Билл Клегг

Семья в огне

Посвящается Вану и нашим семьям

Вы бы это

слышали,

его голос был

незабываем, неотразим, его голос был

как волшебный сад, протканный ароматами.

«Понимаете ли вы, что такое семья?»

Их глаза закрыты.

Потому я и знаю,

что мы там,

внутри,

где пространство

меж темной столовой и светлой кухней

соткано из пара и звуков.

Мы там, потому что я голоден,

скоро мы сядем за стол

все вместе, и голод мне в радость. Алан Шапиро «Песни и пляски»

Сайлас

Он просыпается от рева сирен. Их много, и они совсем рядом. Гудят клаксоны: коротко, сердито, словно звонки, возвещающие о тайм-аутах в баскетбольных играх (в школе он только смотрит баскетбол, сам не играет). На экране мобильника 6:11 утра, но дома никто не спит, и по особому надрыву в мамином хриплом голосе, который перекрывает голоса папы и сестер, становится ясно: что-то стряслось.

Не успев даже скинуть одеяло, Сайлас выдергивает из-под кровати желтый рюкзак. Достает оттуда маленький красный бонг, который недавно – на пятнадцатый день рождения – ему подарил Итан, и заодно пакетик с травой. Пакетика хватило меньше чем на неделю. В основном он курил ее, пока полол клумбы и внутренние дворы богатых нью-йоркцев. Выбрав зеленый комок из маленького серого контейнера с заначкой, он осторожно разламывает его на две части и кладет кусок побольше в железную чашу. Берет початую бутылку воды с тумбочки и отливает немного в бонг, поджигает… Делая вдох, наблюдает, как завиток дыма приближается к его рту, густеет за красным стеклом, а потом медленно разворачивается, словно белая простыня в воде. Когда комочек почти полностью превращается в пепел, Сайлас пускает дым в легкие. Вода в бонге громко булькает: надо вдыхать осторожнее, чтобы не шуметь. Он открывает окно, снимает сетку и высовывается на улицу, делая один-единственный резкий выдох.

Дым парит, попадает в поток воздуха, исчезает; щеки и шею окутывает прохлада. Скоро травка сделает свое дело. Небо на востоке розовое и бледно-голубое, в самой вышине виднеется белый след самолета. Полоска рыхлая и пушистая, стало быть, самолет пролетел где-то час назад, еще до рассвета. Куда, интересно? От дури мысли начинают путаться.

На лужайку неуклюже приземляются четыре мясистые вороны. Они садятся, делают шаг вперед, убирая крылья внутрь грудастых тушек. Они размером почти с кошек, думает он, глядя на их быстрые механические движения. Через некоторое время вороны ни с того ни с сего замирают на месте. Он знает, хотя и не видит их глаз: птицы таращатся на него. Ветер взъерошивает их перья, и вот они уже парят в небе. Там они кажутся еще больше, и только сейчас Сайласу приходит в голову, что это могут быть ястребы или стервятники. Внезапно – словно кто-то включил звук – со всех сторон на него обрушиваются пение, чириканье и свист всевозможных птиц. Сайлас от испуга ударяется затылком об оконную раму. Потерев ушибленное место, он высовывается из окна еще сильней. Опять сирена, визжит на сей раз громко и безотлагательно.

А вороны куда подевались? Исчезли в сложносочиненном утреннем небе. Вместо них среди белых клубов и полосок он пытается разглядеть знакомые картинки: вот две могучие голые груди, вот солнечные очки, вот огненная птица раскинула крылья. А потом он видит то, что ни с чем нельзя спутать: откуда-то сзади поднимаются клубы густого черного дыма. Пожар? Горит его дом?! Нет, все-таки дым поднимается из-за деревьев на дальнем конце участка. Тут только Сайлас начинает чувствовать запах дыма – маслянистую вонь, которая означает, что горит не только дерево. Вкус пожара мешается с травкой, ее дым все еще стоит в горле. Птичье пение нарастает. Они кричат, каркают: «Иди! Туда! Иди!» Нет, так не бывает, птицы не говорят. Сайлас моргает, пытаясь разобраться в происходящем: дым, запах, вороны, сирены, величественное небо. Может, это сон? Ночной кошмар? Или галлюцинации – от наркоты? Он купил ее в придорожном фермерском киоске у Тесс – обычно травка у нее слабая, не то что забористая дурь, за которой они с друзьями ездят на юг, в Йонкерс. Ох, вот бы это был сон или глюки… Но нет, все по-настоящему. Без дураков.

Из-за деревьев поднимается столб черного дыма, какие рисуют в мультиках про охрану природы. Потом из того же невидимого источника вдруг выплывает огромное, больше всех остальных, облако. Оно густое, плотное, угольно-черное и немного серебристое по краям. Поднимаясь в небо, оно начинает расползаться, сереть, зеленеть, а затем превращается в длинный крючковатый перст, указующий куда-то за горизонт.

Сайлас пятится от окна. Он до сих пор во вчерашних шортах и футболке. Надев старые серые кроссовки «Нью бэлэнс» – в них он обычно ходит на земельные работы или рубит дрова с отцом, – Сайлас заглядывает в зеркало и видит, что глаза у него красные, чуть вытаращенные, а зрачки расширены. Немытые русые волосы местами торчат, местами липнут к голове. Он проводит дезодорантом под мышками и надевает черную лыжную шапку, делает глоток воды из бутылки и закидывает в рот несколько жвачек «Биг ред». Затем хватает желтый рюкзак и упаковывает в него бонг, зажигалку и маленький серый контейнер. Потерев глаза обоими кулаками, делает глубокий вдох, выдох и шагает к двери.

Коснувшись пальцами дверной ручки, он вспоминает минувшую ночь. Пятится, прокручивает в голове свои последние действия перед сном, потом еще раз и еще: может, ему это приснилось?

Не пыхнуть ли еще разок перед выходом? Нет, не стоит.

Сайлас замирает и шепчет себе под нос: «Я в норме. Все хорошо. Ничего не случилось».

Внизу невинно, как старинный телефон, трещит мамин мобильник. На третьем гудке она берет трубку, и дом мгновенно погружается в тишину. Слышно только рев сирен за окном, недовольное гудение клаксонов и вертолет, который где-то вдалеке месит винтами воздух. Отец выкрикивает его имя. Сайлас отходит от двери.

Джун

Она уедет. Сядет в свой «Субару»-универсал и отправится извилистыми, ухабистыми дорогами до шоссе, а там выберет путь на запад. И будет ехать столько, сколько сможет проехать без паспорта, потому что документов у нее теперь нет. Водительские права тоже сгинули – вместе со всем, что было в доме, – но они ей и не понадобятся. Если не нарушать правил, никто ее не остановит. Вообще-то она не планировала уезжать так сразу, но утром, проснувшись, приняв душ и медленно натянув джинсы и полосатую хлопковую футболку с вырезом «лодочкой», которую носит уже несколько недель, она поняла: ехать надо сейчас.

Она моет и вытирает чашку с отбитым краем, керамическую миску и старую серебряную ложечку, которой пользовалась с тех пор, как поселилась в этом чужом доме; ощущает вес каждого предмета, аккуратно убирая их обратно в шкаф. Собирать ей нечего и незачем, хватит той одежды, что уже на ней, и льняного жакета, который она накинула восемнадцать ночей назад, выскакивая из дома. Медленно вдевая руки в поношенные рукава, она пытается вспомнить, зачем вообще тогда его надела. Может, на кухне было холодно? И где она его взяла – сняла с захламленной вешалки у двери, после чего тихонько сбежала в поле, стараясь никого не разбудить? Так было дело? Теперь уж не вспомнить. Она вновь начинает прокручивать в голове события той ночи и наступившего следом утра, с дотошностью следователя изучая каждый свой шаг и поступок. Нет, хватит!

Повезло, что в кармане жакета оказались ключи от машины и банковская карта. Впрочем, назвать себя везучей язык не поворачивается. И ни у кого не повернется. Однако эти припрятанные мелочи позволят ей теперь уехать из города, а больше ей ничего и не надо. Дело не в желании сменить обстановку, нет. Сегодня утром она внезапно осознала, что ее время здесь подошло к концу. Ладно, выдыхает она, словно уступая незримому собеседнику победу в долгом и мучительном споре. За окном дома, который ей не принадлежит, распустился оранжевый и красный лилейник. Она опирается руками на край кухонной раковины; из подвала доносится протяжный, резкий писк закончившего работу сушильного автомата. Меньше часа назад она заполнила его барабан влажным постельным бельем. Фарфор приятно холодит ладони. Дом оглушительно безмолвен и пуст. В груди снова начинает медленно ворочаться и скрестись давняя боль. Лилейник трепещет на утреннем ветру.

Она не плакала. Ни в тот день, ни на похоронах, ни потом. Слова не идут в голову, поэтому она почти все время молчит, лишь кивает или мотает головой при необходимости да отмахивается от заботы и любопытства окружающих, словно от назойливой мошкары. Пожарные и полицейские скорее отвечали на вопросы, чем задавали их: старая плита, утечка газа, который всю ночь заполнял первый этаж дома, потом искра – от выключателя или от зажигалки, – взрыв, мгновенный и всепоглощающий пожар. Никто не спросил, что она делала на улице в пять сорок пять утра. Однако полицейский все же поинтересовался, не было ли у Люка повода причинить вред ее семье, и тогда она молча встала и вышла из церкви, в которой расположился импровизированный оперативный штаб. В этой церкви – практически через дорогу от дома – должна была выходить замуж ее дочь Лолли. Ничего не подозревающие гости начали собираться в районе часа дня, но вместо праздника обнаружили множество репортеров, полицейских и пожарных машин, «Скорых». Она помнит, как вышла из церкви навстречу подруге – Лиз ждала ее в машине. Все голоса моментально утихли, толпа разошлась, уступая дорогу. Она услышала свое имя – кто-то позвал ее, тихо и робко, – но она даже не обернулась. Дойдя до конца парковки, она явственно ощутила себя неприкасаемой. Не потому, что люди боялись ее или презирали; непристойна была сама ее утрата. Абсолютное, безутешное горе – не выжил никто – заставляло умолкнуть даже тех, кто ежедневно сталкивался с людской болью. Открывая дверь машины, она чувствовала на себе взгляды. Краем глаза она заметила, что к ней идет какая-то женщина… Мать Люка, Лидия – фигуристая, в яркой блузке, с растрепанным пучком каштановых волос. Они уже встречались сегодня, но, хотя Джун и тянуло к Лидии, найти в себе силы на разговор она не смогла. «Поехали», – выдавила она подруге, которая сидела за рулем такая же оглушенная и зачарованная, как все остальные.

Полиция больше не допрашивала ее о случившемся ночью и утром, друзья прекратили задавать одни и те же безопасные вопросы – как она держится, нельзя ли ей чем-то помочь? – когда она перестала на них отвечать. Натянутая улыбка и пустой взгляд отваживали даже самых настойчивых и любопытных. Особенно настырной оказалась ведущая утренних новостей. «Наши зрители хотят знать, как вы выживаете», – сказала ей тетка с гладким, словно яйцо, личиком (хотя по телику она мелькала начиная с 70-х). «А никто не выжил, – ответила Джун и коротко попросила: – Перестаньте». Ведущая повиновалась. В конце концов вопросы были исчерпаны, все собравшиеся на свадьбу гости разъехались, и пятидесятидвухлетняя Джун впервые в жизни осталась одна. Первую неделю, да и потом тоже, она отказывалась плакать и разваливаться на части – и вообще каким-либо образом запускать в себе процесс возвращения к новому, совершенно теперь пустому миру (или, как написал в записке анонимный даритель одного из сотен похоронных венков и букетов, «начинать жизнь заново»).

Джун застегивает жакет на пуговицы и запирает ставни и двери маленького коттеджа, в котором ей любезно разрешила пожить одна художница. «Живи, сколько понадобится, – сказала ей Максин по телефону, – и будь как дома». Когда все случилось, Максин была в Миннеаполисе. Как она узнала о случившемся? И как поняла, в чем сейчас нуждается Джун? Загадка. Есть такие люди, решила она, которые волшебным образом появляются в твоей жизни в самые страшные моменты и точно знают, что делать, какие пустые места заполнять. Домик Максин находился на другом конце Уэллса, того же городка в округе Личфилд, штат Коннектикут, где был дом у Джун. Девятнадцать лет подряд она приезжала в Уэллс на выходные, а последние три года жила здесь постоянно. Пыльный коттедж художницы располагался достаточно далеко от того места, где раньше стоял дом Джун, и отчасти благодаря этому она смогла пережить последние три недели. Постыдное осознание выносимости бытия посещало ее ежеминутно. «Как я здесь оказалась? Почему?» Этими вопросами она позволяет себе задаваться, но все остальные отметает без лишних раздумий. Проще задавать себе вопросы, на которые не знаешь ответа.

Джун отказалась ложиться в городскую больницу или принимать транквилизаторы и «стабилизаторы настроения», которые ей настоятельно советовали друзья. Потому что нечего стабилизировать. И незачем. Последние три недели она спала до полудня, а потом весь день перемещалась от кровати до стула, от кухонного стола до дивана – и, наконец, ложилась обратно в кровать. Она занимала пространство и ждала, когда закончится минута, а на смену ей придет другая, и в этом ожидании проходили ее дни.

Джун выключает свет на кухне, запирает дверь и кладет ключ под горшок с геранью, опасно замерший на краю ступеньки. Неторопливо идет от дома к машине, сознавая, что эти шаги – вероятно, последние из отпущенных ей в этом месте. Прислушивается к пению птиц и тут же спрашивает себя: а что ты думала услышать? Прощания? Проклятья? Птицы все видят. Но пока они молчат. Под высокой сенью робиний, что растут вдоль дорожки, стоит почти полная тишина, если не считать едва слышного стрекота цикад, которые уже несколько недель как очнулись от семнадцатилетнего сна, чтобы спариться, наполнить мир электрическим гулом и умереть. Их внезапное появление незадолго до свадьбы Лолли все приняли за хорошую примету – по местным новостям, помнится, только о цикадах и говорили, в начале лета больше ведь не о чем. Их едва слышный последний вздох теперь кажется столь же уместным.

Джун сбегает по ступенькам и рывком открывает дверь машины, затем громко хлопает ею и торопливо ищет нужный ключ. Четыре ключа в связке, четыре предателя: один от «Субару», один от ее дома, один от машины Люка, один от квартиры, которую она давным-давно снимала в городе. Джун сдергивает с кольца все, кроме первого, и бросает их в держатель для стакана. Поворачивает ключ в замке зажигания, и, как только машина под ней с ревом возвращается к жизни, Джун вдруг осознает, что она тоже жива и вокруг нее – реальность, а не какой-то нелепый кошмар. «Это жизнь, это мой мир», – с мрачным потрясением думает она, ощупывая рулевое колесо.

Она сдает назад и выезжает с подъездной дорожки, переключает коробку передач с заднего хода на движение и медленно ползет по узкой проселочной дороге, пока на выезжает на трассу № 4. Залив полный бак бензина в Корнуолле, она едет на юг, к трассе № 7 с ее холмами, изгибами и крутыми зелеными насыпями. На пустом отрезке дороги Джун выгребает из подстаканника три ключа, открывает окно со стороны пассажира и одним стремительным движением выбрасывает их на улицу. Закрывает окно, вжимает в пол педаль газа и пролетает мимо двух пятнистых оленят, отбившихся от матери. Сколько Джун себя помнит, на этом отрезке пути между Коннектикутом и Манхэттеном по обочинам вечно бродят олени. Они не желают замечать ревущие рядом автомобили и время от времени выскакивают на трассу. Сколько раз она пролетала в считаных дюймах от этих животных? Скольким людям чудом удалось избежать столкновения? Сколько человек благодарили Бога и с облегчением выдыхали, давя на газ? А сколько тех, кто не выжил? Сколько леденящих душу аварий произошло здесь по вине этих прекрасных и безрассудных тварей? Она выжимает газ, превышая скорость… 52, 58, 66 миль в час… машина содрогается, и Джун думает о тех, кто погиб на этой дороге, чьи обугленные до неузнаваемости тела пришлось по частям извлекать из груд покореженного металла. Ладони мокнут, и она вытирает их о джинсы. Легкий жакет вдруг становится мал и начинает душить, но она не хочет останавливаться, чтобы его снять. За окном мелькает еще одна оленья группа – самка и молодой самец, длинноногий олененок, – и Джун воображает аварию: всюду битое стекло, дымящиеся шины, выжившие опознают тела. Она дышит мелко и часто, варясь в душной одежде. К югу от Кент-виллиджа насыпи вокруг дороги сходят на нет: по обеим сторонам тянутся кукурузные поля. Скорость под семьдесят, стекла дрожат. Джун представляет – в мельчайших и совершенно лишних подробностях – море желтой заградительной ленты, проблесковые маячки патрульных и пожарных машин, искры и дым фальшфейеров, выстроившиеся на обочине бесполезные «Скорые».

Она воображает потрясенных уцелевших, что бесцельно слоняются вокруг машин. Мысленно обходит каждого по кругу, с трудом сдерживая вопросы. Кто был за рулем? Кто так не вовремя отвлекся от дороги? Кто потянулся убавить радио? Кому вздумалось отыскать в кармане мятный леденец или зажигалку – и из-за этого в одночасье потерять всех близких? Сколько человек отделались легким испугом? Сколько из этих счастливчиков за секунду до столкновения ссорились с любимыми? Кто успел произнести слова, которые не вернуть – только потому, что родной человек доверил им самое сокровенное, открыл самые уязвимые места? Такие слова ранят быстро и глубоко, а залечить раны может лишь время. Но времени не осталось. «Ох уж эти люди», – бормочет Джун себе под нос не то проклятье, не то утешение. Она видит, как эти несчастные загибаются на обочине, живы-здоровы – и одни на всем белом свете.

Пот уже насквозь пропитал ее одежду, руки на руле трясутся. Встречная машина подмигивает фарами, и Джун вдруг вспоминает, что скорость превышать нельзя – если ее остановят, побег обречен на провал. Никаких документов у нее нет – ни паспорта, ни карточки социального страхования, ни свидетельства о рождении. А без этого и водительских прав не получить. Она сбрасывает скорость до 55 миль в час и пропускает зеленый пикап. Видел ли его водитель сигнал встречной машины? Судя по тому, как он мчится – вряд ли. Мы никогда не обращаем внимания на самое главное, думает Джун, провожая взглядом пикап.

Она открывает окно, и в машину врывается ветер. Влажная кожа мгновенно покрывается мурашками, белокурые с проседью волосы, которые она не мыла уже бог знает сколько, разлетаются во все стороны. Справа, почти вплотную к непокорной дороге, вьется река Хусатоник, на ее ленивых водах сверкает полуденное солнце. Джун немного приходит в себя – не столько от прохладного воздуха, сколько от его бурливости. Она открывает второе окно, и хаос вокруг усиливается. Салон взрывается ветром. Она вспоминает детский рисунок Лолли на «волшебном экране» – как та расстроилась, когда подружка ненароком стерла ее кропотливые каракули. Как Лолли кричала – пронзительно, яростно, истошно. Утешить ее было невозможно, она никого к себе не подпускала. Прошло больше года, прежде чем Лолли позволила снова пригласить эту девочку в гости. Даже в раннем детстве она была злопамятна.

Джун представляет, что ее продуваемая всеми ветрами машина – мчащийся по дороге «волшебный экран». Грубый ветер стирает начисто все рисунки. Она даже слышит этот особый звук – скрип песка по металлу и пластику. Фокус срабатывает: разум моментально очищается. Исчезают воображаемые автокатастрофы и их виновники, загибающиеся от жалости к самим себе. Даже от заплаканной и разъяренной Лолли не остается и следа.

Джун садится поглубже и скидывает скорость до разрешенной. Мимо проносятся фермерский киоск и новенькая аптека на месте бывшего видеопроката; длинные крошащиеся стены, пыльный белый дом с древней розовой вывеской: черными буквами «РОК-ШОП», а ниже бледно-голубым: «У Кристалл». Много лет подряд она смотрела на эти здания и вывески – вехи на пути между двумя ее жизнями, которые долго и тщетно пытались слиться в одну.

Она вновь представляет «волшебный экран» – чтобы стереть воспоминания о беспечных пятничных побегах из города и скорых воскресных возвращениях с Лолли на заднем сиденье. Адам был за рулем и всегда гнал, а Джун крутилась между ним и дочерью, болтая об учителях и тренерах, о фильмах, которые надо посмотреть, и о предстоящем ужине. Эти поездки на машине пролетали незаметно и, как она сейчас понимает, были самой беззаботной частью их жизни. От воспоминаний перехватывает дыхание: раньше она никогда не думала об этом времени с такой тоской и любовью. Вот бы все всегда было так просто – их трое в машине, и они едут домой.

Река пропадает из виду, и Джун сбавляет скорость до 20 миль в час. Впереди радар – об этом знают все, кто бывает здесь регулярно. Она въезжает в Нью-Милфорд и оставляет позади «Макдоналдс», который всегда считала неофициальной границей между сельской местностью и пригородом. На парковке останавливается зеленый фургон, и из него, словно клоуны из циркового вагончика, высыпает ватага детей. За ними неторопливой трусцой бежит молодой человек с крепким лабрадором шоколадной масти. Они проходят мимо старой заправки, давно опустевшей и заколоченной досками. Джун вспоминает, как раз или два заправлялась здесь, но не может припомнить, когда и почему заправка закрылась. Из трещин в асфальте торчат сорняки, а шоколадный лабрадор заносит ногу над лохматой кочкой из одуванчиков и травы. Его хозяин ждет рядом и терпеливо бежит на месте.

Впереди загорается красный светофор, и Джун притормаживает рядом с еще одним «Субару», темно-зеленым, новеньким и битком набитым подростками. Она сознательно переводит взгляд на голубой коннектикутский номер и облезлые наклейки с нантакетского парома на заднем стекле. С ближайшей пожарной станции доносится рев сирены, возвещающий о наступлении полудня. Звук сначала тихий и мягкий, похожий на пение валторны, затем он постепенно нарастает и превращается в оглушительный вой, который нет сил терпеть. Джун прикрывает уши рукавами тонкого льняного жакета. Наконец-то загорается зеленый, и она тут же закрывает все окна. Водитель стоящего за ней автобуса жмет на клаксон – один раз, вежливо, – и она медленно снимает ногу с педали тормоза. Машина трогается.

Сирена умолкла. Воздух в машине снова недвижим. Она проезжает мимо ресторанов, магазинов одежды и супермаркетов, которые мелькали за ее окнами много лет подряд – но ни в один она не заходила. На витринах красуются таблички с надписью «ОТКРЫТО», а над автосалоном фирмы «Кадиллак» колышется на ветру гирлянда из крошечных разноцветных флажков. Джун наблюдает в зеркало заднего вида, как все это уменьшается и скрывается из виду.

Эдит

Они заказали ромашки в стеклянных банках из-под варенья. Местные ромашки, представляете? А банки они сами собирали – все те годы, что были помолвлены. Мне это показалось ребячеством, даже дурью, особенно если учесть, что Джун Рейд – дама обеспеченная, уж на свадьбу-то дочери могла бы и раскошелиться. Но кому интересно мое мнение? Сунуть ромашки в банки с водой – с этим любой дурак справится, можно было и не приглашать флориста. Однако заказ есть заказ, у местных цветочниц с заказами всегда туго, и мы хватаемся за любую работу.

Банки хранились дома у Джун – в старой каменной пристройке рядом с кухней. Утром я должна была принести ромашки и украсить ими столы под шатром. Собирала я их заранее, на поле за домом сестры, благо оно целиком ими заросло. Для меня это даже не цветы, понимаете? Дело не в цене, просто для свадьбы они не годятся. Розы, лилии, хризантемы – пожалуйста, даже тюльпаны или сирень, если уж надо сэкономить. Но ромашки? Нет, увольте.

Помню, как молодожены пришли в мой магазин. Они держались за руки и все были мокрые от росы. Лолли была копия матери, только пофигуристей (у Джун, если мне не изменяет память, фигура почти мальчишеская). А он настоящий красавец – насколько красивыми могут быть славные добрые парни с высшим образованием.

Такие молодые… Почему-то это меня сильнее всего поразило. Я думала, молодежь нынче не женится. Особенно из богатых семей. Местные девчата – без амбиций и особых планов на жизнь – залетают и выскакивают замуж только так, это одно дело. И совсем другое – журналистка из Нью-Йорка, аристократка, можно сказать, и студент юридического факультета Колумбийского университета. Такая молодежь обычно под венец не спешит.

Но этой парочке явно было хорошо вместе. Вокруг них стояло облако любви и счастья, которое не столько взбесило меня (злобную и никчемную старую деву), сколько удивило. Такая любовь в наших краях – большая редкость. Все местные, даже молодые, работают с утра до ночи, им же еще учиться и кредиты выплачивать… У тех, кто постарше – ипотека, машины, нерадивые дети, которые прогуливают школу, бьют родительские автомобили и ввязываются в пьяные драки. Они и так слишком устают, а еще будь добр натягивай улыбку и изображай беспечное деревенское счастье перед искушенными нью-йоркцами, которые наезжают сюда по выходным. Последние капли терпения и вежливости они тратят на этих чужаков, а родным мужьям и женам ничего не остается. Горожане прибрали к рукам не только лучшие дома с самыми красивыми видами, лучшие продукты и да, цветы, – они забирают все лучшее от нас самих. Каждые выходные они приезжают на машинах и поездах, из которых начинают звонить и строчить сообщения: наколите дров, постригите газон, очистите подъездную дорожку и канавы, посидите с детьми, закупите продукты, уберите в доме, взбейте подушки. Некоторым надо даже установить елку после Дня благодарения – а после Нового года убрать. Они никогда не пачкают руки, не ощущают истинной тяжести бытия. Мы терпеть их не можем – но и жизни без них нет. Обычно эта странная система как-никак работает, но время от времени дает сбой. Как было с Синди Шоуолтер, официанткой из «Совы», которая плюнула в лицо одной старухе – та набросилась на нее с оскорблениями, когда Синди не поняла, о каком сыре идет речь. «Да и что это за сыр такой – “Эксплорер”?» – возмущалась потом Синди в церкви. Вечером я полезла в Интернет и вычитала про французский сыр Explorateur, который в наших ресторанах, конечно, не подают. Еще было дело: на ферме «Холли» сгорела конюшня с тремя лошадьми. Доказать ничего не смогли, но мы все знаем, что пожар устроил Мак Эллис, бывший конюх, которого Норин Шифф уволила за подделывание отчетных документов. Он промышлял этим много лет подряд, и вот наконец бухгалтер его прищучила. Арестовать его не арестовали, но слух пошел – и потом Мак очень долго не мог найти работу. Словом, за улыбками и радушными «Наконец-то вы приехали!», «Без проблем!» и «Мы с удовольствием!» прячется немало обид. Когда кто-то перегибает палку, все это может вылиться наружу.

Многие, особенно молодые девчонки, сочли, что Джун Рейд перегнула палку, когда начала встречаться с Люком Мори. Бабы за ним всегда бегали. Да, он был хорош собой, ничего не скажу. Отец Лидии в молодости тоже был красавчик, каких поискать, да и сама Лидия не дурнушка, мужики таких любят. Только вот девчонки по нему сохли потому, что он был совершенно не похож на местных. Как дикая орхидея на пастбище. Мы так и не узнали, кто его отец, но он точно был черный. Никто из местных не мог приходиться ему отцом – стыдно сказать, как это характеризует наш городок. Были у нас одни старички, бостонские ученые на пенсии, померли уже – она цветная, он белый. Да вот еще приемный сынок директрисы, Сет, тоже чернокожий, но в год рождения Люка ему было лет шесть или семь, не больше. Таким был тогда наш город, и люди не придавали тому особого значения – разве что изредка, когда случалось что-нибудь из ряда вон вроде рождения Люка Мори. С тех пор прошло лет тридцать, а ничего – по крайней мере в этом отношении – не изменилось. Конечно, отдыхающих становится больше, местных меньше. Последние один за другим продают свои дома, фермы и земли людям, которые за весь год проводят здесь в лучшем случае несколько недель: выходные да недельку-другую среди лета. Так и выходит, что большая часть домов в городе пустует. Они вычищены до блеска и битком набиты красивой мебелью, над дверями мигают огоньки сигнализаций, но внутри никого нет. Пару месяцев назад я ехала на машине по Саут-Мейн-стрит, в будни, часов в девять вечера – после ужина у сестры – и представляете, не увидела ни одного освещенного окна! Мы живем в фешенебельном музее, который работает только по выходным, а мы в нем – всего лишь уборщики.

Раньше самыми большими и красивыми домами в Уэллсе владели местные. Мне ли не знать, я ведь сама выросла в таком доме, доме приходского священника. Мой отец как раз священником и был – в те времена им полагались хоромы с шестью спальнями, четырьмя каминами и сараем на заднем дворе. Нынешний же священник (дама по имени Джесси, можете себе представить?) разрывается на три церкви и живет на съемной квартире в Личфилде. Дом моего детства сдают молодой городской семье, а те приезжают сюда – да, вы угадали – только по выходным. Разумеется, они ни разу в жизни не были в церкви Святого Давида. Что неудивительно: нас, кто до сих пор ходит в церковь по воскресеньям, осталось от силы человек пятнадцать. В будние дни старая церковь тоже пустует. Мой отец давным-давно ушел на пенсию и вскоре после того умер, но я продолжаю ходить. С утра пораньше отпираю дверь своим ключом, доставшимся мне от папы, и украшаю алтарь пожухлыми цветами, которые не сумела продать за неделю. Все равно со скамеек никто не заметит, что они подвяли.

Набожные прихожане были бы потрясены, узнай они, что в Бога я больше не верю: разуверилась, когда маму одолел «Альцгеймер». Самая медленная и жестокая смерть, скажу я вам. Она заболела, когда я училась в старших классах, а умерла через неделю после моего сорокового дня рождения. К тому времени – точнее, задолго до него, – она стала совершенно неузнаваемой. Злой, ужасной старухой, да к тому же совершенно беспомощной. Моя сестра уехала учиться, а я осталась дома помогать отцу, который был слишком горд и бережлив, чтобы нанять сиделку. Конечно, я и без помощи обходилась, но девушке непросто найти парня, а уж тем более мужа, если она круглосуточно работает сиделкой в родительском доме. Я не трачу время на мечты о том, как могла повернуться моя жизнь, и не считаю, что молитвы бы что-то изменили. Я давно живу одна и отлично справляюсь без Бога – да и без мужа.

Большинство моих знакомых переехали в Торрингтон или в городки Миллиртон и Амения в другом штате. Но и там жизнь стала очень дорогой. И все же кто-то умудряется, как я, забиться в укромный уголок, в складки этого города, и незаметно там жить. Видимо, Лидии Мори это тоже удалось, только вот я не понимаю – зачем? Родных у нее тут не осталось. Под родней я, конечно, не семейство Мори имею в виду. Для меня до сих пор загадка, почему Лидия решила оставить фамилию мужа. Она – Ханнафин как пить дать. Неизвестно, что творилось в голове у этой женщины, почему она решила не менять фамилию – и остаться в Уэллсе, родив негритенка? Когда это случилось, всем стало ясно, что рыжий веснушчатый Эрл Мори не мог быть отцом. Он в тот же вечер собрал ее вещи и выставил женушку за дверь. Из роддома она отправилась прямиком к матери. Старуха тогда была еще жива и на какое-то время их приютила, но своего омерзения не скрывала. Она работала кассиршей в банке и всем, кто заходил и был готов слушать, рассказывала о своей сумасбродной дочери, которая путалась с сектантами, цветными и бог знает с кем еще. Конечно, все друзья и знакомые заняли сторону Эрла – он из большой семьи, которая живет в Уэллсе испокон веков, – и Лидия Мори стала изгоем. Насколько это возможно в городе с населением в пятнадцать тысяч человек, половина которых здесь толком и не живет.

Со временем люди смирились и забыли. Люк был всеобщим любимчиком, особенно в старших классах, когда начал бить рекорды по плаванию (по-моему, ему даже прочили участие в Олимпийских играх, но врать не буду). Лидия оставалась одиночкой, если не считать двух-трех неудачных попыток кого-нибудь подцепить. Откровенно говоря, цеплять у нас особо некого, и бедной женщине, даром что редкой красавице, ничего хорошего на личном фронте не светило. Можете себе представить, каким завидным женихом стал ее Люк, когда подрос, – призовой гусь на ярмарке, не иначе. Цветом кожи он пошел в отца, зато от матери ему достались зеленые глаза и высокие скулы. Добавьте к этому рост под два метра и собственную фирму по благоустройству и озеленению участков… В общем, местные девицы шеи сворачивали, когда он шел по улице. А как прохожие стали сворачивать шеи, когда сразу после школы Люк загремел в тюрьму! И когда он сошелся с Джун Рейд, горожанкой на двадцать лет его старше!.. С самого рождения этот мальчик был у всех на слуху и, судя по тому, что случилось, как он погиб и скольких прихватил с собой на тот свет, – всегда будет.

Когда в то утро я подъехала с ромашками к дому Джун Рейд и увидела творившийся там кошмар – дым, обугленные доски, пустой шатер, – я даже останавливать машину не стала. Просто поехала себе дальше. Ни о чем не думая, я доехала до сестры, и мы с ней выпили по чашке чая со свежей мятой. Моей сестре вечно кто-то звонит – не знаю, кто именно, – и она обычно в курсе городских дел. В доме Джун Рейд не выжил никто, кроме нее самой. Сгорели живьем ее дочь с женихом, бывший муж и этот злополучный Люк Мори. Мы с сестрой сидели за столом и молча смотрели, как пар поднимается над светло-зелеными чашками маминого сервиза. Позже я вышла во двор, а оттуда на поле. Провела там несколько часов, гадая, что же теперь делать. Я ходила по высокой траве и этим жутким ромашкам туда-сюда, туда-сюда, водила руками по белым гибельным цветам… Домой вернулась уже к вечеру. И осталась на ночь. А потом – еще на одну ночь.

Ромашки я не выбросила, нет. Все пошли в дело, все до единой. Да, стеклянных банок из-под варенья они так и не увидели, зато превратились в сто с лишним похоронных венков. Пусть теперь цветы никому не нужны, я все же нашла им применение. Никто не назовет меня доброй душой или слабачкой, но перед лицом таких трагедий сразу чувствуешь себя ничтожной и беспомощной. Никакие твои дела и поступки не имеют значения. Вообще ничто не имеет значения. Поэтому, если ты вдруг понимаешь, что можно сделать, ты просто это делаешь. Вот я и сделала.

Лидия

Они появляются как-то незаметно, нежданно-негаданно. Садятся у окна в двух столиках от нее – когда только успели?.. Сама она стискивает в руках чашку остывшего кофе, а эти уже успели заказать супы и салаты, им даже принесли чай. Они сидят сзади, у нее за спиной, но по их вежливому смеху и тихой беседе становится ясно, что они пьют чай, а не кофе и что в заказе супы и салаты, а не бургеры с картошкой фри. Да, Лидия прекрасно знает таких дам. Она всю жизнь вылизывала их дома, отвозила их детей на вокзал или ночевать к друзьям, полола их клумбы. Она слышала их сетования на глобальное потепление, содержание ртути в тунце и пестицидный зеленый салат, который они тыкали вилками, но почти не ели. Она воочию видела, с каким девичьим и вполне убедительным потрясением они встречали удачи и победы, «внезапно» свалившиеся им на голову, вроде ежегодной премии мужа или новенького «универсала» под окнами, обмотанного ленточками по случаю дня рождения, Рождества или Дня матери. Труднее всего было слушать про их детей, которых заранее принимали в элитные университеты, брали на работу в престижные фирмы, повышали в должности и награждали премиями, про их свадьбы и семейное счастье.

Сейчас они как раз обсуждают свадьбу. Та, что пошумнее и каждое предложение начинает с «Нет». «Нет, ты не поверишь!» «Нет, Кэрол, это просто что-то». «Нет, я бы никогда…» «Нет, ты только представь…» «НЕТ ТЫ МЕНЯ ПОСЛУШАЙ» – словно бы говорит она всякий раз, когда открывает рот. При этом ее громкая речь, на пару децибел громче общего звукового фона, и так привлекает внимание. Ее дочь скоро выходит замуж в Нантакете. По легкой вибрации в голосе женщины Лидия понимает, что это ее любимая тема для разговора.

– Как же нам повезло с организатором! Она, конечно, любит покомандовать, зато дотошная и вообще – организатор от Бога. Даже медовый месяц помогла устроить, подарок от родителей жениха. Месяц в Азии, представляешь? Если честно, мне даже неловко, это как-то слишком – эдакий чересчур дорогой приз, который их ждет после милой, но отнюдь не роскошной церемонии. Они из Нью-Джерси. Большая итальянская семья. – А потом добавляет, как будто никто еще не понял: – Простые такие, без претензий.

На этом дама не успокаивается.

– Дети объедут полмира! – Лидия так и видит ее хвастливо сдвинутые брови, прищуренные глазки. – Индия, Вьетнам, Таиланд. – Она перекатывает названия заморских стран на языке, словно марки дорогой одежды из толстых глянцевых журналов (дамы вроде этой обычно бросают их на пол в уборной, словно полотенца, которыми лишь раз вытерли руки).

Пока дама продолжает вещать – у семьи жениха с 50-х годов свой бизнес, аренда лимузинов, и, кстати, они католики, да еще с жутким акцентом, – Лидия смотрит в окно на единственный здешний мотель – «Бетси». Большая деревянная вывеска, выкрашенная белой краской, потрескалась и облупилась лет сто назад. Венчает вывеску сандрик, как будто за деревьями, в конце подъездной аллеи, вас ждет роскошная гостиница в колониальном стиле, а не дешевый одноэтажный мотель из белого кирпича на двадцать номеров. Ничего роскошного в «Бетси» нет, если не считать претензией на роскошь овальные плашки светло-бирюзового цвета с позолоченной каймой – номера комнат. Мать хозяина мнила себя народной художницей и подарила эти плашки сыну на открытие мотеля, в конце 60-х. Он сам однажды рассказал об этом Лидии – за кружечкой пива, спустя несколько лет после продажи собственности. Лидия убирала тамошние комнаты лет шесть или семь подряд, пока новые хозяева не наняли мексиканок, которые каждое утро приходят пешком из-за границы штата. Пока Лидия работала на Томми, они почти и не разговаривали, но потом оба зачастили в один бар и однажды зацепились языками. «Терпеть не могу голубой цвет», – признался он спустя несколько кружек. Лидии он напоминал шестидесятипятилетнего подростка: немытые седые волосы, печеночные пятна, надтреснутый голос, ярко-синие глаза, неприкаянность. Всю жизнь он носил одинаковые белые рубашки с брюками защитного цвета. «Мать заставила меня выкрасить номера в голубенький и повесить на стены ее идиотские картины. Она даже кровати сама расписала – цветочками. Я назвал гостиницу в честь нее, рассчитывая, что тогда она будет охотней помогать деньгами. Не тут-то было! Как прикажете жить на доход от мотеля, если никакого дохода нет? Здешние туристы в мотелях не останавливаются, они снимают дома».

Все в городе знали, что Бетси Болл давным-давно вышла замуж за наследника алкогольного магната, но он умер молодым и оставил ей все состояние. Томми большую часть жизни провел в мамином доме и даже комнату не сменил, так и спал в детской. Лидия гадала, переехал ли он в хозяйскую спальню после смерти матери – или остался в прежней комнате на втором этаже огромного кирпичного дома на Саут-мейн-стрит. Если не считать четырех лет в Пенсильванском университете и одного-двух лет в городе, Томми Болл почти не покидал Уэллса, ни с кем не встречался и не был женат. Бетси Болл каждый день виделась с сыном, и он ее ненавидел. Подумаешь! Пусть сын ее терпеть не мог, зато она была не одна. Даже когда городская библиотека (которой Бетси в итоге пожертвовала кругленькую сумму денег) устроила праздник по случаю ее столетия, она приехала и уехала в сопровождении Томми. Да, старуха была глуха как тетерев, не помнила собственного имени и наверняка мочилась под себя, но в тот вечер она возвращалась домой не одна.

Вот уже полгода как Лидия проводит свои дни в полном одиночестве. После обеда она идет в кафе, чтобы немного отдохнуть от телевизора, который смотрит сутками напролет. Это превратилось в полноценную работу. Если утреннее ток-шоу началось без нее, ей кажется, что она пропустила нечто очень важное, пренебрегла единственной возложенной на нее обязанностью. Теперь на телевидении почти не встретишь шоу в духе Фила Донахью: когда простые люди попадают в самые немыслимые ситуации. Нынешние передачи посвящены медицине, питанию или жизни звезд, которые временами становятся тебе как родные – вроде двоюродных братьев и сестер, от которых ты получаешь весточки на Рождество и с которыми встречаешься лишь изредка, на свадьбах, похоронах и выпускных. Лидии приятно видеть на экране одних и тех же людей на одних и тех же диванах и креслах. Они стареют вместе с ней, и ведущие шоу тоже стареют. Ей кажется, что они все заодно, все в одной упряжке.

– Нет, ты представляешь: кейтерам так и не заплатили!

Поначалу Лидия думает, что шумная дама по-прежнему рассказывает о свадьбе своей дочки в Нантакете, но вскоре до нее доходит, что рассказ идет в прошедшем времени. Речь о другой свадьбе. И скоро ей становится ясно о какой.

Лидия ищет взглядом официантку, беременную блондинку по имени Эми, которая раньше вроде бы работала в продуктовом. Лидия видит ее каждый день и, заказывая кофе, все порывается спросить, но каждый раз словно теряет дар речи. А потом Эми приносит кофе, и вроде бы уже можно ни о чем не говорить.

Все, кто пришел в кафе пообедать, разошлись. Лидия аккуратно выбирается из-за столика, стараясь не повернуться лицом к шумной даме и ее спутницам. Даже если они не знакомы лично, Лидию могут узнать – судя по теме их разговора. Она хочет уйти как можно быстрее и незаметнее. Эми нигде не видно: у кого же попросить счет? Деваться некуда, придется слушать эту тетку, которая тараторит без умолку, даже не переводя дух:

– По-моему, шатер уцелел. А вот большой дуб за домом сгорел почти полностью. То, что от него осталось, до сих пор не спилили. Он стоит в пустом поле, черный и страшный, словно какая-то жуткая декорация к Хеллоуину. Нет, ты представляешь?

– Мой брат раньше работал на Люка Мори… – заговаривает другая, помоложе. – Он был у них дома как раз накануне пожара, с друзьями – они стригли газон, собирали упавшие ветки, пололи клумбы… Сайлас до сих пор отказывается об этом говорить. Ему всего пятнадцать. Полицейские и пожарные задавали ему вопросы, но он ничего не знает. Он уже три лета у Люка подрабатывал.

А Лидия-то думала, что подобные разговоры давно утихли. Полгода прошло как-никак. И никто не осмеливался заговаривать об этом при ней: завидев Лидию, народ умолкал или менял тему. Она привыкла к внезапно воцаряющемуся молчанию и опущенным в пол взглядам – в аптеке, в продуктовом и даже здесь, в кафе. Но эти женщины попросту ее не заметили.

Эми, наверное, отдыхает – желающих пообедать сегодня было немало, а она минимум на пятом месяце. Сама Лидия драила чужие дома вплоть до родов и потом вышла на работу, когда Люку было две недели. Так уж получилось. Эрл вышвырнул ее из дому без гроша в кармане, и все отнеслись к этому с пониманием. Настоящий отец Люка даже не знал о его существовании и никогда не узнает, а мать тоже едва сводила концы с концами. Лидия с мамой всю жизнь сами себя обеспечивали. Отец умер от сердечного приступа вскоре после ее рождения, оставив им только долги: неподъемный кредит в банке и выплаты за снегоуборочную машину, с помощью которой он за деньги чистил зимой подъездные дорожки. «О какой пенсии может идти речь, когда ты зарабатываешь на жизнь продажей дров да уборкой снега!» – говорила мать, сидя за кухонным столом и куря сигареты. «Он был трудяга», – добавляла она. И больше о своем отце Лидия ничего не слышала. Судя по паре фотографий из семейного альбома, именно от него она унаследовала темно-каштановые волосы и высокие скулы. На всех карточках он выглядел одинаково: высокий, красивый, серьезный. «Он трудился не покладая рук, – говаривала Натали Ханнафин о своем покойном супруге, – да только на деньги у него была аллергия». Его семья жила в Уэллсе с 1800-х, и в свое время их развелось здесь не меньше, чем Мори, однако с годами – из-за болезней, тяги к странствиям и повального рождения девочек – род почти прекратился. Так и вышло, что Лидия теперь – последняя из Ханнафинов.

Однако ее мать настояла на том, чтобы после развода она не меняла фамилию и чтобы Люк тоже непременно был Мори. Зачем?! Все восприняли это как плевок в душу семье, которая серьезно относилась к своему имени и репутации и не стала бы мириться с такой наглостью, не говоря уж об измене. Лидия знала о маминой неумирающей надежде на то, что Эрл однажды простит жену и примет их с Люком обратно. Больше мать ни о чем не просила. Оставить фамилию мужа – такое условие она поставила дочери на тот момент, и Лидия вынуждена была согласиться. Она полгода спала на диване в маминой гостиной, а поскольку на няню денег не было, ей приходилось брать Люка с собой в «Бетси» и дома, которые она убирала. Лидия ставила автокресло с младенцем на столы, подоконники и кровати, а сама работала. Мать любила повторять, что этого мальчика и пушкой не разбудишь.

Шумная дама опять завелась, рассказывает подружкам подробности. Эти мрачные факты несколько месяцев тиражировались в газетах и по новостным каналам Нью-Йорка и Коннектикута. Утечка газа, мощный взрыв, четыре жертвы: молодожены, бывший муж Джун Рейд, спавший наверху, и ее молодой человек, который в момент взрыва находился на кухне. Сама Джун стояла во дворе дома, все случилось прямо на ее глазах.

– Бойфренд сидел в тюрьме, – подчеркивает дама и шепотом добавляет: – Он, кстати, был черный, хотя какое значение это имеет…

– Господи, – слышит Лидия голос третьей, – какой кошмар! – При этом она наверняка качает головой, скрещивая руки на груди.

Наконец заговаривает четвертая женщина – видимо, неместная. Именно ей эти трое столь подробно и дотошно рассказывают о случившемся.

– Как это можно пережить? Как вообще жить после этого?

Лидия кладет обе руки на колени и закрывает глаза, а шумная опять принимается за свое:

– Как-как, да никак! Она и не пережила. Страшно даже представить: в одночасье потерять всех родных и близких. Так не бывает!

Остановить болтушек невозможно. Они точно назойливые мухи, что вьются над ее головой даже потом, когда она идет вдоль городского сквера. Они кружат, жужжат и мельтешат перед глазами, не отставая ни на шаг.

– Рейд, по-видимому, уехала из города. На запад или на юг или еще куда. Просто исчезла, ни с кем не попрощавшись, сразу после похорон.

На несколько долгих секунд воцаряется тишина. На кухне гремят и звенят посудой, откуда-то доносится тихое пиканье: грузовик сдает задом по подъездной дорожке.

– Было расследование, – говорит первая женщина, явно местная, раз уж взяла на себя роль рассказчицы. – Доказательств нет, но, похоже, все устроил этот чернокожий, с которым она жила. И зачем она только с ним спуталась? Да, он был молодой и красивый, но вот что из этого вышло…

– Вы правда думаете, что он виноват? – с тревогой спрашивает та, что помоложе. Она рассказала про брата и с тех пор молчала. – Сайлас говорит, Люк был хороший начальник. Мама с ним не согласна, но Сайласу он всегда нравился.

– Ой… да брось… Никто и не сомневается, что это его рук дело. Он же был на кухне! Все остальные спали. К тому же он сидел в тюрьме. За торговлю наркотиками, и все такое. Кокаин, метамфетамин или героин, вроде того. Ничего себе парочка: бывший барыга и модная галеристка из Нью-Йорка. Последние годы она вроде жила здесь постоянно. Наверняка – из-за него.

– Как такая женщина могла влюбиться в местного бандюка? – спрашивает четвертая.

– А ты как думаешь?

«НЕТ, ВЫ ПОСЛУШАЙТЕ!» – кричит Лидия чужими словами. Пока она вставала, стул под ней оглушительно скрипел. «НЕТ!» – снова вскрикивает она и сама приходит в ужас от своего голоса, от его громкости. Так громко она не говорила уже много, много месяцев. Когда она вообще последний раз говорила? Вчера? На прошлой неделе?

Лидия стоит перед четырьмя женщинами. Трем из них лет пятьдесят – шестьдесят, как и ей, одной – двадцать с небольшим. Как раз ее она знает. Это Холли, Лидия училась в школе с ее матерью. Та была на несколько лет старше и никогда с ней не дружила. Проходят секунды, а Лидия все стоит в опустевшем кафе перед тетками, которые – если не считать Холли – отродясь ничего не делали руками, которых каждую минуту легкой и беззаботной жизни пестовали и холили сперва любящие родители, а потом друзья, парни, мужья, коллеги, дети и внуки. Эти женщины хорошо устроились, их любят. Они глядят на нее во все глаза, словно бы на них только что наорали вилки или тарелки.

– А вы, простите, кто?! – вопрошает шумная дама, мгновенно разрушая Лидино мимолетное чувство превосходства. «В самом деле, кто я? – спрашивает она саму себя. – Да никто. И всегда была никем. Чьей-то домработницей, дочерью, женой и матерью – да. Все эти роли мне не удались, и теперь у меня нет роли». Колени у Лидии подгибаются, в нос шибает резкий запах собственного пота. Ей нечего сказать этим женщинам, она способна лишь потребовать их внимания. Холли заговаривает:

– Лидия… то есть… миссис Мори… Простите…

Лицо Лидии вспыхивает, когда она слышит собственное имя, а в груди поднимается паника, похожая на физическую боль. Прежде чем кто-либо успевает сказать еще хоть слово, она разворачивается к своему столику, кладет на него пропитанную потом пятидолларовую бумажку и бормочет себе под нос:

– Этот бандюк был моим сыном.

– Простите, как вы сказали? – спрашивает шумная дама высоким голосом, в котором больше упрека, нежели любопытства.

Лидия поворачивается к ней.

– Мой сын, дура тупая. Он… он был… мой сын.

Говоря это, она делает шаг вперед и вдруг замечает, что шумная дама вся съежилась. Только тут она понимает, что занесла руку для удара. Опомнившись, она как можно быстрее и ровнее устремляется к выходу из кафе, потом выбегает на парковку и сворачивает на тропинку к дому.

Наконец-то она узнала, что говорят про ее сына люди. Так она и думала. За полгода эти слова ни разу не добрались до ее ушей, а теперь вот добрались, и она хочет убежать от них, скрыться, уйти. Позвонить некому, некому пожаловаться. А когда-то было кому? Она прокручивает в голове имена людей, которые были в ее жизни: Эрл; мама; папа, который умер до ее рождения; отец Люка – мимолетное знакомство; Рекс (а вот это знакомство длилось слишком долго, за что она никогда себя не простит); Люк; Джун. Никого из них она не может и не могла назвать своими. Они либо принадлежали кому-то другому, либо волею судеб оказались далеко, вне ее досягаемости. Лидия привыкла к одиночеству, но почему-то только сейчас, спустя столько времени, оно стало невыносимым.

Тротуар весь усыпан скользкими листьями. В этом году они поздновато изменили цвет, некоторые даже до Хеллоуина дотянули – и упали лишь с первыми могучими порывами нористера. Теперь они всюду. Лидии хочется побежать, но она ступает медленно и осторожно – мимо автомастерской, благотворительного секонд-хенда, цветочной лавки, исторического общества, магазина тканей, городской библиотеки и начальной школы – боясь упасть и привлечь к себе еще больше внимания.

Каждый день, даже в дождь, она идет пешком. Ее машина, старый светло-голубой «Шеви Люмина», уже больше месяца стоит без дела за многоквартирным домом, где она живет. Лидия и раньше-то ездила на машине только на работу, а в город при необходимости ходила, экономя бензин. Сейчас она ходит в продуктовый да в кафе, больше некуда, и всегда, в любую погоду – пешком.

Она проходит мимо церкви Святого Давида, где хоронили Люка – в эту же церковь мать водила ее маленькой девочкой, в канун Рождества и на Пасху. «Есть Бог или нет, лучше перестрахуемся», – говорила она. По этой же причине она настояла на том, чтобы с Эрлом они поженились тоже в церкви. Со дня свадьбы и до похорон Люка Лидия ни разу там не была. Удивительное дело, за тридцать с лишним лет церковь ничуть не изменилась. Тот же темный деревянный пол и мрачные витражи. «Бога нет», – прошептала она в тот день себе и своей покойной матери. А если и есть, то давным-давно не смотрит в ее сторону.

Она проходит мимо домика рядом с пожарной частью, в котором прошло ее детство; затем мимо дюплекса в викторианском стиле, где она так недолго жила с мужем; мимо квартиры над автомастерской Барта Питчера, где провела последние пятнадцать лет жизни ее мать; мимо квартиры за винной лавкой, где Лидия жила после развода и воспитывала маленького Люка. Теперь надо бы уехать, думает она, ныряя под низкую ветвь раскидистого дерева. Здесь у нее никого не осталось. Да и нигде никого нет. Было время, пока Люк не вырос, когда она не чувствовала себя одинокой. Но потом сын открыл для себя плавание, друзей и начал занимать отдельный мирок, не пересекающийся с ее миром, хотя они и жили под одной крышей. Много позже, уже после тюрьмы и долгих лет отчуждения, Люк вернулся – по настоянию Джун. Тогда началась аномально счастливая пора в ее жизни, которая теперь кажется выдумкой, фантазией или басней, в которой какому-нибудь бедолаге показывают рай, чтобы тут же его отобрать. Она и есть этот бедолага. Люк впустил ее обратно в свою жизнь и привел Джун. Она стала для Лидии настоящим открытием, откровением. А потом они оба исчезли в облаке черного-пречерного дыма.

Лидия пинает собранные в кучу листья и думает о том, сколько тысяч раз ходила этой дорогой. Сперва ребенком, потом подростком, потом матерью – и вот теперь. Едва ли найдется на свете хоть один человек, который столько бы здесь ходил. Мои ноги – легенда для этого тротуара, думает она почти с улыбкой. Неожиданная и забавная мысль на доли секунды разбивает даже панику, заставившую ее сбежать из кафе. Лидия затаивает дыхание, проходя мимо кладбища (пожалуй, единственная примета, в которую она верит с детства). Дойдя до угла, которым заканчиваются кладбищенские земли, она выдыхает и представляет себе сонмы призраков – среди которых духи ее родителей, – что ждут ее за воротами. Люк покоится на маленьком погосте за церковью Святого Иоанна, где должна была выйти замуж Лолли Рейд, прямо через дорогу от их дома. Лидия сразу решила, что похоронит сына именно там. Она выкупила еще два места рядом с могилой Люка, одно для себя и одно – хотя рассказать об этом она не успела – для Джун.

Перейдя дорогу и вновь ступив на тротуар, она вдруг замечает, что за ней кто-то следит. Она даже слышит шаги, но вокруг никого – только по улице едет на велосипеде какой-то подросток. «Сегодня призраки вышли на прогулку», – говаривала ее мама такими хмурыми зимними днями. Лидия идет дальше, только быстрее, и вспоминает, как Люк однажды назвал ее призраком. Они тогда еще не общались, это было до знакомства с Джун. Он стоял в продуктовом перед морозильными шкафами с пиццей и мороженым. Она увидела, как Люк заходит в магазин, и вошла следом: наблюдала с безопасного расстояния, как сын постепенно набивает тележку продуктами. Он вышел из тюрьмы и уже провел в городе целое лето, но до сих пор не поговорил с ней, хотя она оставляла ему многочисленные записки и сообщения на автоответчике. Футболка была явно мала Люку и задралась на спине, когда он нагнулся за пакетом льда. Лидия увидела толстый шнур его позвоночника и бугры мышц под темной кожей, похожие на змей. «Как это я смогла создать нечто столь прекрасное?» – подумала она тогда, любуясь сыном. Вдруг Люк заметил ее, замер на секунду-другую, глядя ей в глаза, а потом начал отворачиваться. Но прежде выплюнул: «Прочь, призрак!»

Она проходит через скверик к небольшому многоквартирному дому, где уже больше шести лет снимает квартиру на первом этаже. Поднимается по хлипкому крыльцу и замечает, что не выключила свет в гостиной. Видимо, возле лампочки порхает мотылек или вьется муха: свет неровный и отбрасывает на диван и стену крошечные быстрые тени. Лидия замирает у двери и позволяет себе представить, как обычные люди возвращаются домой: их ждут освещенные комнаты и голоса, их ждет кто-то.

Начинает моросить. Где-то на Аппер-мейн-стрит громко хлопает железный почтовый ящик. Рядом опять слышатся чьи-то шаги, на сей раз стремительно убегающие прочь, но вскоре все звуки растворяются в перестуке капель по листьям, машинам и водосточным желобам. Лидия закрывает глаза и прислушивается. Никто ее не окликает, никаких шагов больше не слышно, но все же, перед тем как вставить ключ в замок и открыть дверь, она оборачивается. И долгим, усталым взглядом окидывает город, в котором прожила всю жизнь и где у нее нет ни друзей, ни семьи, но где ее ноги стали легендой тротуаров.

Рик

Моя мама пекла для Лолли Рейд свадебный торт. Рецепт взяла в нью-йоркском ресторане бразильской кухни, куда однажды зашла с подружками после театра. Торт был кокосовый со свежими апельсинами. Она пекла его несколько дней. Простой, без всяких там колонн или вторых ярусов, с серебряной посыпкой и фиолетовыми орхидеями сверху (цветы она специально заказала в лавке Эдит Тобин). Мама очень гордилась своим творением. Для всех семейных праздников она печет и украшает торты сама, даже на наши с сестрой свадьбы. Поэтому, когда Джун Рейд предложила нам обслуживать свадьбу ее дочери, я сразу согласился.

К сожалению, за торт маме так и не заплатили. Да и мне тоже. Ни цента. А если бы Джун Рейд и попыталась, я бы просто порвал чек. Как я мог взять с нее деньги после того, что случилось? Моя жена, Сэнди, думает иначе – и до сих пор иногда меня попрекает, – но я стою на своем. «Пир разума» принадлежит нам обоим, и, по идее, она имеет полное право жаловаться, но я не собирался и не собираюсь трясти с Джун Рейд причитающиеся нам гроши. Двадцать две тысячи долларов, если точнее, но кто же будет считать? Мне следовало составить контракт, как этого хотела Сэнди, – так бы я хоть половину суммы получил авансом, – да что-то руки не дошли. Надо ведь сперва «рыбу» составить, показать ее адвокату, и все такое… Свадьба Лолли Рейд была для нас только вторым по счету крупным мероприятием с выездным обслуживанием, плюс мы тогда возились с нашей фермерской лавкой и кафе – мечтали, чтобы все было как положено, по правилам. Хотите потерять сон, полностью лишиться свободного времени и свободы? Открывайте свой бизнес, а лучше – общепит. Когда мечтаешь о собственном кафе, где будут подавать идеальную чечевичную похлебку, свежий хлеб и капучино с миндальным молоком, никто не предупреждает тебя о санитарных инспекциях, пожарной безопасности и специальном оборудовании для инвалидов. Не знаю, с чего мы вообще решили связаться с кейтерингом. Может, потому что это хороший способ дать людям, которые тебе приятны, возможность подзаработать. Да и вообще, почетно ведь – готовить праздничное угощение на чью-то свадьбу, выпускной или день рождения. А когда к тебе обращается человек вроде Джун Рейд, которая могла запросто нанять любого первоклассного кейтера из Нью-Йорка… Словом, для нас это много значило. Когда они с Лолли пришли в наше кафе и спросили, не можем ли мы приготовить еду для свадьбы, мы сразу же согласились. Джун вообще невозможно отказать, есть в ней что-то от доброй волшебницы Глинды. Она словно говорит тебе: «Со мной никогда не случалось ничего плохого, и с тобой ничего не случится, если будешь рядом». Красавица, к тому же вроде пожилой героини какой-нибудь мыльной оперы, которые так любит моя жена. Она всегда была ухоженная, лощеная и… ну, не знаю как лучше сказать, просто славная, понимаете? Наверное, она и сейчас такая, просто мы ее давно не видели. Уехала она. На похороны-то еще пришла, потом долго сторонилась знакомых, а потом и вовсе исчезла.

Джун Рейд много лет приезжала в Уэллс по выходным, с мужем и дочкой, а пару-тройку лет назад поселилась здесь окончательно. Тогда никто не обращал на нее особого внимания, но, стоило ей съехаться с Люком Мори, народ заговорил. Ей было лет пятьдесят, а Люку почти вдвое меньше. Сэнди с подружками, помню, все косточки им перемыли, только об этом и болтали. Не могли поверить, что она его захомутала – или как там говорится. Люк мог выбрать себе любую девчонку из местных, просто любую. Мы с ним вместе росли, вместе учились в младших и старших классах, занимались спортом в одних и тех же командах – пока Люк не увлекся плаванием и не посвятил ему все свободное время. Как он плавал! Перри Линч шутил, это потому, что кубинцы и пуэрториканцы испокон веку добирались до Флориды вплавь. Только Перри ошибался. Мама Люка, Лидия, была белая, а его отец точно был чернокожий, не латинос и не испанец. Но Люк и впрямь плавал как рыба, бил всевозможные рекорды, и его уже звали во всякие престижные университеты, включая Стэнфорд. Стэнфорд! У него был талант, а значит, он мог выбирать: девчонок, университеты, будущее. Но все пошло прахом. В одночасье – бац! – он стал таким же, как мы, даже хуже. Его поймали на перевозке кокаина из Коннектикута в Кингстон, и вся его жизнь рухнула. Он отсидел одиннадцать месяцев в Адирондаке, штат Нью-Йорк. Все были в шоке, а самое мерзкое – его подставили. Никто в здравом уме не заподозрил бы Люка в торговле наркотиками. Он всегда был зациклен на спорте. Да, по выходным иногда пил – как и все мы, один раз даже отключился прямо в сквере, когда мы возвращались с очередной попойки. Для подростка это не ерунда, все об этом узнали, и, видимо, кто-то позвонил Гасу, местному копу: тот приехал, разбудил Люка и проводил его домой.

Люк был неидеален, но чтобы он вляпался в историю с наркотой? Бред сивой кобылы. Точно вам говорю. Ходили слухи, что во всем этом как-то замешана его мать, Лидия, точнее – очередной ее мутный дружок. Потом один знакомый из полицейского управления в Биконе мне шепнул, что адвокат Люка сговорился с судьей, и они хитростью вынудили его признать вину – чтобы отмазать местного наркобарона. Как бы то ни было, Люк про это ни с кем не разговаривал. Отсидев, он вернулся в Уэллс, подрабатывал там и сям, умудрился открыть свою фирму по благоустройству и озеленению приусадебных участков. Что мне всегда нравилось в Люке: он никого не оскорблял, не поливал грязью. Бывало, ходит хмурый и даже сорвется иногда, но никому слова плохого не скажет. Наверное, отчасти это объяснялось тем, что про его мать ходило столько грязных слухов. Как знать. Даже когда он начинал встречаться с девчонкой, я узнавал об этом от других, а не от него. Мы-то сами вовсю хвастались друг перед другом о своих успехах по этой части: кто кого поцеловал, где прижал. А уж если ты кого в койку затащил, так об этом мигом узнавали все знакомые и друзья. Но Люк был устроен иначе. Он держал рот на замке. И когда с Джун Рейд познакомился, тоже. Мне про это рассказала Сэнди, она все про всех знает. К тому времени он уже жил с Джун в ее старинном каменном доме на Индиан-Понд-роуд. Мы с Люком в ту пору виделись раз или два в неделю, дружили, можно сказать, но он ни словом про это не обмолвился.

Когда он только вышел из тюрьмы, его школьный тренер по плаванию, мистер Делински, нашел ему работу спасателя на городском пляже. Помню, я там много времени проводил, с Сэнди и маленьким Лиамом. Мы еще не открыли «Пир разума», и работал я по большей части по вечерам и выходным – в Корнуолле, в кейтеринговой компании. Днем я был свободен, а жили мы тогда с моей мамой, поэтому почти каждый день ходили на пляж, Лиама клали на полотенце, а сами отдыхали. Люк, значит, работал спасателем на озере. Ну и качком он стал в тюрьме! Конечно, он и раньше всегда был в форме, но пловцы обычно не сильно мускулистые. А за решеткой он, видно, каждый день тягал штангу и отрастил в общей сложности килограмм двадцать чистых мускулов. Ну и зрелище было. На белой вышке стоит огромный качок, черный как уголь и сложенный, как олимпийский атлет! Наблюдает за ребятней, что плещется в покрытом ряской озере. Может, я странную вещь скажу, но он мне напоминал кинозвезду или какого-нибудь известного спортсмена. Слишком большой, слишком красивый, вообще весь – слишком для простецов вроде нас. Никто из местных так не выглядел, и дело было даже не в цвете кожи. Я пару раз замечал, как Сэнди на него глазеет, и, помню, подумал: черт, да я бы тоже глазел на месте девчонок!

Большую часть лета он проработал спасателем. К августу какие-то мамаши, водившие детей на озеро, написали жалобу в городскую администрацию: мол, нельзя на такую работу брать только что отсидевшего преступника. И его уволили. Тогда Люк начал помогать Стиву Питчеру, у которого свое агентство по благоустройству территорий: сгребал листья, чистил канавы, расчищал пустыри. Два лета подряд этим занимался, да еще я иногда подкидывал ему подработку официантом на крупных мероприятиях в «Харкнессе». Компания, где я работал, заключила контракт с частной школой-пансионом: мы выезжали на встречи их бывших выпускников, а на таких мероприятиях официантов много не бывает. Помню, как Люк ходил в толпе бледнолицых, седовласых банкиров и адвокатов в синих пиджаках, разносил вино и закуски. К этому времени он сам должен был учиться в Стэнфорде, выигрывать чемпионаты и планировать будущее с такими вот праздниками, только обслуживать на них должны были его, а не наоборот. Поймите меня правильно, я вовсе не считаю, что одним живется лучше, чем другим – черт, да я и сам буду до конца дней своих обслуживать банкиров в синих пиджаках! – просто Люку была уготована совсем другая судьба. Все одноклассники понимали, что ему недолго осталось жить в нашем городе. Кто мог подумать, что пьянчуги и наркоманы, с которыми мы росли, станут худо-бедно жить на пособие по инвалидности или страховые выплаты (или и то и другое вместе), а тридцатилетний Люк Мори ляжет в могилу? Никто, вот кто. Даже Дирк Мори или его папаша Эрл, бывший муж Лидии. Эти безумные рыжие Мори никогда не любили Люка (у них был повод, конечно), да только Люк им сроду ничего плохого не сделал, разве что появился на свет и носил их фамилию. Но нет, они его вечно донимали, а в таком маленьком городке, как Уэллс, ты волей-неволей встречаешься с людьми, даже с теми, кого пытаешься избегать. Дирк был коротышка и на несколько лет моложе Люка, но без конца его дразнил и подкалывал, издевался как мог. Люк умел постоять за себя, однако пару раз и друзьям пришлось за него вступиться. Я отродясь никого не бил, а Дирку разок врезал. Он сам нарвался. Одно дело, когда мы были еще дети, но это случилось всего пару лет назад. Мы все выходили из буфета начальной школы, где волонтерская пожарная дружина раз в месяц устраивает «званый» спагетти-ужин. На эти ужины весь город приходит, так уж повелось. Джун с Люком вышли на улицу, а Дирк шел за мной и Сэнди. «Да он, смотрю, себе нашел такую же потаскушку, как его мать!» – сказал этот козел, тыча меня пальцем в спину и взглядом показывая на Люка. Я сперва не обратил внимания. Когда Дирк пропустит несколько кружек пива, лучше его просто игнорировать, мы все это знаем. Обычно он сразу затыкается и меняет тему, но тут не вышло. «Есть такие бабы, которым темное мясо подавай. Вот ведь чудно, а, Рик?» Он снова ткнул меня пальцем в спину, и я стиснул кулаки. Джун и Люк шли недалеко от нас, но вряд ли слышали. И тут вдруг Дирк громко заявил: «Разница только в том, что богатые потаскухи денег за пялево не берут – сами платят!» Ну, я не выдержал: развернулся и врезал ему. К тому времени полгорода мечтало врезать Дирку, его вышвыривали из «Пробки» почти столько же раз, сколько его папашу. Мори не умеют пить тихо, они мелкие, жилистые да задиристые, но в драку обычно сами не лезут. Беда в том, что их больно много развелось в наших краях. Дик вечно распускает язык, потому что знает: рядом всегда есть группа поддержки. Собственно, почти вся пожарная дружина состоит из Мори, так что в тот вечер он неспроста начал выделываться. Хорошо, что первым до меня добрался Люк, а не родственнички Дирка. Я этому рыжему гаду сперва врезал, потом завалил его на пол и начал дубасить. Руки-то у меня давно чесались. Люк вытащил меня на парковку, но по дороге мне тоже успели отвесить пару тумаков. Когда мы с Сэнди пошли к машине, Джун подбежала ко мне и стиснула мою руку. Ничего не сказала, только сжала пальцы и отпустила. Голова у нее была опущена, и слез я не разглядел, но ясно было, что она очень расстроена. Сказать я ничего не успел: она умчалась обратно к Люку.

К слову, пока они не начали встречаться, я про Джун Рейд почти ничего не знал. Дом, конечно, видел – один из старейших домов в Уэллсе. Помню, в детстве я бегал туда на Хеллоуин за сластями, а сам трясся от страха: думал, там живут привидения. Забавно сознавать, что ей тогда было примерно как мне сейчас. И я, маленький, стучал в ее дверь в костюме Хи-Мэна. Когда Сэнди мне рассказала про Джун и Люка, я сперва подумал, что это как-то странно. Но потом увидел их вместе и порадовался за друга: он заметно повеселел, снова начал шутить. После тюрьмы-то ему было не до шуток. Он и с нами почти не виделся, сидел дома. Сначала в каморке над автомастерской мистера Делински, потом снял квартиру рядом с больницей. Мы виделись на озере и в «Харкнессе», но все остальное время он держался особняком, только ходил в школьную тренажерку да нарезал круги в бассейне. Однажды я видел его в тренажерке вместе с Джун. И по-моему, впервые со школы услышал его смех. Люк пытался научить ее какому-то сложному упражнению с гантелями и на удивление быстро скис, когда понял, что с координацией у нее совсем плохо. А она не расстроилась, наоборот, стала подтрунивать над ним и изображать его серьезную мину, аккуратные движения. Он сперва бесился, а потом не выдержал ее натиска и заулыбался. Вряд ли люди догадываются о том, что Джун Рейд умеет дурачиться. А вот умеет же! И этим, помимо прочего, она сумела вернуть Люка к жизни.

Когда моя мать узнала о случившемся, то попросила отнести торт пожарным, которые в то утро тушили дом Джун Рейд. Дирк и Эрл Мори были там, когда я приехал с тортом. Впервые в жизни они молчали в тряпочку. Я занес торт на кухню и сказал двоюродному брату Дирка, что через неделю вернусь за подносом. А потом быстренько убрался оттуда. Не хотел слушать всякие ужасы, хотел поскорее увидеть Сэнди, Лиама и запереть дверь. Я пошел домой и тут – впервые с восьмого класса, когда умер мой отец, – расплакался. Может, потому что это тоже был несчастный случай (на трассе 22, где папа забирал со склада какую-то деталь для маминой посудомойки, его сбил пьяный водила), а может, потому что Люк успел стать мне другом. В детстве мы были просто приятели, он больше думал о девчонках, плавании и универе. А после тюрьмы, когда он открыл свое дело, мы стали видеться постоянно. Он с братьями Уоллер частенько приходил к нам на кофе с плюшками. Не то чтобы мы были очень близки: об аресте, тюрьме и упущенных возможностях разговор никогда не заходил. Зато от Сэнди я знал, что он пытается помириться с матерью, с которой не общался много лет. Джун их вроде как помирила. Если долгое время видишь человека каждый день, то входишь в определенный ритм – и уже начинаешь рассчитывать на него. Хотя бы на то, что он заскочит к тебе на пятнадцать минут, посидит за стойкой, съест маффин с маком – и улыбнется, и покажет большой палец. Я никогда не говорил с Люком о своем отце или о Сэнди и Лиаме, о наших проблемах с деньгами, о мамином раке груди, который в прошлом году вернулся. Такие вещи я обсуждаю только с Сэнди.

Злые языки говорят, пожар устроил Люк. Мол, Джун его бросила, а он решил ей отомстить; или попросту накурился дури в ту ночь и забыл выключить газ. Какое-то время ходил слух, что один Мори из пожарной дружины нашел рядом с телом Люка трубку для курения крэка. Ну-ну. Да что говорить, факты никогда никого не волновали, если речь заходила о Люке. Поэтому я не удивлен, что и вокруг событий той ночи такой огород нагородили. Нормального расследования так и не было: по неизвестной причине разрушенный пожаром дом тут же сравняли с землей бульдозеры. Полиция не успела толком изучить место происшествия и установить причину взрыва. Когда я позвонил начальнику пожарной охраны и спросил какого хрена, он ответил, что «участок расчистили из соображений безопасности». Да вот только соседей у Джун Рейд нет, если не считать дома Муни и епископальной церкви дальше по улице. Думаю, городские власти не захотели брать на себя ответственность за случившееся. Сволочи бездушные. Система в очередной раз подвела Люка Мори – а потом благополучно замела следы. Забавно, что никто не возмутился. Джун Рейд исчезла, Лидия Мори бросила работу и ни с кем не общается, а семья парня, за которого должна была выйти Лолли Рейд, сразу после похорон уехала домой не то в Калифорнию, не то в штат Вашингтон, куда-то на западное побережье, словом. Из близких никого не осталось, кто мог бы докопаться до истины, а всем прочим плевать. Да и кому нужна эта правда, раз есть Люк – бывший зэк, незаконнорожденный черный сын городской потаскушки, чудом подцепивший богатенькую горожанку? «Туда ему и дорога», – однажды сказал один из моих постоянных клиентов, старикан, который каждое утро приходит к нам на жареный сыр, яйца и кофе. Человек он неплохой, просто никогда нигде не был – и уже не побывает. Я ничего не сказал, дал ему спокойно допить кофе с тостами.

Джун Рейд слишком быстро уехала, не успела развеять людские сомнения. Я одно время очень переживал по этому поводу, да и до сих пор иногда завожусь, но потом напоминаю себе: люди поверят в то, во что захотят верить, хоть ты им кол на голове теши. А про Люка я одно знаю – он был мне другом. И хорошим человеком, на долю которого пришлось много плохого и чуть-чуть хорошего. А теперь его нет.

В тот день я не хотел раскисать перед Сэнди и Лиамом, поэтому сразу после пожарной части поехал к маме. Она живет в том же доме, где прошло мое детство и где мы с Сэнди жили, пока пытались встать на ноги. Поразительно, как все складывается, как замыкается круг. Кто мог подумать, что однажды Эрл Мори, его сын Дирк и вся их многочисленная родня будет есть свадебный торт по бразильскому рецепту, приготовленный моей матерью для дочери богатой горожанки, подруги Люка Мори? Да никто, вот кто. Но это безумие почему-то казалось мне закономерным, оно имело смысл.

Я сидел в машине и наблюдал, как мама включает свет на крыльце – она всегда это делает, прежде чем открыть дверь, даже средь бела дня. Потом она вышла, закрыла за собой, накинула на костлявые плечи домашний халат и застегнула его на две верхние пуговицы. Я представил себе, как она два дня подряд жала сок из апельсинов и колола кокосовые орехи, а потом посыпала готовый торт серебряными шариками… Теперь же Мори, не глядя, жуют его своими желтыми от табака зубами. И тут я захохотал. Просто ничего не мог с собой поделать. Ничего смешного не было, вот вообще ничего, но я смеялся над нелепостью и идиотизмом ситуации. Я смеялся до слез и соплей, пока ко мне не подошла мама. Старая и подслеповатая, она беспокойно щурилась и все спрашивала: «Рик? Ты чего? Что с тобой?» Шаркая тапочками, она наконец добралась до моей машины и постучала в окно. Вот она, моя мать – кладет обе руки на крышу и льнет к стеклу, полуслепая, встревоженная. Поразительно, насколько человек после таких катастроф начинает ценить жизнь и все, что у него есть. Мне кажется, я никогда не видел свою маму так ясно: ей было шестьдесят шесть, а овдовела она в пятьдесят, всю жизнь проработала секретарем в начальной школе, воспитала в одиночку двоих детей, а потом еще внучку – пока моя разведенная сестра училась на медсестру в Хэтфорде. Она победила рак груди и пустила в свой дом взрослого сына, когда тот с девятнадцатилетней женой и годовалым малышом не смог свести концы с концами.

«Что случилось? Рик?» – твердила она, барабаня в окно. Я открыл дверь и вышел из машины. Вечерело.

– Ну, расскажи, – попросила она и, встав на цыпочки, положила ладони мне на плечи. Я наклонился и обвил руками ее маленькое сухое тело.

– Торт был очень вкусный, мам, – только и смог сказать я. – Они бы остались в восторге.

Ребекка

Иногда она совсем не выходит, иногда за шторами даже света не видно. Мы к ней привыкли, и нам удобно, что она всегда платит за комнату наличными. Да и для Сисси она каждую неделю оставляет сорок долларов, а столько горничным «Лунного камня» еще никто не платил. Сисси примерно наша ровесница, ей за пятьдесят. На работу она ходит пешком и почти каждый день приносит таинственной гостье термос с едой, а иногда печенье. Ее комнату она убирает целый час, тогда как остальным уделяет в лучшем случае двадцать минут. Еще она недавно начала раз в неделю забирать оттуда небольшой пакет со стиркой, а на следующий день приносить белье обратно – догадываюсь, что чистое и аккуратно сложенное.

Понятия не имею, почему эта женщина решила поселиться у нас, да еще так надолго – но это и не наше дело. Хотя, конечно, любопытство разбирает. Ни удостоверения личности, ни водительских прав у нее не было. Нам она сказала, что потеряла все документы, и тут же предложила заплатить наличными за месяц вперед. Прежде чем согласиться, я позвонила Келли, которая лучше меня разбирается в людях, и попросила ее зайти. Келли задала гостье вопрос: надолго ли ей нужна комната, и та ответила, что не знает, но готова платить за каждый месяц вперед и не попросит денег обратно, если захочет уехать раньше. Тогда мы спросили, откуда она, на что получили весьма расплывчатый ответ: «С востока». Но Келли все равно подмигнула мне, стиснула мою руку и сказала гостье: «Живите сколько хотите». Будь она грубиянкой или какой-нибудь нервной алкоголичкой в завязке, мы бы на такое не пошли, но эта женщина вполне могла быть чьей-то матерью и женой. Она показалась нам – и до сих пор кажется – очень грустной, но не опасной. Тем вечером я спросила, как ее называть, и она представилась Джейн. Имя явно было липовое, но произнести даже одно это слово стоило ей немалых сил. Я сразу пожалела, что спросила. А потом просто отвела ее в комнату № 6 – окна которой выходят прямо на океан, – потому что гостья хотела снять именно этот номер. Видно, кто-то из ее знакомых останавливался в «Лунном камне» еще до того, как мы его выкупили. В комнате № 6 к тому же лучший матрас, который нам пришлось купить в прошлом году вместо старого, изрядно подпаленного – один пожилой гость из Сиэтла уснул в постели с зажженной сигаретой в руке. Уголек очень быстро прошел насквозь, и тут старикан, слава богу, проснулся от запаха дыма. Прибежал к нам в одних трусах и босиком. Это я к чему? Хорошо, что так сложилось: раз она у нас надолго, пусть хоть спит на приличном матрасе.

Проводив ее до комнаты, я предложила показать остальной дом, но она вежливо отказалась. Просто открыла дверь ключом, вошла, закрылась – и провела взаперти почти неделю. Впервые ее заставила выйти на улицу Сисси. «Мэ-эм! – заорала она, барабаня в дверь. – Выходите, мэм! Выходите, слышите? Я только на пару минут, но вы должны выйти!» Мы с Келли стояли неподалеку и наблюдали. Мало кто отважится возразить Сисси. Она высокая, худая и сильная, с толстой, как корабельный канат, косой за спиной, которая раньше была черной, а теперь стала серебристо-белой. В жилах Сисси явно течет индейская кровь, но, когда я однажды спросила ее об этом, она не ответила. Ее муж был из рыбацкой семьи, родом из Абердина, что находится неподалеку, в устье залива Грейс-Харбор, но пятнадцать лет назад он умер от рака легких, и с тех пор Сисси живет с сестрами. Все они, как я поняла, тоже в разное время потеряли мужей и одна за другой вернулись в отчий дом. Сисси работает в «Лунном камне» с тех пор, как умер ее супруг, а из Моклипса и вовсе никогда не уезжала. Ее сестра Пэм говорит, что в деньгах она вряд ли нуждается – их с мужем дом она благополучно продала. Работает Сисси скорее от безделья и чтобы хоть куда-то ходить. Пэм – единственный риелтор в Моклипсе, именно с ее помощью мы четыре года назад купили «Лунный камень» у пожилой пары, владевшей гостиницей с 60-х. В первое же утро, что мы провели в небольшом хозяйском домике рядом с гостиницей, Сисси появилась на нашем пороге с синей жестяной банкой в руках – внутри было домашнее печенье с апельсиновой цедрой – и сообщила нам, по каким дням недели работает и сколько берет за свои услуги. Еще она упомянула, что каждый июль непременно берет неделю отпуска. У нас было чувство, что не мы ставим ей условия, а она нам. И лишь несколько месяцев спустя мы узнали, что Сисси – сестра Пэм.

Вообще-то она не из тех, кто может зайти поболтать и выпить чашку чая. Поначалу нам казалось, что ей просто неловко перед нами, незнакомыми людьми, да к тому же лесбиянками. Однако в начале этого года, когда в штате Вашингтон легализовали однополые браки, она пришла в офис и заявила: «Это не мое дело, но если вы захотите пожениться, то знайте: благодаря старому доброму Интернету я теперь – рукоположенный священник и буду рада провести церемонию». Келли редко теряет дар речи, а тут даже она не сразу смогла выдавить «Спасибо» и добавить, что мы пока не думали об этом, но если надумаем, то наверняка воспользуемся ее услугами. Забавно, как люди порой оказываются совершенно не теми, кем ты их представлял. Мы с Келли до сих пор не решили, хотим ли заключить брак. Конечно, мы это обсуждали, а в день референдума смотрели телевизор и радовались. Но если не считать братьев и племянников Келли, которых мы видим раз или два в году, ни у меня, ни у нее почти не осталось родни. Да и живем мы вместе так давно – двадцать лет? двадцать один? точно не припомню – что пусть лучше этому порадуются молодые. Хотя… как знать.

О муже Сисси никогда не рассказывала. Мы даже имени его не знали, пока однажды к нам в гости не пришла Пэм. Она выпила пару бокалов вина, громко болтала и веселилась, но потом быстро притихла – когда мы завели речь о Сисси. Пэм зашептала (как будто сестра могла услышать ее из дома): «Они познакомились еще подростками, в абердинском баре. Тогда люди думали, что она его за рост полюбила – остальным-то парням до нее было далеко. Оба были молчуны и почти не разговаривали друг с другом, но между ними всегда, всегда была какая-то искра, какое-то звериное притяжение. Сисси говаривала, что для разговоров у нее есть сестры, а для всего остального – Бен. Детей у них никогда не было. Но по врачам они не ходили. Просто смирились и жили сами по себе. Их дом стоял в трех домах от нашего, и соседями мы были почти двадцать лет. В тот же день, когда Бен умер, Сисси попросила меня продать дом, а сама – в тот же день! – переехала к нам. Вскоре я нашла ей покупателей – семью из Портленда, которые приехали сюда вместе с детьми и работали учителями в начальной школе. Когда все дети благополучно поступили в университеты, они тоже уехали». Подозреваю, что потом Пэм корила себя за болтливость: с тех пор на все наши приглашения поужинать она отвечала отказом. Когда мы случайно встречаемся в магазине или на заправке, она весела и мила, но дружить с нами явно не желает.

Трудно поверить, но с тех пор, как Сисси едва не вломилась в комнату № 6, словно какой-нибудь коп из телесериала, прошло уже больше полугода. «Мэм, у меня есть ключ! Я стучусь просто из вежливости, слышите? Я в любом случае открою эту дверь, хотите вы этого или нет». Только она собралась идти за ключом, как дверь открылась, и на улицу вышла Джейн. «Спасибо», – сказала она и вроде как виновато всплеснула руками, а потом накинула жакет и поспешила прочь, на пляж, где провела почти целый день. С тех пор мы частенько видим, как она подолгу бродит по кромке воды, босая, одной рукой обхватив себя за талию, а второй стискивая кеды. Однажды нам даже показалось, что она провела на пляже всю ночь, потому что вечером из ее окон не шел свет, и мы не слышали ни звона посуды, ни гула труб. На следующий вечер свет за шторами включился, и мы увидели ее силуэт. Где бы Джейн ни провела минувшую ночь, вернулась она целой и невредимой. Подозреваю, что питается она в основном печеньем Сисси, потому что я только два раза видела в ее руках пакеты из супермаркета. Возможно, она тайком протаскивает в дом орешки или шоколадки, когда ходит за наличными к банкомату на заправке, но, если это и так, я их в глаза не видела. Зато видела, как Сисси приносит ей большой термос для еды. Что внутри, я не знаю, однако раньше, до приезда Джейн, мы с Келли этого термоса не замечали. Теперь он каждое утро появляется на пороге комнаты № 6. Сисси и так-то не сплетница, а про Джейн и вовсе молчит как рыба – только сказала, что она аккуратная. И хотя мы имеем полное право интересоваться нашей единственной постоянной гостьей, особенно если та не предъявила документов и назвалась чужим именем, нам с Келли почему-то всегда стыдно расспрашивать о ней Сисси. Поэтому мы больше не расспрашиваем. Она просто стала частью нашей жизни, тихая незнакомка по имени Джейн, приехавшая откуда-то с востока.

Лидия

Первый раз Уинтон позвонил в декабре. Сколько Лидия ни пыталась, она больше ничего не могла припомнить о том дне, кроме того, что телефон молчал до этого несколько месяцев. Старинный бежевый аппарат с большими кнопками, которые громко пищат при нажатии, висит у входа в кухню. Его установили хозяева съемной квартиры; рядом, на косяке кухонной двери, ножом высечено несколько номеров, и некоторые она даже знает. Во-первых, номер Гэри Бэка. У него были какие-то странные отношения с ее матерью: время от времени он заглядывал в гости с бутылочкой шнапса, которую они распивали на кухне. Оба любили кантри и слушали хэтфордскую станцию, крутившую песни Лоретты Линн и Конвея Твитти. Подростком Лидия ненавидела эти их посиделки на кухне, ничего мрачнее она и представить не могла: табачный дым, мятный шнапс и заунывное кантри на полную громкость. Забавно, как меняется с возрастом взгляд на такие вещи.

Жив ли еще Гэри Бэк? Ни жены, ни детей у него не было. Он не имел отношения ни к волонтерской пожарной дружине, ни к церкви, ни к прочим организациям, что устраивают в буфете начальной школы благотворительные вечера со спагетти и фрикадельками. Лидия видела его только у мамы на кухне, больше нигде. Он работал управляющим на почте, пока однажды не слег с инсультом, после чего его поместили в торрингтонский дом престарелых. Это случилось шестнадцать лет назад, за год до маминой смерти. Однажды утром она рассказала об этом Лидии по телефону, без особого волнения, просто как любопытную историю. Вряд ли мама хоть раз навещала Гэри в Торрингтоне. Лидия так и не поняла, какие их связывали отношения. Хотя мама была редкой красавицей и каждое утро перед работой подолгу наводила марафет, после смерти мужа она ни с кем не встречалась. Впрочем, Лидия никогда не была очень близка с матерью – как знать, может, их с Гэри связывала не только дружба. Он был безобидный, милый, всегда приносил спиртное и непременно отвешивал маме комплимент, когда входил. «Отлично выглядишь, Натали», – примерно этим он и ограничивался, никогда не вдаваясь в подробности и без намека на флирт. В тот год, когда Лидия с новорожденным сыном переехала к матери, они с Гэри еще встречались, но потом он исчез. Кому мог понадобиться телефон Гэри Бэка? Кто звонил ему настолько часто, что для удобства решил высечь его номер на дверном косяке? Может быть, сотрудник почты. Или еще какая-нибудь старушенция, с которой он пил шнапс и слушал кантри. Это было бы просто прекрасно, думала Лидия, глядя на вырезанные ножом цифры. Если бы он менял старушенций как перчатки.