– Приглашаю, – сказал Дима и остановился перед тяжелыми деревянными дверями кафе.
– Пра-авда? – протянула Нина и посмотрела на своего приятеля. – Вот сюда! Неужели?
Никогда еще Дима не приглашал ее в такое кафе. Оно не похоже на полудетскую забегаловку – настоящее стильное заведение. Это видно даже по ручке двери, начищенной до солнечного блеска. Мама давно объяснила ей, что дверь может быть не самая новая, но ручка всегда должна сиять.
А эта не просто сияла, она отливала красной медью, когда солнце, собравшееся на вечерний покой, ударило своим лучом по ней.
Нина почувствовала, что лицо ее сияет почти так же – оно у нее в рыжих веснушках.
– Есть повод, – сказал Дима, взявшись за ручку. – Мы отметим прощание с детством.
– Ого, – сказала Нина. Она не могла придумать, как еще выразить то, что чувствовала.
Он открыл дверь, пропустил ее вперед.
Нина остановилась, обернулась, она как будто не решалась идти дальше, внезапно ощутив неловкость, которую никогда прежде не испытывала с Димой.
Он ободряюще кивнул, это движение головы тоже было новым для нее. Быстро, как будто кто-то подал команду, Нина наклонила голову влево – привычное движение при чужих людях. Тяжелые волосы, по цвету похожие на спелый колос пшеницы с рекламного щита за окном, закрыли половину лица. Плакат призывал всех и каждого покупать хлеб только у известных производителей. Нина прочитала призыв, написанный на нем, засмеялась и повернулась к Диме.
А он сказал:
– Не сверли меня левым глазом, – снимай куртку. Я повешу, – он кивнул на рогатую вешалку возле стены.
Нина отдала куртку и смотрела, как Дима набросил капюшон на один рог. Ее куртка теперь болталась, как шкурка тощего зверька, какого-нибудь крота. Она видела такую в биологическом музее. Рядом он повесил свою. Дима держался уверенно, не озирался по сторонам, и Нина подумала, что он здесь не в первый раз. Она молча наблюдала за ним.
– Я сказал, не сверли меня левым глазом, – повторил Дима.
– Ты хочешь, чтобы я сверлила тебя правым? – Нина наклонила голову вправо, волосы соскользнули с лица, открыли щеку. На долю секунды она поймала в Диминых глазах что-то новое. Ему не нравилось то, что он увидел?
Но Нина спросила:
– Вот так тебя сверлить? Двумя глазами?
– Ну… можно и так, – в Димином голосе она уловила неуверенность. – Ладно, прикройся, – бросил он, отвернулся и сел на кожаный диван возле столика. – Садись. – Дима похлопал по сиденью рядом с собой.
Нина села, поежилась. Ей показалось, что в этом идеальном кафе откуда-то дует. Скорее всего, кондиционер виноват, успокоила она себя, привычно укрывая правую щеку тяжелыми волосами. Такую прическу для нее придумала мамина стригунья Эла, чтобы скрыть от назойливых глаз большое, в половину щеки сизо-синее родимое пятно. С ним Нина появилась на свет.
– Значит, ты все-таки пошел на экономический? – задавая этот дежурный вопрос, Нина словно отодвигалась от Димы. Потом, спохватившись, добавила то, о чем знали только такие близкие люди, как она: – А звездное небо останется без тебя?
Он пожал плечами.
– Оно переживет.
– Ты уже… разлюбил его? – Она помолчала, потом добавила: – А я его полюбила. Через тебя.
На самом деле, с его помощью Нина научилась отличать отдельные звезды и целые созвездия, которые сияют в разные времена года над их дачным поселком недалеко от Фрязино.
– Прежде чем выбрать, какой диплом получить, – продолжал Дима, – узнай, сколько он стоит.
– Но ты поступил на бюджетное, – сказала Нина. – Как и я. – Она радовалась своей удаче каждый день. – Ты поступил бы не только на экономический…
– Я о другой цене диплома, – перебил ее Дима. – Сколько мне будут платить за него, когда я его получу? – Он многозначительно помолчал. А потом добавил: – Экономист с дипломом МГУ всегда в хорошей цене.
– Но ты стал бы талантливым астрономом…
– Вопрос решен, не обсуждается, – коротко бросил Дима. – А звездное небо – каким было, таким останется. На него можно смотреть всю жизнь.
Нина едва удержалась, чтобы не задать вопрос: а с кем? Она сказала другое, голосом уставшего от собственной мудрости человека:
– Конечно, в твоих словах… есть резон…
Дима ухмыльнулся. Нина заметила, как скривились его губы. Потом поспешно добавила:
– Резон – любимое слово Александры Михайловны, моей бабушки, которая тебе хорошо известна. Если честно, может, ты и прав. Твои родители наверняка захотят расширить свою мастерскую.
– Конечно, – кивнул Дима, привалившись к диванной спинке.
У родителей Димы Тугарина небольшая мастерская, где шьют рабочую одежду. Костюмы для поваров, горничных недорогих гостиниц, комбинезоны для рабочих автосервиса. Однажды Нина даже демонстрировала комбинезон для автослесаря. Он был с большим капюшоном, из-под которого вспыхивали золотом ее густые волосы. Особенно она понравилась Диминой бабушке, которая сказала:
– Какая стильная девочка. – И в первый раз пригласила ее в консерваторию на дневной концерт.
Официантка принесла им меню.
– Отвлечемся от скучного, – призвал Дима. – Посмотрим, что нам предлагают в этом заведении.
Нина открыла кожаную коричневую папку. Быстро пробежала по строчкам.
– Зеленый чай с водяной лилией, – сказала она. – Я читала про него, попробуем?
– Понял, – сказал он. – Как всегда что-то необыкновенное, да? А пирожное?
– Сырный торт, – так же быстро ответила она.
– Как на экзамене. Можно подумать, ты готовилась? Посмотрим, хорошо ли ты на самом деле подготовилась, – хмыкнул Дима.
Они сделали заказ и ждали. Дима смотрел на Нину, взгляд знакомый, спокойный, глаза те же, темные. Но ей казалось, в них сегодня что-то новое. Или сейчас они темнее, чем всегда? Нинино сердце забилось быстро-быстро. Она втянула носом воздух, в котором учуяла тонкие, едва уловимые ароматы корицы, ванили, лимона, которые проникали в зал. У Нины было тонкое обоняние, как у мамы. Она говорила, что если бы раньше были курсы титестеров, то она наверняка стала бы прекрасным дегустатором чая. Все дело в том, объяснил ей сведущий человек, что у таких людей в мозгу расширена зона, отвечающая за обоняние.
Нина откинулась на спинку дивана, мягкая кожа с готовностью приняла ее, не отозвавшись ни скрипом, ни вздохом.
Нина чувствовала себя странно, ей казалось, что все вокруг – все предметы, вещи живут какой-то особенной жизнью. Даже ее собственное тело. Вот сейчас ее бедро вспыхнуло от прикосновения Диминого… Никогда раньше такого не было.
Она слегка повернула голову, чтобы из-под укрытия густых волос посмотреть на него, понять, что в нем иное. Столкнувшись с его взглядом, заалела. Но глаз не отвела. Он медленно поднял руку и положил Нине на плечо. Она замерла. Бедро к бедру, плечо к плечу… Но дернулось сердце, это не все. Дима наклонился и губами зарылся ей в волосы.
– Как ты пахнешь, – пробормотал он.
– К-как? – прошептала Нина, чувствуя странную негу во всем теле.
– Как… как… водяная лилия, – рассмеялся он и выпрямился.
– Но ты еще не пробовал, – засмеялась она.
– Я попробую, – в его голосе, показалось Нине, было что-то особенное, от чего ее лицо стало еще краснее.
– Ты не пробовал еще чая с лилией, – поспешила уточнить она.
– И я о том. А ты про что подумала? – Дима стиснул ее плечо.
– Она идет, – сказала Нина, высвобождаясь.
Миниатюрная, как японка, девушка шла через зал мелкими шажками. Она несла прозрачный сосуд. Он походил на большой кувшин, и только искушенный любитель чая согласился бы признать в нем чайник.
– Ваш чай, – сказала она. – Ваш торт. Классический сырный и с лесными ягодами, – голос девушки вибрировал в тишине зала.
Нина посмотрела на чайник, за прозрачным стеклом что-то колыхалось. Она подумала, что если эти колебания перевести в звук, то они звучали бы как голос этой девушки.
Нина посмотрела на Диму, словно призывая поддержать ее. Это ведь она выбрала такой странный чай… Как он ему?
Он – ему?
Да неужели, одернула себя Нина. Она хотела посмотреть и увидеть совсем другое – как она ему? Сейчас, здесь, сегодня…
Не важно, что они знакомы с детства, соседи по даче, учились в одной школе. Но здесь, в этом церемонном кафе, Дима казался… чужим. Волнующе чужим. Незнакомым молодым человеком.
Вообще что-то случилось с ее чувствами, думала Нина.
Словно выпускной вечер изменил что-то в ней самой. Разрешил? Но что он разрешил именно ей? Быть как все? Перестать, наконец, ощущать свою особость?
Но она и на самом деле такая, как все. Если бы нет, если бы Дима стеснялся ее, разве он пригласил бы ее в такое кафе? Не важно, что они всю жизнь катались по дачным дорогам на велосипеде, купались в пруду, ходили за грибами. Это было там и тогда, а они здесь и сейчас. Не отрываясь, Нина рассматривала его в новом интерьере. Она видела молодого человека, темноволосого, с модной квадратной челюстью.
– У твоего Димы потрясающая челюсть, – вспомнила Нина восхищенный вздох школьной подруги Кати на выпускном вечере.
Нина тогда засмеялась и бросила:
– Правда? А я даже не заметила…
– Ты много чего не заметила и не замечаешь, Нина, – обронила Катя.
– А что, что еще? – допытывалась Нина, но Катя уже болтала о ярко-желтом топике, который подарила ей старшая сестра.
– Мне так идет, так идет…
А Катя права, думала Нина, рассматривая Димину челюсть. Она четко очерченная, крепкая. А над ней такие твердые губы. Рука готова была потянуться и дотронуться до них, проверить. Но Нина удержалась.
Дима на самом деле ее самый близкий друг? Конечно! Волна восторга подхватила ее, подбросила на вершину удовольствия. Дима Тугарин всегда был и… ну, конечно, будет, ее самым лучшим другом… или кем?
Нина почувствовала, как разгораются щеки. Чтобы дать им остыть, она убрала за ухо густую прядь с правой щеки. Но, перехватив взгляд Димы, мгновенно вернула волосы на лицо. Теперь Дима одобрительно кивнул. Конечно, конечно, это правильно, незачем выставлять щеку напоказ.
Нина быстро взяла чайник, подвинула к себе.
– Ого, а здесь два букета. Тебе и мне, да?
Дима тесно прижался к ее плечу, легонько отталкивая, но Нина не шевельнулась. От плеча, обтянутого флисовой рубашкой, шло горячее тепло. Оно проникало через тонкий белый свитерок, катилось по телу все ниже, оно обжигало все на своем пути. Но даже теперь Нина не отодвинулась.
– Два букета? – переспросил он хрипловато. – Отлично. Я дарю тебе оба.
– Ты щедрый, – наконец Нина отстранилась, но на Диму не смотрела. Она опасалась, что он поймет по глазам, что с ней творится. – Но я не принимаю. Я хочу… – наконец, она посмотрела в его темные глаза и тихо сказала: – Чтобы мы поделили эти букеты. Оставили на память. Один тебе и один мне.
– Ты считаешь, их стоит оставить на память? – Дима улыбнулся, а Нина не отрывала глаз от его губ. Она уже знала, какие они на самом деле теплые и мягкие. Уже попробовала их на вкус…
– Звучит интересно, – он быстро опустил руку и под столом нашел ее колено. Она вздрогнула. – Если это символ последней невинной встречи, – он не мигая смотрел на нее, – я… готов взять его на память.
Нина подскочила на диване.
– Да ну тебя, – вспыхнула она.
– Что такого я сказал? – Он вытаращил глаза, смешно по-детски вращая ими.
Нина засмеялась. Сейчас она видела прежнего Диму, который до сих пор не тревожил ее опасными словами.
– Что я такого сказал? – настойчиво повторил он. – Объясни, что ты услышала в них такого…
– Ничего не услышала, – ответила Нина. – С чего ты взял? Давай лучше пить чай. Ты сам читал вот здесь, – она ткнула пальцем в меню, – что этот чай прочищает мозги и освежает разум.
– Мой разум свеж, – Дима усмехнулся. – Как никогда. Он мне подсказывает, что мы оба уже взрослые, – теперь в его голосе не было игры.
Нина молча подняла чайник, пытаясь унять дрожь в руках. Она уже почти дотронулась носиком чайника о край его чашки – и она предательски звякнула.
– Хорошо, все, как ты хочешь, – сказал Дима. – Мы попросим девушку выловить нам букеты. – Он поискал глазами официантку. Но ее не было в зале. – Потом, когда я буду расплачиваться, я ей скажу. А пока давай-ка выжмем весь аромат и все целебные свойства из обоих.
– И станем… – подхватила Нина. Она обрадовалась, что он готов перейти на безопасную тему.
Но Дима перебил ее:
– Мы станем способны на то, – он быстро наклонился к ней и, горячо дыша в шею, закончил: – Чего давно хотели…
Она отпрянула.
– Ага-а, значит, знаешь, о чем я, да? Конечно, знаешь. Тогда чего ты боишься?
Нинин пульс сейчас мог соперничать с пульсом лыжника, который пробежал олимпийскую дистанцию. Сто восемьдесят ударов в минуту. Она пыталась унять его чаем. Никогда Дима не говорил ничего подобного. А она… она хотела услышать?
Хотела. Но только услышать. Чтобы знать, она – как все. Во всем, кроме пятна на лице.
Но не обсуждать, не делать… Потому что у нее свои собственные представления о том, что нужно ей и когда…
Наконец, чайно-лилейные букеты перестали колыхаться в сосуде, зелень топорщилась, словно ее никогда не укрывала вода.
– Заверните нам эти цветы, – попросил Дима, когда официантка подошла к столу и протянула руку к прозрачному чайнику.
– Два букета, пожалуйста, – добавила Нина.
Восточное лицо девушки не дрогнуло, она медленно кивнула.
– Одну минуту. – Чайник уплыл вместе с ней за ширму, расписанную драконами.
Дима подмигнул Нине:
– Видишь, все только так, как ты хочешь.
– Да, – сказала она, – я… – так хочу. – Но в голосе не было намека на то, что имел в виду Дима. Нина заметила, как скривились его губы.
Из-за ширмы, быстрее, чем через минуту, выскользнула девушка. Она держала перед собой прозрачный пакет, внутри которого, как только что в чайнике, лежали два букета.
– Ох, – не удержалась Нина. – Как здорово.
Дима взял пакет и отдал Нине.
– Дели, – сказал он. – Какой тебе, какой мне.
– Вот, – Нина пошуршала бумагой, вынула один. – Это тебе. А вот этот – мне.
Дима засунул букет в нагрудный карман флисовой рубашки. Нина заметила небрежность жеста, отвернулась к стеклянной двери. Он накинул куртку ей на плечи, помог надеть.
За высокими домами отгорал один из последних солнечных дней сентября, так похожий на летний. В общем-то, с печалью подумала Нина, может, даже не день отгорал, а их общее с Димой прошлое?
Она уткнулась носом в букет. Никакого запаха. Он перешел в чай, который они выпили.
2. В сердце только боль
Нина забралась в кресло с ногами, укрылась синим пледом до самого подбородка и смотрела на книжную полку. Там, на фоне разноцветных корешков, стояла узкая керамическая миска, в которой плавал чайно-лилейный букет. Вот уж символ так символ, подумала Нина, и ее губы дрогнули.
Не пришлось долго ждать, чтобы узнать – от их с Димой прошлого тоже не осталось никакого запаха, как у ее букета. Свой он наверняка выбросил, едва они расстались возле школы. Она как раз на половине пути между их домами, голубая школа, к которой в это лето пристроили кирпичный корпус для малышей. В новом облике она стала чужой. Как они с Димой в новой жизни.
Нинины плечи опустились, руки метнулись к лицу, чтобы опередить слезы. Плотина, которую она выстраивала в последние дни с таким тщанием, не выдержала напора.
Нина рыдала, громко, отчаянно. За серым окном сеял свои мелкие капли осенний дождь, а они, эти капли, как самые настоящие семена, всходили, из них вызревали большие лужи.
Раньше она любила такую погоду. Под дождик хорошо читать, думать, наблюдать за морской свинкой, кормить рыбок, которым уютно и тепло в большом аквариуме с теплым светом.
Но сейчас ей хотелось умереть. Если она умрет, закончатся все мучения, все несчастья жизни, причина которых одна – ее лицо.
Нина резко отбросила плед, спрыгнула с кресла, кинулась к зеркалу. Рывком убрала с лица волосы. Снова, в тысячный, нет, многотысячный раз, она видела родимое пятно во всю щеку, багрово-синее, похожее на не проходящий кровоподтек. Когда-то ей хотелось подсчитать точно – перемножить прожитые годы на дни. Но какой смысл в этом сейчас? Она всегда будет жить с пятном на лице. Один на один с ним.
Поток слез замер, словно сильная рука всадила длинную иглу и что-то глубоко внутри нее заморозила. Как она могла? Неужели вот с таким лицом она думала, что…
Нине хотелось немедленно опустить волосы, не видеть пятна. «Не-ет, смотри, смотри, – безжалостно говорила она себе. – Дима всегда видел его. Все-гда… А ты – только когда смотрелась в зеркало. Как могло прийти в голову, что к ее лицу кто-то может привыкнуть? Кроме мамы, папы, бабушки?»
Глазами, полными ужаса, Нина смотрела на свою правую щеку, она упивалась этим зрелищем. Она не знала, сколько бы простояла еще, но часы на стене ударили по тишине и прорвали оцепенение.
Раз-два-три-четыре… Она считала по привычке. Бой и счет требовали вернуться в настоящее, в котором у Нины были обязанности. Она пока не умерла, значит, в четыре пятнадцать должна выбежать из дома, чтобы не опоздать на практическое занятие. Сегодня их группа должна препарировать грибницу шампиньонов. Нина выбрала своей специальностью микологию – науку о грибах.
Но она не шевелилась. Часы отбили свое и умолкли. В этой тишине Нина снова услышала голоса Димы и его однокурсницы в библиотечной курилке:
– Говорят, у каждого мужчины есть свой, – девушка по имени Майя, с которой они встретились на вечеринке у новых Диминых друзей в начале сентября, на миг умолкла, потом продолжила с особенной интонацией: – любимый, – подчеркнула она, – тип женщины?
– Правда? – спросил Дима с таким восторгом в голосе, будто услышал нечто особенное, а не простую банальность.
Майя захихикала, отвела волосы с лица, открывая безупречно чистые щеки.
– Говорят, я похожа на твою подругу Нину. Ты тоже думаешь, что она похожа на меня? Я о твоей подруге детства? – Майя засмеялась, помяла пальцами тонкую коричневую сигарету. – А еще говорят, ты поклялся всю жизнь быть при ней, до последнего вздоха?
– Вздоха? Ха-ха-ха, – Нина похолодела. – Разве ты не знаешь, что мужчины любят слушать вздохи и стоны… только в одном случае? – Дима засмеялся громче.
– Все так серьезно, да? – Майя тоже засмеялась.
Но Дима продолжал:
– Ты рассмотрела, что у нее на лице? – в его голосе Нина уловила не насмешку, а что-то, похожее на возмущение. – Тогда о чем ты?
Они не видели Нину, которая стояла возле таксофона. Она крепко стиснула трубку, со страхом ожидая, что еще скажет самый близкий друг.
– Детство кончилось, моя милая Майя… А вместе с ним – детская любовь, детские клятвы. Понимаешь, да? Все мы уже свободны от заморочек милого прошлого.
В тот момент Нина увидела себя со стороны – ей показалось, что по всему лицу разлился сине-багровый цвет родимого пятна.
Он прав, детство кончилось. Теперь не спастись, как раньше, под маской для фехтования, под маскарадной маской или под какой-то еще… Ей так все это нравилось…
В замочной скважине заскрипел ключ. Это мама.
Нина быстро прошлась пальцами по глазам, вытирая последние слезы, привычно занавесилась волосами, отступила в темный угол. Незачем показывать заплаканное лицо.
Но Марии Андреевне не надо смотреть на дочь, чтобы догадаться. Она слышала ее стесненное дыхание, казалось, даже уловила запах влаги от слез.
– Привет, – сказала она. – Что-то случилось?
Нина не собиралась рассказывать, что случилось на самом деле. Зачем? Мама расстроится, что хорошего? Переложить груз на другого – не значит освободить себя от него. Нина знала, что с самого рождения мама только о том и думает, как сделать ей операцию на лице.
Но внезапно, вопреки собственной воле, она призналась:
– Да, мама. Случилось. Ты сама знаешь, это должно было случиться. – Голос Нины звучал хрипло.
Мария Андреевна бросила ключи на галошницу. Кивнула.
– Я знала, такое может случиться. Со страхом ждала. Как жаль… Неужели с Димой? – Она настороженно смотрела на дочь.
– С кем же еще? – Нина чувствовала, как снова мокнут глаза. Она заставила себя перевести взгляд на окно, но и там дождь, теперь со снегом.
– По-моему, у тебя сегодня практические занятия, – мама переменила тему. – Ты не опоздаешь? Успеешь?
Нина поморщилась. Ехать в университет? В разобранных чувствах? Снова ловить в метро сочувственные, удивленные, насмешливые взгляды? С тех пор, как они с Димой расстались, она замечала их на себе всегда. Они мучили ее. Нина понимала, на нее всегда смотрели люди, но окруженная теми, кто не замечал, она не обращала на эти взгляды внимания.
Мамины слова, произнесенные спокойно, удивили Нину. Она догадалась? Это мамина проницательность или… или то, что случилось, обычное дело? Тогда почему она должна сидеть дома и реветь?
Часы снова подали голос. Нина прислушалась, медные молоточки отбили четверть часа.
– Все равно успею, – сказала она, повернулась и быстро пошла к себе в комнату.
Мама печально смотрела ей вслед.
Нина надела серые брюки, серый свитер с высоким воротом, провела щеткой по волосам, они заблестели в свете настольной лампы под оранжевым абажуром. Она встала перед зеркалом. Зеленовато-серый глаз, все еще влажный от слез, смотрел спокойно, а другой едва выглядывал из-под волос. Нина прошлась по ресницам коричневой тушью, потом бледной губной помадой по губам.
Привычные действия успокоили. В прихожей, надев черные ботинки и черную пуховую курточку, утянутую в талии кожаным поясом, она снова посмотрела на себя в зеркало. Ничего ужасного, ничего нового. Такой она видела себя всегда.
Нацепив ремешок черного рюкзачка на плечо, Нина сказала:
– Пока, мам. Вернусь, как обычно.
3. Где тот, кто ей поможет?
Когда за Ниной захлопнулась дверь, Мария Андреевна вздохнула. Сердце заныло. «Как обычно», – сказала Нина. Но ничего больше не будет, как обычно. Только по-другому.
Она прошла в гостиную, включила свет, села на диван и, не думая, включила телевизор. Она нажимала кнопку за кнопкой, мелькали лица, открывали рот, но она не слышала слов.
Почему? За что? Все восемнадцать Нининых лет Мария Андреевна повторяла вопрос, на который никто не мог дать ей ответ. А если нет ответа, зачем его задавать? Надо оставить один и искать ответ на него. Главный: как избавить дочь от несчастья?
Когда Нина была маленькая, Мария Андреевна учила дочь жить с тем, от чего нельзя избавиться. Она вполне может быть собой довольна, это удалось. Дима очень помог – дружба с мальчиком ограждала Нину от многих неприятностей. Но Мария Андреевна знала – может наступить такой день, как сегодня… Конечно, Нина сильная девочка, но ей так больно…
Она пододвинула к себе телефон, набрала номер своей матери.
– Ах, дорогая моя, – говорила Александра Михайловна. – Неужели ты думала, что будет иначе?
– Но Нина с Димой так хорошо дружили. С детства… Я не думала, что…
– Поменялась среда, Мария. Должна сказать тебе, все мужчины по своей сути – хищники. Стоит им попасть в другие угодья, они начинают охоту на новую дичь. Поверь мне, я занимаюсь хищниками много лет.
Мария Андреевна рассмеялась. На самом деле ее мать, Александра Михайловна Серегина – ученый-зоолог, специалист по хищным зверям.
– Кроме того, до конца дней не перестану отстаивать свою точку зрения: не может быть дружбы между молодым человеком и девушкой. Как не может ее быть между тигром и ланью.
– Ма-ам, эти твои параллели из хищной жизни… не слишком успокаивают. Скажи что-то из человеческой.
– Изволь, если сама не понимаешь. Биологические часы твоей дочери и ее друга отбивают новое время. Время любви, причем плотской, если угодно. Оно требует другого взгляда на недавнюю подружку. Этот взгляд в таком возрасте стандартный.
– Понимаю. Нина не проходит по стандартам, – быстро ответила матери Мария Андреевна.
– Именно так. Она не проходит по тем параметрам, которые устанавливают для девушек восемнадцатилетние юноши. Ты об этом подумала? Поэтому наш молодой человек, не получив то, что ему сейчас хочется больше всего, отыскал бы в ней множество недостатков, если бы не было врожденного.
Мария вздохнула.
– Мама, но…
– Прошу прощения, я не закончила.
– Ты уже и так сказала много приятного, – прохрипела дочь в трубку.
– Теперь я скажу тебе кое-что на самом деле обнадеживающее. Наблюдая за животными, и за людьми тоже, отмечу, что с возрастом у мужчин меняются стандарты. Мужчина социально зрелый, а сейчас это происходит лет в двадцать шесть, увидит Нину иной. Ему неважно, что у нее на лице родимое пятно. Его интересует иное – нет ли пятен на ее душе. Потому что ему нужна не просто женщина, а партнер для счастливой жизни. Понимаешь?
Мария Андреевна вздохнула:
– Я-то понимаю…
– Если мужчина состоялся профессионально и социально, если он хорошо зарабатывает, – продолжала Александра Михайловна, – он отвезет девушку в Германию или Австрию, где навсегда избавят ее от видимого недостатка.
Мария хмыкнула, но в своем голосе она услышала некоторое облегчение.
– Уж не призываешь ли ты меня искать для Нины партнера среди…
– Нет, ни в коем случае. Нина сама справится. Тебе никого не надо искать. Ее найдут, поверь мне. Потому что таких, как моя внучка, поискать.
– Как бы я хотела, чтобы твои слова попали в уши тому, кто готов их услышать!
– Все, что ты можешь сделать, это прислать Нину ко мне на выходные.
Мария Андреевна положила трубку с некоторым облегчением в душе. Она не была похожа на мать ничем – ни той энергии, ни той смелости ей не передалось. Александра Михайловна считала, что сама она пошла в итальянских предков по матери, а Мария продолжает другую ветвь – русскую, своего деда.
Мария Андреевна не слишком верила в правдивость родового предания. К тому же существовало две теории. По одной – их предки явились из Рима в Подмосковье строить православные храмы, это произошло в семнадцатом веке. Потом они осели здесь. А по другой они – потомки авантюриста, заезжего итальянца, который служил при Иване Третьем монетным мастером, но соглашался на любые поручения. Ему хватило наглости не отказаться от роли посла, чтобы оказать личную услугу Ивану Третьему, когда тот сватался к Софье Палеолог. Этот итальянец, которого для простоты называли Иван, а всех итальянцев – фрязями, и фамилия его была Фрязин, выдал себя в Риме за католика. Он позволил себе на время забыть, что в Москве принял православие. Но, надо отдать должное, авантюрист много чего папе наобещал, уладил дело, за которым его прислали. Иван Третий женился на Софье Палеолог.
Из Рима он возвращался на белом коне в прямом и переносном смысле. Принимал почести, которые не полагались ему, не отказывался от подарков. Более того, взял с собой венецианского посла, который жаждал попасть к хану в Орду. Этот итальянец понимал, что рискует, но вера в удачу туманила разум.
Туман рассеялся в Москве, когда герой и его подопечный оказались за решеткой. Но ему и венецианскому послу повезло – их отпустили.
Мать Марии Андреевны считала своим предком именно этого итальянца. Может быть, его гены подтолкнули и ее к авантюре – в тридцать четыре года она решительно поменяла свою жизнь. Бросила работу, как она говорила, «на Красной площади» – в Историческом музее, закончила зоотехнический факультет Тимирязевской академии и отправилась чистить клетки с тиграми в Московский зоопарк. Она не рассталась с этим занятием до сих пор. Более того, Александра Михайловна защитила диссертацию по хищникам в неволе.
Было время, когда Нина тоже хотела работать в зоопарке. Но потом поняла, что растения ей интересней, чем животные. Может быть, иногда думала Мария Андреевна, потому, что в лесу нет чужих глаз? Но принимала ее выбор, особенно теперь, когда она без всякой помощи поступила на биофак МГУ.
К этому времени Мария Андреевна побывала с Ниной и без нее у всех докторов Москвы. Они качали головой – такие операции делают за границей. Быстро, привычно перечисляли города и страны. Потом говорили, сколько стоит такая операция. Таких денег нет ни у самих Никифоровых, ни у бабушки.
Отчаявшись, Мария Андреевна обращалась в благотворительные организации. Ей сочувственно кивали, потом объясняли, что их долг – помогать тем, кто на грани жизни и смерти. А ее дочь здорова и хороша собой. Никаких изъянов, кроме пятна на щеке.
Мария Андреевна думала сейчас, что в чем-то позиция ее матери сходится с точкой зрения мужа. Он считает, что беспокоиться не о чем. Если их дочь поступила в университет на бюджетное отделение, значит, у нее все в порядке с тем, что под пятном. А оно – чепуха. Когда мужчина влюбляется по-настоящему, он видит все в ином свете.
Мария Андреевна почувствовала, что ей стало легче дышать. Она смотрела на экран, где томно передвигались одетые от кутюр героини сериалов, старательно морщили лоб, решая надуманные проблемы. Неинтересно. Она выключила телевизор и пошла в Нинину комнату, где стоял компьютер.
Она включила его, вошла в интернет, набрала привычную фразу «Большое родимое пятно». Машина начала поиск в очередной раз. Может быть, есть новости от дерматологов.
Мария Андреевна приникла к экрану. Та-ак, это уже было… она читала… а это что? Международная конференция дерматологов. Неужели в их институте? Но она ничего не слышала.
Мария Андреевна дважды прочитала информацию, потом взяла трубку и набрала номер телефона. Секретарь директора была ее приятельницей.
4. Тест на искренность
Сказать по правде, Мария Андреевна работала в библиотеке медицинского института только ради Нины. У нее прекрасный французский, ей предлагали должность переводчика-синхрониста, гида, но она оставалась в институте, надеясь на близость к докторам. Она верила, придет время, и это обстоятельство поможет.
Когда Нина из долговязого подростка превратилась в девушку с замечательной фигурой, муж, оторвавшись от своих бумаг, сказал Марии Андреевне:
– Знаешь, это пятно – отличный тест на искренность. – Больше ничего не объясняя, снова зашуршал бумагами.
Сначала Мария Андреевна не поняла, о чем он, но потом подумала и согласилась.
– Может быть, ты прав. Хотя от этого не легче.
Муж кивнул, не поднимая головы. Он никогда не был особенно разговорчив, даже в молодости, но не сомневался в правоте произнесенных слов.
Что ж, Дима подтвердил – муж не ошибся и на этот раз. Дима Тугарин не выдержал тест.
Тугарин? Брови Марии Андреевны насмешливо поднялись. А фамилия-то непростая. Сказочный Алеша Попович сражался с Тугарином-змеем. И победил его. Она улыбнулась. Как будто кто-то пообещал ей утешение, что вот-вот к ним явится Алеша Попович, победит всех и вся. Избавит Нину от пятна, покажет, какой глупый Дима. А потом все-все вокруг станут мед и пиво пить, киселем заедать.
Мария Андреевна поморщилась. Какая каша в голове – все смешалось – сказка, быль, реклама из телевизора. Впрочем, есть от чего помутиться в голове.
Предстоящую неделю она будет работать переводчиком у доктора-дерматолога из Туниса. Как все-таки полезно, когда твоя подруга – секретарь директора института.
Этот доктор не походил на сказочного героя, скорее на субтильного француза. Мария Андреевна думала, как лучше поступить – показать ему фотографию Нины или попросить посмотреть дочь.
Посмотреть – это уже консультация, что неприлично без денег. К тому же, для опытного доктора нет ничего нетипичного в Нинином случае. Что нужно у него узнать, так это цену операции в его стране. Лучше всего спросить во время перерыва на кофе, решила Мария Андреевна.
Она так и поступила. Когда они сели в кресла под пальмой в зимнем саду отеля, в котором проходила конференция, доктор задал вопрос о семье. Лучшего случая не придумать. Мария Андреевна вынула из папки фотографию дочери и показала.
Доктор внимательно посмотрел, потом ободряюще улыбнулся и сказал:
– Это просто. Проблем нет.
Мария Андреевна смущенно вздохнула.
– Понимаю… Мне уже говорили…
– Вы хотите знать, сколько стоит такая операция у нас? – догадался доктор.
Она кивнула.
– В моей стране это стоит… – Он произнес сумму в долларах.
Мария Андреевна не поверила своим ушам.
– Неужели так… мало? То есть, – осеклась она, – для нас много, очень, очень много. Но меньше, чем в Европе, чем в Америке.
Доктор кивнул.
– Есть вариант, при котором возможно совсем без денег, – он указал на портрет Нины. – Очень красивая девочка. Блондинка.
Мария Андреевна вздрогнула, с тревогой посмотрела на доктора. Он покачал головой, давая понять, что не имеет в виду ничего дурного.
– У хирурга, который делает такие операции, есть сын. Молодой человек мечтает жениться на русской блондинке.
– Заполучить жену из России не только почетно, мадам Никифорова, – но весьма выгодно. Не надо платить выкуп за невесту.
– В-вот как? – Мария Андреевна покраснела. – Но любовь…
– Разве любовь невозможна между молодыми людьми из разных стран? Они ищут друг друга даже по интернету. – Доктор произнес это без всякого удивления или осуждения. – Молодой человек очень образован. Они могут встретиться где угодно. К примеру, на тунисском курорте, на итальянском, на турецком. Я слышал, ваши люди почему-то больше любят турецкие курорты, – доктор недоуменно поднял брови.
– Н-да, конечно, – бормотала Мария Андреевна. Он говорил о поездках за границу как о чем-то обыденном. Но если бы у них были деньги на курорты, они уже смогли бы собрать и на операцию для Нины.
– У молодого человека дом в пригороде нашей столицы, она тоже называется Тунис, вы знаете. – Мария Андреевна кивнула. – Молодой человек наполовину француз, его мать самая настоящая парижанка. Многие годы Тунис находился под протекторатом Франции.
Она снова кивнула.
– Он получил образование в Париже, в Сорбонне.
– Но… зачем ему жениться на русской девушке? – недоумевала она. – Не потому же, что можно обойтись без выкупа?
Доктор засмеялся.
– Я полагаю, причина в какой-нибудь романтической истории. Может быть, он был знаком с кем-то из России, но…
Мария Андреевна быстро добавила:
– И он не выдержал тест на искренность. – Слова, однажды сказанные мужем, пришли на ум и сейчас показались ей очень точными.
Доктор секунду молчал, потом рассмеялся.
– Как правильно вы сказали, мадам Никифорова. Именно так. Но молодой человек хочет его выдержать.
Все замечательно, думала Мария Андреевна, когда в конце дня перебирала в голове все события. Они хорошо поговорили с доктором, это верно. Но что в сухом остатке?
Она вздохнула. Сумма, которую надо заплатить за операцию в Тунисе, меньше тех, которые ей называли раньше. Но она по-прежнему неподъемная.
Она собирала бумаги в сумку и думала, что предлагать Нине вариант, о котором говорил доктор, бессмысленно. Дочь не станет переписываться по интернету с молодым человеком с той целью, за которую, может быть, ухватились бы другие девушки на ее месте. Мария Андреевна знала свою дочь. Боль после разрыва с Димой не утихла, а Нина не из тех, кто готов лечиться от этой боли замещением. Слишком долго они были рядом – она и Дима. Слишком неожиданным оказался для Нины такой финал.
Но если спросить ее, Марию Андреевну, то она не имела бы ничего против, если бы дочь вышла замуж за состоятельного молодого человека и жила в прекрасном доме на берегу Средиземного моря. С лицом, которое можно открыть перед всеми, не думать, какое оно. А если думать, то только о том, что оно красивое, нежное, милое…
Мария Андреевна решительно дернула молнию сумки. Она скажет Нине только о том, что есть клиника, где операция стоит дешевле. Эта клиника в североафриканской стране, в Тунисе.
5. Бойся полюбить
А она и не собирается никого любить в ближайшее время, думала Нина. Зачем? Когда потом тебе дадут понять, что ты – совсем не та, которую готовы любить вечно? Не потому что ты стала другой, а потому что человек увидел тебя другой. Чужими глазами. Как будто не видел раньше. Видел, а потом увидел других, сравнил. Нина больше не хотела, чтобы ее сравнивали.
Она будет сама себя любить. Это не страшно.
Но шли дни, и Нина понимала, что любить себя непросто. Она никак не могла отделаться от взгляда на себя глазами посторонних. Например, того же Димы. Она смотрела на себя и видела то же, что и он. Свое лицо. День ото дня оно казалось ей все более безобразным.
Что еще хуже, Нине начало казаться, что даже на лекциях в университете все только тем и заняты, что стараются заглянуть под волосы, которыми она прикрывает щеку. А если кто-то шептался, ее тело деревенело, ей казалось – говорят о ней.
