Дмитрий Александрович Видинеев

Скиталец

Глава первая

Комар долго летал среди могил – голодный, злой. Ему не повезло родиться на кладбище, ведь поживиться здесь было нечем.

Он метнулся вправо, влево, обогнул надгробную плиту, юркнул между прутьями оградки и уселся на лист крапивы. Его рецепторы улавливали сотни ароматов, но не было среди них того самого, вожделенного.

Комар снова взлетел и тут наконец-то почуял запах крови. Не теряя времени, он устремился в сторону потенциальной жертвы.

Вот и пища. Люди стояли возле вырытой могилы.

Кровопийца облетел вокруг старика, ловко увернулся от ладони мужчины в черном помятом пиджаке и остановил свой выбор на молодой женщине с короткой стрижкой. Он уселся на ее шею, вонзил хоботок в кожу…

Тут-то и пришел ему конец.

Алина прихлопнула паразита, растерла между пальцев и щелчком избавилась от того, что от него осталось. Но больше комаров ее сейчас тяготили все эти траурные лица, осторожные слова сочувствия. Отчаянно хотелось, чтобы гроб наконец погрузили в могилу и закопали. Глядя на венки в руках людей, на скромные букетики, на мрачных рабочих с лопатами, она все больше убеждалась, что нет ничего утомительней похорон. А впереди ведь еще поминки… Ох, скорее бы уж перевернуть эту страницу.

Ее к тому же озадачивало, что она не испытывала ни малейшей скорби. Вообще. Словно хоронили какого-то незнакомого человека, а не родного дедушку. Странно, но ей казалось, что у всех собравшихся вокруг свежевыкопанной могилы траур на лицах не искренний, а скорее дежурный, церемониальный. Да и слова сочувствия – до оскомины стандартные, без слезливых интонаций.

Алина попыталась возродить в памяти хоть какие-то значимые воспоминания о дедушке. В голове возникали обыденные, достаточно блеклые образы из прошлого, будто кадры скучного кинофильма: вот дедушка Андрей Петрович стоит у окна, а вот сидит на скамейке возле дома. И все! Но ведь должно же быть хоть что-то памятное? Ведь она провела в деревне с дедушкой и бабушкой несколько лет в детстве… О каждом, тем более родном человеке можно вспомнить немало подробностей: его привычки, голосовые интонации, выражение лица в определенных обстоятельствах. Алина сейчас о соседе с нижнего этажа, которого видела от силы раз в неделю, могла вспомнить больше подробностей, чем о родном дедушке. Парадокс какой-то, не иначе. Да и о бабушке, Марии Васильевне, ушедшей из жизни восемь лет назад, воспоминания в основном рождались скучные, блеклые, бабушка всегда была эдакой серой мышкой, вечно прячущей взгляд за надвинутой на глаза косынкой.

Что же касается дедушки… он представал в сознании словно тень среди теней. И какая тут может быть скорбь?

Алина услышала очередную стандартную для похорон фразу от стоящей рядом женщины в черном платочке:

– Место здесь прекрасное. Ему тут хорошо будет.

Насчет «хорошо будет» Алина сомневалась, но по поводу места не могла не согласиться. Кладбище выглядело ухоженным, аккуратным, без пафосных памятников а-ля «Здесь покоится крутышка». Сквозь густую листву тополей пробивались лучи июльского солнца, но они не могли рассеять особую, будто застывшую в вечности атмосферу тихой грусти. Островок непрерывного покоя.

Невольно Алина подумала, что не против того, чтобы ее захоронили именно здесь, и эта мысль немного напугала: рано раздумывать на подобные темы, вся жизнь еще впереди. В тридцать лет здоровые люди должны думать о собственной смерти как о чем-то нереальном. Она взглянула на соседнюю могилу с гранитной надгробной плитой и понадеялась, что грустный магнетизм этого места не останется в памяти надолго, растворится среди новых образов и впечатлений.

Гроб начали опускать в могилу, и Алина не удержалась от вздоха облегчения: наконец-то. Ей казалось, что время тянется ужасно медленно, даже возникла странная мысль: «Еще немного, и я стану частью кладбища, сознание затеряется среди надгробных плит и тополей навсегда».

Она вспомнила, как Максимка, ее семилетний сынишка, тоже просился поехать на похороны, не слишком-то понимая, о чем просит. Нахмурившись (и откуда только он взял привычку хмурить брови, как сыч?), малыш заявил: «Хочу поехать!» При этом он деловито сложил руки на груди, что, по его мнению, должно было придать вес словам. Алину такие категоричные жесты сына всегда забавляли. И даже тогда, несмотря на печальную атмосферу предстоящих похорон, она едва не рассмеялась, глядя на сердитого гномика, который терпеть не может, когда ему говорят «нет». Но «нет» пришлось сказать. Похороны – дело утомительное, и если есть возможность оградить ребенка от печальных церемоний, то лучше и не колебаться.

Максимка был не из тех детей, кто отказы встречают нытьем, – обошелся демонстративным тяжким вздохом и минутным бойкотом. Должно быть, решил, что его лишили какого-то приключения, но приключения не настолько захватывающего, чтобы снова настаивать: «Хочу поехать!» Он остался в деревенском доме вместе с тетей Катей и еще с тремя женщинами, которые готовили стол для поминок.

Сейчас, кидая горсть земли на крышку гроба, Алина только утвердилась во мнении: детей лучше ограждать от подобных зрелищ. И слава богу, что муж, которого Алина в последнее время мысленно (а порой и вслух) называла уродом, мразью и другими оскорбительными словами, остался в Москве. Уж он-то точно потащил бы сына на похороны. Черт, да он потащил бы его даже в преисподнюю, лишь бы назло ей, Алине. Обычно муж аргументировал свои, порой неадекватные, действия простой быдлячьей логикой: «Мне лучше знать, я ведь мужик!» Впрочем, этому «мужику» никогда не мешало, как щитом, прикрываться своим влиятельным папашкой. Алина подумала: «Как же хорошо, что он сейчас далеко». От этой мысли даже стало легче дышать.

Рабочие принялись засыпать могилу, и тут случилось то, что вызвало в Алине скорее удивление, чем возмущение, во всяком случае, в первые секунды…

Из толпы вылетела пивная бутылка. Сверкнув в солнечных лучах, она описала в воздухе дугу, залетела в могилу и стукнулась о крышку гроба. Кто-то охнул, стоящая рядом с Алиной женщина в черном платочке поспешно перекрестилась.

Вытирая руки об обшлага черного потертого пиджака, к могиле подошел высокий мужчина. Его седые волосы были растрепаны, морщинистое загорелое лицо выражало презрение. Позже, вспоминая произошедшее, Алина подумает, что этот мужчина, которого лишь с натягом можно было бы назвать пожилым, чем-то похож на Валентина Гафта.

Рабочие перестали засыпать могилу и уставились на наглеца. Какая-то старуха тихо и несмело проворчала:

– Федор, ты совсем очумел?

Но Федор не обратил на ее слова внимания. Он поддел ногой ком земли, сбросив его в могилу.

– А я говорил, сука, что ты сдохнешь раньше меня, – его слова прозвучали насмешливо и зло. – Я ведь говорил, верно? А ты смеялся…

Алина хотела было возмутиться, но слова застряли в горле. Она бросила взгляд на людей, удивленная тем, что никто не спешил приструнить наглеца. Все, как ей показалось, смотрели на Федора с опаской. А он тем временем продолжал, игнорируя правило, что о покойниках либо хорошо, либо ничего:

– Надеюсь, ты сейчас корчишься в аду, в самом пекле, нелюдь. И сегодня, когда это дурачье будет поминать тебя, я выпью за то, что ты наконец-то сдох.

– Хватит, Федор, – решился осечь его интеллигентного вида старик. – Иди лучше проспись. Человек умер, а ты ведешь себя…

– Человек? – Федор скривился и перевел взгляд на старика. – Я, Виталий Аркадьевич, даже не уверен, был ли он человеком. Вот вы будете сегодня поминать его, а что сможете о нем вспомнить?

«Я не помню о нем ничего», – мысленно и торопливо ответила Алина. Странно, но ее возмущение теперь граничило с любопытством: кто этот человек? Почему он так ведет себя, ведь должна же быть причина? Федор не производил впечатления местного дурачка или алкоголика. Чем ему так насолил дедушка, что он не постеснялся выказать презрение прямо на похоронах?

Рабочие, вспомнив, зачем у них в руках лопаты, продолжили закапывать могилу. Люди молчали, с неодобрением глядя на Федора: ты здесь лишний, уходи! Но в их взглядах не было открытой враждебности. Алина подумала, что так смотрят на тех, кого побаиваются и тем не менее уважают.

Федор тяжело вздохнул, зачем-то уставился на свою ладонь, несколько секунд внимательно вглядывался в складки на коже, а потом его пальцы медленно сложились в кулак.

Алине показалось, что он сейчас опять взорвется, она читала в выражении его лица смешение чувств: гнев, обиду. Но нет, не взорвался. Разжал кулак и с напрягом пригладил свои всклокоченные волосы. Алина буквально слышала мысли людей: «Да уйди же ты наконец!» А еще она отметила, что в деревне теперь будет отличная тема для пересудов.

Федор сунул руки в карманы пиджака, ссутулился и пошел прочь от могилы. Когда проходил мимо Алины, едва не задев ее локтем, она не удержалась от запоздалого упрека.

– Это подло, – сказала эти слова тихо, надеясь, что услышит только он.

Федор остановился и искоса, с прищуром, глянул на Алину.

– Подло? У меня, девочка, на этот счет иное мнение, – он говорил чуть слышно, устало, от давешнего гнева не осталось и следа. – Вы его внучка, верно?

– Да, я его внучка.

Он с грустью усмехнулся:

– В тебе течет его кровь.

– И что, по-вашему, это должно значить? – с вызовом сказала она.

– Надеюсь, ничего. Я очень на это надеюсь.

– Мне кажется, у вас с головой не все в порядке.

Федор хмыкнул:

– Вы удивитесь, но в этой деревушке я самый здравомыслящий человек.

– Кто бы сомневался, – со злой иронией прошептала Алина. Она не отводила взгляда от его глаз. – Вы только что показали свое здравомыслие. Очень, знаете ли, убедительно вышло.

Рабочие излишне торопливо засыпали могилу, люди шушукались между собой, женщина в черном платочке отступила на шаг от Алины, всем своим видом говоря: «Я не подслушиваю! Зачем это мне? Болтайте о чем хотите». Издалека донесся вороний грай – возмущенный, резкий на фоне спокойного шелеста листвы.

– Вы ждете от меня извинений? – Федор вынул из кармана пачку сигарет, но тут же сунул ее обратно.

– Думаю, это было бы правильно. Хотя… не передо мной нужно извиняться.

– Перед ним? – Федор кивнул на могилу, а потом приблизил свое лицо к лицу Алины. Она с отвращением ощутила запах перегара. – А вот этого не будет. Более того, я приду позже и нассу на его могилу, вот так вот.

Он резко плюнул себе под ноги, осунулся еще больше и зашагал к дороге, рассекающей кладбище надвое.

«Странный тип, – глядя ему вслед, подумала Алина. – Надеюсь, я его больше никогда не увижу. Ну почему всегда находятся те, кто старается все обгадить?» В сознании всплыло искаженное яростью лицо мужа, и Алина тряхнула головой: нечего усугублять погаными воспоминаниями вконец убитое настроение.

Рабочие наконец зарыли могилу, установили деревянный крест. Люди возложили цветы и венки, после чего, постояв минут десять, мрачной процессией направились к выходу с кладбища, где ждал автобус.

Алина задержалась. Она задумчиво смотрела на венок «От друзей и близких». В голове возникли слова Федора: «Надеюсь, ты сейчас корчишься в аду, в самом пекле, нелюдь».

– Пойдем, дочка, – окликнула ее идущая в конце процессии пожилая женщина.

Алина отозвалась:

– Да-да, я сейчас, – и тут же мысленно обратилась к покойнику: «Чем же ты так ему насолил, дедушка, что он назвал тебя нелюдем?»

Она вздохнула, перекрестилась и направилась к выходящим на дорогу людям. Сделала несколько шагов и почувствовала головокружение, перед глазами заплясали темные пятна.

– Что за… – она уперлась рукой в ствол тополя.

Тяжело задышала, чувствуя, как надвигается паника: какого черта, что происходит?! Не хватало еще сознание потерять без всякой причины. А еще этот вороний грай… Ей казалось, что отчаянное истеричное карканье доносится отовсюду – звук был острый, точно бритва. И сквозь грай, будто из другой вселенной, слышался шелест листвы. «Не оглядывайся, – шептала листва. – Не оглядывайся…» Алина могла поклясться, что слышала именно эти слова.

И она оглянулась – оглянулась с опаской, ожидая увидеть нечто страшное и жалея, что не прислушалась к словам листвы.

Сквозь вспышки темных пятен разглядела могилу дедушки, венки, крест. Ничего ужасного! Воронье карканье начало стихать: сначала звук притупился, смазался, а потом протяжным хрипом унесся вдаль.

«Наваждение, наваждение», – принялась твердить себе Алина.

Кто-то взял ее за руку.

– Дочка, тебе плохо?

Алина часто заморгала, сплюнула сгустившуюся во рту слюну и посмотрела на пожилую женщину.

– Что?

– Ты вся бледная. Тебе плохо? Может, водички? – Женщина торопливо вынула из плетеной сумки пол-литровую бутылку с жидкостью малинового цвета. – На вот, попей морсика.

Пить не хотелось, и Алина отказалась. Сейчас она чувствовала себя лучше: головокружение прошло, темные пятна перестали плясать перед глазами. После странного приступа остались лишь растерянность и удивление. Она благодарно, хоть и натужно, улыбнулась:

– Пойдемте к автобусу.

– Пойдем, пойдем, дочка. – Женщина погрузила бутылку обратно в сумку. Пока шли к выходу с кладбища, она бормотала: – Это все от воздуха чистого. Ты ведь москвичка, верно? Привыкла дышать всякой гадостью, а тут у нас природа…

Алина слушала ее вполуха, время от времени кивая: мол, вы правы, все так и есть. Слушала, а в голове, как далекое эхо, звучал другой голос: «Не оглядывайся… не оглядывайся…» Частичка наваждения, шутка разума.

Она зашла в автобус и пожелала себе больше никогда не посещать кладбища. Хотя… ради похорон мужа, пожалуй, сделала бы исключение.

* * *

Федор оказался прав, во время поминок никто не рассказывал подробностей из жизни Андрея Петровича. Даже сестра его покойной жены Екатерина Васильевна ограничилась общими фразами: «Он был хорошим человеком» и «Они жили с женой душа в душу». Впрочем, как заметила Алина, даже эти слова тетя Катя говорила не слишком уверенно.

Прошло совсем немного времени, и люди, позабыв о скорби, уже трепались на повседневные темы: цены на электричество, наглая новенькая продавщица в продуктовом магазине, наезжающие на Россию проклятые американцы, упавшая во время позавчерашнего урагана береза на окраине деревни… Алина не сомневалась, что скоро дойдет и до песен, благо алкоголя хватало.

Плюгавенький старичок махнул рюмку и заулыбался, демонстрируя отсутствие половины зубов. Будто не на поминки, а на свадьбу пришел. Сидящая рядышком женщина подложила ему в тарелку винегрет:

– Ты закусывай, закусывай, папань, а то до дома тебя не дотащу.

Тетя Катя поспешно прикрыла свою рюмку ладонью, когда суетливый мужичок попытался налить ей водки. Теперь это был ее дом по завещанию Андрея Петровича, но вчера она посетовала Алине: «На хрена он мне сдался? Я уже старая и жить здесь не собираюсь. У меня прекрасная квартира в городе…» Однако Алина видела, что та лукавит: тетка смотрела на обстановку дома взглядом хозяйки, которая прикидывает, что бы переставить, а что бы и выкинуть. Тем более она твердо заявила: «О продаже дома даже думать не хочу, во всяком случае в ближайшее время». Алине отчего-то казалось, что тетка будет бывать здесь чаще, чем в своей квартире в Шатуре. А почему бы и нет? Дом добротный, ухоженный, дедушка не был прижимист в отношении обустройства своего быта. И вообще, деревня Сорокино лет десять как усиленно эволюционировала и в скором времени грозила превратиться в приличный коттеджный поселок. Алина успела заметить, что в северной части деревни, там, где начинались поля, идет строительство новых домов. Сорокино светило хорошее будущее, в отличие от сотен деревушек, которым меньше повезло с расположением и чье настоящее означало тупик.

Алина глотнула апельсинового сока и посмотрела на сидящую напротив молодую женщину. Ее звали Ольга, и она пришла на поминки с мужем и сынишкой. Муж, похожий на упитанного пуделя, сейчас сосредоточенно ковырялся вилкой в тарелке, а сын Сеня вместе с Максимкой смотрели на кухне пятый эпизод «Звездных войн» – для них поминки закончились после наспех съеденной курицы и разрешения Алины включить ее ноутбук.

Среди присутствующих Ольга выглядела как арбуз на дынной грядке, она прямо-таки приковывала взгляд: вызывающая алая помада на губах, огромный серый бант в черных волосах, стильные сережки в виде паутинок, красивое темное платье, в котором не стыдно и в Большой театр пойти. Алина с иронией отметила, что у этой женщины свое особое представление о траурном образе – гламурное, с легким налетом готики.

Муж Ольги потянулся за бутылкой, но осекся, отдернул руку и вкрадчиво обратился к жене:

– Солнышко, я выпью еще рюмочку?

Ольга метнула на него убийственный взгляд, и муж весь съежился, Алине представилось, что он сейчас заползет под стол, лишь бы спрятаться от гнева жены. Но она вдруг смягчилась, улыбнулась:

– Конечно, Эдик.

Он с некоторой опаской взял бутылку и налил себе полрюмки, а Ольга, продолжая улыбаться, подмигнула Алине: смотри, подруга, как я его выдрессировала. Эдик торопливо опустошил рюмку и снова принялся ковыряться вилкой в тарелке.

Ольга вздохнула:

– Пожалуй, пора и перекурить. – Она сунула в рот дольку лимона, смешно поморщилась и вышла из-за стола.

Алина не курила, но проветриться ей хотелось: от трех выпитых стопок слегка кружилась голова, и пять минут на свежем воздухе сейчас были бы кстати. Она последовала за Ольгой, но прежде чем выйти во двор, заглянула на кухню.

Максимка с Сеней сосредоточенно смотрели в экран ноутбука. Из динамика доносились звуки выстрелов и героическая музыка, на столе перед детьми стояли кружки с соком.

– Как вы тут? – спросила Алина.

Максимка оторвал взгляд от экрана.

– Нормально, ма.

– Не смотрите так близко, зрение испортите.

– Ну, ма-а, – нахмурился Максимка, – тут самое интересное, а ты…

Алина усмехнулась.

– Ладно-ладно, ухожу.

Когда она вышла на крыльцо, Ольга только прикуривала сигарету. Положив зажигалку на широкие перила, сделала глубокую затяжку и выпустила тонкую струйку дыма. Сигарету Ольга держала с богемным изяществом, словно стояла сейчас не на крыльце деревенского дома, а в зале какого-нибудь элитарного клуба, куда лохам вход воспрещен.

Алина набрала полные легкие воздуха, немного жалея, что он пахнет табачным дымом, и выдохнула. А потом услышала очень странный вопрос:

– Ты когда-нибудь видела сурикатов?

Она удивленно взглянула на Ольгу.

– Сурикатов?

– Ну да, это зверьки такие забавные.

– Конечно, я их видела, по телевизору. А с чего ты про них спросила?

Ольга стряхнула пепел с сигареты.

– Я обожаю сурикатов. Просто – обожаю. Могу бесконечно на них смотреть. У меня целых пятнадцать часов записей про сурикатов, фильмы там документальные, ролики с ютуба. Иной раз смотрю на них и хохочу до слез, представляешь? Если есть желание, могу переписать тебе на флешку, у меня как раз флешка свободная есть.

Алина рассмеялась.

– Нет, спасибо.

– Точно не хочешь?

– Точно.

Ольга дернула плечами.

– Ну, как знаешь. Но предупреждаю, ты лишаешь себя лучшего лекарства от хандры. – Она указала сигаретой на соседний участок и продемонстрировала, как быстро умеет менять тему: – А вон мой дом. Неплохая избушка, верно?

«Избушка» была шикарной – двухэтажная, с покрытой красной черепицей крышей и просторной верандой. Не дом, а картинка. Радуясь, что бредовая тема про сурикатов осталась в прошлом, Алина улыбнулась:

– Ты этот теремок, часом, не с Рублевки утащила?

Ольга поперхнулась и уставилась на нее как на сумасшедшую.

– Утащила? И как, по-твоему, я могла это сделать? Я что, его ночами по бревнышку вывозила?

– Забудь, – Алина смутилась. – Я просто пошутить хотела. Видимо, неудачно.

Ольга несколько секунд пристально смотрела ей в глаза, а потом захохотала. Несколько неуверенно засмеялась и Алина.

– Прости, – сквозь смех выдавила Ольга. – Не смогла сдержаться. Ты точно подумала, что я чокнутая. Небось сказала себе: эта дурочка элементарных шуток не понимает, тупая, как табуретка.

Алина замотала головой.

– Вовсе нет.

– А вот и да. Это на твоей физиономии было написано. – Ольга прислонилась животом к перилам и бросила окурок в стоящую внизу металлическую бочку с водой. – Черт… сегодня дедушку твоего похоронили, а мы смеемся, как идиотки. Неловко даже.

– Кстати, – Алина постаралась снизить в себе веселый настрой, – а ты хорошо его знала? Вы же все-таки соседями были.

Ольга побарабанила окрашенными в серебристый цвет ноготками по перилам.

– Хорошо ли я его знала? Ну, как сказать… вообще-то он был не слишком общительным. Да, мы с ним здоровались, перекидывались парочкой словечек по-соседски, но хорошими знакомыми мы не были. Одно могу сказать точно, он не смотрел на меня косо, и я ему за это благодарна.

– В смысле?

Ольга повернулась к Алине и вскинула руки.

– Посмотри на меня. Ты еще не заметила, что я вроде как выделяюсь из общей массы? Меня здесь считают эксцентричной и даже наглой. Слышала бы ты, какие бредни про меня иной раз рассказывают. Я тут уже долго живу, но все равно осталась для всех чужой, а Лир… ну, даже не знаю… ему вроде как плевать было на то, что обо мне думают.

– Лир? – удивилась Алина.

Ольга хмыкнула.

– Ты не знала, что твоего дедушку в деревне все Лиром звали?

– Нет. Почему Лиром?

– А черт его знает. Я, если честно, даже никогда об этом не задумывалась. Может, какая-то ассоциация с «Королем Лиром», но это как-то не по-деревенски, верно? Слишком мудрено.

– Слишком мудрено, – глядя на лес за домами, повторила Алина. – Знаешь, что странно, Оль, я почему-то вообще ничего о дедушке вспомнить не могу, мне от этого даже немного не по себе. Я ведь жила здесь в детстве. Недолго, правда… Но наверняка дед мне что-то рассказывал, чему-то учил, а как пытаюсь вспомнить, так все будто в тумане.

– Может, и вспоминать-то толком нечего, – с грустью предположила Ольга.

Алина неуверенно согласилась:

– Может.

– Знаешь, если человек неинтересный, то и в памяти о нем ничего не отложится, – Ольга осеклась и покосилась на Алину: – Черт, прости, речь о твоем дедушке, а я…

– Нет-нет, наверное, ты права, Оль, и не стоит мне голову ломать. Тем более я ведь тогда совсем ребенком была, а дети…

– Дети запоминают что-то яркое, – подхватила Ольга.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась лоснящаяся физиономия Эдика.

– Девочки, можно я с вами постою, а? – он произнес эти слова, будто за что-то извиняясь.

– Нет, нельзя, – строго ответила Ольга. Она бросила на мужа суровый взгляд и тут же отвернулась. – Мы тут секретничаем.

Осоловелые глаза Эдика стали печальными, и Алине его даже жалко стало, хотя мужиков из породы «подкаблучник» терпеть не могла. А тут такой яркий представитель.

– Можешь еще рюмку употребить, разрешаю, – сказала Ольга.

Пухлые губы Эдика расплылись в улыбке.

– Спасибо, лапонька. Ну, я пойду, а вы секретничайте, девочки, не буду вам мешать…

– Брысь! – гаркнула Ольга, и Эдик тут же исчез, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Алина безрадостно усмехнулась:

– Жестко ты с ним, – и задалась вопросом: как такая красавица могла выйти замуж за такого слизняка? Однако спрашивать об этом не решилась: «Не мое дело».

– Да, жестко, – равнодушно согласилась Ольга и сразу же сменила тему: – Ты завтра уезжаешь?

Алина облокотилась на перила, посмотрела вниз и увидела в бочке с водой отражение облаков. Отчего-то облака в воде (даже несмотря на то, что в ней плавал окурок) показались ей необычайно красивыми, сказочными, на душе вдруг стало спокойно-спокойно.

– Мы с Максимкой пока здесь поживем. Может, недельки две-три. Хотя, как по мне, жила бы здесь целую вечность.

– Ух! – выдохнула Ольга. – Это же офигенно, как классно! Обещаю, подруга, скучать я тебе тут не дам.

Алина засмеялась.

– Очень на это надеюсь.

Ольга коснулась ее плеча:

– Ладно, пойдем уж за стол, у нас еще будет время поболтать. – Она юркнула за дверь, оставив ее открытой.

Алина уже собиралась последовать за Ольгой, но тут увидела идущего по улице Федора и задержалась.

Определенно, расческа не входила в число его друзей, так как волосы были все так же всклокочены, рукава потертого пиджака – закатаны до локтей, демонстрируя загорелые жилистые предплечья. Рядом с Федором семенил крупный лохматый пес, и даже с такого расстояния Алина сумела разглядеть гроздья репейников на его неопрятной серой шерсти.

Она ощутила легкую тревогу: не идет ли этот наглый тип на поминки, чтобы снова устроить какую-нибудь провокацию? С него станется… Но нет, обошлось, Федор прошел мимо, бросив на Алину мимолетный взгляд. Она вспомнила, как на кладбище пожелала больше никогда не видеть этого человека, и вот он снова перед глазами, как живое подтверждение, что желания не часто сбываются. Ну и хрен бы с ним. Пускай себе шляется, лишь бы не слышать его паскудных оскорблений.

– Сам ты нелюдь, – прошептала она, глядя на удаляющуюся фигуру.

Федор словно услышал, оглянулся, и Алине стало не по себе: «Он ведь не мог меня услышать?!» Она попятилась, развернулась и буквально вбежала в дверной проем.

* * *

Люди начали расходиться примерно через два часа. Многие уже хорошо пьяные вываливались со двора и наполняли вечернюю тишину не ко времени веселым гамом: «Васька, Машка, айда ко мне, у меня литруха припрятана!.. Мужики, я с вами, погодите!.. Давай-давай, Толяныч, догоняй!..» Лишь немногие (в основном женщины) вздыхали: «Эх, жаль старика, но ведь все там будем…»

Ольга, Сеня и Эдик уходили одни из последних. Максимка крикнул на прощание новому другу:

– Да пребудет с тобой Сила, Чубака!

– Сам ты Чубака, – со смехом отозвался Сеня, а потом выхватил из воображаемых ножен воображаемый световой меч и рассек воздух воображаемым лучом. – Я Эникен Скай-Уокер!

Максимка захихикал.

– Пойдем, Скай-Уокер, – с иронией сказала Ольга и взяла сына за руку. Возле калитки она оглянулась и посмотрела на Алину: – Завтра увидимся, ага? И подумай насчет сурикатов.

– Они такие з-забавные, – уткнувшись взглядом в землю, пьяно пробормотал Эдик. – Оленька их прос-сто… просто обожает, вот.

* * *

Когда посуда после «траурного» застолья была перемыта, засобиралась и тетя Катя:

– Как раз успеваю на электричку. Ничего, что я вас тут одних оставляю? Сориентируетесь? Или, может, все-таки остаться пока, а?

– Да езжайте, теть Кать, не переживайте, – отвечала Алина. – Мы с Максимкой ребята самостоятельные, сообразим, что к чему.

– Ну, тогда ладушки. Знаешь, Алиночка, мне словно камень с плеч, что вы пожить здесь решили, правда. Надеюсь, вам тут будет хорошо.

– Мы отлично проведем время, – ответила Алина, искренне веря в свои слова.

* * *

Максимка, лежа на диване, пытался смотреть по телевизору дешевый фильм про свихнувшихся роботов, но его глаза слипались, слипались…

Алина сидела в кресле и с улыбкой наблюдала, как смыкаются веки сына и как он борется со сном, во что бы то ни стало стараясь глядеть на экран. Однако сон оказался сильнее детского упрямства. Алина перенесла Максимку на кровать, которую предусмотрительно застелила тетя Катя.

Несмотря на тяжелый день, самой Алине спать не хотелось. Она уселась обратно в кресло и продолжила смотреть телевизор, предварительно переключив канал. Шел документальный фильм про советский кинематограф – неплохой вариант, чтобы скоротать вечерок.

Но прошло совсем немного времени, и Алина поймала себя на том, что чаще глядит не на экран телевизора, а на стоящую на столе фотографию дедушки в тонкой деревянной рамке. Андрей Петрович выглядел на ней лет на шестьдесят: короткий ежик волос, чуть оттопыренные уши, легкий намек на улыбку в виде приподнятых уголков губ и почему-то удивленный взгляд. Довольно приятное лицо, добродушное, глядя на него, Алина верила, что дедушка не был плохим человеком. Да и с чего бы в этом сомневаться? Нет никаких оснований. А Федор пусть к черту катится со своим непонятным презрением.

Только сейчас Алина обратила внимание, что в гостиной больше не было фотографий, кроме той, что стояла на столе. Зато на стенах висело множество деревянных панно. Замечательные работы, искусные. Одно Алина могла сказать точно о дедушке: он был отличным резчиком. В основном изображал деревья, лесные чащи, но с некоторой изюминкой, привносящей элементы таинственности…

Алина эту изюминку разглядела не сразу, ведь странные существа прятались, маскировались. Они казались частью древесных стволов, частичками листвы, существа выглядывали из-за вздыбленных над землей мощных корней, но как намек, обман зрения. Интересная фантазия, неординарная.

А на одном, самом крупном панно Андрей Петрович изобразил ангела. Широко расправив крылья, он стоял на тропе, и ветви сплетались над ним в виде арки. Ангел был безликим: ни глаз, ни рта, ни носа – это показалось Алине немного жутковатым. И вообще, он не производил впечатления светлого божьего посланника.

Алина провела пальцами по панно, ощутила его лакированную объемность: ай да дедушка, ай да мастер! Она попыталась вспомнить, увлекался ли он резьбой по дереву много лет назад, во времена ее детства… В голове возник образ: Андрей Петрович держит в руках… да, точно, новенькую, украшенную резьбой разделочную доску. Ну, хоть что-то. Хоть какие-то воспоминания, если только образ не ложный.

Документальный фильм прервала реклама, и Алина совсем убавила громкость телевизора. Зевнула, ощутив наконец легкую сонливость, но решила, что постель подождет.

Она подошла к книжному шкафу, и ее взгляд тут же наткнулся на собрание сочинений Шекспира: «Трагическая история о Гамлете, принце Датском», «Сон в летнюю ночь», «Макбет» и… о да, «Король Лир». Алина ощутила себя детективом, разгадавшим маленькую загадку: определенно, между прозвищем дедушки и персонажем произведения Шекспира существовала связь.

Алина осмотрела корешки остальных книг и удивилась, насколько разнообразны были литературные предпочтения деда: Рэй Брэдбери, Клиффорд Саймак, сказки народов мира, Марк Твен, Блаватская, Говард Лавкрафт, мифы Древней Греции, Джеймс Хедли Чейз, малый атлас мира – по виду еще советских времен, Фридрих Ницше, Чехов, словарь русского языка…

Разные жанры книг, резьба по дереву – Алина подумала, что дедушка, возможно, и был замкнутым, но жил в своем особом, совсем не скучном мире. Ей вдруг стало стыдно за то, что она бывала здесь всего пару раз за многие годы. И ведь даже в голову не приходило взять да навестить родного человека. Непростительное равнодушие, итог которого очевиден: близкий родственник теперь в памяти как в тюрьме с непроницаемыми стенами.

Она подошла к окну, вгляделась в ночь и вспомнила кладбище. Вспомнила, что на погребении не испытывала печали. Зато сейчас на душе было тоскливо. Почти беззвучно с губ сорвалось:

– Прости, дедуль.

Алина вздохнула, подошла к дивану и легла, стиснув в ладони пульт от телевизора. Закрыла глаза. Подумала: «Как же здесь непривычно тихо и спокойно». Ей сейчас даже допускать не хотелось, что рано или поздно придется вернуться в Москву. Лучше пока обмануть себя и поверить: все теперь будет прекрасно. Вообще все. Странно, но впервые за долгое время Алине вспомнилась колыбельная, которую пела ей мать. Слова и мелодия всплывали в сознании бережно, осторожно, словно были частичками хрупкого полуистлевшего пергамента – коснешься, и рассыплются в прах…

Ветер горы облетает, баю-бай,

Над горами солнце тает, баю-бай,

Листья шепчутся устало, баю-бай,

Гулко яблоко упало, баю-бай,

Подломился стебель мяты, баю-бай,

Желтым яблоком примятый, баю-бай,

Месяц солнце провожает, баю бай,

По цветам один гуляет, баю-бай…

Баю-бай…

Баю-бай…

Ей снился сон…

Она стояла на широкой тропе, которая тянулась до леса вдалеке. Вокруг была кромешная тьма, но тропа мерцала, словно по ней ползали мириады светлячков, а над лесом колыхалось зеленое с ядовито-желтыми отблесками зарево. Ни луны, ни звезд, ночь словно пожрала мир вокруг, оставив лишь тропу и лес. Темнота выглядела густой, нереальной, шаг с тропы, и исчезнешь, утонешь в беспросветной мгле.

Ноги сами понесли Алину к лесу, но вдруг она захотела оглянуться, посмотреть, что там позади…

– Не оглядывайся, – услышала она шепот, будто отзвуки далекого-далекого эха.

Алина не оглянулась, зарождающийся страх убедил, что это предостережение лучше воспринимать всерьез.

Она шла по тропе, ощущая за спиной чье-то присутствие, кто-то бесшумно следовал за ней. Жутко. Хотелось рвануть вперед и мчаться сломя голову, лишь бы оторваться от неведомого спутника, но сон диктовал свои правила: не бежать и терпеть.

Лес приближался, надвигаясь черной стеной. В зеленом зареве мелькали тени. Алина услышала долгий глухой стон, похожий на гул ветра в гигантской трубе, но это был не ветер, а определенно какое-то существо, ведь в этом стоне слышались отчаяние и боль. Меньше всего Алине хотелось знать, что скрывает мгла. Пугала сама мысль о том, чтобы вглядеться в тьму, – казалось, она затянет, растворит в себе. Нет, не стоит смотреть, не стоит оглядываться.

Справа раздался пронзительный визг – звук приближался, становился все громче и громче, воздух завибрировал, а с ним задрожала и сама сущность Алины, разум вопил: «Не хочу! Пускай все исчезнет…» Вот бы закрыть глаза, вот бы…

Из темноты выплыла голова размером с дом – половину одутловатого лица занимала черная беззубая дыра рта. Выпученные глаза, с крошечными точками зрачков, бешено вращались. Слева кто-то захрипел, но скоро хрип сменился мощным хищным ревом. Огромная голова нырнула вниз – на мгновение мелькнул белесый костистый хребет – и исчезла.

Все звуки стихли. Алина, ощущая себя безвольной куклой, снова шагала в тишине. До леса было уже рукой подать. Она видела, как тропа тянется среди деревьев, корявые ветви шевелились, словно змеи, и сплетались над тропой в подобие арки.

– Не оглядывайся… не оглядывайся, – снова напомнил шепот.

Но она ни на секунду не забывала. Бесшумное, но ощутимое на уровне подсознания дыхание того, кто шел сзади, не давало забыть.

Алина ступила в пределы леса и тут же увидела среди кряжистых мощных стволов множество серебристых рыбьих глаз. Зеленое свечение над лесом пробивалось сквозь густые кроны, размытые блики плясали по листве и корням.

Глаза наблюдали за Алиной, сотни холодных бесстрастных глаз.

На тропу выскочил отвратительный жирный карлик с одутловатым лицом и тонкими костистыми руками. Он зыркнул на Алину, зашипел, разинув зубастую пасть, и скрылся среди толстых узловатых корней.

Неподалеку с треском и грохотом рухнуло дерево, после чего лес наполнили звуки, похожие на карканье ворон и хохот одновременно.

Карлики больше не прятались и все чаще появлялись у тропы. Они скалили пасти, морщили приплюснутые носы, скулили и выли, как псы. А ноги, будто существуя сами по себе, несли и несли Алину сквозь чудовищный лес. Ветви ворочались над ее головой, листва срывалась и, кружась в воздухе, падала на мерцающую тропу.

Но вот впереди показалось что-то белое. Алина вгляделась и поняла: это человек, который будто бы светился изнутри. Но нечто странное было в его фигуре, непропорциональное. Лишь достаточно приблизившись, разглядела сложенные крылья, ангел – о да, настоящий ангел, а никакой не человек – прикрывался ими точно щитом. Он был безликим – ни глаз, ни рта, ни носа, яйцеобразная голова с острым подбородком медленно поворачивалась на тонкой изящной шее то вправо, то влево.

За спиной ангела виднелись руины города – зеленые отблески играли на каменных остовах домов, изгрызенных временем башнях и мостовых, полуразрушенных стенах храмов. Похожие на лабиринт живописные, но пугающие развалины, насколько хватало взгляда.

Алина остановилась. Ангел перестал крутить головой и стоял теперь как мраморное изваяние. Ветви деревьев тянулись к нему, белесые карлики притихли. Но вот он резко расправил крылья, и ветви отпрянули, роняя листву, карлики взвизгнули и попрятались…

И Алина увидела, что скрывал ангел за щитом своих крыльев, и пожалела, что у нее есть глаза…

Это была девочка лет пяти с огромным синим бантом в светлых волосах, в белом платьице и в одной красной сандалии. Она отступила от ангела, глядя на Алину исподлобья, вытянула руку и указала на руины.

– Он там, – ее голос был тихим, но его отзвуки, как эхо, прозвучали многократно. – Скиталец ждет. Он заберет всех нас… всех нас… всех…

Глаза девочки начали выцветать, становясь блеклыми, бессмысленными. По волосам поползла седина. Малышка усыхала, превращаясь в скелет, обтянутый похожей на пергамент кожей.

– Заберет всех нас… – вновь услышала Алина. – Всех…

Ноги девочки надломились. Она упала и рассыпалась в прах. После нее на мерцающей тропе остались лишь платье, бант и красная сандалия.

Алине хотелось зажмуриться, не видеть, но законы сна были безжалостны: смотри и ужасайся. «Но зачем?! – восстал разум. – Зачем?! В этом нет никакого смысла…»

– Зачем, – прошептала она, пробуждаясь, будто выплывая из глубин темного омута. Заставляя сознание выплыть. Ей не хватало воздуха, не хватало сил…

Образы из кошмара закружились в голове. Алина, тяжело дыша, распахнула глаза: «Я здесь! Я уже не там! Спокойно! Спокойно!»

Она долго лежала, глядя в потолок. Подумала с досадой: «Приснится же такое!» Перед внутренним взором все еще стояла девочка-мумия с глазами как у древней старухи – образ, достойный горячечного бреда. Алине нередко снились кошмары, но этот… она его даже анализировать не желала, и уж тем более вспоминать подробности. Пускай скорее забудется к чертям собачьим. Пускай забудется!

Алина села на диван, вытерла ладонью испарину со лба и взглянула на настенные часы: 12.05. «Время ведьм» – как сказал однажды отец. Он произнес это всего лишь раз, во время похода с ночевкой на реку, но Алине эти слова почему-то запомнились.

Она надела тапочки, проведала безмятежно спящего Максимку и вышла из дома на крыльцо.

Воздух пах травами, в звездном небе светил месяц. Тишина и покой, лишь кузнечики ненавязчиво стрекотали да где-то далеко печально кричала ночная птица.

Алина смотрела на черную полосу леса за деревней и думала: «Туда не ведет никакая мерцающая тропа, и там нет безликих ангелов и мертвых девочек. Самый обычный лес. Самый обычный».

Она постояла еще минут пять и отправилась спать, очень надеясь, что кошмары больше не приснятся.

Глава вторая

В то время, когда Алина, стоя на крыльце, слушала сверчков и наслаждалась ночным воздухом, двое мужчин вошли на территорию кладбища. Один освещал путь керосиновой лампой «Летучая мышь», другой – нес лопаты.

Того, что постарше, звали Василий, и он, как и его спутник Леха, был сейчас безмерно счастлив. Еще бы, ведь сегодня вечером случилось настоящее чудо: его, простого грузчика с конфетной фабрики, похабника и законченного грешника, посетил самый настоящий ангел. Ангел, мать вашу! Сияющий и прекрасный!

Это произошло два часа назад, когда Василий только-только закончил свой ужин, состоящий из макарон с ливерной колбасой и чашки чая. Настроение было паршивое – еще с утра разнылась печень, и к вечеру лучше не стало. Он из-за этого даже на поминки Лира не пошел, боялся, что сорвется, нажрется, как свинья, а печень ведь не железная, верно? Его родной брат помер от цирроза, и у него все начиналось так же, с ноющей боли. Василий еще месяц назад собирался сходить к врачу, но все откладывал, боялся. А вдруг и правда цирроз? Нет ничего страшнее, чем выслушивать приговор. Он был из тех, кто тянет до последнего, надеясь, что само собой пройдет. И в конце-то концов, эта чертова печень болела ведь не каждый день, вот вчера, к примеру, и позавчера все было в порядке. Ну, почти в порядке.

Василий наливал себе вторую чашку чая, когда в дверь постучали. Он поморщился: «Какого дьявола?» Видеть никого не хотелось, разве что Маринку, но та отчалила вчера к матери в Тулу, и ее не будет еще неделю.

С выражением недовольства на лице он открыл дверь и увидел за порогом Его – сияющего, с крыльями, сложенными за спиной. И это было… это было… Чудо это было! Настоящее, растворившее в себе все чудо! Все! Голова сразу же закружилась. Сознание подхватил теплый ветер и взметнул вверх, вверх… ощущение счастья разрывало разум, все проблемы забылись, боль исчезла. Хотелось ликовать громко, чтобы все слышали…

Но ангел приставил тонкий изящный палец к его губам:

– Тс-с. Не шуми, друг мой, не шуми.

«Он назвал меня другом! – обомлел Василий. – Я друг ангела!» И бухнулся на колени. У него возникло мощное ощущение собственной значимости. Словно сам господь Бог указал на него своим перстом и сказал: «Ты избранный, сын мой!» Черт возьми, ангелы ведь не являются к кому попало, верно? А еще Василий испытывал дежавю, ему казалось, что он уже видел этого безликого божьего посланника. Возможно, во сне или в раннем детстве.

Ангел вошел, закрыл за собой дверь, проследовал в гостиную. Василий залюбовался его крыльями, сложенными за спиной, они были призрачными, словно сотканными из лунного света. Он пополз следом, с подобострастием глядя на божьего посланника, ему хотелось покаяться в своих грехах и получить прощение, хотелось хоть как-то выразить свой восторг.

– У меня к тебе дело, – ангел уселся на табурет, сложил руки на груди.

– Все что угодно! – тут же отозвался Василий.

Он заметил: голос у гостя был не мужской, не женский, а какой-то… средний. Да, точно – средний. И легкий. На ум пришло именно слово «легкий».

– Все что угодно! Я выполню любой приказ, клянусь.

– Конечно, выполнишь, иначе меня здесь не было бы… Ну так вот, друг мой, слушай внимательно… Через полчаса к тебе явится твой приятель Леха Свиридов, и вы оба пойдете на кладбище. В полночь вы должны быть там, усек?

– Усек, – кивнул Василий, глупо улыбаясь.

– Лопаты, фонарь, стамеску и молоток не забудьте. – Ангел поднялся с табурета. – И смотрите, чтобы вас никто не видел, это важно. Я буду ждать на кладбище. Тебе все ясно?

– Все ясно. Конечно. Как скажете. А вы простите мне мои грехи? – На лице Василия возникло плаксивое выражение. – Их так много. Господи, их так много… Мне страшно, Господи… Прошу, прости, – он быстро подполз к ангелу и ткнулся лбом в пол у его ног. – Пожалуйста, пожалуйста…

Василий услышал, как рассмеялся посланник божий:

– Всему свое время, дружок. А пока тебе придется лопатой поработать.

С этими словами ангел проследовал к двери и вышел из дома. А Василий принялся неумело молиться, хлестко осеняя себя крестным знамением, и молился до тех пор, пока не пришел блаженно улыбающийся Леха Свиридов.

* * *

Ангела они увидели в начале бетонной дорожки, рассекающей кладбище надвое. Его трудно было не заметить, ведь от него исходило сияние. Он держал в руке маленький чемоданчик и насвистывал незатейливую мелодию. Василий почувствовал в ногах слабость – так и подмывало снова грохнуться на колени перед посланником божьим.

Они подбежали к ангелу, изнывая от желания услышать новый приказ. И приказ не заставил себя ждать:

– Идите за мной, – ангел сошел с дорожки и зашагал между оградками. – Будете, ребята, сейчас гроб выкапывать, как вам такое дельце?

– Будем счастливы сделать все, что ты скажешь, – выпалил Леха.

– Будем счастливы, – тут же подтвердил Василий.

– Молодцы. Я переговорил с Богом, и знаете, что он мне сказал? Нет? Он сказал, что теперь вы на особом положении, вот так вот. И насчет грехов… Все зависит от вашего усердия, господа. Только от усердия! От того, насколько быстро вы сегодня выполните свою работу, зависит ваш пропуск в рай, усекли? Да вы просто везунчики, скажу я вам. Не каждому выпадает такая удача.

Леха хлопнул Василия по плечу: мол, мы и правда везунчики!

Ангел остановился. В свете «Летучей мыши» Василий разглядел табличку на деревянном кресте. Вслух прочитал:

– Чудинов Андрей Петрович.

– Лир? – удивился Леха. – Его ведь только сегодня… то есть вчера похоронили.

Ангел поторопил:

– Давайте начинайте копать, нечего болтать. Ночи сейчас короткие, а до рассвета до хрена еще сделать нужно.

Никогда еще Василий не чувствовал такого прилива сил. Он готов был без отдыха перелопатить все кладбище, лишь бы ангелу угодить. Выкопать гроб? Да легко! И ему даже в голову не приходило задаться вопросом: зачем все это нужно? Он поставил лампу возле могилы и принялся расшатывать крест, а Леха убрал венки, поплевал на ладони и начал с каким-то безумным остервенением орудовать лопатой.

Ангел одобрительно кивнул, после чего присел на корточки и открыл чемодан. Внутри, на ложе из красного бархата, лежали пять статуэток, вырезанных из кости, – стилизованные фигурки людей с головами животных: медведя, волка, змеи, петуха и быка. Там же в чемодане лежали толстая свеча, металлическая коробочка, стянутый тесьмой кожаный мешочек, скальпель и компас. Ангел взял фигурку человека с головой медведя, взглянул на стрелку компаса и зашагал прямиком на запад. Сделав несколько десятков шагов, остановился, примостил статуэтку возле белой резной оградки.

– Тэ-эк-с, порядок.

Насвистывая веселую мелодию, он пошел обратно к могиле Лира.

Василий, словно не знающий усталости робот, вспарывал землю лопатой. Заслышав свист, впервые после встречи с ангелом спросил себя: «А как он говорит, ведь у него рта нет? Как свистит?» Василий тут же осекся, ощутив себя полным кретином. «Это же, черт возьми, посланник божий!» – мысленно рявкнул он на себя.

Ангел выбрал фигурку человека с головой волка, сверился с компасом и пошел на юг, но прежде похвалил копателей:

– Да вы прям как экскаваторы. Молодцы!

После этих слов они принялись копать еще усердней – на пределе, обливаясь потом. Стиснув зубы, Василий твердил себе: «Я попаду в рай! Бог простит меня. Простит за все!»

Ангел установил фигурки по всем направлениям сторон света. Василий и Леха к тому времени уже добрались до гроба. Они выглядели такими довольными, словно выкопали сундук с золотом.

– Давайте вытаскивайте его скорее, – нетерпеливо произнес ангел.

Они отбросили лопаты и, кряхтя и подначивая друг друга, приподняли гроб и вытолкнули его наружу. Облегченно дружно вздохнули: дело сделано! Но ангел отдал новый приказ:

– Вскрывайте крышку.

Выбравшись из могилы, Василий безропотно достал из сумки молоток, стамеску и принялся за работу, Лехе же оставалось только держать лампу. Через пару минут крышку сняли. Василий посмотрел на мертвеца и перекрестился, его примеру последовал Леха.

– Вытаскивайте его и кладите во-от сюда, – распорядился ангел, указав на участок земли возле тополя.

Андрей Петрович был человеком крупным и даже в старости не съежился, не усох. Василию с Лехой пришлось изрядно попыхтеть, чтобы вытащить труп из гроба и перетащить его в указанное место. Впрочем, закончив с этим делом, изнуренными они не выглядели, их энергия казалась неиссякаемой, и следующее задание – «сбросить гроб обратно в могилу и закопать как было» – они восприняли с энтузиазмом. Еще бы, ведь сады Эдема уже не казались несбыточной мечтой.

Пока Василий с Лехой сбрасывали землю в могилу, ангел достал из чемодана скальпель и аккуратно провел лезвием между губ мертвеца, освободив их от ссохшегося клея. Возле головы Андрея Петровича установил оставшуюся фигурку человека с головой змеи. С удовлетворением потер руки:

– Ну, пока все. Скоро снова будешь бегать, старичок.

Могилу закопали минут за двадцать. Подровняли насыпь, воткнули крест, водрузили на прежнее место венки – бросишь мимолетный взгляд, и в голову не придет, что была эксгумация.

Ангел обошел могилу.

– Что ж, потрудились вы отлично, ребята. А теперь хватайте лопаты, инструмент и дуйте домой. Как придете, сразу же ложитесь спать.

– А рай? – выдохнул Леха.

Ангел подошел к нему вплотную.

– Я всегда свое слово держу. Или ты сомневаешься?

Леха попятился и энергично замотал головой.

– Нет-нет, я не…

– Будет вам рай. Вы придете домой, смоете с себя грязь, разденетесь и ляжете спать. А когда проснетесь, будете уже другими людьми, обещаю. Никаких болезней, никаких грехов. Ваши души очистятся. И догадайтесь с трех раз, господа, где вас встретит Бог, когда пробьет ваш час?

Василий догадался первым:

– У врат рая.

– Вот именно! – ангел выставил указательный палец. – Умница, возьми с полки пирожок. Вы, конечно же, окажетесь у врат рая, где же еще. Бог будет ждать вас с распростертыми объятиями.

Василий с Лехой переглянулись, схватили лопаты, инструмент, лампу и едва ли не бегом двинулись к выходу с кладбища. Ангел развел руками.

– Мартышки, что тут еще скажешь.

* * *

Василий и Леха проснутся утром от боли в мышцах. Они не будут помнить ни ангела, ни о своем походе на кладбище, ни об обещанном рае. Бедолаги с изумлением станут рассматривать кровавые волдыри на ладонях и спрашивать себя: откуда эта хрень взялась?! Весь день они будут испытывать жуткую тоску, а к вечеру Василий сорвется, купит у Зинки Хромой литр самогона и, несмотря на ноющую боль в печени, нажрется как свинья – все что угодно, лишь бы усмирить тоску. Все что угодно.

* * *

После того как Василий и Леха ушли, ангел установил возле головы Лира горящую свечу. Затем вытащил из металлической коробочки тонкие бумажные полоски, на которых черной тушью были начертаны квадраты, круги, треугольники, ромбы, кресты, черточки, трапеции и спирали, – все эти знаки перемежались с цифрами и странными буквами.

Бумажные лоскуты ангел сжег в пламени свечи, после чего взял кожаный мешочек, развязал тесьму и насыпал на ладонь горку черной пыли.

Листва зашумела сначала справа, потом слева. Тонкий светящийся воздушный поток промчался среди венков на могиле, потревожив искусственные цветы, взметнулся вверх, сделал вираж. А потом призрачный ручей рванул к ангелу, сорвал пыль с его ладони, закружил ее в вихре, поднял к кронам деревьев и рассеял над кладбищем. Микроскопические пылинки оседали на листве, коре тополей, падали на надгробные плиты и могилы. Все пять статуэток одновременно засияли и выстрелили в ночное небо яркими зелеными лучами…

* * *

Первый пилот аэробуса А320 Уральских авиалиний, совершающий рейс Москва – Сочи, открыл рот от изумления: впереди по правому борту темноту пронзили пять зеленых лучей.

– Это еще что?

– А хрен его знает, – прошептал второй пилот, вглядываясь в ночь за лобовым стеклом, – никогда такого не видел. Может, доложим диспетчеру, а?

– Не суетись, думаю, опасности никакой нет.

Самолет пролетел мимо лучей, и второй пилот облегченно выдохнул:

– Кому расскажем – не поверят.

* * *

Тем временем участок кладбища, ограниченный статуэтками, подвергался безумным метаморфозам. На стройных стволах тополей вздувались узловатые грибовидные опухоли, из земли с треском выползали корни, листва на извивающихся ветвях удлинялась – деревья стонали, кряхтели, как древние старики.

Из земли сочился бледный туман, он обволакивал надгробия, кресты и оградки. Кое-где дерн вздувался буграми, разрывался под напором несуразных колючих растений, которые лезли из земли с неестественной мощью.

И посреди этого безумия, склонившись над трупом Лира, стоял ангел.

– Ты чуешь дыхание Скитальца, чертов потрошитель? Чуешь? Это же блаже-енство… Истинное блаже-енство…

В воздухе, будто ниоткуда, появились стайки крупных черных мотыльков, они порхали в лунном свете, оставляя за собой тонкий мерцающий шлейф. Из-под корявых корней выползла огромная жаба, покрытая россыпью сочащихся слизью бородавок. Она вылупила желтые глазищи, коротко рыгнула и издала басовитый утробный рев.

Опухоли на деревьях пульсировали, набухали и лопались, разбрызгивая темную жижу. Среди ветвей тополя, возле которого стоял ангел, заворочалось что-то бесформенное, на мгновение показались глаза-плошки с красными вертикальными зрачками, а потом последовал долгий глухой вой.

Ангел вытянул руку с раскрытой ладонью, и на нее тут же уселся мотылек.

– Ты был прав, Скиталец. Прав, как всегда.

Ладонь резко сжалась в кулак. Ангел снова склонился над Лиром и размазал по его лицу липкую желеобразную массу – то, что осталось от мотылька.

Из тумана к ногам мертвеца выползла тонкая белая змейка. Она подняла плоскую длинную голову и посмотрела бусинками глаз на ангела. Тот кивнул, словно говоря: действуй.

Змейка, прощупывая воздух раздвоенным языком, проползла по отутюженным штанинам Лира, по застегнутому на все пуговицы пиджаку, скользнула по шее, подбородку и буквально вонзилась в ноздрю. Несколько мгновений – и она целиком заползла в нос мертвеца. Кадык Лира дернулся, губы слегка приоткрылись под напором вырвавшегося из глотки шипения.

Из-за деревьев, крадучись и озираясь, начали выходить карлики с белесой морщинистой кожей. Они дергали носами, нюхая воздух, и осторожно, словно боясь обжечься, трогали надгробные плиты и оградки. Карлики то терялись в тумане, то появлялись, их круглые рыбьи глаза сверкали расплавленным серебром, отражая свет луны.

На одного белесого уродца налетела стайка мотыльков. Он заверещал, размахивая тонкими костистыми руками, метнулся вправо, влево, а потом прыгнул за высокое надгробие и притих.

Бесформенное темное нечто среди ветвей снова завыло – карлики взвизгнули, нырнули в туман. Но когда вой прекратился, они снова появились.

– Ты, – указал ангел на одного из карликов. – Иди сюда, живо.

Уродец съежился, морщинистое лицо перекосилось, тонкие бледные губы задрожали.

– Сюда иди! – рявкнул ангел, в его руке блеснул скальпель.

Карлик подчинился, а его собратья попрятались за деревьями. Некоторые из них мерзко хихикали, радуясь, что выбор пал не на них.

Когда карлик подошел, ангел схватил его за жирные складки на шее и приподнял, словно кутенка. Уродец раскрыл зубастую пасть, захрипел, ноги, с широкими, как ласты, ступнями, задрыгались в тщетной попытке снова коснуться земли.

Ангел расправил крылья, лезвие скальпеля вспороло горло карлика, из раны хлынула темная кровь. Уродец дергался, издавая булькающие хрипы, серебро в его глазах начало меркнуть, из пасти выскочил черный дымный сгусток, в котором мерцали зеленые искры, и тело карлика обмякло. Ангел отшвырнул его в туман и сложил крылья.

Черный сгусток несколько секунд парил над лицом Лира, после чего опустился, просочился сквозь приоткрытый рот.

Ангел сжал ладонь в кулак и разжал, сжал и разжал, еще раз и еще, еще и еще… Раздался сначала слабый, но с каждым мгновением усиливающийся звук: тук-тук, тук-тук… Казалось, в пространстве, невидимое глазу, находится огромное сердце, качающее кровь неизвестно куда: тук-тук, тук-тук… Теперь это был мощный, как удары колокола, звук, от которого дрожал воздух, а туман распадался на клочья. Тук-тук, тук-тук… Ветви деревьев дергались, словно руки марионеток, яростно шумела листва. Карлики верещали, выглядывая из-за уродливых стволов, темное бесформенное нечто взобралось к кронам и завыло с удвоенной силой.

А ангел сжимал ладонь и разжимал, еще и еще, тук-тук, тук-тук…

Тело Лира дернулось, выгнулось дугой, из глотки вырвался хриплый долгий стон.

Ладонь ангела застыла, и мгновенно наступила тишина.

Лир разлепил веки. Его глаза были подернуты серой дымкой, узкий зрачок пульсировал.

– С возвращеньицем, – весело сказал ангел. – Ты там в гробу, надеюсь, не скучал? – он наклонился и похлопал ладонью по щеке старика. – Ну, ты лежи пока, приходи в себя. Сегодня та еще ночка, верно?

Ангел поднял статуэтку человека с головой змеи, накрыл зеленый луч ладонью. Подождал немного, пока исходящее от фигурки свечение не угасло, и положил ее в чемодан. То же самое он проделал с остальными статуэтками.

Туман начал рассеиваться. Опухоли на деревьях покрывались коростой, которая трескалась, крошилась и струпьями падала на землю. Странные новоявленные растения увядали, съеживались, карлики отрешенно бродили среди могил, их несуразные фигуры становились размытыми, они будто таяли в ночном воздухе, таяли, таяли…

Время фантасмагории уходило, участок кладбища обретал прежний вид. Темное нечто в кроне тополя печально и тихо завыло – этот звук подхватил легкий ветерок и унес в неведомые дали.

Глаза Лира теряли серую дымку, они становились влажными и осмысленными. Он приподнял голову, зашамкал губами, попытался что-то сказать, но не смог – из глотки вырвался лишь хрип.

– Не стоит, – посоветовал ангел, разминая плечи. – Говорить в ближайшие часы ты вряд ли сможешь. Побочный эффект, знаешь ли.

Но вопреки его словам, Лир сделал шумный вдох и с диким напрягом выдохнул:

– Бо-о-ольно… – На его лбу вздулась вена, из ноздрей потекла темная слизь.

Ангел присел перед ним на корточки.

– Больно? Ну-ну… А что ты, маньяк херов, ожидал, океан экстаза? Ты сдох и воскрес, это всегда больно, по себе знаю. А впрочем, я мог бы дать тебе один порошочек, боль как рукой снимет. Ну так как, дать?

Лир дернул головой. Ангел несколько секунд молчал, а потом грубо ткнул пальцем в его грудь.

– А вот хер тебе, а не порошочек. Хочу, чтобы ты помучился. Должен сознаться… я запретил патологоанатому потрошить тебя, но приказал ему сделать на твоей спине сотню маленьких надрезов. Уверен, сейчас они огнем горят. Горят ведь, верно? – ангел поправил малиновый галстук на шее Лира. – Согласен, с моей стороны это было неразумно делать, учитывая обстоятельства, но вот не смог себе отказать в таком удовольствии, и все тут. Хочешь сказать, что я мелочный?.. Ну да, есть немного, но лично меня это совсем не напрягает, со-вер-шен-но.

Лир застонал и повернулся на бок, подложил руку под голову. Его затрясло, как от озноба. Ангел подошел к кресту, тихо прочитал надпись на табличке:

– Чудинов Андрей Петрович. Тысяча девятьсот сорок третий, тире, две тысячи пятнадцатый. Хм-м… последняя дата теперь не актуальна, забавно, да? – он расправил черную ленту на одном из венков. – От друзей и близких. Черт возьми, да у тебя ведь не было ни тех, ни других. Люди тебе польстили, возложив этот венок. Э-эх, знали бы они, кем ты был на самом деле, старичок. И вообще, твоя могила как одна сплошная ложь, – ангел встрепенулся. – Ну да бог с ней… а теперь пора обрисовать тебе нынешнюю ситуацию. Ты там не уснул часом? Слушаешь меня?

Лир промычал что-то нечленораздельное. Ангел продолжил:

– А ситуация у нас просто замечательная. Скиталец, как всегда, все верно предсказал: тот, кого он так долго искал, теперь здесь – я его сразу узнал, как только увидел, на нем словно печать стоит. И знаешь, что меня удивило? Это ребенок, мальчишка. А то, что он правнук такого долбаного маньяка, как ты, меня вообще убило!.. Ничего себе поворотик, скажи? Просто какой-то взрыв мозга! Меня вообще трудно удивить, но такое… А ведь Скиталец все наперед знал, хитрюга. «Когда Лир умрет, он отыщется», – это его слова, помнишь? Не иначе будущее увидел.

Лир подполз к дереву, прислонился к нему плечом, тяжело задышал, поперхнулся и раскашлялся.

– Я гляжу, в себя уже приходишь, – заметил ангел. – Ну-ну… завтра к вечеру будешь как огурец, сильнее и резвее прежнего, точно тебе говорю.

– Зачем? – прошептал Лир.

– Зачем что? – ангел подошел к нему. – Хочешь знать, зачем я воскресил тебя? Э-э, ну, как сказать, тут две причины. Во-первых, мне очень не хочется, чтобы смерть прекратила твои мучения. Ты ведь не думал, что я возьму вот так просто и отпущу тебя? Губу, надеюсь, не раскатывал, нет? А во-вторых, мне сейчас позарез нужен охотник. Искать, и тем более обрабатывать нового, просто-напросто времени нет. Да и кто, скажи на милость, справится лучше тебя? – ангел повысил голос и хлопнул в ладоши. – Ты, мать твою, всегда был и есть лидер хит-парада! Маньяк номер один! Неуловимый потрошитель! – он потрепал Лира по щеке. – Я в тебя верю, старый мудак, это главная причина почему ты сейчас не в гробу. Вот я и ответил на твой вопрос. Удовлетворен?

Морщась от боли, Лир поднялся на ноги. Его тут же занесло, и он схватился за дерево, чтобы не упасть. Собрался с силами и сумел выговорить:

– Я… сделаю.

– Все, что я скажу, знаю-знаю, – ангел провел ладонью по седым волосам Лира. – Ты ведь самая моя послушная марионетка, – он щелкнул его по носу, отошел и поднял лицо к небу, под свет ущербной луны, который пробивался сквозь теперь уже безмятежную листву. – У тебя есть всего несколько дней, старик, чтобы найти и притащить в убежище пять жертв. Да-да, в этот раз Скитальцу нужно пять детишек. Это станет, так сказать, нашим с тобой вкладом, билетом в будущее. Знаю, дело это не простое, но ты справишься. А сейчас… сейчас подотри сопли и чеши в убежище. Набирайся сил, понял меня?

Лир кивнул, отстранился от дерева и покрутил головой, разминая шею. Сделал шаг, другой, остановился. Ноги дрожали, но он нашел в себе силы продолжить путь, и каждый новый шаг давался ему все легче и легче.

– Вот и ладно, – подвел итог ангел. Он поднял чемодан, тяжело вздохнул: – Да-а, ночка сегодня и правда – та еще.

* * *

Лиру потребовалось минут десять, чтобы дойти до выхода с кладбища. Силы возвращались, но очень хотелось спать и есть – особенно есть. Кишки просто сводило от голода, так и подмывало рухнуть на колени, сорвать пучок травы и жрать ее не пережевывая, все что угодно, лишь бы набить брюхо. Одно хорошо: убежище было недалеко, чуть больше часа идти даже с такими одеревеневшими ногами, в которых еще до конца не восстановилось кровообращение.

А в убежище есть еда. Много еды, запасы как на случай ядерной зимы: консервы, крупы. Ангел обо всем позаботился. Бункер в лесу строили сорокинские мужики, потрудились на славу, а потом благополучно забыли о том, что и где строили. Ангел отлично мог подчинять себе волю людей, но еще лучше он умел стирать память.

Луна светила Лиру в спину. Он шел вслед за собственной тенью и мысленно скулил, как собачонка, у которой отняли кусок мяса: «Я снова хочу умереть…» Но он не мог, самоубийство было не для него. Лир не мог прийти в убежище и повеситься, не мог разбежаться и разбить голову о стену, не мог выпить яд… он не мог сделать две вещи – противиться воле ангела и покончить с собой. Едва начинал думать об этом, как в сознании возникала стена с красной сияющей надписью «Вход воспрещен!». И не существовало такого тарана, которым возможно было эту стену разрушить. Ангел знал свое дело, настоящий профи. Черт возьми, Лир им даже восхищался, хотя и подозревал, что это восхищение вложено в его сознание всемогущим кукловодом.

Вот и опушка. Лир остановился, облизал пересохшие губы и вдруг задался вопросом: «А что там было, за гранью?» Он не помнил никаких пресловутых туннелей, ведущих к свету, – много лет назад ему довелось прочитать книгу доктора Моуди «Жизнь после смерти», сколько же там было свидетельств людей, якобы видевших свет в конце туннеля… Сотни свидетельств, и Лир им даже верил. Но все оказалось ложью.

Он хорошо помнил, как ангел убил его – приложил ладонь к голове, сказал: «До встречи, старый мудозвон», и… и все, смерть. И все? Нет-нет, там за гранью что-то было, Лир знал это. Но как вспомнить? Как? Пытаясь сосредоточиться, он даже забыл про голод. Уверенность, что период между смертью и воскрешением был чем-то заполнен, взбудоражила разум. Может, его душа витала в темноте, в ожидании новой реинкарнации?.. Нет, Лир этого не помнил и с досадой сознавал: можно выдать хоть тысячу предположений, вот только они не заменят правды. А значит, нужно еще сильнее сосредоточиться и вспомнить, в конце-то концов. Ведь там что-то было! Точно что-то было!..

И Лир вспомнил. А вернее, в сознании открылась щелочка, в которую он на миг заглянул и увидел лишь крохотный кусочек кадра бесконечной хроники. Но этого оказалось достаточно: Лир остолбенел от ужаса, сердце едва не разорвалось, разум вдруг оказался возле пропасти сумасшествия и теперь балансировал, пытаясь не сорваться. То, что память милосердно приоткрыла лишь на миг, оказалось слишком непостижимым и слишком страшным – хотя слово «страх» недостаточно мощное, чтобы описать такое.

Что-то немыслимое, грязное, чуждое, вечное…

Оно горело.

Все горело… Вечность пылала…

Душа плавилась, растекалась.

Оно ревело и стонало. Вечность ревела и стонала. И корчилась, корежилась…

Лира затрясло, он обхватил дрожащими руками голову и заорал, выпучив глаза. Он орал и орал, пытаясь с криком выплеснуть ужас, который буквально вибрировал в каждой клетке тела, пожирал разум.

* * *

Рыбак, который дремал над закинутыми донками, встрепенулся, услышав далекий и какой-то нечеловеческий крик. Ночь была такая спокойная, тихая, даже колокольчики на снастях сегодня ни разу не звенели, а тут такое! Кто, боже всемогущий, может так вопить? Что-то дикое, лютое было в этом крике. Рыбак перекрестился, быстро забормотал:

– Господи, спаси и сохрани! Спаси и сохрани!..

Он решил, что на сегодня достаточно рыбной ловли, и принялся торопливо сматывать донки.

* * *

Прошло не менее получаса, прежде чем Лир начал приходить в себя. Как только скачущие мысли обрели хоть какое-то подобие порядка, он подумал: «Что это было?!» Нет-нет, ему больше не хотелось знать, не хотелось вспоминать. Оконце в сознании закрылось, и слава богу! И последнее, что Лир желал бы сделать, это попытаться снова открыть его. Образы, увиденные в этом оконце, стерлись, но страх, как темный шлейф от пережитого кошмара, никуда не делся. И не исчезнет больше никогда. Лир осознавал, что теперь придется жить под постоянным гнетом этого чувства, ведь память всегда могла сыграть злую шутку и обрушить такую лавину ужаса, что мозг просто взорвется.

И это будет только начало, потому как настоящий ад ждет именно после смерти. О да, Лир теперь знал, чем был заполнен период между смертью и воскрешением.

Он вспомнил, как снова мечтал умереть. Идиот! Тупой, тупой, тупой идиот! Умирать нельзя! Все, что угодно, лишь бы жить, абсолютно все! Он камни будет грызть зубами, землю жрать, унижаться, убивать. Скиталец обязательно отметит его старания и наградит вечной жизнью. Скиталец может это сделать, он все может!

Лир немного воспрянул духом, двинулся к убежищу и скоро был возле входа в бункер.

Ангел поработал над этим местом. Забредет сюда грибник и даже не обратит внимания на железную дверь в земле, коснется взглядом и тут же забудет то, что видел. Лир помнил, с какой легкостью Ангел спрятал убежище, на это ушло минут пятнадцать, не больше: он отрубил голову петуху, окропил землю кровью, сжег в пламени свечи исписанные странными знаками бумажные полоски, и… и все. Проще простого, но Лир не сомневался: если бы ему самому захотелось провести этот обряд, то ничего не получилось бы. Что позволено Юпитеру, то не позволено быку.

Лир открыл дверь и в кромешной тьме спустился по ступеням. Нащупал справа керосиновую лампу и спички, зажег фитиль. Облегченно выдохнул:

– Я вернулся.

Он долго стоял, глядя на бетонную стену, на которой висело деревянное панно с цитатой из «Короля Лира»:

«Как мухам дети в шутку,

Нам Боги любят крылья обрывать».

Обессиленно уселся на пол, обхватил голову руками и тихо заплакал.

– Я живой, – всхлипывал он. – Я… живой.

Глава третья

Завтрак Алины и Максимки был незатейлив: чай, бутерброды с маслом и печенье. Покончили с ним мигом и с каким-то радостным азартом. Это так отличалось от их обычных московских завтраков. Алина неосознанно разделила жизнь на «до приезда в деревню» и «после», и то, что было «до», ей сейчас виделось исключительно в сером свете. А что касается «после»… этот период жизни только начинался, но он уже сиял яркими красками. Ну разве там, в Москве, могло утро быть таким ясным? Однозначно – нет.

Про ночной кошмар Алина даже не вспоминала. Образы безликого ангела, девочки с синим бантом и бескрайних руин затерялись в сознании как нечто неважное, мимолетное. К тому же после кошмара Алине приснился хороший сон, подробности которого она почти не помнила, – что-то, связанное с зеленым лугом, цветами и бабочками.

После завтрака вытащила во двор раскладушку (чем не шезлонг?), которую заприметила еще вчера вечером, и кресло. С креслом пришлось повозиться, весило оно немало, а Максимка скорее мешался, чем помогал, хотя и суетился за двоих.

Когда место для отдыха было готово, Максимка плюхнулся на раскладушку, заложил руки за голову и блаженно прикрыл глаза. Алина уселась в кресло, жалея сейчас лишь об одном: в руке не хватало бокала с каким-нибудь холодным экзотическим коктейлем или, на худой конец, с обычным лимонадом. Она решила, что позже позаботится об этом. А пока ей хотелось просто сидеть с закрытыми глазами, дышать деревенским воздухом, слушать, как мухи жужжат. Если повезет, то на руку божья коровка сядет. Алина улыбнулась: последний раз она держала божью коровку на ладони, пожалуй, в юности. Эта маленькая, красная с черными пятнами букашка всегда олицетворяла для нее солнечное лето, такое, как сейчас.

– Ма, – услышала она, – а правда, что если курице голову отрубить, то она без головы еще долго бегать будет?

Вот так вопросик! Алина открыла глаза, удивленно уставилась на Максимку.

– Ты это где ж такое услышал?

– Сенька вчера рассказал.

Алина усмехнулась: вот, оказывается, о чем болтают семилетние мальчишки, пока родителей нет рядом, о безголовых курицах! А с другой стороны, о чем же еще им болтать, о цветочках-одуванчиках?

– Он сказал, что сам видел, как курица без головы бегала, – уточнил Максимка. – А я ему сказал, что он врушка.

Алина дернула плечами.

– Почему ж сразу врушка? Может, он и правда такое видел.

– Ну-у, не знаю. Я ему не поверил. Если курица без головы, то она же не видит, куда бежать, сразу же споткнется и упадет, правильно?

– Это если есть обо что спотыкаться, – возразила Алина. – Камешек там или кочка.

Максимка задумался.

– Все равно не верится. Если сам увижу, тогда поверю.

«Не дай бог тебе такое увидеть! – мысленно воскликнула Алина, а потом задалась вопросом: – А что бы психологи сказали о таком разговоре матери с сыном?» К ее облегчению, Максимка решил тему про безголовую курицу не продолжать. Он запустил палец в нос, задумчиво поковырялся в нем и спросил:

– Ма, я возьму нотбук, а? – именно так, с одной буквой «у».

Алине не нравилось, что Максимка все чаще и чаще проводил время за компьютерными играми. И по этому поводу она обычно успокаивала себя: это пройдет, найдутся другие, более правильные увлечения. А если нет, то доступ к компьютеру будет ограничен. Однако думать об этом сейчас не хотелось. Пусть пока играет в свои любимые стрелялки. В такое прекрасное утро совершенно не было желания что-то запрещать.

– Ладно уж, бери, – разрешила она, впрочем, не забыв вложить в слова нотки упрека.

Минуты не прошло, а Максимка уже сидел на раскладушке, уткнувшись в экран ноутбука. Он врубил «Medal of Honor» и самозабвенно принялся лупить из виртуального автомата виртуальных злодеев. Громкость сделал минимальной – знал, что маме придутся не по душе резкие звуки выстрелов.

Алина снова расслабилась. Какое-то время перед внутренним взором бегала безголовая курица, но потом куда-то исчезла. В лицо дохнул теплый ветерок – как же хорошо, настоящее блаженство, ветерок с запахом трав и крохотной толикой навоза. Где-то жужжала муха, но звук этот был неназойлив и даже приятен. Для полного счастья не хватало только божьей коровки на руке, ну и, конечно же, коктейля в хрустальном бокале. Алина только начала размышлять о том, какой коктейль она сейчас бы предпочла, как ее кто-то снова выдернул из озера блаженства:

– Здравствуйте, и прощения прошу, что от отдыха вас отвлекаю.

Алина встрепенулась, часто заморгала, а потом увидела за низкой щербатой калиткой щуплого старичка в синей панаме. Сразу же вспомнила: это ведь он вчера на похоронах хоть и безуспешно, но пытался поставить на место Федора.

– Здравствуйте, – поднимаясь с кресла, радушно сказала Алина. Максимка же наградил незваного гостя лишь мимолетным взглядом.

– Виталий Аркадьевич, – представился старик и сорвал с головы панаму. – Я напротив вас проживаю, – он улыбнулся и приподнял небольшую плетеную корзинку. – Вот решил вас клубничкой угостить. Только что собрал и помыл. Клубничка отборная, сорт редкий, «Моделайн», уверен, такой ягоды вы еще не пробовали.

Алина слегка смутилась от такой неожиданной щедрости. Она торопливо открыла калитку.

– Ой, да не стоило, честное слово…

– Берите-берите, это ж от души. – Виталий Аркадьевич вошел во двор, водрузил панаму на голову и протянул Алине корзинку. – Сыночек ваш покушает, да и вы сами…

– Ма, можно мне клубнички? – подал голос Максимка. Он даже игру на паузу поставил.

– Она мытая, – напомнил Виталий Аркадьевич.

Алина улыбнулась, поблагодарила и передала корзинку сыну. Тот выбрал самую крупную ягоду и целиком запихал в рот. За первой ягодой незамедлительно последовала вторая.

– Честно говоря, вы мне одолжение сделали, – с довольным видом сознался Виталий Аркадьевич. – У меня, знаете ли, есть одно правило: три добрых дела в день. И этого правила я придерживаюсь без малого вот уже семь лет, – он многозначительно поднял руку с вытянутым указательным пальцем. – Так что вы помогли мне совершить первое за сегодня доброе дело.

Алина рассмеялась.

– Рада, что помогла.

Виталий Аркадьевич вынул из кармана штанов сотовый.

– Видите этот телефон? Откровенно говоря, я им толком и пользоваться-то не умею, не дружу с этими электронными штучками, зато умею слать эсэмэски. Спросите зачем? А чтобы посылать через эсэмэски денежки в благотворительные фонды. Я человек не богатый, но пожертвовать десять-двадцать рублей в день позволить себе могу. Когда совершаешь добрые дела, и живется легче, вот так-то.

Алина машинально мысленно добавила: «Особенно когда добрыми делами хвастаешься перед первым встречным». Она тут же устыдилась своей неожиданной стервозности и выпалила:

– Да вы настоящий ангел.

Виталий Аркадьевич демонстративно глубоко вздохнул и развел руками.

– Увы, для ангела я слишком грешен. Бурная молодость, знаете ли.

Алина указала на кресло:

– Присаживайтесь.

– Нет-нет, благодарю. Я ведь к вам всего на минутку заглянул. – Он подошел к калитке, на несколько секунд застыл, задумавшись, а потом оглянулся. – Надеюсь, вас не слишком расстроил вчерашний инцидент на кладбище?

Алина махнула рукой:

– Пустяки, я уж и забыла.

– Федор неплохой человек, поверьте. Просто… просто находит на него иной раз. Он правда неплохой. – Виталий Аркадьевич выдержал паузу. – Это лет десять назад было, на шатурском водохранилище… Один парнишка под лед провалился. Пока все рыбаки – а их в тот день немало было – стояли разинув рты, Федор, не раздумывая, бросился в полынью и вытащил бедолагу. Уж этот-то поступок явно стоит больше, чем все мои добрые дела, вместе взятые. Плохой человек на такой поступок не способен, согласитесь. Так что вы уж простите его. Уверен, он сейчас жалеет о том, что на похоронах наговорил.

Алина отчего-то в этом не была уверена, но спорить не стала. Виталий Аркадьевич вышел за калитку, пересек улицу и уже весело выкрикнул:

– А корзинку себе оставьте, у меня их полно. Я эти корзинки сам плету, хобби у меня такое.

– Спасибо, Виталий Аркадьевич! – откликнулась Алина, закрывая калитку. Она подумала: «Какой милый старичок. Может, он и был когда-то грешником, но сейчас – ангел во плоти».

Алина взяла из корзинки несколько ягод, одну сразу же съела и мысленно еще раз поблагодарила Виталия Аркадьевича: клубника была исключительная, не чета тому безвкусному недоразумению, что обычно продавалось в московских супермаркетах. Вон и Максимка оценил – умял уже штук десять, хотя он и от клубники из супермаркета никогда не отказывался, детский вкус, на зависть, не привередлив.

Сидеть в кресле расхотелось. Алина прошлась по мощенной кирпичом дорожке вдоль дома, отметила, что земельный участок зарос травой, и если здесь и были когда-то огороды, то очень давно. Но эта неухоженность Алине даже нравилась. Заросли крапивы у забора, огромные лопухи, кусты смородины, корявая яблоня, раскинувшая ветви над плоской крышей сарая, – все это как будто было на своем месте, и буйная растительность прямо-таки кричала: «Долой секаторы и газонокосилки! Да здравствует естественная дикость!» И Алина всей душой поддерживала этот крик, она слишком устала от городской железобетонной угловатости. Ее всегда возмущало, когда в их московском дворе сотрудники коммунальной службы подстригали кустарник и несколько раз за лето скашивали и без того немногочисленную траву. Ничего позитивного в этой газонной эстетике она не видела.

Алина дошла до сарая, подумала: «Зайти или нет?» И все же решила посмотреть, что внутри, хотя особого любопытства не испытывала, если бы дверь была заперта на замок, а не на щеколду, ключ искать не стала бы.

Вошла, осмотрелась и не пожалела, что заглянула.

Пахло здесь лаком и деревом, на стене висел рабочий инструмент, на полке над верстаком стояли склянки. Внимание Алины привлекло панно на верстаке – работа была незавершенной, не покрытой лаком, но и в таком виде она выглядела изумительной и…

«Стоп! Что еще за…»

У Алины по спине побежали мурашки. Она вдруг осознала, что именно вырезал дедушка на деревянном щите. Ей стало не по себе, сознание судорожно пыталось искать логичное объяснение, но пока не находило.

На панно были изображены руины, те самые живописные, но пугающие развалины, которые Алина видела в кошмаре. Те же самые полуразрушенные храмы, остовы домов, ущербные клыки башен. Руины казались бескрайними и чем-то напоминали лабиринт. Нашлось место на панно и деревьям, дедушка изобразил их справа и слева, переплетенные ветви изгибались дугой и тянулись тонким орнаментом вдоль рамы. Алина уверенно подумала, что внизу должна быть дорога, как во сне. А за деревьями – прячутся отвратительные карлики. Да, она четко все помнила.

«Не оглядывайся, – пронеслось в сознании, словно прошуршала палая листва, гонимая ветром. – Не оглядывайся…»

Алина зажмурилась, раздраженно подумала: «Что еще за шутки мозга?» Все это начинало пугать, она уже жалела, что зашла в мастерскую. Перед глазами вспыхивали образы: безликий ангел, девочка с красной сандалией на ножке, руины… Черт возьми, то, что приснился ангел, легко можно было объяснить, но руины! Как такое возможно? На тех панно, что она вчера разглядывала, их точно не было. Вот так загадка. Странность, которой все-таки должно найтись объяснение, нужно только включить логику и отыскать ответ.

«Курица не может бегать без головы, потому что сразу же споткнется и упадет».

Да-да, хотя бы такую логику, корявую и сомнительную. Алина даже пожалела, что она не ребенок, дети без всяких заморочек умеют находить ответы.

Алина открыла глаза, пробежалась взглядом по панно. Проклятые руины выглядели слишком специфично, зрелище, которое ни с чем не спутать. Эти развалины по своему масштабу и из-за какой-то таинственной ауры отличались от виденных в фильмах и на фотографиях. Алина нервно усмехнулась: как называют тех, кто что-то сначала видит во сне, а уж потом наяву? Ясновидящие?.. Нет-нет, это чепуха, бабкины сказки!

Она заметила на тумбочке возле верстака пухлую синюю папку. Что внутри, еще одна загадка? А может, ответы? Алина подумала, что, зайдя в мастерскую, только и делает, что задает себе вопросы. Как говорится – попалась на крючок своего любопытства. И теперь было бы разумно выйти из сарая, подставить лицо солнечным лучам и обо всем забыть: достаточно на сегодня головоломок…

Но руки сами потянулись к папке.

Внутри оказались эскизы. Алина не спеша просмотрела их и наткнулась на набросок развалин. Внизу листа было написано: «Руины города Кер-Ис».

– Хм… вот, значит, как, – пробормотала Алина.

Ей казалось, что она когда-то слышала про город с таким названием, возможно, видела про него сюжет в каком-нибудь документальном фильме – сколько она их пересмотрела, когда подсела на киножурнал «National Geographic». А может, в книге про него вычитала, сейчас уж точно и не вспомнить.

Она закрыла папку и подумала: «Хорошо, что у этого разрушенного города есть название». На подсознательном уровне нечто безымянное ее пугало больше, чем то, у чего есть имя. К тому же короткое слово «Ис» чудесным образом придало эфемерной тайне хоть какое-то подобие формы.

Алина решила больше в мастерской не задерживаться. Поначалу приятный запах лака сейчас ей казался слишком резким, да и любопытство почти сошло на нет и больше не пыталось зацепить взгляд за что-либо.

Она вышла из мастерской, вернулась во двор и уселась в кресло. Максимка, казалось, даже не заметил ее отсутствия – сидел с измазанным в клубничном соке подбородком и сосредоточенно уничтожал виртуальных фашистов.

Алина побарабанила пальцами по подлокотнику, она старалась не думать про руины, но в голове, вопреки ее желанию, то и дело возникали слова: «Город Кер-Ис, город Кер-Ис…» Чертово любопытство снова заворочалось в сознании и начало пробуждаться. А окончательно проснувшись, подкинуло идею: посмотреть про город Кер-Ис в Интернете.

Противиться любопытству Алина не стала и через минуту уже сидела в гостиной с айфоном в руке. Набрала в поисковике «Город Кер-Ис» и даже обрадовалась, когда поиск дал положительный результат…

Как оказалось, это город из бретонских преданий. Он был столицей Арморики. Считалось, что Ис возродится, когда в нем отслужат мессу. Далее шла легенда, в которой нашлось место и предательству, и любви, и мистике, и гибели целого народа. Легенда вдохновила Александра Блока, который использовал ее в лирической драме «Роза и Крест». Писатель-фантаст Пол Андерсон написал серию романов «Король Иса». История города Кер-Ис была описана в романе Абрахама Меррита «Ползи, тень, ползи!».

Алина поднялась со стула, подошла к шкафу и пробежалась взглядом по полкам… Господи, да вот же она, книга «Ползи, тень, ползи!». Абрахама Меррита! Алина задумалась: за ней водилась такая привычка – машинально брать с полки книгу, быстро пролистывать и ставить на место. Может, и вчера она так сделала? Нет, сейчас уже точно и не вспомнить. Она вынула «Ползи, тень, ползи!», пролистала и наткнулась на гравюру. И да, на ней были изображены руины, чем-то напоминающие те, что видела во сне! Вот и ответ, загадка разгадана. Господи, благослови Интернет и его дочку Википедию! Алина уже не сомневалась – вчера вечером она листала эту книгу. Листала и забыла, а гравюра отпечаталась в сознании. Так бывает. И как же хорошо, что не надо было больше голову ломать о следствии и последствии.

Во двор Алина вышла довольная – еще бы, за каких-то пятнадцать минут такую загадку разгадала. А когда увидела во дворе Ольгу с Сеней, ее настроение повысилось в разы.

– Привет, подружка! – весело крикнула Ольга. Ее голову венчала настоящая ковбойская шляпа, глаза прикрывали солнцезащитные очки, а джинсы в обтяжку отлично подчеркивали стройность ног – ни дать ни взять девушка с родео. – Я гляжу, вы тут загораете?

Алина развела руками:

– Просто решили на солнышке посидеть.

– Просто сидеть на солнышке – занятие скучное, – решительно заявила Ольга. – Так что собирайтесь, ребятки, сейчас на рыбалку пойдем, – она кивнула на две телескопические удочки, которые стояли возле калитки. – И да, отказ не принимается.

– На рыбалку! – воскликнул Максимка, и сидящий рядом с ним на раскладушке Сеня засмеялся. – На рыбалку!

– Серьезно? Ты правда хочешь пойти рыбу ловить? – изумленно глядя на Ольгу, спросила Алина.

– А что тут странного?

– Но ты и рыбалка…

– Я ж вас не на медведя охотиться зову, – рассмеялась Ольга, – а всего-навсего на берегу с удочкой посидеть. И плюнь тому в рожу, кто тебе скажет, что занятие это не женское. Если я обладаю изящными ноготками, еще не значит, что не могу червяка на крючок насадить.

– Ма-а, пойдем рыбу ловить! – Максимка вскочил с раскладушки.

Алина замялась.

– Даже не знаю…

– Так, даю пять минут на сборы! – шутливо скомандовала Ольга.

Она нагнулась, запустила руку в объемную спортивную сумку, которая стояла у ее ног, и вытащила две футболки в полиэтиленовых упаковках.

– А это вам подарочки. – Сунула одну футболку Максимке: – Ну-ка, примерь, дружок.

Максимка быстро снял рубашку, вынул из пакета и надел футболку.

– Размер подходящий, – заметила Ольга.

Сияя от радости, Максимка раскинул руки: мол, вот какая у меня обновка, смотрите и завидуйте!

Алина засмеялась, увидев на футболке черно-белый принт с изображением трех сурикатов, которые, как столбики, стояли на задних лапках.

– Оригинально.

Ольга щелкнула пальцами.

– Добро пожаловать в клуб. А сейчас живо собирайтесь, нас рыба ждать уже устала.

* * *

Ольга сняла шляпу и небрежно швырнула ее на траву.

– Все, ребятки, пришли. Как вам местечко? Там дальше, возле лодочных гаражей, еще одно неплохое место есть, если хотите, можем прогуляться…

– Давай лучше здесь остановимся, – торопливо сказала Алина.

Может, дальше и было место лучше, но ей и это нравилось: излучина реки, небольшая песчаная коса, которая заканчивалась заводью.

Ольга кивнула.

– Здесь так здесь:

Максимка с Сеней подбежали к воде, мигом сбросили сандалии и весело запрыгали по мелководью. Алина подумала, что с них лучше глаз не спускать. Ольга принялась разбирать сумку – вытащила покрывало, которое Алина тут же расстелила на границе травы и песка; две литровые бутылки с минералкой; пластиковые контейнеры с салатом и жареными куриными ножками; бутерброды с сыром и ветчиной.

– На природе всегда есть хочется, – зачем-то пояснила она.

Алина рассмеялась.

– Ты всегда с таким набором на рыбалку ходишь?

– Всегда. Но обычно, – Ольга хитро подмигнула Алине и торжественно вынула то, что лежало на дне сумки, – я не беру это! Та-дам!

Увидев бутылку вина, Алина покосилась на резвящихся детей и поджала губы, в ней внезапно заговорила грозящая пальцем, правильная дамочка: «А-яй-яй! Не одобряю!»

– Да ладно, – правильно расценила ее смятение Ольга, – это ж не самогон какой, а легкое винцо. Мы ведь должны выпить, чтобы рыба хорошо клевала?

Этого сомнительного аргумента оказалось достаточно. Алина пинком отправила занудную правильную дамочку к чертям собачьим и махнула рукой.

– Лады!

– Вот и отлично. – Ольга поставила бутылку на покрывало и принялась разматывать удочку.

Алина хотела было помочь и уже потянулась ко второй удочке, как в чехле на поясе завибрировал сотовый. Она вынула телефон и некоторое время смотрела на него, как на скорпиона, готового в любой момент вогнать ядовитое жало в ее ладонь.

Это звонил муж. Алина чувствовала, как нарастает злость: и какого черта она взяла сотовый с собой на речку? Возникла мысль отключить его и забыть про звонок, но… в душе что-то взбунтовалось: не ответить – значит признать свой страх перед этим уродом. Повинуясь секундному порыву, поднесла телефон к уху.

Ее слова прозвучали резко:

– Я слушаю.

Антон тут же отозвался, но вместо приветствия задал вопрос:

– Ты ничего не забыла? – Не дожидаясь ответа, продолжил: – Не забыла, что у отца через три дня юбилей?

– Нет, не забыла.

– И что?

– Мы с Максимкой останемся здесь.

После небольшой паузы:

– Ну вот что, это даже не обсуждается. Слышишь меня? – Антон повысил голос. – Не-об-суж-да-ет-ся!

– Мы не приедем ни на какой юбилей.

– А вот тут ты ошибаешься, коза. Позлить меня решила, да? Хочешь подлянку такую кинуть? Не выйдет, не в этот раз.

Алина представила: муж сидит сейчас в их московской квартире на диване в семейных трусах. В одной руке пульт от телевизора, в другой – телефон. Лицо перекошено от злобы, крылья носа раздуты – мерзкий и такой привычный образ, который Алина сотню раз мысленно терзала и рвала в клочья, как похабный фотоснимок.

– Мы не приедем, – терпеливо повторила она. – И мне плевать, что ты там скажешь своему папаше.

– Смелая стала, как я погляжу. Ну ничего, это не надолго.

– Нас не будет на чертовом юбилее, и точка. Я все уже решила. – Она слышала, как Антон тяжело дышит в трубку.

– Послушай, послушай меня, – он выдавливал слова, как подсохшую пасту из тюбика. – Давай хотя бы на три дня заключим перемирие, ага? Ты ведь знаешь, как важно для отца, чтобы вы были на юбилее. Три дня, а потом делай что хочешь.

– Нет.

– Господи, какого хера, я что, по-твоему, много прошу? Ты ведь сама напрашиваешься на проблемы, а они у тебя будут, уж поверь.

– Я верю, но сейчас мне плевать на тебя и на твоего папашу.

– Максим должен быть на юбилее! – твердо заявил Антон. – Если его не будет, отец такой кипиш поднимет, мало никому не покажется.

Алина знала, что это правда, но своего решения менять не собиралась. Надоело подстраиваться и идти на уступки, как показало время, жизнь от этого лучше не становилась. Давно уже надо было показать характер. А проблемы… они, конечно же, не заставят себя ждать, папаша Антона, Валентин Михайлович Самсонов, – большая-пребольшая шишка – их обязательно устроит. Но думать о проблемах сейчас не хотелось. Будь что будет.

– Как же вы все меня достали! – выдохнула она. – Ты, твой папаша, гребаная свекровь… Да идите вы в жопу, уроды!

В трубке что-то загрохотало. Алина решила, что Антон вскочил с дивана и вдарил ногой по журнальному столику. Сдержанностью он никогда не отличался.

– Ах так, да?! – Антон почти хрипел. – А я ведь хотел по-хорошему, сучка! По-хорошему хотел…

Алина отключила связь, а потом и сам телефон: все, дерьма на сегодня достаточно! Она сделала глубокий вдох и медленный выдох, раздражение от разговора с Антоном немного рассеялось.

* * *

А в двух сотнях километров от деревни Сорокино, в трехкомнатной квартире на окраине Москвы, Антон Самсонов, которого друзья называли Пирсом, из-за его внешнего сходства с Пирсом Броснаном, швырнул сотовый на диван и прошипел сквозь стиснутые зубы:

– Я ведь по-хорошему хотел, сучка!

Он поправил съехавшие на задницу трусы, обошел перевернутый журнальный столик и проследовал на кухню. Очень хотелось курить, и Антон помнил: на полке над холодильником припрятана пачка «Winston». Три недели назад он бросил курить, но сейчас срочно нужно было успокоить нервы. Раньше пара хороших затяжек всегда помогала. Да, эта коза любого способна довести до белого каления, он вспомнил, как она нагло говорила с ним по телефону, совсем, сучка, страх потеряла: «Ты, твой папаша, гребаная свекровь… Да идите вы в жопу, уроды!»

– Сама иди в жопу! – он вдарил кулаком по дверце холодильника. – Я тебя за шкирку к отцу притащу, кошка драная! За шкирку притащу!

* * *

– Какие-то проблемы? – спросила Ольга. Она выдвигала колена второй удочки, а вокруг первой уже суетились Максимка с Сеней. – Ты раскраснелась.

Алина наморщила нос. Голос Антона все еще звучал в ушах: «Хотел по-хорошему, сучка. По-хорошему хотел!»

– Да так, – вздохнула она, – разговор был неприятный.

– Расскажешь? Или это личное?

– Муж звонил. Даже здесь от него покоя нет.

– Вы с мужем рассорились, что ли?

– У нас с ним термоядерная война, а не ссора.

Ольга покосилась на нее с любопытством.

– Вот как?

Алина уселась на краешек покрывала, открутила крышку с минералки и сделала несколько глотков.

– Мы уже давно с ним живем как кошка с собакой, – созналась она.

– Погоди минутку, – Ольга расправила леску, осторожно держа крючок между пальцев. – Сейчас я разберусь со всей этой трехомудией, выпьем по стаканчику и поговорим, ага?

Алина кивнула. Она никому и никогда не жаловалась на Антона, все в себе держала, но сейчас ей хотелось пооткровенничать. Телефонный звонок оказался последней каплей для того, чтобы плотину прорвало.

Ольга насадила на крючки комочки белого хлеба, всучила удочки Максимке с Сеней и, вытирая руки о джинсы, вернулась к Алине.

– Ну что, подружка, оценим, что за вино мне в местном магазинчике подсунули? – Она ловко откупорила бутылку и разлила по полстаканчика. – За рыбалку?

– За рыбалку, – улыбнулась Алина.

Они чокнулись и выпили.

– Ничего так, пить можно, – не слишком довольно отметила Ольга, вытирая ладонью губы.

Алина поставила пустой стаканчик на покрывало. Вино ей понравилось: в меру терпкое, в меру сладкое.

– А Эдик твой рыбалку не любит? – поинтересовалась она.

Ольга ухмыльнулась и нахлобучила свою ковбойскую шляпу на голову.

– Мой ненаглядный муженек сейчас отсыпается. Часам к трем, думаю, проснется.

– Это после поминок, что ли?

– Не-е, – протянула Ольга, – после поминок он еще вчера отошел. Выпил пару чашек крепкого кофе и оклемался. А как оклемался, ему приспичило поработать, на него иной раз находит. Эдик у меня программист, причем талантливый, сейчас, пока лето, на дому работает, и чаще всего по ночам. У него в подвале кабинет свой есть, знаешь, как он его называет? «Мое личное деловое пространство», – Ольга хихикнула. – Даже я Эдика никогда не тревожу, когда он по ночам работает, насчет этого у нас табу. Он сегодня только под утро наверх поднялся и спать лег.

– Ты его любишь? – неожиданно даже для самой себя спросила Алина и тут же смутилась: негоже задавать такие вопросы.

– Скажем так… он меня устраивает, – ответила Ольга. – Мне с ним легко и просто. Эдик совсем не мачо, как ты успела заметить, но он неплохой человек. К тому же хорошо зарабатывает, – она прикурила сигарету, разогнала ладонью облачко дыма. – Эдик ведь у меня второй муж. А вот первый как раз был мачо, красавец хоть куда. Он даже однажды в рекламе зубной пасты снялся: пялился на свое отражение в зеркале, лыбился голливудской улыбкой в тридцать три белоснежных зуба, а потом говорил: «Мой стоматолог плохого не посоветует!» Помнишь такую рекламу?

Алина не помнила.

– Увы. – Она отщипнула кусочек сыра и сунула в рот.

– Это и понятно, сколько таких белозубых в телевизоре мелькает.

– Ты с ним развелась?

– Он умер, – спокойно ответила Ольга и сделала рукой с сигаретой неопределенный жест. – Я его убила.

Алина поперхнулась, откашлялась.

– Что? Ты шутишь?

– Ну почему же шучу? Я в самом деле его убила, правда, косвенно. Рассказать?

– Еще бы! – возмутилась Алина.

Ольга сделала затяжку.

– В общем-то, его убило мое хобби. Я человек, постоянно увлекающийся – извини за тавтологию – всякими увлечениями. То я торты месяца три пекла, правда, хреново выходило. То пыталась пиво домашнее варить – быстро это занятие забросила. То купажом стульев и табуреток занималась – хватило меня недели на две. Сейчас вот, как видишь, рыбалкой увлеклась. А перед смертью первого мужа я решила заняться соленьями. Закатала штук двадцать банок с огурцами, помидорами, кабачками и прочей хренью – все, кстати, по инструкции делала. И вот как-то ночью мой муж пошел в туалет. Шел себе, шел, еще до конца не проснувшись, и тут – ба-бах! – Ольга подпрыгнула на месте, Алина едва не взвизгнула от неожиданности, а Максимка с Сеней оглянулись, на миг позабыв про рыбалку. – Одна из банок с огурцами на кухне ка-ак рванет! У мужа сердце было слабое, какой-то порок врожденный. Рухнул прямо в коридоре, в шаге от туалета. «Скорая» приехала минут через пятнадцать, но, увы, было уже слишком поздно. – Ольга вдавила окурок в песок. – С тех пор я хобби с осторожностью выбираю. К примеру, рыбалка мне кажется вполне безобидным увлечением.

Алина не знала, верить этой истории или нет, слишком уж она казалась нелепой. А с другой стороны, чего только в жизни не случается.

– Клюет! – завопил Сеня. – Тяни скорее!

Максимка рванул удочку вверх, на солнце блеснула чешуя крошечной рыбешки, но всего на миг – рыбка сорвалась с крючка и плюхнулась в воду.

– Ты зачем так дернул, дурак? – громко возмутился Сеня.

– Эй! – крикнула Ольга. – По губам сейчас за такие слова получишь!

Максимка сел на песок, с тоской посмотрел на воду: такая рыбина сорвалась!

– Сами сможете наживку насадить? – спросила Ольга.

Сеня хмуро отозвался:

– Делов-то.

Максимка поднялся на ноги и сердито заявил:

– Ничего, следующая не сорвется. – Вид у него был решительный.

Ольга повернулась к Алине.

– От таких вот неудач рождается настоящий азарт. – Она разлила еще по полстаканчика. – Давай-ка по второй.

Выпили. Какое-то время сидели молча, а потом Ольга спросила:

– Так что у тебя за проблемы с мужем?

Алина задумчиво покрутила в руке пластиковый стаканчик.

– Он подонок, – тихо сказала она. – Никогда не думала, что буду кого-то так ненавидеть. А я ведь с ним семь лет прожила. Раньше, наверное, любила его, хотя сейчас уже в этом не уверена. Даже не знаю. – Алина поняла, что мысли скачут, как зайцы, и попыталась собраться. – Он всегда был избалованным, папаша его избаловал, внушил, что ему все дозволено.

– Он тебя бьет? – сурово спросила Ольга.

– Нет, до этого не доходило. Обычно он кричит как бешеный, руками машет, но бить не решается. А когда не истерит, любит корчить из себя крутого мужика… Вот только я-то знаю, что он за мужик, – Алина нервно усмехнулась и рассеянно уставилась на ползающую по бутылке вина осу. – Пять лет назад Антон сбил женщину. Сел за руль поддатый и сбил, а потом как ни в чем не бывало взял да укатил с места аварии. Слава богу, женщина выжила. Антона быстро вычислили и дело на него завели. Видела бы ты, как он ползал в ногах у своего папаши, рыдал, как последнее чмо, и умолял, чтобы тот помог. Но Валентин Михайлович и так бы помог. Вот только проблемка вышла небольшая: та женщина и ее родственники деньги наотрез брать отказались, сказали: «Хрен вам, а не примирение! Пусть этот урод в тюряге посидит!» Но папаша Антона проблему эту решил, нанял каких-то ублюдков, которые отловили одного из родственников в подворотне и избили до полусмерти.

– А кто у него папаша? – удивилась Ольга.

– Бизнесмен крутой, к тому же – первый помощник губернатора.

– Ого!

– Вот тебе и «ого», – поморщилась Алина. – В общем, дело тогда замяли. Угрозы сработали. Я, конечно же, и сама не хотела, чтобы Антон в тюрьму сел, и вполне смирилась с тем, какой ценой замяли дело, но меня другое взбесило… Антон после всего этого пришел в больницу к той женщине. И пришел не затем, чтобы прощенья попросить да покаяться, вовсе нет. Он всучил ей карамельку и сказал: «Ну что, гадина, посадила меня, а? Если я захочу, то еще и деньги с тебя стрясу за помятый бампер». Когда он мне это рассказывал, его трясло от удовольствия, представляешь? Наверное, именно тогда я начала Антона ненавидеть по-настоящему, во мне будто что-то сломалось… А год спустя, пока он спал, я залезла в его телефон и обнаружила одну видеозапись. На видео Антон со своими дружками трахали какую-то обдолбанную деваху. Знаешь, какая у меня тогда возникла идея? Выложить эту запись в Интернет, опозорить этого урода, а заодно и его папашу подставить. Но что-то меня сдержало.

– Я так понимаю, если бы ты могла с ним развестись, то развелась бы. – Ольга сняла солнцезащитные очки и внимательно посмотрела ей в глаза. – Но ты не можешь, верно?

– Верно. Это все отец Антона. Он сказал мне не рыпаться, пригрозил, что сделает все, чтобы забрать у меня Максимку. Я даже толком не понимаю, Оль, почему он против развода, ведь и я и Антон этого хотим. Мало того, Валентин Михайлович желает видеть в нас счастливую семью и о том, что мы ненавидим друг друга, даже слышать не хочет. Антон его до смерти боится. Да и я, если честно, тоже.

– Тебе не позавидуешь, – покачала головой Ольга. – А как же Максимка во всем этом живет, с таким-то папашей…

– О, здесь не все так ужасно, – перебила ее Алина. – Конечно, я зла на Антона и могла бы сказать, что он хреновый отец, но не хочу врать. Антон любит сына… черт, он даже сказки ему на ночь читает, хоть меня это почему-то и бесит.

– Давай, давай тащи скорее! – заорал Сеня. – Клюет же!

На этот раз Максимке повезло, он поймал уклейку. И радости его не было предела.

Глядя на сияющее лицо сына, Алина вдруг забыла про все свои проблемы и снова ощутила солнечную магию лета. Больше не хотелось вспоминать и думать о будущем, хотелось просто жить, вдыхать свежесть реки и ароматы луговых трав. Хотелось смотреть на небо, провожая взглядом облака. А еще хотелось, чтобы на руку наконец-то села божья коровка.

Через пять минут после первой уклейки Максимка поймал вторую, а затем и третью. Сеня даже обиделся и возмутился:

– Ну почему у меня-то не клюет?!

Алина с Ольгой выпили еще вина. Теперь они разговаривали на легкие обыденные темы и много смеялись. Ольга, как выяснилось, знала много оригинальных анекдотов и рассказывала их едва ли не с актерским мастерством. Время от времени к ним подбегали то Максимка, то Сеня, – схватив бутерброд или куриную ножку, они быстро возвращались к своим удочкам: не дай бог поплавок задергается, а их не будет рядом. Друг другу ребята, похоже, не слишком доверяли.

Алина, наблюдая азарт сынишки, уже знала, что подарит ему на день рождения: удочку и набор всяких штучек для рыбной ловли. Она представила, как будет ездить с ним на водоемы, и кто знает, может, ей самой понравится рыбу ловить. Как сказала Ольга: «Плюнь тому в рожу, кто скажет, что занятие это не женское!»

Больше всего на свете Алине хотелось, чтобы этот день не кончался. Часы, проведенные сегодня на речке, были лучшими за последние годы. Даже телефонный звонок Антона теперь не казался ложкой дегтя в бочке с медом. Все плохое съежилось до размера микроба.

Но вино было давно выпито, а где-то далеко-далеко прозвучал громовой раскат.

– Пора, наверное, собираться, – с сожалением сказала Ольга.

И от ее слов Алине стало немного грустно. Они обозначили границу, за которой сегодняшний день становился прошлым. Мягкий приговор счастью.

Но грусть мигом развеялась, когда Алина вдруг почувствовала, как по запястью, приятно щекоча, что-то ползет. Она улыбнулась и посмотрела на божью коровку. Букашка заползла на ладонь и остановилась между линией жизни и линией сердца.

– Привет, – прошептала Алина, поднеся ладонь к лицу. – А я тебя ждала.

Божья коровка взмыла вверх и полетела над цветущим разнотравьем, туда, где вдалеке зачиналась гроза. Она летела, летела, унося на своих крыльях частичку лета.

Глава четвертая

Гроза добралась до Сорокино к восьми часам. Она принесла с собой ураганный ветер и ливень. Молнии бесновались под аккомпанемент громовых раскатов – яростные вспышки разрывали дождливую мглу, деревья гнулись под напором стихии. Но после девяти гроза ушла, оставив после себя свежесть и туманную дымку. Влага обострила запахи трав, в лучах вечернего солнца заблестела мокрая листва.

Когда Алина вышла на крыльцо и с наслаждением вдохнула свежий воздух, то подумала, что умытое дождем Подмосковье выглядит просто чудесно. Но у Лира, который в это же самое время выбрался из убежища, было иное мнение насчет прошедшего ливня: ему предстояло пройти несколько километров до дачных участков, а топать по мокрому лесу, где каждая капля норовит упасть на голову или за шкирку, занятие не самое приятное.

Он хорошо выспался и сейчас чувствовал прилив сил. Как заново родился, никакого гнета старости, никакой слабости. Вот только в животе что-то иногда ворочалось да время от времени из глотки вырывалась ужасно вонючая отрыжка. Но это мелочи.

Лир уже собирался двинуться в путь, как услышал справа шелест. Он не удивился, когда увидел двух карликов, выходящих из зарослей кустарника. Ангел и раньше давал ему помощников – так, для подстраховки.

Тела и морды уродцев были обрюзгшими, да и двигались карлики с какой-то ленивой меланхоличностью, но Лир знал, что эти существа способны быть очень даже шустрыми, а их умению маскироваться могли бы позавидовать хамелеоны. Полезные ребята. Вот только их рыбьи глаза… Лир терпеть не мог, когда карлики смотрели на него. Их взгляд казался каким-то липким и грязным – ощущение, словно забрался в зловонную лужу.

Вот и сейчас они пялились и морщили свои приплюснутые носы.

– Скройтесь, уроды, – проворчал Лир, отводя взгляд.

Карлики не послушались. Уселись на траву, выпучив бесстрастные глаза.

«Плевать», – с легким раздражением подумал Лир. Он закрыл дверь в убежище и пошел в сторону дачных участков. Ему предстояло выполнить нелегкое дело, но ведь не в первый же раз? Все, как обычно, должно пройти гладко. И если повезет, то в клетке сегодня к полуночи будут сидеть два птенчика. Два из пяти. О да, он очень постарается, может, даже ангел его похвалит.

В животе заурчало, из глотки вырвалась отрыжка. Лир с отвращением поморщился, вынул из кармана серой ветровки кусочек сахара и сунул в рот. Странное дело, он всю жизнь был равнодушен к сладкому, но теперь, после воскрешения… только сегодня съел штук двадцать кусков сахара, но желудок, как капризный ребенок, требовал еще. Лир надеялся, что со временем это пройдет, а если нет, то придется проявить силу воли и отделаться от пристрастия к сладкому, как от вредной привычки. Здоровье ведь нужно беречь – этого правила Лир придерживался, сколько себя помнил. Потому, как он считал, дожив до старости, остался крепким человеком. Его всегда раздражали люди, которые гробили себя алкоголем и наркотой. Слабые ничтожества – и зачем они вообще живут? Ему претила роль судьи, но была бы его воля…

Однажды Лир ездил на выставку современного искусства в Подольск. Но тогда ему запомнились не скульптуры и картины, а привокзальная шлюха, которая за какую-то мелочь предлагала мужикам интим. Она была молодой, почти девчонка, но выглядела настолько потрепанной, что даже не верилось, что кто-то может довести себя до такого состояния.

А еще она была беременной. Заметив это, Лир испытал целый калейдоскоп чувств, над которыми преобладал гнев. Все это было выше его понимания. Молодая беременная шлюха с глазами, похожими на осенние лужи, – от нее все шарахались, как от прокаженной. А она бродила и бродила по полупустому залу вокзала. Точно привидение подходила к мужчинам и предлагала себя отрешенным голосом. Ее красная растянутая кофта была в сальных пятнах, а на изрядно поношенные кроссовки с рваными ошметками шнурков вряд ли позарился бы последний бомж. Но Лир заметил в ее давно не мытых волосах чистую алую ленту, и почему-то это поразило его… нет, даже возмутило. Лента выглядела столь же чуждо, как куст цветущих роз на мусорной свалке.

Все это было настолько неправильно, что у Лира закружилась голова, а затем в висках начала пульсировать боль. Но он не мог оторвать взгляда от девушки. Почему-то не мог.

В какой-то момент шлюха отчаялась найти клиента. С опущенной головой она подошла к окну, выгребла из кармана джинсов горсть мелочи и уставилась на монеты на своей ладони. Так она и стояла в лучах осеннего солнца, а алая лента в волосах будто бы сияла. Лир снова подумал, что это неправильно. Он до боли в костяшках сжимал ручку кожаного портфеля, в котором лежали фотоаппарат, огромная красочная книга «Музеи мира» и новенький инструмент для резьбы по дереву, и чувствовал, как гнев сменялся страхом. Но почему – страх? Так уже было не раз, но почему именно сейчас? Отчего беременная шлюха с алой лентой в волосах так будоражила разум?

Боль в висках усилилась – она пульсировала, пульсировала, пульсировала. В горле сгустилась горечь, грудь стянуло словно железным обручем. А девушка продолжала стоять возле окна, будто памятник всем отверженным, и смотреть на монетки в своей ладони.

Голос диспетчера объявил о скором прибытии электрички, но Лир уже знал, что пока никуда не поедет. Не сейчас. Ему нужно было прекратить все это безумие – оно ведь не исчезнет, если сесть на электричку и укатить куда подальше. И страх не исчезнет. И чертова боль в висках. Лир все это проходил раньше, но в тот сентябрьский день 1995-го ситуация была несколько иной. Глядя на молодую беременную шлюху, он точно знал: ее нужно убить! Вырвать из жизни. И никаких сомнений, как раньше. Ни-ка-ких! Только тогда все будет как прежде. Только тогда неправильное станет правильным. А еще – и это главное – нужно увидеть ее сердце. Обнюхать его, попробовать на вкус и попытаться понять суть страха. Раньше это не получалось, но, возможно, теперь получится? Ведь там что-то есть, и это «что-то» нужно только уловить, пока сердце еще горячее. И тогда, наконец, откроется тайна.

Девушка словно очнулась от странного сна, встрепенулась и сунула монеты обратно в карман. Погладила выпученный живот, что-то пробормотала себе под нос, а потом снова принялась бродить по залу, выискивая клиентов. Мимо нее со скучающим видом прошел милиционер, но, похоже, ему было плевать с высокой колокольни на больную шлюху и на ребенка в ее утробе.

Лир уселся на скамью. Теперь ему оставалось только ждать. Он умел быть терпеливым, вот только боль и какой-то неровный, теребящий нервы страх совсем не скрашивали ожидание. До тошноты хотелось вскочить и начать действовать. Хотелось прямо сейчас подойти к этой шлюхе и предложить направиться в какое-нибудь укромное местечко за пределами вокзала. Она ведь не откажется… Но нет, нужно терпеть. Здесь слишком много свидетелей. Он же не псих, чтобы так подставляться.

В зал зашел прилично одетый старик. Осмотрелся и, заметив шлюху, слащаво улыбнулся. Лир решил, что этот извращенец наверняка ее постоянный клиент – старикашка глядел на девушку как на давнюю знакомую, но в его маленьких блестящих глазках не было радушия. Только похоть.

Когда шлюха и старик проследовали в мужской туалет, Лира передернуло: мерзость! Странно, но он почему-то явственно ощутил резкий запах дерьма. В голове замелькали пошлые грязные образы, от которых боль в висках только усилилась.

Минут через десять из туалета вышла шлюха, а за ней и старик – застегивая на ходу пальто, он сразу же двинулся к выходу. Его морщинистое лицо было почти пунцового цвета.

Примерно через час деваха сумела подцепить пьяного, до ужаса неопрятного мужика. На этот раз, чтобы обслужить клиента, ей хватило пяти минут. Мужик вышел из туалета недовольный. Он ворчал, отплевывался и пытался заправить свитер в брюки.

Люди приходили и уходили, но беременной шлюхой больше никто не интересовался, если не считать тех немногих, кто пытался читать ей нотации. Когда за окном полностью стемнело, девушка точно сомнамбула в последний раз обошла зал, пересчитала деньги и двинулась к выходу.

Лир поднялся со скамьи: пора!

Он следовал за ней по освещенному фонарями тротуару. Боль в висках колотилась в такт биению сердца, страх сгустился где-то в глубине живота, время от времени возбуждая рвотные позывы. Давно Лир не чувствовал себя так мерзко. Очень давно. Но он знал, как излечится – лекарство было рядом, в каких-то десяти шагах. Нужно только еще немного потерпеть.

Девушка остановилась напротив яркой витрины, в которой стояли манекены в богатых платьях. Она долго смотрела на всю эту недоступную для нее роскошь, а потом коснулась кончиками пальцев стекла и улыбнулась. Лир и представить не мог улыбку на безжизненном лице этой шлюхи, но теперь видел: невозможное – возможно. Девушка улыбалась, но глаза ее блестели от слез.

Он подошел ближе, встал под козырек автобусной остановки. А девушка все смотрела и смотрела на волшебный яркий мир по ту сторону стекла. Ее ладонь нежно поглаживала живот. Мимо проходили люди, но сейчас они казались Лиру тенями в сравнении с девушкой – она словно бы была теперь другой, не такой, как там, на вокзале. Яркой, живой. Лиру на мгновение даже почудилось, что она сейчас сделает шаг и растворится среди пестрых праздничных нарядов, станет их частью. Он видел отражение ее лица в стекле витрины – молодого красивого лица.

«Это неправильно! – стонал Лир. – Неправильно!» Он изнывал от желания увидеть ее сердце.

Девушка вздохнула, опустила голову и побрела дальше. Она вышла за пределы света витрины, превратившись в серую унылую фигуру. Минут через пять повернула в подворотню, и Лир сказал себе: «Час настал».

Он ускорил шаг, на ходу доставая из кармашка портфеля заранее приготовленную тонкую стамеску. Сердце бухало в груди, от напряжения онемели кончики пальцев. Лир догнал девушку возле мусорных контейнеров, схватил за плечо и резко развернул. Тусклого света из окон оказалось достаточно, чтобы он разглядел ее лицо – до ужаса равнодушное, без малейшего намека на страх.

– У тебя добрые глаза, – чуть слышно произнесла она.

Лир слышал эти слова не раз, но сейчас, из уст этой шлюхи, они прозвучали как упрек. Где-то завыла автомобильная сигнализация – звук вонзался в мозг, усиливая боль в сто крат. «Это неправильно!» – мысленно орал Лир.

Он зарычал, как зверь, и вогнал стамеску в шею девушки. Тут же отскочил, задыхаясь от бури эмоций. Сквозь красную пелену Лир видел, как шлюха пыталась зажать рану ладонью. Как ее ноги подкосились и она упала между мусорными контейнерами…

На несколько мгновений он впал в ступор, и ему пришлось напомнить себе, что нужно спешить. Лир опустился перед умирающей шлюхой на колени, разорвал кофту, сорвал лифчик. В его голове громыхал колокол: бам-м! Бам-м! И этот звук был болью. И страхом. Чертов колокол разрывал мозг на части, на миллион острых осколков.

Лир вонзил стамеску в грудную клетку девушки и, с каким-то первобытным диким остервенением принялся выламывать ребра, выковыривать куски плоти. Его движения были порывистыми, нервными.

Но вот он добрался до сердца. Горячего, истекающего кровью сердца, в котором, без сомнения, скрывалась тайна. Время для Лира остановилось – это были мгновения, вырванные из вечности. Колокол в голове резко затих, боль исчезла, невидимый железный обруч, стягивающий грудь, лопнул… и сразу стало легко дышать.

Сердце. Лир вынул его из груди девушки, поднес к лицу и сделал глубокий вдох. Он чуял запах крови и… что-то неуловимое, воздушное. Лир пытался анализировать свои ощущения: нужно понять, разгадать тайну! Но сосредоточиться мешала накатившая теплой волной истома. Боль и страх остались в прошлом. Неправильное стало правильным. Тучи в сознании рассеялись, и там снова светило солнце.

А тайна? Да, увы, шанс был утрачен, но у Лира так легко было на душе, так сладостно, что горевать по этому поводу он просто не мог. К тому же маленькая надежда еще оставалась, ведь в теле шлюхи продолжало биться еще одно сердце. Крошечное сердечко ребенка.

Когда десять минут спустя он отошел от растерзанного трупа, сжимая в кулаке алую ленту, – пошел дождик. Лир раскинул руки, улыбнулся и подставил лицо под прохладные струи. Он чувствовал себя так, словно излечился от тяжелой болезни, и ему казалось, что этот дождь – благословение свыше, доказательство, что он все сделал правильно.

На тот день беременная девушка стала его восьмой жертвой. И еще пройдут годы, прежде чем он встретит ангела.

* * *

Лир вышел на опушку, сунул в рот пятый, за время похода по лесу, кусочек сахара.

Почти стемнело, лишь на западе догорала красная полоса заката. Во многих дачных домиках горел свет, где-то далеко играла веселая музыка и смеялись люди. Ни дать ни взять – летняя идиллия подмосковного вечера. Лир, как художник, подумал, что для полноты картины не хватало только полной луны, а в остальном все выглядело очень даже живописно. Как-то он пытался писать маслом подобные мирные пейзажи, но быстро понял, что это занятие не для него.

В доме, который его интересовал, тоже горел свет. И это было просто отлично. Небольшой двухэтажный кирпичный домик на окраине, в нескольких метрах от леса – Лир знал, что большую часть лета в нем проживала одна дружная семейка: муж с женой и двое детишек. Идеальный вариант. Хотя… без мужа было бы лучше.

Лир прикрыл глаза и прокрутил в голове то, что предстояло сделать. Он не сомневался, что его впустят в дом. Тот, кто откроет дверь, наверняка отметит: «У этого человека добрые глаза». И попадется в ловушку. О да, Лир прекрасно знал, что добрые глаза порой оружие лучшее, чем нож.

Но этим вечером и для ножа найдется дело.

* * *

У Алеши этот день был очень насыщенным: утром с папой и младшей сестренкой Дашей ездили в город за продуктами и не упустили случая, чтобы сходить в кинотеатр. Смотрели мультфильм «История игрушек-3». Замечательный мультик, Алеша давно так не хохотал, да и Дашка с папой со смеху покатывались. Жаль, мама дома решила остаться, ей бы тоже понравилось. Конечно, она может его посмотреть потом, в Интернете, как обычно и делала, но это ведь совсем не то. На большом экране в кинотеатре в сто раз круче. А если еще и в 3D – это вообще отпад, ну, так, во всяком случае, Петька рассказывал. Петьке повезло, он в 3D «Аватар» смотрел, и ему родители не говорили, что это очень вредно для глаз. Петьке вообще все можно, ему мама с папой разрешают и жвачку жевать, и кока-колы всякие пить, и в кино его одного отпускают. Везет же некоторым. Правда, он старше на три года, ему уже целых одиннадцать.

Алеша лежал, укрывшись одеялом до самого подбородка, в комнатке на втором этаже дачного домика и вспоминал прошедший день. Рядом на соседней кровати сопела Даша. Алешу всегда удивляло то, как сестренка умеет быстро засыпать: только ляжет в постель и через минуту уже дрыхнет вовсю.

А вот ему отчего-то не спалось, целый час уже ворочался с боку на бок. Даже странно, ведь за день набегался и вроде как устал: сегодня после поездки в город еще и за реку ходили, на лошадей смотреть, а это, как сказал папа, «пять километров туда и обратно». Дашка даже разнылась по дороге, заявила, что у нее ножки разболелись, и папе пришлось посадить ее себе на плечи. Алешу это немного разозлило, ведь она громче всех кричала, что хочет на лошадок посмотреть. Дашка вообще хитрюга, знает, когда нужно захныкать. Девчонка, одним словом. И надо же, она мигом забыла про свои больные ножки, когда лошадок увидела: прыгала от радости так, словно и не устала ни капельки. Вот же хитрюшка мелкая.

Когда вернулись с лошадиной фермы, мама приготовила ужин. Вегетарианский. Алеша хорошо выучил это слово и произносил его без запинки, в отличие от Дашки, для которой оно было ну очень сложным. К тому же сестренка букву «Р» не выговаривала.

Слово-то Алеша хорошо выучил, вот только все эти завтраки из пророщенных злаков, обеды из несоленых овощных супов и ужины из салатов ему не очень нравились. Они, конечно, на вкус были неплохие, но иной раз хотелось и сосиску с котлетой съесть. Или кусочек колбасы. Или ножку куриную – куриную ножку больше всего хотелось. Но мама с папой говорили, что мясо есть нельзя. Почему? Да потому что вредно для здоровья. К тому же людям, которые по-настоящему любят живую природу, а не на словах – птичек, коровок, лошадок, рыбок там всяких, – есть мясо должно быть стыдно. Алеша живую природу очень любил, но мяса все равно хотелось. Год назад втайне от родителей он накопил денежек и купил бигмак. Мм-м… это было что-то! Иногда вспоминал вкус той котлетки в булке, и у него даже слюнки текли. Сказка, а не котлетка!

После вегетарианского ужина всей семьей сели играть в лото, а за полчаса до грозы мама с папой взяли коврики, вышли во двор и начали свои ежевечерние занятия йогой. Они и дня не пропускали без этих занятий. Папа как-то сказал, что благодаря йоге они с мамой проживут до ста десяти лет. Ну что же, Алешу это не могло не радовать, сто десять лет – это очень много.

Иногда к занятиям присоединялась Дашка, но она скорее кривлялась, чем пыталась удержаться в какой-нибудь заковыристой позе. У нее хорошо получалось только на голове стоять, и то, в общем-то, не долго. А уж на дыхательные упражнения ее терпения и вовсе не хватало.

Пока родители занимались йогой, Алеша сидел на скамейке, болтал ногами и рассматривал надвигающиеся тучи. Он думал, что гроза будет о-го-го какой. В отличие от Дашки ему нравилось, когда гром грохотал и молнии сверкали.

В какой-то момент он перевел взгляд на цветочную клумбу… и тут увидел его, самого красивого жука на свете: длинные усики, иссиня-черная в желтую полоску спинка. Чудо, а не жук!

Алеша посадил жука в спичечный коробок, и Дашка сразу же начала приставать: «Дай посмотреть. Ну дай посмотреть…» А он не показывал, ему нравилось дразнить сестренку. Но в конце концов сжалился, поднес коробок к ее лицу и чуть приоткрыл: смотри и помни, какой я добрый. Жук шевелил усами и, пытаясь протиснуться в щелку, шкрябал лапками по картону. «Ух ты! – восхитилась Дашка. – А ты мне такого же поймаешь? Ну поймай мне такого же жучка…»

Мама с папой не одобрили, что Алеша посадил жука в коробок: все-таки живая природа. Но разрешили оставить его до завтра. И это было просто отлично. Честно говоря, Алеша и сам рано или поздно собирался отпустить жука, посадить его на ту самую цветочную клумбу, по которой он ползал. А пока… пока пускай поживет в коробке. Дашка предложила назвать его Кузей, как домовенка из мультика, но Алеша решил, что это глупо. Пускай кукол и пупсов своих называет как хочет, а жук, он и есть жук, ему не нужно имя.

Сейчас спичечный коробок с живым чудом лежал на тумбочке возле кровати. Алеша слышал тихий шорох: жук скреб лапками.

А еще он слышал, как внизу о чем-то спорили родители. В последнее время они часто спорили, и Алеше это не нравилось.

Он смотрел на ночь за окном, и вдруг ему стало грустно, а потом – страшно. Без всякой, казалось бы, причины. Так страшно, что немного затошнило. Откуда-то взялась уверенная мысль: «Там, в ночи, что-то есть. Что-то плохое».

За окном шевелились тени, Алеша вглядывался в них, а воображение рисовало когтистые лапы неведомых чудищ. Но почему? Всего минуту назад он думал о хорошем, а теперь… Вон даже жук притих. Ему тоже страшно? Затаился в коробке, чтобы «плохое» его не услышало?

Внизу раздался стук в дверь: тук-тук-тук. У Алеши перехватило дыхание. Захотелось закричать: «Не открывайте! Не открывайте!», но он лишь смог плаксиво прошептать:

– Не открывайте… Пожалуйста.

Алеша откинул одеяло, сел на кровати, схватил коробок с жуком и прижал к груди. Он слышал, как кто-то из родителей открывает дверь: клик-клик, щелкнул замок. От этого звука по спине к затылку поползли мурашки. Алеша, держа в руке коробок, поднялся с кровати. Он слушал, вслушивался: папа внизу с кем-то разговаривал. И кажется… спокойно так разговаривал, мирно. Если бы в дом явилось чудовище, то папа бы кричал, правда ведь? И мама бы кричала.

Эта мысль немного успокоила Алешу. Но ему все-таки хотелось знать, кого родители впустили в дом. Сосед зашел? Нет, нужно своими глазами увидеть, чтобы тот страх, что еще теплился, полностью исчез.

Алеша поднес коробок к губам и чуть слышно произнес:

– Зря ты боялся, Кузя.

Он пересек комнату, приоткрыл дверь и увидел внизу папу, маму и… большого, как медведь, дедушку. И, конечно же, никаких чудищ. Ни-ка-ких! Гость что-то говорил, но в какой-то момент заметил стоящего вверху лестницы Алешу, и смущенно улыбнулся.

– Ой, простите, пожалуйста, я, дурак эдакий, кажется, вашего сыночка разбудил.

– Ничего страшного, – махнул рукой папа. – Так где, вы сказали, ваша машина застряла?

– В километре отсюда, возле поворота. В телефоне, понимаете ли, батарейка разрядилась, а мне бы только сыну позвонить, чтобы он приехал и мою машину отбуксировал…

Алеша подумал, что у этого дедушки добрые глаза – ему бы бороду белую, шапку красную, и будет вылитый Дед Мороз.

Мама пошла за телефоном. Гость сказал папе:

– Ради бога, простите за беспокойство.

И тут случилось то, от чего Алеша оцепенел: в руке старика откуда-то взялся нож. Папа отпрянул, открыл рот и успел произнести удивленное «что»…

Лезвие вонзилось ему в живот, в грудь, опять в живот.

Старик бил и бил ножом.

Бил и бил.

Завизжала мама, но в приоткрытую входную дверь буквально влетели два маленьких страшных человечка – они сбили маму с ног. Один из них вонзил зубы ей в шею. Острые кривые зубы… А глаза у человечков сверкали, как начищенные серебряные монеты…

Алеша не мог пошевелиться. Не мог плакать. Он вообще ничего сейчас не мог. Лишь его ладонь, будто существуя сама по себе, сжалась в кулак – спичечный коробок смялся, внутри что-то хрустнуло. Алеша чувствовал, как по ногам текут теплые струи. Он не хотел все это видеть, но взгляд как цепью приковало к папе, который скреб скрюченными пальцами по полу, пытаясь оттащить свое окровавленное тело подальше от старика.

А потом цепь лопнула, взгляд заметался и остановился на маме – ужасные человечки навалились на нее, а она дергала ногами, дергала, дергала… и хрипела. И папа хрипел. Они мечтали дожить до ста десяти лет. Это много… это слишком много…

Они открыли дверь чудовищам!

Зачем они открыли дверь чудовищам?!

Зачем, зачем, зачем…

Все закружилось. Алеша кричал, или ему казалось, что кричал, ведь он не слышал собственного голоса. Зато слышал чавканье и хрипы. Хрипы и чавканье…

– Спокойно, малыш. Спокойно.

Кто это сказал? Кто?! Чудовище? Оно рядом? Пошел красный дождь. Перед глазами Алеши замелькали красные струи, и сквозь них он увидел лицо старика.

– Успокойся. Я тебя не трону. Никто тебя не тронет.

У него по-прежнему был добрый взгляд. Но он ведь чудовище! Ноги Алеши подкосились – старик подхватил его и понес вниз. А вверх по лестнице пробежали странные человечки.

Алеша отключился, будто провалился в темную-темную яму, а очнувшись, понял, что сидит на диване. Красный дождь по-прежнему шел – он почему-то вонял мочой и чем-то кислым, мерзким. Сквозь пелену дождя на Алешу смотрел старик.

– Оклемался? – голос донесся словно бы издалека. – Эй, ты слышишь меня, малыш? Ну-ка кивни, если слышишь.

Алеша кивнул и подумал, что завтра нужно непременно отпустить жука на волю. Утром, когда солнце выйдет, а красный дождь прекратится… Они всей семьей пойдут выпускать на волю жука… обязательно всей семьей… А потом мама приготовит вегетарианский завтрак… Никакого мяса… Мясо есть нельзя…

Кто-то рыгнул. Алеша помнил, как папа говорил, что рыгать неприлично. А где папа?.. Наверное, спит. И мама с Дашкой. Даже жук Кузя… Они все спят… А он почему не спит, ведь ночь давно…

«…Там в ночи что-то есть. Что-то плохое…»

…Или спит? Нет, это нехороший вопрос, его не нужно задавать сейчас. Алеша увидел Дашу. Сестренка действительно спала, но почему-то на половике, возле входной двери. А рядом стояли странные, очень странные человечки.

– С ней все в порядке, – сказал старик. Его голос с трудом пробивался сквозь красный дождь. – И с тобой все будет в порядке. Ты хорошо меня понимаешь?

Алеша снова кивнул. Или ему показалось, что кивнул? Старик тихонько похлопал его по щеке.

– Сейчас мы выйдем из дома и немного прогуляемся, ага? Ты, главное, знай: с тобой и с твоей сестренкой ничего страшного не случится.

– Ничего… страшного, – заторможенно повторил Алеша, глядя на спящую Дашу. Ему тоже хотелось спать.

И он уснул, снова провалившись в черную яму.

– Эй, малыш, – услышал Алеша. Он открыл глаза, часто заморгал. Увидел, что старик надевал на его ногу кроссовку. – Ты уж больше не отключайся, ага?

Алеша подумал: «Ага». Но зачем этот дедушка его постоянно будит? А старик, завязав шнурки, подошел к холодильнику, открыл дверцу, осмотрел полки. Взял баночку с малиновым джемом и сунул в карман ветровки. Пробормотал:

– Все ж лучше, чем сахар лопать, правда ведь? – Он посмотрел на человечков. – Ну а теперь, ребята, нам, пожалуй, пора.

Человечки подошли к Алеше, схватили его за руки и потянули. Он послушно поднялся с дивана. Ему очень хотелось, чтобы красный дождь прекратился. Справа на полу что-то лежало – в том месте дождь был сильный-сильный, за струями не разглядеть. Но кажется, там спал папа. Или мама? У них такая игра – спать этой ночью на полу?

Его куда-то вели сквозь красный дождь. Вот уже и дверной проем остался за спиной… Дом, где спали мама с папой… И жук в спичном коробке… Они все спали…

Все.

А впереди был темный лес.

Дедушка, который нес Дашу, включил фонарик. Алеша механически переставлял ноги и думал о лошадях на ферме за рекой. О съеденном год назад бигмаке. О Петьке, которому все можно. О том, что ничего страшного не случится… Он думал обо всем сразу.

И о том, что красный дождь, наверное, никогда не прекратится.

* * *

Лир был доволен. Еще бы, все ведь прошло просто отлично, а это означало, что удача по-прежнему на его стороне. Жаль, конечно, родителей этих детишек, но они были преградой к намеченной цели. Выполняя задания ангела, иногда приходилось кого-нибудь убивать. Увы, такова уж работа охотника. Ну что поделать, когда иной раз и выбора даже нет?

Он вовсе не испытывал удовлетворения от убийства той симпатичной стройной женщины и ее добродушного мужа. И уж тем более не желал искать в их окровавленных сердцах тайну. Это были обычные люди, а не те, похожие на людей, твари, порождающие страх и боль. Самые обычные.

Лир посмотрел на мальчика, которого, как собаки-поводыри, вели карлики. Он подумал, что и с детьми ему повезло: девочка сразу же лишилась чувств, когда увидела уродцев, а мальчонка ушел в себя. Хорошо, что не было никаких безумных истерик и воплей. В ином случае пришлось бы применить грубую силу. Возможно, еще придется, а Лиру этого очень не хотелось. Это же все-таки дети, а он ведь не чудовище какое…

Вовсе не чудовище.

Глава пятая

Как бы Алине хотелось, чтобы нынешний день в своих радостных интонациях походил на вчерашний. Но уже с утра парочка мелких неприятностей подпортила настроение: снимая чайник с плиты, Алина его выронила. Чайник грохнулся на пол, а выплеснувшийся кипяток обварил лодыжку – само собой, было больно, однако не до такой степени, чтобы вопить и лезть на стенку. Слой крема для рук на место ожога, вот и все самолечение.

А около полудня Максимку ужалила в шею оса. Тогда-то Алина и решила, что день не задался. Пара неприятностей за такое короткое время – это, конечно, еще не черная полоса, но повод достаточный, чтобы расстроиться.

Ко всему прочему, небо сегодня было серым, а воздух душным – два фактора, которые отчего-то заставляли Алину мыслями возвращаться в Москву, к проблемам. Все плохое, что осталось там, в неприглядном прошлом, напоминало о себе, как боль в чертовой обожженной лодыжке. Проклятый чайник. Именно его Алина винила в том, что в голове то и дело всплывали неприятные мысли. Он стал первым звеном в цепочке. Вторым – оса.

А после обеда, когда Алина пыталась поднять настроение, просматривая смешные видеоролики на ютубе, появилось и третье звено…

В гостиную растерянно вошел Максимка. Его лицо, руки, футболка с сурикатами были испачканы в чем-то черном.

– Я это… – промямлил он, хлопая глазами. – Я там на полочке баночку нашел… С тушью… Хотел открыть, а она… она плесканулась немножечко. Я нечаянно…

Вчера Алина рассмеялась бы, ведь вид у Максимки был очень даже потешным – совсем как у мальчика на картине «Опять двойка». Но сейчас она тяжело вздохнула, не скрывая недовольства.

– Плесканулась, говоришь? Вот прямо так взяла сама и плесканулась?

– Ага, – Максимка выпятил губу.

– И о чем ты вообще думал? Неужели так трудно быть хоть немножко поаккуратней?

– Я… я неча-аянно.

– Как поросенок, честное слово.

Максимка промолчал. Он нахмурил брови, как сыч, и Алина почувствовала раздражение: сейчас сын был похож на отца, когда тот строил из себя крутого мужика. Она закрыла ноутбук, поднялась с дивана.

– Ладно уж, пойдем отмываться. Хотя я понятия не имею, как эту чертову тушь отмыть. А футболку точно на выброс. Ну что мы теперь тете Оле скажем? – И, уже выходя из комнаты вслед за Максимкой, тихо добавила: – Да что ж сегодня за день-то такой…