо! Понимаете, я видел, как что-то пробежало меж тисами. Вы должны были видеть…

– Нет, нам ничего не встречалось. А что это было?

– Что-то вроде… собаки, – помедлив, ответил я, не смея говорить о своих соображениях на этот счет.

– Собаки… Занятно! Остальные тоже уже легли?

– Нет, они играют в рулетку.

– Отлично. Я вижу, тут есть черный ход. Не могли бы вы меня впустить, когда я проверю сад?

– О, разумеется.

– Если встретится кто-нибудь из ваших приятелей, не стоит говорить, что я здесь, хорошо?

Я кивнул, и он, развернувшись, побрел по газону прочь.

За ним следовали те двое.

* * *

Набросив пальто, я спустился по лестнице к заднему крыльцу. Из зала, где играли в рулетку, доносился звон монет и веселый гомон – всем явно было не до нас с инспектором. Открыв дверь, расположенную в самом центре здания, напротив парадной, я вышел в сумрак между колоннами.

Как я уже говорил, ночь была довольно теплая – так что если я и дрожал тогда, то не от холода, а от охватившего меня возбуждения.

Добрых двадцать минут я провел так, вслушиваясь и всматриваясь в ночную тьму, – и это были не лучшие двадцать минут в моей жизни. Нервы мои были на пределе, зрение обострилось от страха, и я обшаривал глазами сад, наполовину в испуге, наполовину в предвкушении некоего зловещего явления.

И оно не замедлило – показался инспектор Пис, во всей фигуре и в каждом шаге которого читалось: он несет дурные вести.

– Что случилось? – спросил я.

– Следуйте за мной, – вместо ответа велел он и направился обратно.

Мы обогнули правый флигель, прошли под моим окном и вышли к месту, где кончалась тисовая аллея. Каменные фавны, стоявшие у входа в нее, склонялись над нами в неверном звездном свете.

– Та… собака – когда она была здесь, вы могли ее видеть?

– Нет. Досюда мне из окна не видно – угол загораживает.

– Так… И она не возвращалась?

– Нет. Вот тут я уверен совершенно.

– Хорошо… Тогда смотрите: она не побежала дальше по дороге – в этом случае ее увидел бы я; не свернула на боковую тропинку – в этом случае она пробежала бы у вас под окном; остается предположить, что она бежала напрямик.

– Пожалуй…

Отвернувшись от фавнов, мы смотрели теперь на огромный снежный треугольник, лежавший перед нами, – его сторонами послужили часовня, стена дома и дорога, на которой мы сейчас стояли. Ни деревца, ни камня – скрыться было совершенно негде.

Вдоль стены бежала тропинка, ведшая к маленькой дверце одного из черных ходов.

В часовню попасть можно было только из дома.

– Итак, если тварь пропала где-то в этом треугольнике (а она пропала, ведь я ее не встретил), вариант только один: она каким-то образом попала в дом, – заключил инспектор. – Это единственное возможное объяснение. Постойте здесь, пожалуйста, мистер Филипс… Нам повезло, что выпал снег, – но, право, лучше бы дворники отнеслись к своим обязанностям с меньшей ответственностью…

Из кармана он достал электрический фонарик, включил его и, шаря перед собой лучом, направился к тропинке у стены. Склонившись в три погибели, он внимательно изучал все вокруг, направляя фонарь то на мерзлую землю тропинки, то на снег по ее сторонам. Не менее тщательно он осмотрел подоконники окон первого этажа и крохотное пространство перед дверцей. Он представлял собою забавное зрелище, этот маленький человечек, когда, припав к земле, вглядывался и всматривался – словно полный снежный зверек, напавший на след.

Своей охоты он не оставил до тех пор, пока не нашел добычу: что-то заставило его вдруг пасть на колени и испустить радостное восклицание – сродни птичьему воркующему кличу. Потом он поднялся, покачал головой, с опаской покосившись на окно, и медленно, склонив голову набок и глядя себе под ноги, побрел ко мне.

– Собака, вы сказали… Почему именно собака?

– Ну, оно было похоже на крупную собаку, – пояснил я и, набравшись храбрости, уточнил: – Или на волка.

– Что ж… зверь это был, человек или и то и другое – но убийца сейчас скрылся в доме.

Я вздрогнул, изумленный.

– Убийца?! Кого убили?

– Барона Стина. Мы нашли его на скалах, всего израненного.

– Но… но это невозможно! – возразил я. – Он оставил рулетку всего за четверть часа до того, как я увидел вас!

– О, он был железный человек. На него это похоже – до последней минуты веселиться как ни в чем не бывало. Меж тем у меня в кармане ордер на его арест по подозрению в мошенничестве в особо крупном размере. Кто-то предупредил его – у берега пришвартована яхта, а лодка ждала барона на берегу. Времени терять нельзя. Идемте!

* * *

У осененного колоннами садового крыльца ждали те двое. Инспектор отвел их в сторонку, с минуту они шепотом совещались – и двое скрылись в ночи, а инспектор зашел в дом.

Что они сделали с телом барона? Спрашивать я не смел.

Тихо ступая, мы вошли в прихожую, и Пис, схватив меня за рукав, сказал:

– Вы потрясены, что неудивительно, мистер Филлипс, но… признаться, мне необходима ваша помощь. Сможете собраться и принять участие в расследовании?

– Постараюсь быть полезен, – ответил я.

– Тогда проводите меня в вашу комнату.

На цыпочках мы поднялись по лестнице, очень удачно избежав встречи с гостями и слугами. Там инспектор сразу же нажал кнопку электрического звонка, но прошло не меньше четырех минут, прежде чем на его зов откликнулись и в дверях показался красный растрепанный лакей, ошалело уставившийся на меня и моего гостя.

– Уж извини, что помешал вашим танцам, – улыбнулся ему Пис, ласково глянув поверх очков.

– Ох… простите, сэр, вы меня прямо напугали… да, мы там, у себя, танцы устроили, хотя Бог видит, не знаю, откуда вы…

– Очень скользкий пол, посыпан мелом…

Лакей посмотрел на свои испачканные мелом ботинки и понимающе ухмыльнулся.

– Итак, все слуги сейчас на танцах?

– Почти все, сэр, нет только Эдварда, который прислуживает гостям, да мистера Хендерсона.

– А Хендерсон где?

– Он личный камердинер барона, сэр, – ходит, где хочет, никто не смеет за ним следить. Простите, сэр, я так понимаю, вы останетесь ночевать?

– Это мой друг, – вмешался я. – И он останется на ночь, хотя тебе не следует об этом волноваться.

– Такой сметливый парень, конечно, знает, когда стоит держать язык за зубами, – одобрительно кивнул головой Пис, – и не будет бегать по всему дому и счастливо вопить, что его посвятили в тайну, не так ли?

– Уж конечно, не буду, – ответил тот. – Даю слово!

И инспектор рассказал ему о случившемся: о запланированном аресте, об убийстве, о том, что он – инспектор полиции. С каждой фразой парень все больше бледнел, но лицо его оставалось внимательным и сосредоточенным.

– Чем могу быть полезен, сэр? – спросил он наконец. – Барон был хорошим хозяином; может, плохим человеком – но хозяином хорошим. Если я могу чем-нибудь помочь в поимке того негодяя и убийцы, только скажите!

– В этой комнате устроено паровое отопление. А в остальных спальнях? В коридорах?

– То же самое, сэр. Открытый огонь лишь в комнатах для приемов. Когда в том году барон проводил ремонт, камины оставили, но только для красоты – их никогда не топят. Хотя нет! На первом этаже топят иногда.

– И где сейчас горит огонь?

– Так, в столовой недавно погас… – Слуга начал загибать пальцы, – В большом зале горит, в библиотеке, где поставили рулетку, в малой гостиной… еще в кабинете барона. Вроде все.

– А в кухне?

– Ох, ну да, конечно: еще в кухне и у нас в людской.

– Теперь точно все?

– Да, сэр. Теперь точно.

Аддингтон Пис довольно вздохнул и с легкой улыбкой уставился в потолок.

– Дальше. Ванные комнаты.

– Ванные комнаты?

– Именно.

– Ну, их по две в каждом крыле. Но некоторые джентльмены предпочитают принимать ванну у себя в комнатах[14].

– Что ж, отлично. Представление о доме я получил. Теперь вот что: гости ведь не разойдутся в ближайшее время?

– О нет! Еще часа два не разойдутся, сэр.

– Отлично. Тогда вот что, мистер Филлипс, отправляйтесь-ка попытать удачу. Сейчас половина двенадцатого, в четверть первого жду вас здесь. Я пока прогуляюсь по дому с нашим новым другом. Полагаю, у барона был секретарь?

– Да, его зовут Терри.

– Отлично, возьмете его с собой: мне надо с ним поговорить. Все ясно?

Я сказал «да», и мы расстались.

Зайдя в библиотеку, я с минуту простоял, глядя на игроков, как деревенский простак на пантомиму. Было что-то невероятно театральное, нереальное в звоне золота, блеске драгоценностей, в раскрасневшихся от азарта лицах, в криках крупье, вращающего колесо…

Как можно так веселиться, когда на утесе еще не остыла кровь гостеприимного хозяина, когда неведомый ужас крадется сквозь снег, – как можно так веселиться в подобное время, если только ты не играешь роль весельчака! Странный у меня был вид, должно быть. Хорошо, что меня никто не заметил: все были слишком заняты игрой и даже не заметили, что дверь открылась и кто-то зашел.

Я прошел к камину, закурил и стал смотреть на игроков, постепенно успокаиваясь под веселый шум голосов. Здесь собрались все – и мужчины, и женщины, беспечные гости на празднике.

Все – кроме одного человека. Того, что лежит там, на утесе, под зимним небом.

Прошло полчаса, прежде чем я сумел заставить себя принять участие в игре и поставил на красное. Ставка выиграла, и я грустно рассмеялся – должно быть, несколько нервно и надтреснуто: молодой человек, склонившийся над столом прямо передо мной, удивленно оглянулся, и я увидел, что это Терри, секретарь.

И снова мне везло!

– Что-то случилось, мистер Филлипс? – поинтересовался тот. – Вы плохо выглядите.

– Не стоит волноваться, право. Но я хотел бы перемолвиться с вами парой слов. Наедине.

– О, сейчас. Дайте мне пару минут…

Время ему понадобилось, чтобы собрать немалый выигрыш и разложить его по карманам. Соверен выскользнул у него из пальцев и покатился по полу – кажется, Терри и не заметил.

– Я должен кое-что вам рассказать. Не могли бы вы подняться ко мне?

Тот помедлил, с сожалением глядя на игорный стол, за которым ему так широко улыбнулась Удача.

– Дело очень важное, – добавил я, и секретарь молча пошел за мной.

Я тоже молчал – только когда мы поднялись по лестнице и прошли коридор, ведший к моей комнате, я счел возможным заговорить.

Терри сидел на кровати, зябко ежась и завернувшись в балдахин, как в одеяло, а я рассказывал, все по порядку, с начала и до конца, ничего не утаив, даже своей уверенности в сверхъестественной природе виденного мною зверя.

Молодой человек выслушал, не шелохнувшись, только все бледнел и бледнел, так что к концу рассказа на меня из теней смотрела белая гипсовая маска, а не живое лицо.

В какой-то момент он выкрикнул: «Боже мой!» – и упал на постель, сотрясаясь в припадке истерических рыданий. Я попытался помочь, но был с такой силой отброшен, что предпочел дать ему выплакаться и не вмешиваться больше.

Когда Пис зашел, секретарь барона все еще тихо вздрагивал, давясь всхлипами, но пока я объяснял Пису, что случилось, успокоился, сел, ухватившись за столбец балдахина, и теперь внимательно смотрел на нас.

– Это инспектор Аддингтон Пис, – представил я своего знакомца. – Можете ему что-нибудь рассказать?

– Не сегодня… – Тот снова всхлипнул. – Не сегодня, умоляю. Господа, вы не представляете, что для меня это известие… не представляете… Может быть, завтра…

И он снова упал на постель, пряча лицо в ладонях, – беспомощное, несчастное создание, чьи невзгоды в тот миг глубоко затронули мое сердце.

– Вам надо хорошенько выспаться, вот что, – сказал я, погладив его по плечу. – Дайте руку.

Терри уцепился за меня, благодарно кивнув, и мы с инспектором проводили его до спальни – к счастью, она была в том же крыле и идти было недалеко. Он поблагодарил, и мы в молчании – его боль передалась и нам – вернулись назад.

– Скажите мне, Пис, – начал я, когда дверь моей спальни закрылась за нами, – что мне явилось там, в тисовой аллее?

Инспектор сидел в кресле и тщательно протирал очки большим фланелевым платком.

– Мне кажется, ответ вам известен, – добродушно улыбнулся он.

– Хотите посмеяться над моей наивностью?

– Ничуть. Ваша вера опирается на семейную легенду де Лунов, которую я тоже знаю. Странно ли поверить в то, что волк – призрак?

– Но я жду, что вы убедите меня в обратном.

– А я не намерен этого делать. Весь ход дела указывает на вашу правоту.

Я, распахнув глаза, уставился на него, чувствуя, как страх поднимается по жилам. Я был почти напуган – напуган до обидного. Пис же, откинувшись в кресле, отсутствующим взглядом смотрел на противоположную стену.

Когда он заговорил, мне показалось, что он беседует более с самим собой, чем с кем-то еще.

– Итак, барон Стин встретил смерть на открытом месте между небольшим утиным прудом и беседкой, – сказал он. – Он отчаянно боролся за жизнь, сцепившись с врагом не на шутку, катаясь по земле… Четыре или пять рваных ран на шее, все обильно кровоточили… Теперь что касается убийцы – кем или чем бы он ни был. Он не мог сбежать вниз к морю: там в лодке ждали матросы, и они мгновенно прибежали на крики. Я немедленно расспросил их – нет, они ничего не видели. Он не сворачивал ни вправо, ни влево – хотя дорожки были тщательно выметены (несомненно, по приказу самого барона – он явно не желал, чтобы его могли выследить), снег по сторонам был нетронут. Единственный путь отступления, который ему остается, – тисовая аллея, причем он не выходил на пределы изгороди, о чем нам опять же говорит нетронутый снег. Итак, чем бы ни был тот или то, что вам явилось, оно убило барона Стина, и – помните, мы говорили об этом – оно не могло скрыться нигде, кроме как в самом доме. – Он помолчал и продолжил: – Предположим, вы обознались в темноте и это на самом деле был человек. В таком случае его одежда должна быть насквозь мокрой от крови. Нельзя так яростно бороться и остаться вовсе… незапятнанным. Сжечь одежду он не мог – огонь горит только внизу, и в комнатах полно народа. Выстирать ее он тоже не мог – ни одна ванная, ни одна раковина не использовалась. Я обшарил сундуки и шкафы – пусто. Насколько я могу судить, исходя из той немногой информации, что у меня есть на данный момент, все в этом доме – кроме двух человек – имеют надежное алиби.

– А кто исключение? – жадно поинтересовался я.

– Хендерсон, личный слуга барона… ну и вы.

– Инспектор Пис!

– Тц-тц, друг мой. Я просто констатировал факт. И должен заметить, мистер Хендерсон меня интересует куда больше – хотя бы потому, что он сбежал.

– Сбежал? Но это все объясняет!

– Совсем не все. Думаю, в его случае дело скорее будет о краже, чем об убийстве.

Я молча смотрел на него – раздражающе невозмутимого, уютно обхватившего пухлыми руками колено.

– Пис, – я с трудом владел своим голосом, – что вы от меня скрываете? Неужели нечто воистину нечеловеческое, невероятное повинно в случившейся трагедии?

Тот потянулся, зевнул и ответил:

– Знаете, я полагаю, вам стоит лечь спать. Дверь не закрывайте: пожалуй, ближе к утру я бы хотел вздремнуть у вас на диванчике.

* * *

После завтрака собравшимся сообщили новость – вызвавшую несколько тихих истерик, панику среди горничных, спешно отряженных паковать вещи, и тщательно отрепетированную скорбь многочисленных должников барона.

В пестрой толпе ловко скользил инспектор Аддингтон Пис, исполненный понимания и сочувствия ко всем и каждому. Он смиренно извинялся за запертые двери уборных; он столь внимательно наблюдал за тем, чтоб огонь правильно разожгли, постели правильно заправили, а вещи правильно упаковали, что каждая горничная была свято уверена: он в нее влюбился.

Он сообщил, что мистер Хендерсон украл золотой сервиз и был пойман.

Гости, уже свято уверенные, что Хендерсон и есть убийца, вздохнули с облегчением.

Ближе к обеду в дом принесли тело барона, до того лежавшее в одной из беседок, и в наше общество вошла смерть, внушив мне отвращение к шуму и гомону, к шепотку и болтовне гостей над мертвым телом. Я искал единственного, кто искренне скорбел, – молодого секретаря Мориса Терри, – но никак не мог найти. Слуга сказал, что тот не покидает постели, не в силах оправиться от удара судьбы, и я поднялся наверх, желая утешить беднягу. Дверь была закрыта, на стук никто не ответил.

– Терри, это Филипс, – громко сказал я в замочную скважину. – Откройте дверь.

– У меня есть ключ, – мягко сообщили мне. – Если позволите, я им воспользуюсь.

За спиной стоял инспектор Пис.

– Но это недопустимо! Если человек желает остаться наедине со скорбью, не должно ему мешать.

– Человеку плохо.

– Почему вы так уверены?

– Я одолжил у садовника лестницу и заглянул в его окно. Терри без сознания – или был без сознания десять минут назад.

Инспектор ловко вытолкнул ключ из скважины и, с помощью дубликата открыв дверь, зашел. Я последовал за ним.

На кровати лежал бедняга Терри – полностью одетый, бледнее полотна простыней, тяжело дыша и силясь ослабить воротник дрожащей рукой. Жалкое и горькое зрелище!

– Я велю послать за доктором, – шепнул я, потянувшись к звонку, но инспектор остановил меня.

– Подойдите. Я должен кое-что вам показать.

Легким и по-женски аккуратным движением он расстегнул воротничок и запонки, помедлил – взгляд поверх золотых очков стал строгим и суровым.

– Если все окажется так, как я полагаю, мне потребуется понятой. Вы не против?

– Против, но возражать не буду.

– Отлично. – Он расстегнул жилет и рубашку.

На голой груди молодого человека, черным пятном по белому, тянулась полоса засохшей крови – темной, свернувшейся, спекшейся намертво с кожей.

– Мой бог! Срочно доктора, он ведь, должно быть, едва не истек кровью! – вскричал я.

– Не стоит, – сухо ответил инспектор. – Это кровь барона Стина.

* * *

Прошла неделя. Я скучал в своих комнатах на Кейбл-стрит, когда внезапно зашел инспектор Пис, держа на локте дорожное пальто.

– Наконец-то вы вернулись! – воскликнул я. – Что с Морисом Терри?

– Скончался. Несчастный. – В его голосе прозвучала искренняя печаль. – Но если подумать, то это лучший для него выход.

– А само дело? Как он это сделал? Зачем? – настаивал я.

– Пришлось потрудиться, но головоломку все же удалось собрать. Рассказать вам?

– Вы обещали, – напомнил я.

– Что ж, это было интересное дело, необычное. Хотя нечто общее есть с кильским делом 1889 года – делом Готтштейнов…

Он зажег трубку и уселся, снова глядя в никуда.

– Я был уверен, что убийца находится в доме. Туда он попал, несомненно, через боковую дверь, к которой прошел на ваших глазах. Я тщательно все осмотрел и обнаружил кое-что важное: Стин вышел через ту же самую дверь; более того, он кого-то опасался, потому что попытался запутать следы, свернув с дорожки и сделав круг по газону. Его широконосые ботинки я ни с чем не спутал бы – а значит, враг прятался в том же крыле. Но кто это был, вот в чем вопрос.

Я не нашел в доме испачканной одежды, не обнаружил следов того, что одежду стирали или каким-то образом от нее избавились. Если верить тому, что мне сообщили, все гости (кроме вас) были за рулеткой, все слуги (кроме Хендерсона и человека, прислуживавшего гостям) – на танцах в людской. В ходе осмотра лакей, который показывал мне дом, обнаружил, что недостает золотого сервиза. Резонно было предположить, что вор – Хендерсон. Он вполне мог знать и о том, что хозяин намерен сбежать, и об ордере на его арест. Отличный момент для ловкой кражи, которую даже не заметят в поднявшейся суматохе. Но мог ли тот же человек быть и убийцей? Я решил, что нет. Как раз смерть хозяина разрушила бы его план.

Мне повезло побеседовать с фермером, который довез Хендерсона до Норбриджа. Он сказал, что подобрал того ровно в одиннадцать часов у конюшен, как и было уговорено. А это за целых пять минут до убийства – то есть камердинер из списка подозреваемых исключался.

Вернувшись с фермы, я еще раз внимательно осмотрел сад. У самого угла беседки, футах в пятнадцати от трупа, снег был испачкан в крови. Но как? Я терялся в догадках, пока не пришел к очевидному выводу: убийца пытался отмыть руки снегом, потому что вода в пруде замерзла. Но тогда и одежда должна была быть испачкана! Но вы видели совершенно белую фигуру… что же такое на ней было? Или – не было ничего?

Это была отличная идея, чрезвычайно продуктивная.

К счастью, я взял с собой пару человек на случай поимки Стина – это дало мне бо́льшую свободу действий. Они оба отличные ребята, так что я оставил их осматривать беседку и лавры в поисках спрятанной одежды, которую убийца скинул, осознав, насколько страшную улику та представляет. Я как раз возвращался в дом, когда все происшедшее живо встало у меня перед глазами.

С тисовой аллеи ясно видно подъездной путь, который как раз здесь делает поворот. Должно быть, убийца нас заметил – и что может быть разумнее в такой ситуации, чем встать на четвереньки и спрятаться за невысокой изгородью? Теперь понимаете, что именно вы увидели? Однако, подумалось мне, он должен был изрядно замерзнуть. И простудиться.

Несколько часов пришлось посвятить тому, чтобы опередить гостей, собиравшихся на поезд в одиннадцать тридцать. Уверен, ни один сундук не избежал моего внимания – и пусть кредиторы покойного барона будут мне благодарны за то, что несколько ценных вещиц, затерявшихся – по чистой случайности! – в дамском багаже, вернулись на место.

Когда началась шумиха, я отправился на поиски Терри и обнаружил, что тот не покидал своей комнаты. Что любопытно, его окна выходили как раз туда, где прошел, запутывая следы, барон. Интересный молодой человек, а? Против него было слишком многое. Милейший садовник и его лестница позволили мне заглянуть в окно, а посетив экономку, я обзавелся дубликатом ключа. Остальное вы знаете.

– Кроме мотива. Зачем Терри убил своего хозяина?

– Не думаю, что мы когда-нибудь это узнаем, – ответил инспектор. – Но, насколько мне удалось выяснить, Стин был ответственен за разорение его семьи. Возможно, получая место секретаря, молодой человек этого попросту не осознавал. В любом случае, он не принимал участия в побеге барона: в то время он был в постели.

– В постели?! – воскликнул я.

– Не перебивайте, пожалуйста. Полагаю, произошло следующее. Терри был в постели, когда заметил, что барон крадется у него под окном. Возможно, он услышал его шаги, выглянул и понял, что происходит. Возможно, правду об отце ему рассказал подлец Хендерсон. Или, возможно, барон пообещал ему некую финансовую компенсацию (а ведь Терри нужно было кормить мать и сестру), которую наряду с другими, куда более серьезными финансовыми обязательствами надеялся оставить при себе, сбежав. В любом случае, что бы это ни было – страсть, месть или чувство оскорбленной справедливости, оно охватило молодого человека. Он схватил первое попавшееся оружие – нож для бумаг в виде кинжала, премерзкая штука, не выношу их! – и ринулся в погоню. Когда произошло то, что произошло, Терри охватил ужас, который неизбежно охватывает впервые совершивших убийство. Он судорожно оттирал руки снегом, он сорвал с себя пижаму, зашвырнул ее вглубь беседки, спеша избавиться от следов преступления. Наутро ее нашли мои помощники. А Терри в своей первозданной наготе ринулся к дому. Он заметил, как мы спускаемся с холма, и припал на четвереньки, прячась за изгородью. Кто мы? Его заметили? Поверьте, мистер Филлипс, считал Терри себя правым или нет, все, о чем он думал в тот момент, – это виселица. В любой момент могла подняться тревога! Он не решился вымыться и ждал, пока кровь засохнет. Затем оделся, дрожа от холода или начавшейся лихорадки, и поспешил в место, казавшееся ему самым безопасным: к столу с рулеткой…

– Ему повезло, что он умер.

– Нам тоже, не пришлось тратиться на веревку, – мрачно кивнул инспектор.

Предвыборная кампания мистера Корэна

Десять вечера! Мой шумный сосед – Биг Бен, обитающий на башне Парламента, – не позволил бы в этом усомниться.

Последний удар часов догнал меня на лестнице; когда же я постучался в дверь скромного обиталища инспектора Аддингтона Писа, воцарилась желанная тишина.

В тот вечер я бежал к своему другу от невыносимого чувства одиночества, которое, бывает, приходит к людям летними ночами. Нашел я его у окна: маленькая кругленькая фигурка на фоне ночной луны, любующаяся, как море черепичных крыш разбивается о скалу Вестминстерского аббатства.

С Темзы дул ветерок, неся желанную после жаркого июльского дня прохладу.

Инспектор обернулся и кивнул мне в знак приветствия.

– О, в такую ночь даже полицейский становится романтиком?

– Или философом.

– «Максимы и мысли Диогена, полицейского». Или «Максимы и мысли Аристотеля, сотрудника Скотленд-Ярда», – рассмеялся я. – Можно узнать, что сподвигло вас на сию высокую стезю?

Тот молча подал мне листок бумаги. В свете лампы он оказался старой газетной вырезкой – посеревшей и испачканной, – повествующей, как некий Джеймс Корэн, студент, был доставлен в участок в Боу-корт за пьянство с отягчающими обстоятельствами в виде нападения на арестовавшего юношу констебля. За это юноше полагались семь фунтов штрафа или неделя общественных работ.

– Не сказал бы, что это событие мирового значения.

– И все же, как выяснилось, достаточный повод для шантажа.

– Какой идиот на подобное купится?! Газете ведь лет двадцать уже, не меньше, – возмутился я.

– Если точнее, в этом месяце событию тридцать два года.

– То есть этому студенту сейчас лет пятьдесят, а то и более. Не понимаю! Если с тех пор он скатывался все ниже, едва ли эта история его сколько-нибудь затронет, а если он стал уважаемым человеком – он, несомненно, может позволить себе игнорировать столь никчемное обвинение. Шантажировать кого-либо штрафом за хулиганство, случившееся в семидесятых, – это кем быть надо!

Инспектор заложил пухлые ручки за спину и посмотрел на меня поверх очков мягко и очень ласково – так, бывает, профессор смотрит на студента, разъясняя группе его ошибки.

– Мистер Джеймс Корэн – респектабельный вдовец, предприниматель из маленького городка Брэндон в тридцати пяти милях от Лондона, проживающий с сестрой, Ребеккой, и двумя дочерьми. В десять утра он является в «Ателье модной одежды» – это его предприятие на Оксфорд-стрит – и покидает его в тринадцать минут шестого.

В родном городе мистер Корэн занимается общественной деятельностью: большой эксперт в организации канализационной системы, написал брошюру о вывозе мусора. А главное – он пропагандист общества трезвости, весьма ценимый благотворительными организациями. Среди его наград за деятельность в этой сфере – часы, три чернильницы и серебряный поднос. О делах мирового значения он помышляет не больше, чем гусеница – о мировом рынке овощей: все его интересы вращаются вокруг Брэндона и Оксфорд-стрит. Это важно учесть, мистер Филлипс.

Итак, полгода назад мистеру Корэну пришло письмо. В него была вложена эта вырезка. В письме его обличали в лицемерии и грозились ославить пьяницей на весь Брэндон – если только сумма в двадцать фунтов не окажется в сундуке в летнем домике, который стоит в дальнем конце сада.

Разумеется, мистер Корэн был в отчаянии. Он-то мнил этот досадный инцидент давно забытым: о нем не знала даже его семья. А если учесть, что в том месяце его ждали выборы в совет округа, на которых его поддерживало в первую очередь движение трезвенников, удар был нанесен очень метко. При подобных обстоятельствах и куда более умные люди поступают глупо и послушно платят шантажистам.

Послезавтра, в воскресенье, последуют новые выборы – и вчера мистер Корэн снова получил письмо от шантажиста, только на сей раз у него требуют не двадцать, а сотню фунтов. К счастью, ему хватило ума понять, что заплатить снова – значит воодушевить преступника на новую наглость. Так что, прибыв в город, он направился прямиком в Скотленд-Ярд. Я выслушал его, сел в поезд до Брэндона и пособирал информацию о нем и его семействе, хотя в дом к нему не заходил. Судя по всему, Корэн говорил правду.

– Сотню фунтов надо заплатить сегодня?

– Нет, ему дали сутки собрать деньги. Срок – сегодня к одиннадцати вечера.

– И вы устроите ловушку и поймаете рыбку, как только она заглотнет приманку?

– Именно, – кивнул инспектор. – Но хотя дело пустяковое, мне не дает покоя сам Корэн. Что он за человек, если его до сих пор терзает та давняя история?

Полчаса спустя я отправился к себе, окрыленный обещанием поделиться со мной первым новостями о том, чем закончится эта комедия, – благо, на трагедию дело тянуло бы только для шантажиста, буде его поймают.

* * *

И вот когда на другой вечер я сидел и курил – а сигарета отлично идет после хорошей чашки чая и вкусного бутерброда, – мой слуга, Джек Хендри, приоткрыл дверь и сообщил, что ко мне пришли. Едва он успел договорить, как в комнату ворвался гость – долговязый незнакомец с седыми усами. За ним семенил инспектор Пис, с неловкой, словно извиняющейся улыбкой на лице. В какой-то момент он ловко обогнул своего спутника и, слегка поклонившись, сообщил:

– Мистер Филлипс, позвольте представить вам мистера Корэна. – И добавил: – Нам нужна ваша помощь.

Корэн смотрел на меня, нервно потирая руки. Сам он был длинный, и лицо у него тоже было длинное, унылое, с безвольным ртом и какими-то невнятно-серыми глазами. От самых квадратных носков своих туфлей и до небольшой лысины на макушке он был невероятно, почти до отвращения респектабелен.

– Это, разумеется, весьма смело с моей стороны так говорить, сэр, – начал он неуверенно, – но вы, можно сказать, последняя соломинка для утопающего, сэр, вот как. Осмелюсь спросить, сэр, бывали ли вы в Брэндоне?

– Увы, не довелось, – ответил я.

– Мистер полицейский сообщил мне, что вы бывали за границей. А следовательно, вам-то привычно полное разложение нравов, царящее в иных городах, и едва ли вы можете представить тот чистосердечный энтузиазм и великую тщательность, с которыми у нас в Брэндоне принято подходить к труду – даже сказать, к священному долгу – следить за физической и моральной чистотою нашего графства. Лишь человек, полностью чистый от всяких подозрений, может быть избран нами! И вот, представьте, я медленно и упорно поднимался от члена спортивного комитета на выставке цветов до вероятного кандидата в Парламент – и вдруг пустяковая юношеская выходка времен Политехнического на Риджент-стрит грозит полностью уничтожить мои многолетние труды, превратив меня в пьяницу, хулигана – практически в преступника! Поверьте, сэр, они никогда не остановятся на малом! Хорледж и Пэнтон, попади эти факты к ним в руки, не постесняются упомянуть их на платформах. Что там, они их на плакатах пропечатают!

Он умолк, тяжело дыша, и утер пот со лба большим шелковым носовым платком.

Все это до невозможности забавно, но бедолагу было по-настоящему жаль – настолько он был серьезен и искренен.

– Если я могу быть чем-то полезен, – ответил я в тон, – я в вашем распоряжении.

– Дело это весьма деликатное… видите ли, Эмили, моя младшая дочь, весьма тесно общается с в высшей степени неподходящим молодым человеком…

– Понимаю, – кивнул я.

– Этот молодой человек – Томас Эпплтон, если угодно, – по натуре своей весьма сомнительная личность. Моя сестра, Ребекка, однажды видела его катающимся по Темзе в компании девиц… как бы так выразиться, отчетливо актерской наружности.

– Надо же!

– И представьте, он посещает мюзик-холлы!

– Неужели ваша сестрица его и там видела?

– О нет, сэр! Но информация из самого надежного источника. Так вот, разумеется, мой отцовский долг повелевал отлучить этого юнца от дома, что я и сделал. Вдобавок я вынудил дочь пообещать мне, что она прекратит всякое общение с этим человеком. Полагаю, именно он утрудился раскопать тот давний скандал, подробности которого нет нужды упоминать, и теперь тщится шантажировать меня из низкой мести. Но если в Англии еще есть правосудие, он не уйдет!

– А чем я буду для этого полезен? – успел я задать вопрос, пока Корэн задыхался от негодования.

– Если позволите, – вмешался инспектор, – все просто. Нам никоим образом нельзя дать родственницам мистера Корэна понять, что мистер Эпплтон подозревается в шантаже и, более того, что ему по этому поводу грозит арест. Сами понимаете в свете вышесказанного, что информация может легко попасть не в те руки. Я ночую сегодня у Корэнов, мне нужен помощник. В Ярде его искать бесполезно – поди найди там молодца, у которого на лбу не написано «Я из полиции». Вы же, мистер Филлипс, выглядите абсолютно невинно. Так не откажетесь ли вы оказать мне дружескую поддержку?

Разумеется, я согласился. Не мог же я устоять перед подобным великолепным и забавным приключением!

* * *

Было решено, что мы с инспектором притворимся торговыми партнерами мистера Корэна, которых тот вызвал к себе по какому-то срочному делу. О нашем прибытии семью известили телеграммой.

Первые четверть часа наше купе было забито народом; потихоньку наши спутники выходили один за другим, пока наконец не остались мы трое. Все это ужасно беспокоило бедного Корэна. Он почесывался, потирал руки и делал странные нервные ужимки. Решившись наконец заговорить, он сильно наклонился к нам, словно самые сиденья могли его подслушать.

– Я упомянул мою сестру, Ребекку… так вот, она женщина весьма незаурядная.

– Понимаю, – ответил я, поскольку и обращались более ко мне.

– Последнее время нам случилось разойтись во мнении на… гм, вопросы местного значения. Если нечто вызовет в ней подозрения, это приведет к весьма печальным для меня последствиям…

– Я буду нем как рыба.

– Видите ли, по ее завещанию мои дочери… гм, очень сильно выиграют. Но она ничтоже сумняшеся лишит их наследства, буде узнает, что я попал в… гм, ту самую неприятную ситуацию. Понимаете?

– Вполне. Не стоит усугублять ваше и без того печальное положение, не так ли?

Корэн согласно вздохнул, умолк и не прерывал мрачного молчания до самого Брэндона.

У станции уже ждал кеб. Несколько поворотов, короткий спуск – и вот мы уже замерли у огненно-алой кирпичной стены. Идя по дорожке к дому, я с любопытством глядел по сторонам.

Дом – тоже кирпичный – был выстроен в несколько неопределенном стиле: похоже, зодчий намеревался создать нечто в манере Тюдоровской эпохи, но ему пришлось прогнуться под современные требования гигиены и строительных нормативов. Окружал это строение немаленький сад, с лаврами и живыми изгородями, бежавшими вдоль газонов и вившихся по ним дорожек.

Вдали виднелась обшарпанная крыша летнего домика – того самого, которому суждено было сыграть в нашем приключении столь важную роль.

Когда мы зашли, пробило половину шестого.

Нас провели прямо в комнаты на втором этаже; поскольку переодеваться было не надо, уже через десять минут мы были готовы спуститься к столу.

* * *

Дочери мистера Корэна – очаровательные румяные девушки – устроились в своих креслах с той нарочитой небрежностью, что выдает долгое ожидание гостей.

Мисс Ребекка – суровая дама в очках и с огромным фолиантом, чьи пленительные изгибы за шестьдесят лет превратились в острые углы, – расположилась у окна. Со стуком опустив книгу и спустив очки на кончик носа, она величественно и вместе с тем смиренно поприветствовала прибывших.

Словом, естественно и непринужденно себя чувствовали, кажется, только инспектор да еще фокстерьер, встретивший нас звонким радостным лаем.

Впрочем, несмотря на мрачноватую атмосферу, которую создавали мистер Корэн и его сестра, ужин был вполне вкусен.

Мой интерес, хотя я вовсе не дамский угодник, привлекла Эмили – пресловутая жертва несчастной привязанности. Мы даже осмелились несколько раз посмеяться вместе, несмотря на осуждение со стороны старших. Когда я отвлекался от милой беседы с ней, то мог насладиться тем, как мисс Ребекка допрашивает инспектора Писа.

О, это был воистину допрос, и самый суровый – словно это она была инспектором, а он – подследственным в деле о самых тяжких преступлениях. Особенно пожилую даму интересовал вопрос вивисекции.

– Мой брат, – говорила она громко и сурово, – отказывает в поддержке нашему движению против вивисекции[15]. Инквизитор и палач – вот что я на это говорю! А каковы ваши взгляды на этот вопрос?

– Они не отличаются от ваших, мадам, – мягко улыбался подлый маленький лицемер. – Но ведь, несмотря ни на что, вы добились успеха?

– Местная ветвь нашего движения, смею заявить, уже в течение ближайших недель сможет претендовать на то, чтобы стать образцом для всей Англии, – ответствовала та.

– Тетушка просто рехнулась на этой вивисекции, – шепнула Эмили. – Так что будьте поосторожнее, если она и вас начнет пытать.

Я рассмеялся и сменил тему.

Когда дамы нас покинули, Корэн поведал нам свою печальную биографию.

Оказывается, семейство его обитало на Севере, так что вести о том самом прискорбном событии до них не дошли, оставшись только в единственной газете. А вскоре и сам Корэн уехал в Шеффилд и только через десять лет, получив несколько тысяч наследства, смог выкупить пай в своем нынешнем деле, которое привел к процветанию.

С горечью он повествовал нам про Томаса Эпплтона, неподходящего молодого человека и главного подозреваемого, когда инспектор выскользнул из кресла и, отдернув штору, внимательно уставился в окно.

Увы, мне было видно только пустую лужайку да темнеющую за ней изгородь, слабо различимую в серых летних сумерках.

– Прекрасный вечер, не так ли? – обернулся к нам инспектор.

Мы недоуменно уставились на него, а он, как ни в чем не бывало, опустил штору и вернулся на место, по дороге успев погладить лежавшего на коврике у окна фокстерьера.

– Что-то случилось? – наконец вопросил мистер Корэн.

– Ничего особенного. Но если вы хотите держать наше дело в секрете, говорите тише.

– О чем вы?

– Кто-то из вашей семьи подслушивал под окном.

– Хотите сказать, что моя же кровь за мною шпионит?! Да как вы могли подумать!

– Собака, – просто ответил инспектор.

– Чушь!

– Вовсе нет. Штора не была опущена до конца, и собака заметила, как кто-то подошел к окну. Она вздернула уши, показав это. Затем она завиляла хвостом: значит, за окном был кто-то, хорошо ей знакомый и даже приятный, – на незнакомца она бы залаяла. Вот и все. Довольно очевидно, мне кажется.

– Вы видели, кто это был? – Мистер Корэн вмиг позабыл свой праведный гнев.

– Нет. Но в любом случае я полагаю неразумным продолжать разговор. Не лучше ли нам присоединиться к дамам?

* * *

Тем вечером мой друг был воистину душой компании.

Бедняжка Эмили, с печалью во взоре смотревшая в сгущавшиеся за окном тени, была усажена за фортепьяно и принуждена облекать мечты о возлюбленном в немудреные импровизации. Мисс Ребекку инспектор Пис вовлек в спор о местных питейных заведениях, и почтенная леди продемонстрировала нам незаурядное ораторское дарование. Даже наш мрачный хозяин – и тот оживился, делясь своими мыслями о современных методах водоснабжения.

В общем, когда пробило десять и суровая мисс увлекла девушек за собою собираться ко сну – в Брэндоне ложатся рано, – я не мог не пожать Пису руку и не выразить своего восхищения. Тот не ответил, зато увлек нас в уголок, где быстрым шепотом раздал распоряжения:

– Мистер Корэн, без четверти одиннадцать вы покинете дом через двери гостиной и, пройдя в летний домик, оставите там сверток, как было условлено. Вернувшись, не закрывайте щеколды – дверь может мне понадобиться. Поднимитесь к себе и постарайтесь уснуть. Мистер Филлипс! Вы останетесь на страже в своей спальне. Если пожелаете наблюдать за садом – а вы, несомненно, пожелаете! – потрудитесь сделать это так, чтобы вас было незаметно снаружи. Когда мистер Корэн покинет дом, слушайте, не отправится ли кто-то следом за ним. Если отправится – вы должны узнать, кто это. Ясно?

– Да. А вы?

– А я постараюсь найти место, откуда можно незаметно понаблюдать за летним домиком. Доброй ночи!

* * *

Я вернулся в комнату, снял халат и, устроив стул так, чтоб луна не выдала меня кому-нибудь там, в лаврах, принялся ждать чего-нибудь интересного.

То была летняя ночь – мягкая, теплая, ленивая, истинно английская. Душноватый воздух полнился цветочным ароматом, в залитом лунным светом саду не трепетал ни единый листочек.

Часы прозвонили три четверти; еще не затих звук последнего удара, как на лужайке показался мистер Корэн и направился к летнему домику, очертания которого смутно угадывались в тенях среди деревьев.

Как мне и было сказано, я прильнул к приоткрытой двери, вслушиваясь в тишину.

Минута утекала за минутой, но ни звука не было во всем доме. И почему медлил Корэн? Я непременно услышал бы, как он поднимается по лестнице. Нехорошо нарушать указания инспектора. Но это не мое дело.

Я вернулся на свой стул. Пробило полночь.

Часы звонили где-то внизу. Я очнулся от своей полудремы и подумал, что еще полчаса – и я иду спать: в конце концов, дело-то пустячное, глупый шантаж.

Становилось по-настоящему скучно. И не закурить даже!

Я был уверен: Пис непременно заметит огонек и не преминет завтра пройтись по этому поводу.

Десять минут первого. Четверть первого…

Стоп! Что это там показалось на дорожке?

Человек. Двое.

Я наклонился вперед, весь внимание, сна ни в одном глазу.

Их разделял добрый десяток шагов и один преследовал другого осторожной, крадущейся походкой – так приличные люди других приличных людей не преследуют.

Первый свернул к летнему домику, но пошел не по гравию дорожки, а по мягкому торфу. Второй поступил точно так же, идя след в след.

Странное то было зрелище: неясные тени, медленно скользящие по саду, то скрываясь среди лавров, то возникая черными силуэтами в ясном лунном свете.

Вот первый нырнул в темноту у домика; второй пробежал несколько шагов, замер, пригнулся и вдруг ринулся вперед. Я не слышал криков, но отчетливо разобрал звук удара и глухой стук упавшего тела.

Мне, конечно, было велено оставаться в доме. Так. Но Пис точно не ожидал, что негодяев будет двое. Так что я спустился, вышел через дверь в гостиной и, пробежав прямо по газону… увидел престранную компанию. Трое стояли, сгрудившись, и перешептывались.

В одном я узнал инспектора Писа, другой был мне совсем не знаком, а третий… а третьим, к моему удивлению, оказался не кто иной, как старина Корэн.

* * *

– Так, мистер Филипс, а вам чего понадобилось? – едко поинтересовался инспектор.

– Ну… я подумал…

– И вы туда же! Этот молодой человек подумал, что неплохо бы ему совершить экскурсию в этот восхитительно банальный летний домик; мистер Корэн подумал, что неплохо бы помочь мне, шныряя по саду, вместо того чтобы тихо лежать в постельке; теперь еще и вы решили подумать бог знает о чем и тоже заявились сюда! Неужели так сложно просто делать то, что вам говорят?

– Но… – я совсем смутился, – там было два человека, я решил, что может понадобиться моя помощь. Откуда мне знать, что это просто мистер Корэн решил поступить по-своему?

– Вам, конечно, очень весело, – упомянутый Корэн буквально дрожал от ярости, – но, между прочим, я тут поймал мерзавца, вздумавшего пробраться на мой участок со всем нам известной целью. Инспектор Аддингтон Пис, я обвиняю Томаса Эпплтона в шантаже!

– Мистер Эпплтон, не могли бы вы объясниться? – мягко спросил инспектор.

Молодой человек, надо сказать, не выглядел преступником; он спокойно стоял и с интересом наблюдал за нами.

– Ну, несомненно, я незаконно проник на чужую территорию; но это никак не объясняет, ни почему здесь ждет готовый арестовать меня за шантаж полицейский, ни почему мистер Корэн напал на меня и повалил на землю.

– Так я и думал! Наглость и хамское поведение – метка, неизменно выдающая преступников. Инспектор, окажите любезность, передайте мне наручники!

– На пару слов, мистер Корэн, – ответил тот и отвел его в сторонку, оставив меня наедине с мистером Эпплтоном.

– А что, здесь просто все с ума сходят, или это воздух такой? – поинтересовался тот у меня.

Я невольно рассмеялся.

– Вот уж не знаю! Но вас-то как, бога ради, занесло в эти края в такое время суток?

– Увы, не могу вам ответить, – сказал тот. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Вскоре вернулся Корэн, на лице его ясно была написано некоторое сомнение.

Вообще, под внешней педантичной скучностью в нем скрывался поистине огненный темперамент – сейчас, как никогда, готовый вырваться на волю. Впрочем, это вполне объяснимо – мой собеседник стал для него воплощением немыслимо коварных замыслов и неимоверно мерзкого предательства, в конце-то концов.

– Пока что я решил отложить решение вопроса о вашем аресте, – сообщил он.

– Будет скандал, – вздохнул Эпплтон.

– А ты этого хочешь, да?! – вскричал старик. – Надеешься, что у тебя есть на меня окорот?! Нет уж, молодой человек, это вы берегитесь!

– Какой еще окорот, мистер Корэн? Вы нынче говорите загадками. Просто на вашем месте я дважды подумал бы перед тем, как начать преследовать невиновного.

– Невиновного?! Тогда как вы, позвольте спросить, здесь оказались?

– А это уже только мое дело, – мягко ответил тот.

Корэн снова сцепил руки, потирая их, – я уже заметил, что это выдавало в нем высшую степень нервного напряжения.

– С-ступайте, – прошипел он. – Ступайте вон, покуда я вас не придушил!

Получасом позже я лежал в своей постели и раздумывал.

Простенькое дельце обернулось заковыристой головоломкой.

В самом деле, почему инспектор не отправился спать, а остался на страже в саду? Значит, он полагал, что кто-то еще может прийти за деньгами?

Или Эпплтон. Если он невиновен, то что забыл в летнем домике?

Впрочем, я слишком устал, и на долгие размышления меня не хватило.

* * *

От прикосновения к плечу я проснулся.

Надо мной стоял мистер Корэн.

– Через полчаса у нас завтрак, – сказал он странным тоном.

– Постараюсь не опоздать, – недоуменно ответил я.

– Простите за дерзость, мистер Филлипс, но будьте осторожны при мисс Ребекке. У нее настоящее чутье на скандалы, и она весьма проницательна. А ведь я отец и не могу не думать о будущем своих девочек. Она же ни пенни им не оставит, если узнает всю правду. Да и ее сердце может не выдержать.

– Печально было бы и подумать, мистер Корэн…

– Спасибо за понимание! Так что будьте осторожны, умоляю!

Оставив меня в веселом и несколько циничном недоумении, он ушел.

В Лондон мы направились без четверти девять; инспектор проводил нас до станции и там покинул, объяснив, что у него остались в городе еще дела.

Корэн был в отличном настроении – насколько это вообще было возможно для такого человека, как он. Должно быть, его переполняло ликование от того, что враг был у него в руках. Как бы то ни было, он много и подробно рассказывал мне о речи, которую намерен был произнести в восемь вечера и которую полагал венцом своей предвыборной кампании и залогом победы.

Я же мог только выразить сожаление, что мне не придется ее услышать.

Пообедав в клубе, я вернулся домой и с некоторым удивлением застал там инспектора Писа – сидящим в самом удобном кресле и с вечерней газетой в руках.

– Надо же! Не ожидал, что вы так быстро вернетесь.

– Очень удобное кресло, – ответил он. – Приятно посидеть.

– А как дела в Брэндоне?

– Просто замечательно. Настолько, что мы возвращаемся туда поездом в 4:10.

Я попытался вытянуть из него хоть немного подробностей, но все, чем он согласился поделиться, было обещание, что произойдет нечто любопытное, и сообщение, что я непременно должен это увидеть.

Впрочем, он отлично знал, что мне этого будет вполне достаточно.

Пригородный поезд как раз стоял под парами у перрона, когда из кассы вышел тучный краснолицый мужчина и направился в нашу сторону. При виде него Пис коротко сжал мое запястье.

– Это мистер Хорледж, он поддерживает главного противника мистера Корэна, – шепнул он.

– О, так вы приобрели новых приятелей?

– Парочку, – ответил инспектор и шагнул в вагон.

* * *

Мы остановились в небольшой старинной гостинице в самом центре – прелестном местечке, где из белой штукатурки и дубовых панелей выглядывали почерневшие от времени потолочные балки. Да, город обновлялся, а она оставалась все той же, что и триста лет назад…

Таких гостиниц вообще немало в окрестностях Лондона; с почтенным и недоуменным видом взирают они на кирпичные новостройки, что подступают все ближе и ближе, покуда под их натиском не падет старый «Лесовик» или «Единорог» и не родится на его развалинах очередной юный «Палас-отель»…

Поужинали мы довольно рано, и в полвосьмого Пис поднялся, сказав:

– Речь будет не раньше восьми, но все равно стоит поторопиться… идемте.

Трибуна была пока пуста, но передние ряды скамеек уже занимали любопытствующие господа. Мы, впрочем, выбрали места у входа. Мимо нас потихоньку проплывал весь город – ну, или его наиболее серьезная часть. На трибуну поднялось несколько старцев, исполненных чувства собственной важности и значимости.

Наконец под дружный топот и бурные, продолжительные аплодисменты появился мистер Корэн и обменялся рукопожатием с седоусым председателем собрания.

И вот когда председатель начал объявлять, что речь будет говорить «наш уважаемый и всем известный сосед», в зал просунулась багровая физиономия Хорледжа.

Постояв с минутку за дверями, он зашел и тихо уселся на скамью позади нас. Зачем-то мы встали и сели за ним – я смысла в этом не видел, Пис, несомненно, видел, но делиться им не желал.

Председатель закончил объявление, и под новые аплодисменты на трибуну поднялся мистер Корэн. Он постоял, довольным взором окидывая собравшихся. Их интерес, восторг, одобрение, казалось, вливали в него жизненные силы. Это было видно даже по жесту, которым оратор попросил тишины.

И вот он начал:

– Друзья мои!..

Но его прервал Хорледж.

Он вскочил со своего места и закричал:

– Председатель, у меня вопрос!

Его выходка вызвала удивленные возгласы, недовольное ворчание и заинтересованный шепоток – но не более того. Кажется, политическая борьба была здесь не слишком остра. Впрочем, Хорледжа собравшиеся определенно знали. Как-никак, самый богатый лавочник в городе.

– Не лучше ли вам задать ваш вопрос по окончанию речи? – предложил председатель.

– Нет-нет, – вмешался Корэн. – Пусть спрашивает. Я отвечу.

Он судорожно сжимал и разжимал кулаки, но взгляда не отводил. Известная доля мужества у него все же была.

– Лучше вам отказаться от участия в выборах, – сказал Хорледж, ковыряя пол носком ботинка.

– И оставить вашего кандидата без соперника? Ну уж нет!

– Откажитесь, умоляю! Не заставляйте меня прилюдно вас позорить.

– Вы тратите наше время.

– Что ж, господа! Мистер Корэн не может участвовать в выборах, поскольку…

* * *

Все-таки в легком похлопывании по плечу, которым полицейский привлекает внимание своей жертвы, есть нечто особенное, почти колдовское. То, что не позволяет спутать это прикосновение ни с чем другим и заставляет узнать его даже тех, кто до того его не испытывал.

Вот и Хорледж вмиг побледнел; он только и мог, что прохрипеть:

– А вы еще кто такой?

– Инспектор Аддингтон Пис, криминальная полиция. Мистер Хорледж, вынужден сообщить вам, что вы сейчас стоите на грани того, чтобы стать шантажистом.

Говорил он так тихо, что даже я еле-еле разобрал его слова, хотя стоял совсем рядом.

– Но… как же так?!

– Я бы хотел поговорить с вами и мистером Корэном, если вы не против. После нашей беседы вы будете вольны поступать как знаете. Согласны?

Мистер Хорледж долго не раздумывал и во всеуслышание заявил, что его могли дезинформировать, а потому ему нужно вкратце прояснить вопрос наедине с кандидатом. Предложение было встречено горячим одобрением: хоть что-то интересное в будничном и сером течении предвыборной кампании.

И вот под взглядом пары сотен глаз мы прошли между рядами скамеек, поднялись на трибуну и скрылись в маленькой комнате позади нее.

– Пятнадцатого июня Общество противников вивисекции, которое вы, мистер Хорледж, возглавляете, получило перевод на двадцать фунтов от неизвестного благотворителя.

– Так.

– Эти деньги были получены от мистера Корэна под угрозой разглашения информации, в которую вас посвятила сегодня мисс Ребекка и правдивость которой вы сегодня установили, сверившись со старыми газетами в Британском музее.

– Но… но я не знал… разве это незаконно? – заблеял лавочник.

– Шантаж, каковы бы ни были его цели, – определенно вне закона, – терпеливо ответил инспектор. – Так вот, недавно была предпринята еще одна попытка вымогательства. Она провалилась, и в связи с этим вас поставили в известность сами знаете о чем.

– Эх, не стоило связываться со старой стервой… – вздохнул Хорледж. – Впрочем, по любому оно было нечестно. Но этот господин Уныние… простите, мистер Корэн, я хотел сказать, но наш присутствующий здесь друг настолько добродетелен, что мне показалось очень забавным… в любом случае, будем считать, что его секрет умрет вместе со мной. Пусть выигрывает свои выборы, я буду нем как рыба.

– Отлично. В таком случае спасибо, вы свободны, а мне надо кое-что сказать этим господам.

– Ну и напугали же вы меня, вот умереть не встать! Надеюсь, Корэн, вы не держите зла и все в порядке? Так я пойду.

Стоило ему выйти, наш знакомец упал в кресло, закрыв лицо руками.

– Чудовищно! – прорыдал он. – Инспектор, вы уверены, что это моя сестра?

– Абсолютно.

– Но что мне делать? – вопросил он, с самым жалобным видом переводя взгляд с меня на Писа. – Выйти из гонки?

– Ни в коем случае, – твердо сказал мой друг. – Ступайте и выиграйте ваши выборы. А чтобы опасность больше не тяготила вас… идите и расскажите им все.

– Рассказать? Рассказать этим уважаемым людям? – вскричал тот.

– Именно. Они только больше проникнутся к вам уважением и любовью. Неужели вы думаете, что в Брэндоне живут не люди? Или хотите, чтоб этот скандал так и висел над вами всю жизнь дамокловым мечом? А ведь кто-нибудь непременно доберется до него, буде вы продолжите заниматься политикой. Нет уж, Корэн, будьте мужчиной. Расскажите им все.

– Я… я буду.

Он поднялся, вытянулся в струнку, взгляд его преисполнился решимости, и он вышел из комнаты на трибуну с видом, с каким солдат идет в безнадежный, но славный бой.

Пис проводил его взглядом одновременно насмешливым и сочувствующим.

– Попомните мои слова, мистер Филлипс, – сказал он. – Редко когда так дешево покупается репутация человека отчаянно храброго.

* * *

Прошло не менее двух дней, прежде чем мне довелось узнать путь, которым инспектор пришел к разгадке. Привожу его здесь как яркий вообще пример метода работы моего друга.

– Мне было совершенно очевидно, что шантажист хорошо знает мистера Корэна, его характер и его отношение к выборам, в той же мере, как и его дом и участок. Все это указывало или на родственника, или на близкого друга; но поскольку друг едва ли стал бы хранить при себе годами вырезку из старой газеты, я предпочел родственника.

Мистер Корэн упомянул свою ссору с сестрой; она же в разговоре с горечью жаловалась мне на равнодушие брата к Обществу противников вивисекции, где она состоит секретарем, и на финансовые трудности, испытываемые обществом. Она раз за разом возвращалась к этой теме, обратив тем самым на нее мое внимание.

Еще до прихода мистера Эпплтона я тщательно обыскал место будущего преступления и нашел в одном из ящиков комода письмо от мисс Эмили. Летний домик служил им почтовым ящиком! Так что я ожидал его визита. О причинах его я, впрочем, умолчал в беседе с Корэном, не желая навредить бедной девушке. Надеюсь, теперь-то сердце сурового отца смягчится по отношению к ним… что же касается Эпплтона, то я проверил информацию о нем, но не нашел ничего, кроме хорошего. Так что из списка подозреваемых он был исключен самым первым.

Кто подслушивал под окном… не знаю, полагаю, это была мисс Ребекка. Но она определенно не ходила той ночью за деньгами.

Утром я обнаружил, что в день первого удачного шантажа общество противников вивисекции получило анонимное пожертвование размером в двадцать фунтов. Я проследил за домом; вскоре после полудня мисс Ребекка направилась к мистеру Хорледжу, главе общества. Некоторое время они беседовали, затем он отправился в Лондон, где я проследил за ним до зала периодики в Британском музее. Это многое упрощало.

Мисс Ребекка, несомненно, сразу поняла, кто мы. Мистеру Хорледжу она поведала свой секрет из чистой женской вредности. Я предположил, что он предпримет нечто вечером, во время выступления Корэна. Как видите, я не ошибся.

– А что же выборы?

– Корэн их выиграл и получил место в Совете графства. Что тут сказать, мистер Филлипс… оно его по праву!

Брет Гарт

Дело о похищенном портсигаре

По рассказу А. К***н Д***йла

(Бьюсь об заклад – мои читатели ни за что не догадаются, какого писателя я имею в виду, так что подскажу им хотя бы название его рассказа: «Родни Стоун и прочие истории легкого веса»[16])


Когда я заглянул к Хемлоку Джонсу в его столь памятную нам обоим квартиру на Брук-стрит, мой друг сидел перед камином в глубокой задумчивости. Как это было принято меж нами, я тут же, прямо от входа, пал ему в ноги и почтительно облобызал его ботинки. По двум причинам: во-первых, только из этого положения мне удавалось как бы невзначай, украдкой бросить взгляд на сухощавые черты усталого, умного лицо Хемлока – и еще до первых слов попытаться оценить степень его сосредоточенности; во-вторых же – чтобы подчеркнуть мое искреннее и глубочайшее преклонение перед сверхчеловеческой проницательностью Великого Сыщика.

Мой друг, поглощенный разгадыванием какой-то глубочайшей и предельно запутанной тайны (Хемлок Джонс никогда не утруждал себя более мелкими, рядовыми задачами), смотрел в пол. Казалось, он не заметил меня даже после того, как наши взгляды встретились. Но, предположив это, я ошибся. Впрочем, я ведь всегда ошибался, пытаясь угадать, чем сейчас занят могучий интеллект лучшего детектива всех времен и народов.

– Идет дождь, – сказал он, все так же не поднимая глаз.

– Джонс! Как вы узнали?! – поразился я. – Вы сегодня выходили из дому?

– Нет. Но ваш зонтик мокр. И ваше пальто – как нетрудно убедиться, оно попадает в поле моего зрения – тоже хранит следы влаги, в точности соответствующие тем, которые оставляют дождевые капли.

Я был до глубины души потрясен неуязвимостью этой логической цепочки.

– Кроме того, – небрежно заметил Великий Сыщик, окончательно закрывая тему, – в данный момент я слышу, как дождь барабанит по оконному стеклу.

На несколько секунд я весь превратился в слух – и могу засвидетельствовать под присягой: да, этот звук действительно был здесь слышен. А значит, сейчас действительно шел дождь. Мой друг не обманывал меня.

– Над чем вы работаете сейчас? – спросил я, меняя тему. – Над какой загадкой, оказавшейся не по силам лучшим умам Скотленд-Ярда?

Великий Сыщик слегка переменил позу (в результате чего я утратил возможность снова припасть к его ботинку) и некоторое время задумчиво смотрел на меня, кажется, решая, стоит ли отвечать. Наконец он заговорил:

– Чем я занят сейчас? Сущими пустяками, мой друг. Визит князя Капольского, озабоченного пропажей кремлевских рубинов – такая ерунда, что ее даже не стоит упоминать: эту загадку я решил сразу, прямо во время его визита. Просьба махараджи Путибада помочь ему в поисках фамильного меча с украшенным бриллиантами эфесом – тоже простейший случай; кстати, заодно мне удалось восстановить честное имя телохранителя этого махараджи… правда, посмертно: он, как водится, был обезглавлен тотчас же, при первом подозрении. Что там еще… Великая герцогиня Буттер фон Бротт обратилась ко мне, чтобы выяснить, где и с кем ее супруг провел ночь на четырнадцатое февраля… нет, это тоже не интересно… А! Вот действительно любопытное дело: вчера вечером сосед по дому, встретившись со мной на лестнице, поинтересовался, отчего это я не ответил на его звонок.

Последнюю фразу Хемлок произнес, многозначительно понизив голос. Я не сдержал улыбки – и тут же понял, что был не прав. Мой друг посмотрел на меня без тени одобрения.

– Да будет вам известно, – холодно сказал он, – что благодаря этому вопросу я сумел раскрыть сразу две тайны: по какой причине Пауль Фебер убил свою жену и что случилось с Джонсом! Понятно, не с тем, который я.

Услышав о раскрытии этих двух прославленных своей неразрешимостью дел, я буквально онемел от почтения. А мой друг, вернув в голос свойственную ему бесстрастность, продолжал:

– Итак, как видите, «загадки, оказавшиеся не по силам лучшим умам Скотленд-Ярда» – это и в самом деле пустяки. По крайней мере, если сравнивать их со случаем, происшедшим лично со мной. Вы хотели знать, над чем я размышлял перед вашим приходом? Именно об этом случае, небывалом в истории криминалистики: меня обокрали!

– Обокрали вас? – Я вскочил, опрокидывая журнальный столик и от изумления даже позабыв, что только что лишился дара речи. – Вас, грозу преступного мира?!

– Да! – В голосе Великого Сыщика прозвучали горькие ноты. – Разумеется, я предпочел бы умереть, чем признаться в этом. Но вам, знающему меня с первых лет моей детективной карьеры; вам, кому известно мое отличие от простых смертных; вам, многие годы восторгавшемуся любыми моими умозаключениями; вам, сделавшемуся истовым поклонником моего индуктивного метода, хотя вы и путаете его с дедуктивным; вам, всецело передавшему себя в мое распоряжение, ставшему моим рабом, припадающему к моим ботинкам; вам, ради удовольствия быть моим спутником забросившему свою врачебную практику – кроме самых легких пациентов, почти не приносящих дохода, да и тем вы, если мне срочно требовалось ваше присутствие, без колебаний прописывали стрихнин вместо хинина, а мышьяк вместо слабительного; вам, пожертвовавшему своей судьбой для того, чтобы стать моей тенью, – я расскажу всю правду!

Я с чувством обнял моего друга. Он же, как мне показалось, прижал руку к сердцу – но нет: Хемлок, никаким чувствам неподвластный, в этот момент просто положил руку на жилетный карман, из которого виднелась золотая цепочка, – то ли чтобы прикрыть часы, то ли, наоборот, собираясь посмотреть время.

– Садитесь, – сказал он. – Возьмите сигару.

– Я сейчас воздерживаюсь от курения сигар.

– Вот как? И почему же?

Я заколебался. Возможно, мои щеки или уши залил румянец стыда: должен ли я признаться моему другу, что при моей нынешней практике сигары сделались слишком дорогим удовольствием – и мне по карману лишь трубочный табак? Или такое признание слишком постыдно?

– Да просто потому, что предпочитаю трубку, – ответил я со смехом, стремясь замаскировать смущение. – Расскажите лучше об этой беспрецедентной краже. Что именно у вас похитили?

Мой друг встал, подошел к камину и повернулся спиной к огню, заложив руки за спину. Задумчиво посмотрел на меня сверху вниз.

– Помните портсигар, который мне подарил турецкий посол в благодарность за помощь в расследовании исчезновения фаворита великого визиря с пятой хористкой из кордебалета Театра комедии? Именно он и был похищен. Я имею в виду портсигар. Инкрустированный бриллиантами, как эфес путибадского меча.

– Один из которых, самый крупный, был поддельным, – кивнул я.

– Действительно. – Великий Сыщик улыбнулся на все тридцать два зуба. – А откуда вам это известно?

– Да вы же сами мне рассказали, Хемлок. В тот же вечер. Помню, как меня восхитила ваша способность с первого взгляда отличить подделку. Но, во имя бога, – не хотите же вы сказать, что у вас пропал именно этот памятный дар?



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Сноски

1

Нарочито ироническая формулировка. Ламбет и сейчас, и в описываемую пору – очень фешенебельный район Лондона. Там, конечно, тоже можно найти относительно недорогое жилье, но, похоже, Рекс совершенно не желает отказываться от привычки к роскоши. – Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

2

Это не ошибка: Борджиа – знаменитый (во многом печально знаменитый) итальянский род, действительно имеет испанские корни, о чем представители этого семейства и его «дочерних» аристократических фамилий никогда не забывали.

3

Латинская крылатая фраза, означающая «Кто будет надзирать за самим надзирателем?».

4

Сейчас Батерси – почти столь же фешенебельный район Лондона, как Ламбет, но в описываемый период это было бедное рабочее предместье.

5

Адвент – предпраздничный период, начинающийся за четыре недели до Рождества: традиционно является временем радостных ожиданий и добрых дел.

6

Египетский обелиск, установленный в Лондоне на набережной Виктории.

7

Шербур – ближайший к Лондону французский порт (потому корабли британских трансатлантических линий и делали в нем остановку, принимая французских пассажиров). Вернуться оттуда в Лондон можно было буквально за несколько часов.

8

Типичный алгоритм делового визита, действовавший многие десятилетия подряд, начиная с середины Викторианской эпохи, но сейчас он требует некоторых дополнительных комментариев. На двери дома снаружи укреплен специальный «дверной молоток» (представляющий собой массивное чугунное кольцо, подвешенное на подвижной скобе). Им пользуются те посетители, которые адресуются непосредственно к хозяевам: гости, родственники, домашний врач – причем у постоянных посетителей обычно вырабатывается своя манера стука. Рядом с молотком расположена и кнопка электрического звонка, но эта новая система вызова считается менее престижной, поэтому ею пользуются, когда хотят вызвать служанку – или если хозяева почему-либо не услышали звук дверного молотка. Так что дочь хозяйки (см. далее) была уверена, что по стуку молотка ее узнают; поставщики продуктов, не пытаясь стучать, сразу звонили; а доктору, знающему, что служанки нет дома, подобало сначала воспользоваться дверным молотком – и звонить лишь после того, как не смог достучаться.

9

Вестклифф – курортный городок на морском побережье, всего в 55 км от Лондона.

10

В Великобритании период Регентства – значимая эпоха, в честь нее часто называют улицы, парки, дорожные развязки и т. п. Правда, в Лондоне нет никакой Регент-серкус – но так иногда могут неофициально назвать участок дорожной развязки Пикадилли-серкус неподалеку от Регент-стрит.

11

Хакли Эмпайр, музыкальный театр, в 1901 г. открытый неподалеку от Пикадилли-серкус.

12

Карлос переводит на английский язык испанское название Рио-де-ла-Плата, испанской колонии, а впоследствии королевства, находящегося в основном на территории современных Аргентины и Уругвая. В 1810 г. королевство прекратило свое существование, но название местности (а не только реки Ла Плата) сохранялось за этим регионом еще очень долгое время.

13

Джошуа Рейнольдс – знаменитый художник, фактически основатель английской школы живописи. Вообще-то даты его жизни (1723–1792) не позволяют ему считаться автором этого портрета, который, согласно сюжету рассказа, никак не мог быть написан ранее 1792 г. – когда Рейнольдс был еще жив, но уже год как полностью ослеп.

14

Переносные ванны, теплую воду для которых приносят слуги, – частая особенность богатых апартаментов вплоть до конца Викторианской эпохи.

15

В Англии закон о защите животных от жестокого обращения существует с 1822 г., в Викторианскую эпоху сфера его действия постоянно расширялась. Тем не менее движение против вивисекции, развернувшееся с середины 1870-х и направленное против научных исследований как таковых, абсолютно игнорировало эти факты и вообще представляло собой некий аналог наиболее экстремистских из современных «зеленых» движений.

16

«Родни Стоун» – не рассказ, а роман А. Конан Дойла, причем посвящен он истории боксера тяжелого веса.