Елена Кондаурова

Рене по прозвищу Резвый

Глава 1

Дверь за спиной Рене глухо стукнула, в замке два раза повернулся ключ. Снаружи послышались шаркающие удаляющиеся шаги. Рене с тоской оглянулся на запертую дверь, прошел к топчану и привычно завалился на соломенный матрас. За время обучения в семинарии он столько раз попадал в карцер, что чувствовал себя здесь почти как дома. Хм… почти, но все-таки не дома. А если его и из-за сегодняшней выходки отсюда не выгонят, то дом будет потерян для него навсегда.

Из-за окошка доносились хорошо знакомые звуки семинарской жизни – топот и разговоры возвращавшихся с мессы семинаристов, окрики их наставников, звон колокола, лай собак вдалеке. Рене от души их ненавидел. Даже собачий лай, хотя собаки и не имели никакого отношения к семинарии.

Рене повернулся на бок. Мрачная решимость, которая помогла ему устроить непотребство в храме, потихоньку уходила, и к Рене возвращалась привычная жизнерадостность. Все будет хорошо. Он все сделал абсолютно правильно. Из семинарии выгоняли и за гораздо более мелкие провинности, а уж за рассыпанные и раскатившиеся по всему храму просфоры его точно отсюда выставят. И отец ничего не сможет поделать, ему придется смириться с тем, что его обет не будет исполнен. Потому что просфоры – это серьезно. В некоторых монастырях разлитое вино для причастия предписывалось собирать губами, а на допустивших подобное накладывалось строгое наказание. Рене был всего лишь семинаристом, и его вполне устроило бы исключение.

Он невольно усмехнулся, вспомнив ужас на лице отца Ансельма, когда тот смотрел на катящиеся под ноги прихожанам просфоры. Все остальные были в не меньшем шоке, но, к счастью, никто не заподозрил, что он сделал это нарочно. И слава богу. Тогда отец бы его точно проклял.

Рене благодарно перекрестился, что в его глазах совершенно не выглядело нелогичным. Он же не был каким-нибудь еретиком, он искренне верил в бога, просто не хотел становиться священником, а это разные вещи.

Быть священником в понимании Рене означало заниматься почти бесполезным делом. Все эти обряды, ритуалы, песнопения, проповеди – они совсем его не трогали и представлялись редким занудством. Разве это достойное мужчины дело? Как Рене ни старался, он не мог представить себя священником. Вот он ходит в рясе, служит мессу, исповедует, причащает… Нет, не мог, и все. Церковные дела и раньше мало интересовали Рене, а теперь, после трех лет обучения, когда он познакомился со всей, так сказать, подноготной, по своей воле он бы и в церковь лишний раз не зашел, не то чтобы посвятить ей жизнь. Да, он признавал, что церковь нужна, что она важна, но полагал, что она как-нибудь обойдется без него. Право слово, ничего не потеряет.

Постепенно в камере становилось темнее и холоднее. Рене подтянул колени к животу, а ладони спрятал под мышками, чтобы сохранить тепло.

Он был уверен, что господь Иисус обязательно поймет и простит его за то, что ему пришлось сегодня сделать. Ничего другого не оставалось. Через несколько дней учеба закончится, и настанет время принимать сан, а, как видит тот же Иисус, Рене к этому совершенно не готов. Иисус знает, что нельзя заставлять становиться священником против воли, а именно это с ним и собираются проделать.

С ним! С Рене де Гранси, старшим сыном барона де Гранси, наследником замка де Гранси и самого крупного поместья во всей Нормандии! И все из-за глупого обета, который отца угораздило принести Пречистой Деве. Рене захлестнула привычная злость. Да, наверное, он несправедлив к отцу, тот принес свой обет в благодарность за спасение жизни, и все равно. Не мог принести какой-нибудь другой! Хотя бы имя заменить! Ведь у него было и есть еще целых три сына – Жерар, Пьер и Луи, которым, как младшим братьям, вполне подошла бы церковная карьера.

Нет, Рене, конечно, любил отца и злиться начал далеко не сразу. Сначала он не хотел его разочаровывать и первое время после поступления в семинарию даже честно пытался смириться и принести себя в жертву отцовскому безрассудству. Но это оказалось выше его сил. Даже на осла нельзя навешивать ношу, которую он не в состоянии унести.

Как же Рене тогда сожалел, что родился старшим из всех детей своего отца! То, что раньше являлось предметом гордости, стало проклятием. Ночами он представлял, как было бы здорово, если бы он был вторым сыном, как Жерар, или третьим, как Пьер. Или даже четвертым, как малыш Луи. Тогда не пришлось бы уезжать из дома, учиться тому, к чему не лежала душа, и злиться на отца.

Но не в характере Рене было долго предаваться мечтам. Его деятельный ум быстро сообразил, что постоянное нарушение распорядка и отсутствие успеваемости святые отцы вряд ли одобрят, и у него появится шанс на отчисление. Конечно, все это нужно было проделывать осторожно, чтобы не перегнуть палку. Иначе отец, известный на всю округу своим крутым нравом, мог в порыве гнева и отречься от непутевого отпрыска, а в планы Рене это не входило. Он всего лишь хотел, чтобы отец понял, что церковная стезя – не для его старшего сына, и вернул Рене домой.

К сожалению, планы, даже самые прекрасные, имеют привычку не исполняться, а если и исполняются, то не так, не тогда и не с тем, с кем нужно. Семинарское начальство, очень строгое к остальным ученикам, как будто временно слепло и глохло, когда в поле его зрения попадал Рене де Гранси. Нарушения и проделки, за которые других отчисляли без промедления, почти всегда сходили ему с рук, оборачиваясь наказаниями только в том случае, когда на них ну совсем нельзя было закрыть глаза.

Рене подозревал, что без отца тут дело не обошлось. Наверняка барон пожертвовал семинарии крупную сумму денег, чтобы выучили его строптивого сына и помогли ему исполнить обет. Матушка потом подтвердила его подозрения. Отец действительно заплатил попам.

За это Рене тоже сильно злился на него. Отдать церкви деньги в то время, как имение отчаянно нуждалось в них после двух неурожайных лет! Как он мог? Неужели этому золоту не нашлось бы в Гранси лучшего применения?

Матушка, кстати, особа весьма здравомыслящая, с самого начала была против этой затеи с семинарией. Рене как-то случайно подслушал их разговор с отцом прямо перед своим отъездом. Матушка горячо уговаривала супруга не ломать жизнь их старшему сыну.

– Ты совершаешь большую ошибку, Сезар, – говорила она. – Ты поступаешь жестоко. Рене наш первенец, и ты лишаешь его всего, что принадлежит ему по праву. Но самое ужасное даже не в этом. Ты обрекаешь Рене на жизнь, которая ему совершенно не подходит. Он не сможет быть священником, неужели ты этого не видишь? Если уж ты не хочешь отказаться от своего обета, отправляй в семинарию Жерара. Или Пьера. Или даже Луи, когда подрастет. Хотя у меня и из-за них сердце будет кровью обливаться, но Рене – это просто невозможно! – кричала матушка. – Мальчик будет несчастен всю жизнь, и только ты будешь в этом виноват!

Баронесса де Гранси так умоляла и плакала, что смягчилось бы даже каменное сердце. К сожалению, сердце барона де Гранси было намного тверже камня. Он уперся как бык.

– Я едва не погиб, – отвечал ей отец. Я был уже одной ногой в могиле, – горячился он. Я болтался в воде несколько часов и уже не чувствовал ни рук, ни ног. Я готов был на все, что угодно, только бы прекратилась эта пытка. И когда я, почти захлебнувшись, взмолился Пресвятой Деве, я вдруг почувствовал, что она меня слышит. Понимаешь, Матильда, я чувствовал Ее рядом с собой, в том холодном море, среди обломков нашего корабля! И тогда, я не знаю, кто вложил мне в сердце эти слова, я пообещал ей, что отдам нашего старшего сына церкви, если она мне поможет. И тут же, Матильда, понимаешь, тут же появилась лодка с рыбаками. Скажи спасибо, что я не отдаю Рене в монастырь. Я же сам вижу, что этот шалопай не приживется среди монахов. А священник – это не так страшно. Он даже сможет сделать карьеру.

Матушка все равно плакала и говорила, что он разбивает ей сердце.

Неизвестно, по этой причине или нет, но здоровье матери после отъезда Рене стало стремительно ухудшаться, и она умерла как раз на первую годовщину его пребывания в семинарии.

За это Рене отца иногда ненавидел.

За стенами глухо ударил церковный колокол. В это время семинаристы обычно шли обедать, но ему ничего подобного сегодня не светило. Наказанным полагались вода и кусок хлеба, да и то вечером.

Неожиданно в коридоре снова раздались шаркающие шаги. Не успел Рене как следует удивиться, как в замке заскрежетал ключ, и дверь его камеры распахнулась. На пороге стоял старый церковный служка, тот самый, который и привел его сюда после мессы.

– Выходи, отрок, – сказал он. – Отец Жером хочет поговорить с тобой.

«Началось», – подумал Рене, поднимаясь и идя к двери. Сейчас, несмотря на уверенность, что все будет как он задумал, ему было страшновато. Он принял максимально виноватый вид и пошел следом за провожатым.

* * *

Постучав и дождавшись ответа, Рене вошел в кабинет главы семинарии отца Жерома. Тот, восседая за огромным дубовым столом, сделал начальственный жест, позволяющий ученику сесть на стул напротив него. Рене опустился на стул, невольно озираясь. Здесь он был в первый раз. Какие бы проступки он ни совершал ранее, до такого дело еще не доходило. Обычно все ограничивалось карцером и строгим внушением со стороны классного воспитателя.

Обстановка в кабинете отца Жерома полностью соответствовала владельцу. Все было просто, строго и аскетично, никаких излишеств и тем более украшений. У начальника семинарии были свои принципы и взгляды на то, как должен жить священник, которые, по сплетням, бродившим в этом учреждении, разделяли далеко не все семинарские преподаватели, отнюдь не чуравшиеся земных благ. Из тех же сплетен Рене знал, что положение отца Жерома в последнее время несколько пошатнулось, потому что его начал подсиживать отец Дамиан, его заместитель, хитрый и пронырливый, как лиса.

Отец Жером бросил на Рене строгий пристальный взгляд. Весь его облик дышал едва сдерживаемым неодобрением. Это сразу заставило Рене забыть о необходимости делать виноватый вид, и он ответил отцу Жерому не менее красноречивым взглядом. Если отец Жером был не в восторге от воспитанника, то и воспитанник питал к нему ничуть не лучшие чувства. Несмотря на принципы, в отце Жероме присутствовало качество, из-за чего Рене терпеть не мог священников. А именно: тот иногда вел себя так, будто господь бог – его подчиненный, который всегда сообщает ему, что, когда, с какой целью и почему он делает, а главное, хочет сделать.

При всем уважении к начальнику семинарии и к остальным священникам Рене полагал, что господь вряд ли делился с ними своими планами и объявлял намерения.

Отец Жером первым опустил взгляд и взял в руки одну из лежащих на столе бумаг.

– Я вызвал вас для того, чтобы сообщить скорбную новость, – сухо начал он. – Сегодня мы получили письмо, в котором говорится, что ваш батюшка, барон де Гранси, скончался двадцатого числа сего месяца. То есть вчера. Да упокоит господь его душу. Примите мои соболезнования.

Никакого соболезнования в голосе священника не чувствовалось, но Рене не обратил на это ни малейшего внимания. Новость настолько потрясла его, что он как будто мгновенно ослеп и оглох. Существование отца до сих пор представляло такую несомненную, непреложную основу его собственного существования, что Рене не понимал, как будет теперь жить.

Наверное, это отразилось на его лице, потому что отец Жером сдавленно кашлянул и заговорил намного мягче:

– Не печальтесь, Рене. Ваш батюшка был прекрасным человеком и добрым сыном церкви. Я уверен, что господь примет его грешную душу.

На это Рене почти не отреагировал. Он не знал, куда отправится после смерти душа его отца, человека жесткого и далеко не всегда милосердного, но это его и не волновало. Гораздо важнее было то, что он уже никогда не встретится с ним здесь, на земле.

– От чего он умер? – глухо спросил Рене.

– От лихорадки, – ответил отец Жером. – Простудился на охоте.

Рене его слова показались бредом сумасшедшего. Отец всегда казался ему крепким, как столетний дуб, и меньше всего способен был умереть от какой-то простуды.

– Ваш батюшка, уже находясь на смертном одре, – снова заговорил отец Жером, – и будучи человеком благочестивым и богобоязненным, написал нам несколько строк, в коих умолял нас, несмотря ни на что, помочь вам возложить на себя обязанности служителя церкви. – Он немного помолчал, наблюдая за лицом воспитанника. – Поэтому, невзирая на ваш сегодняшний проступок, мы приняли решение оставить вас в семинарии и позволить принять сан. Благодарите за это вашего батюшку, потому что в другое время вы были бы отчислены без промедления. Я уже начал писать ему, что мы снимаем с себя всякую ответственность за вас, когда получил известие о его смерти. Вот, взгляните!

Рене резко вскинул голову, не глядя на протянутую ему бумагу. Он не знал, чего ему хотелось больше – то ли расхохотаться, то ли разрыдаться. Так, значит, отец все-таки добился своего. Умер, но добился.

Следующий шаг потребовал от него всех душевных сил, которые на тот момент были в наличии. Трудно идти против воли отца, но против воли мертвого отца труднее во много раз. Но Рене знал, что, если он этого не сделает, будет ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь.

– Святой отец, – с усилием разлепив губы, проговорил он, – мне кажется, что ваше письмо совершенно справедливо. Мне не нужно становиться священником. Я этого недостоин.

– Ну-ну, не стоит так говорить! – пошел на попятную отец Жером. – За исключением поведения, вы были далеко не худшим учеником нашей семинарии. Даже, можно сказать, одним из лучших. По большинству предметов у вас неплохие оценки, греческий и латынь вы вообще знаете прекрасно!

Рене внутренне поморщился. Он почти не учил уроков, у него просто была хорошая память. А греческий и латынь ему преподавали еще дома, но там он читал на них Вергилия и Софокла, а не святое писание. Кроме того, преподаватели часто ставили ему оценки, даже не спрашивая.

– Не судите себя строго, Рене, – продолжил отец Жером. – Если посмотреть здраво, большинство ваших проступков – это либо детские шалости вроде подбрасывания лягушек в суп, либо досадная неловкость вроде сегодняшней. Вы понесли за них наказание, и вам совершенно не нужно отказываться от избранной вашим отцом стези.

Рене внимательно посмотрел на священника. Это было что-то новенькое. Насколько он помнил, его всегда называли чуть ли не позором семинарии. В душу начало закрадываться нехорошее подозрение, что отец, наверное, перед смертью дал им денег либо упомянул в завещании. Он решил проверить.

– Видите ли, отец Жером, я давно уже сомневаюсь, что отец поступил правильно, отдав меня сюда. Я смотрю на себя и вижу огромное количество пороков, которыми наделила меня моя грешная природа и с которыми я не в силах справиться.

– Какие же это пороки, сын мой? – удивленно поинтересовался священник. – Признаться, я не замечаю у вас особых пороков.

Ну точно!

– Вы просто очень снисходительны ко мне, отец Жером! – не сдавался Рене. Он был уверен, что угадал с завещанием. – Во-первых, я люблю вкусно поесть, то есть предаюсь греху чревоугодия!

– Но сан священника вовсе не требует аскетизма! – возразил отец Жером. – Мать-церковь учит, что ограничивать себя в насущных потребностях следует только по велению души!

– Моя душа совершенно не велит мне этого делать, – сокрушенно признался Рене. – Кроме того, я чрезвычайно ленив, отец Жером. Вы хвалили мои успехи в учебе, но они не стоили мне никаких усилий. У меня просто хорошая память, а греческий и латынь я изучал еще дома. Еще я горд и заносчив, об этом вы можете расспросить моих соучеников, и они с радостью подтвердят это. – Здесь Рене не кривил душой. Не желая находиться в семинарии, он не желал и заводить приятелей среди будущих попов. За все время он более-менее общался только с двумя-тремя из них. Неудивительно, что его считали высокомерной благородной сволочью. – Я также гневлив, задирист и люблю подраться, об этом вам тоже наверняка приходилось слышать. – Тут Рене мог собой гордиться. Столько драк, сколько у него, не было на счету ни у одного семинариста за всю историю существования семинарии. – И мне не стыдно признаться, что я люблю деньги и очень не люблю отдавать их кому-нибудь без веской на то причины. – Этот порок Рене приписал себе, не краснея. В последнее время дела у отца шли неважно, и приходилось экономить, что Рене очень не нравилось. Правда, он не знал толком, можно ли назвать это жадностью… – Еще я люблю красивую одежду, и мне нравится, когда меня находят привлекательным. – Рене знал, что он красив и нравится дамам, чьи одобрительные взгляды ловил на себе довольно часто. И нельзя сказать, чтобы он сильно против этого возражал, так что тщеславие тоже можно приписать. – Но самый главный мой порок, отец Жером, – Рене проникновенно посмотрел на священника, – это женщины. Признаюсь честно, я не могу без них жить. – Здесь Рене тоже не врал и даже не приукрашивал. Неумеренная любовь к прекрасному полу была фамильной чертой баронов де Гранси. После смерти матери у отца было столько любовниц, что сплетники давно сбились со счета. – Я даже сбегал несколько раз ночью из семинарии, чтобы предаться разврату. – Этого можно было не говорить, его так ни разу и не поймали, но откровенничать так откровенничать, решил Рене. Его репутацию теперь уже ничем не испортишь.

Закончив исповедь, грешный семинарист опустил голову, ожидая реакции отца Жерома. Она была неожиданной.

– Вы забыли зависть, сын мой, – мягко напомнил тот.

Рене в первую секунду не понял.

– Что?

– Вы забыли приписать себе зависть, – терпеливо пояснил священник. – Если мне не изменяет память, вы назвали чревоугодие, лень, гордыню, гнев, жадность, тщеславие и разврат. Зависть – последний из смертных грехов, если не считать глупость и ложь, конечно. Впрочем, глупым вас не назовет даже ваш недруг, а лгать, я уверен, вы не станете ни при каких условиях, вы ведь дворянин. Хотя то, что вы сбегали ночью тайком в город, вполне можно принять за ложь.

– Ах, зависть… – невольно сглотнул Рене. Зависть всегда вызывала в нем отвращение. – Вы об этом. Ну, просто я занимаю настолько высокое положение по сравнению с остальными учениками, что у меня просто не было повода завидовать, – со всем возможным высокомерием заявил он. – Но если бы рядом со мной оказался кто-нибудь более красивый, высокопоставленный и богатый, то я, несомненно, позавидовал бы ему.

– Как и все остальные, сын мой, – доброжелательно улыбнулся отец Жером, вставая из-за стола и берясь за колокольчик.

– Теперь вы видите, отец Жером, что я совершенно не обладаю душевной чистотой и смирением, которыми должен обладать служитель церкви! – повернулся к нему Рене. – Да меня и близко нельзя к ней подпускать!

– Вы глубоко ошибаетесь, сын мой! – спокойно возразил отец Жером, вызывая громким звоном слугу. – И если я раньше сомневался, то теперь я полностью уверен, что, выгони мы вас сейчас из семинарии, мы оказали бы церкви плохую услугу. Видит бог, она нуждается в тех, кто способен видеть свои грехи и открыто говорить о них, не прячась и не увиливая. Ибо признать их означает сделать первый шаг к избавлению.

– Но я совсем не хочу от них избавляться! – прокричал Рене, очень недовольный тем, куда зашла их беседа. – Да и не могу! Я неисправимый грешник, отец мой!

– Не лукавьте, сын мой, конечно, хотите! И, разумеется, можете! – отмахнулся от возражений отец Жером. – Иначе вы не стали бы мне о них рассказывать. И как неисправимый грешник неисправимому грешнику я вам помогу. У нас еще осталось немного времени до принятия сана, которое вполне можно использовать. Вы мне фактически исповедались, и я накладываю на вас следующую епитимью: в ближайшее время вы отправитесь в монастырь, где проведете дни до принятия сана в посте и непрестанных молитвах под присмотром святых братьев. Я уверен, они помогут вам найти силы для раскаяния, и вы сможете очиститься от своих грехов и вернетесь к нам совсем другим человеком. Господь этого хочет, сын мой. Люка, где вы ходите? – обратился он к вошедшему молодому здоровяку, состоявшему у него в услужении, и полностью игнорируя потрясенного таким поворотом Рене. – Проводите молодого человека обратно в карцер и поставьте кого-нибудь следить за тем, чтобы он читал вот это. – Отец Жером взял со стола и протянул ему свой молитвенник. – А я сейчас напишу письмо моему доброму знакомому аббату Онорию, и, я думаю, к вечеру мы найдем способ передать нашего воспитанника на его попечение.

– Постойте! Отец Жером!.. – попытался возразить Рене, но тот не стал его слушать.

– Ступайте, сын мой, и не волнуйтесь ни о чем, я все улажу! – пробормотал он, усаживаясь за стол и беря в руки перо. – Ступайте!

Рене ничего не оставалось, кроме как последовать за слугой.

* * *

Идя в карцер, он был в отчаянии, которое заслонило и погребло под собой все, что окружало Рене, даже смерть отца. Господи, каким он был наивным, когда хотел заставить этого иезуита, отца Жерома, сыграть в его игру. Тот мгновенно все просчитал, повернул ситуацию в свою пользу, и теперь Рене ждал монастырь и монахи, раздери их всех горгульи. Молодой семинарист поморщился, как будто унюхал дохлую кошку.

Рене не хотел в монастырь. Он совсем не хотел в монастырь, пусть даже и на время. Он был готов на все, чтобы не идти в монастырь. Даже больше того, он был не намерен идти в монастырь, несмотря на прямой приказ директора семинарии. И он вдруг понял, что ему плевать на приказ директора семинарии. И на самого директора семинарии тоже.

В какую-то долю секунды Рене решился. Нет, он в тот момент не раздумывал и тем более ничего не планировал. Он просто сорвался с места и побежал к распахнутым воротам, в которые как раз въезжала груженная капустой телега. Люка ринулся за ним следом, попытался схватить за одежду. Рене, обернувшись, с удовольствием двинул ему в челюсть, от чего тот упал, и побежал дальше. Больше его никто не преследовал.

Он выскочил на улицу, пьянея от свободы, и побежал по узким улочкам Нанта, стуча по брусчатке деревянными подошвами башмаков. Теперь его никто не догонит, и тем более монахи, будь они трижды неладны.

* * *

До родного Гранси Рене добирался целых два дня. Что было совсем немного, учитывая, что у него не было с собой ни денег, ни еды, ни теплой одежды, а на дворе стоял октябрь.

Правда, он не весь путь проделал пешком. Стоило ему немного отойти от Нанта, как ему встретился немолодой крестьянин, ехавший на телеге. Рене перекинулся с ним парой шуток, и тот предложил беглому семинаристу проехать немного с ним. Рене сначала развел руками, у него не было с собой денег, но тот только отмахнулся.

– Садись, – сказал он. – Вдвоем веселее! Мне ехать еще целый день. Если не с кем будет и словом перекинуться, к ночи выть захочется!

Рене отказываться не стал. Как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. К тому же он и сам не прочь был поговорить с человеком, не имеющим никакого отношения к церкви.

О чем они только не переговорили! О погоде, о видах на урожай, о ценах на хлеб и прочие продукты. Рене пожаловался, что у него умер отец, крестьянин (которого, кстати, величали мэтр Роже), посочувствовав, тут же поделился, что недавно потерял жену. Потом перешли на родственников, друзей и знакомых. Конечно, Рене не называл своего имени и не говорил, что он – будущий барон де Гранси. Зачем? Его спутнику это не добавило бы раскованности и откровенности, а Рене хотелось путешествовать весело. Еще он умолчал о том, что сбежал из семинарии, хотя, судя по хитрому прищуру крестьянских глаз, его спутник и сам все понял. Да и сложно было не понять. Одежда Рене, строгий черный костюм простого покроя, а также отсутствие денег, еды и прочих необходимых в дороге мелочей говорило само за себя. Однако мэтра Роже, похоже, подобное обстоятельство не смущало. Он даже предупредил Рене, когда на горизонте показалась погоня, и помог ему незаметно спрятаться в одной из пустых бочек из-под вина.

Рене не видел, кто за ним гнался. Услышал только топот копыт, а потом мужской бас спросил что-то крестьянина. Тот неразборчиво буркнул в ответ, и стук копыт начал удаляться по направлению к Гранси. Рене это не напугало. Даже если преследователи и решат дожидаться его в замке, там он сам себе хозяин. Захочет, прикажет спустить собак. Хуже будет, если они затаятся на границе имения, но Рене там знал каждую тропку и не собирался добираться до замка по большаку. Зачем, если можно короткой дорогой через лес? А там пусть его поймают, если смогут. Немного погодя Рене вылез из бочки и поехал открыто.

Наверное, преследователей посещали те же мысли, что и самого Рене, потому что в Гранси они не поехали, и ближе к вечеру, когда Рене вместе с мэтром Роже слезли с телеги и уселись ужинать, они снова показались на дороге. Увлеченный разрезанием окорока крестьянин не сразу их заметил, и Рене, увлеченный этим процессом даже в большей степени, поскольку не ел с утра, еле успел скатиться в кусты. К счастью, преследователи проскакали мимо, не заметив ничего необычного, и ужин, а также оставшаяся часть дороги прошли спокойно.

Мэтр Роже оказался не только очень веселым, но и очень добрым человеком. Когда они расставались у развилки, он, узнав, что Рене после их расставания еще топать и топать, отдал ему не только остатки ужина, но и свой старый плащ, мотивируя это тем, что собирается дождь. Рене не стал отказываться. Дождь действительно собирался, а еда никогда не бывает лишней. Он поблагодарил, и они расстались очень довольные друг другом. Рене пообещал себе сделать что-нибудь для своего спутника после того, как доберется до дома. Видит бог, такие люди встречаются нечасто.

Дальше Рене везти перестало. Скоро стемнело, а приличного ночлега он не нашел по причине отсутствия денег (никто в близлежащей деревне не захотел пускать нищего бродягу), и ему пришлось заночевать в поле в копне соломы. Замерз Рене не сильно, но под утро пошел дождь, и, выбравшись на рассвете из копны, он здорово вымок и замерз, как собака. Вот когда он по-настоящему поблагодарил и бога, и мэтра Роже за подаренный вовремя плащ. Без него Рене пришлось бы туго.

Дорога далась Рене нелегко. Холодный дождь лил не переставая, и постепенно утоптанный тракт под его ногами превратился в непролазную трясину. Холщовые семинарские ботинки, конечно же, промокли, и он плелся еле-еле, с трудом переставляя разъезжающиеся ноги. Проезжих в такую погоду было мало, все они торопились оказаться под крышей и совершенно не нуждались в бесплатном попутчике.

Когда Рене постучался в родную дверь, было уже далеко за полночь, и он был грязным, как свинья, только что выбравшаяся из лужи, насквозь промокшим, до предела вымотанным и голодным, как стая диких волков.

Ему долго никто не открывал, видно, в замке де Гранси не ждали гостей в такой поздний час. Только когда Рене от злости начал колотить в дверь ногами, за ней наконец послышались шаги, и она распахнулась.

– Кто здесь?

На пороге стоял дюжий парень со свечой в руке и щурился в темноту. Рене он был не знаком.

– Хозяин этого дома, деревенщина! – рявкнул Рене, терпение которого давно уже приказало долго жить, и сделал шаг вперед. – Молодой барон де Гранси, если точнее.

Парень ему не поверил и преградил путь.

– Чего? – заревел он. – Молодой барон уже давно изволит дрыхнуть в своей постельке! Пошел вон, проходимец!

Рене, почти не размахиваясь, двинул ему сначала под дых, а потом в ухо. Потом поднял откатившуюся свечу, отпихнул ногой упавшее тело и прошел в дом. Где отец откопал этого деревенщину?

Первым делом Рене отправился на кухню. Он почуял запах печеного хлеба и пряностей задолго до того, как ноги донесли его до хорошо знакомой двери. Сколько раз он пробирался сюда по ночам, когда с кем-нибудь из братьев, а когда один, чтобы стащить булку или кусок пирога. Их повариха, толстая Жанетта, однажды поймала его и так оттрепала за уши, что они горели потом целую неделю. Но от новых набегов на кухню это его не удержало.

Рене толкнул дверь и вошел внутрь. Там было все как он помнил. Такие же запахи, шкафы и прочая мебель стояли на своих привычных местах. Вот плита для готовки. Большой стол посередине комнаты. Камин в углу. Он давно погас, даже угли подернулись пеплом, но все равно в кухне было тепло. Рене сбросил плащ и принялся искать еду. Можно было, конечно, кликнуть слуг, но он был слишком голоден, чтобы ждать.

– Боже мой, кто здесь?

Рене обернулся. В дверном проеме стоял невысокий взъерошенный подросток.

– Что вы здесь делаете? – гневно вопросил он. – Уходите, или я позову братьев!

Но Рене и не думал пугаться. Просто мальчишка сильно вырос за последний год, и он не сразу узнал его. Видно, не только ему одному было интересно охотиться по ночам за пирогами.

– Я не уйду, Луи, – сказал он. – А братьев сходи позови, это ты верно придумал.

– Вы… ты… Рене? – неуверенно спросил Луи, круглыми глазами пялясь на нежданного гостя.

Рене оторвался от поисков еды и подошел к нему, ища на лице подростка черты того ребенка, которого он знал. Это сколько же ему лет теперь? Двенадцать? Да, если самому Рене восемнадцать, то все верно, Луи двенадцать. Вытянулся-то как, господи боже. Рене порывисто обнял его. Два года не видел как-никак. Со времен похорон матери.

– Луи, братишка!

Тот стиснул его в ответ.

– Рене, я так рад тебя видеть! Но почему ты здесь?

– Я теперь всегда буду здесь, привыкай! – обрадовал его Рене. – А сейчас сходи за Пьером и Жераром, пусть спустятся, я хочу их видеть. Кстати, а где все? – Рене имел в виду слуг. Сколько он себя помнил, на первом этаже всегда крутились несколько лакеев, да и горничные иногда доделывали свои дела по ночам, когда хозяева спали. Поверженного им верзилы явно было маловато для охраны замка.

– А никого нет, – ответил Луи. – Жерар всех отпустил по случаю папиной смерти. Они придут только завтра.

Незадачливый охранник как будто нарочно в этот момент заглянул в кухню, но, увидев обнимающихся братьев, поспешно ретировался.

Братья появились быстро, Рене только успел отрезать себе сыра и кусок окорока.

– Рене, как ты здесь оказался? – Пьер первым вошел на кухню.

Толстый Пьер, Пьер-ябеда. Он по-прежнему был толстым, а близко посаженные глазки так же внимательно ощупывали все, что попадало в их поле зрения. Ему сейчас уже шестнадцать, подсчитал Рене. Вырос братец, здорово вырос. Правда, стал немного походить на кабана. Но это нормально, ведь раньше он был похож на поросенка.

Рене почему-то не показалось, что Пьер был рад его видеть. Разве так встречают старшего брата после долгой разлуки? Впрочем, с Пьером его никогда не связывали особо теплые отношения.

Рене пожал плечами, наливая себе яблочного сидра.

– Пришел, как видишь.

– Как пришел? – заволновался Пьер. – Тебя отпустили из семинарии на каникулы? Или на похороны отца? Так его уже похоронили вчера, ты опоздал.

– Нет, – качнул головой Рене, – меня никто не отпускал. Отныне с семинарией покончено.

– Но как же отцовский обет? – заволновался Пьер. – Ты же не хочешь сказать, что нарушишь?..

При упоминании обета Рене мгновенно вскипел, уже собираясь посоветовать брату, куда тот может засунуть этот чертов обет и свое беспокойство вместе с ним, но тут встрял молчавший до этого Жерар.

– Его выгнали, Пьер, – насмешливо предположил он. – С треском! Верно ведь, Рене? Тебя выгнали?

Да, язык у него остался таким же злым, как и был.

Рене посмотрел на шагнувшего в полосу света Жерара. Он, как и Пьер, тоже сильно вырос с тех пор, когда они виделись в последний раз. Ему недавно исполнилось семнадцать, и у Рене при взгляде на него возникло ощущение, что он смотрится в зеркало. Те же рост и вес, как у него, похожее сложение. Даже лицо, если не обращать внимания на разницу в выражениях, походило на собственную физиономию Рене очень сильно. Те же четко очерченные скулы, высокий лоб, прикрытый вьющимися черными волосами, тот же крупный нос с заметной горбинкой, яркие губы. Только глаза, пожалуй, у Жерара посажены ближе, как у отца, само лицо немного длиннее, как у дяди Бернара, а губы хоть и яркие, но плотно сжаты, а не как у Рене всегда готовы расплыться в улыбке.

Рене откусил большой кусок окорока.

– Я сам ушел, – с набитым ртом ответил он брату. Прожевал, проглотил и продолжил: – И чтобы вопросов больше не было, повторяю еще раз, последний. Я ТУДА БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНУСЬ! Никогда и ни при каких условиях. А если кто-нибудь из вас сильно переживает по поводу отцовского обета, – Рене обвел глазами братьев, – то он может отправляться в семинарию вместо меня, я возражать не буду!

– Хм, все это замечательно, – задумчиво потер подбородок Жерар, – но, Рене, ты ведь знаешь, что в завещании отец назвал меня своим наследником. С сегодняшнего дня я законный барон де Гранси.

Рене заметил быстрый взгляд, который Пьер метнул на Жерара, и вопросительный взгляд Луи, которым тот уставился на Пьера.

Нельзя сказать, что Рене не ожидал от Жерара чего-то подобного, но такой поворот его, разумеется, не обрадовал. Однако сдаваться без боя Рене не собирался.

– Жерар, – снисходительно посмотрел он на младшего брата. – Я – старший сын барона де Гранси. Отец назвал тебя главным наследником только потому, что я планировал посвятить свою жизнь церкви. А теперь я передумал, церковь у нас все-таки не тюрьма, и все возвращается на круги своя. Я – барон, а ты – младший брат барона, как и все остальные. – Рене снова обвел глазами стоявших вокруг стола братьев.

– Рене, ты не понимаешь, – покачал головой Жерар. – В завещании отца четко и до мелочей прописано, кто, сколько, когда и при каких условиях должен получить. Кстати, по этому завещанию ты тоже получаешь вполне приличную сумму, так же как и твоя семинария и твой будущий приход, в котором ты будешь служить. Отец все продумал. Неужели ты собираешься нарушить его последнюю волю? Я понимаю, ты уже нарушил его волю, когда сбежал из семинарии, но последняя воля, разве это не свято?

Дело было серьезнее, чем предполагал Рене. Однако поводов для отчаяния он не видел. Даже если ему не суждено стать бароном и остаться простым, не слишком богатым дворянином, это все равно лучше, чем быть священником.

– Жерар, дорогой, – ласково улыбнулся он брату, – это ты кое-чего не понимаешь. Завещание – кстати, я хотел бы его посмотреть, – это еще не все. Если ты не уступишь добровольно, я пойду в суд. А судья у нас, как тебе известно, наш троюродный дядя Бернар, который, как тебе тоже должно быть известно, в пух и прах рассорился с отцом, когда меня отправили в семинарию. Право первородства для него не пустое слово. Как думаешь, какое решение он примет? И поддержат ли это решение наши соседи?

Рене знал, о чем говорил. И закон, и вековой обычай гласили одно – наследником основного состояния всегда становился старший сын, и, чтобы лишить его этого, нужна была очень серьезная причина. Остальные сыновья, как правило, получали гораздо меньше, иногда просто крохи по сравнению со старшим, и именно они шли в священники или военные, чтобы хоть как-то заработать себе на жизнь. Поэтому на отца так ополчились все родственники и соседи, когда он решил воплотить в жизнь свой нелепый обет. Право первородства – это было по-настоящему серьезно.

Кроме того, у судьи де Бюссона, с которым Рене много общался и привык называть дядей Бернаром, были и другие причины для ссоры с троюродным братом, кроме первородства. У него была единственная дочь по имени Селеста, которую он очень хотел видеть женой Рене и хозяйкой Гранси. Все стороны, включая жениха и невесту, были согласны. И хотя свадьба планировалась только когда жених и невеста войдут в возраст, помолвка уже состоялась, а кроме того, был назван размер приданого и даже обговорено количество серебряных сервизов, которые будут подарены молодым. И вдруг отец одним махом все разрушил. Поэтому Рене точно знал, чью сторону займет его будущий тесть, если ему доведется решать это дело в суде.

– Хорошо, давай не будем спорить, – поднял руки Жерар, как бы признавая поражение. – Ты устал с дороги и, как я вижу, голоден, так что давай отложим все на завтра. А сегодня можно и выпить за твое возвращение. Знаешь, несмотря ни на что, я все-таки рад тебя видеть. Погоди-ка, я принесу вино.

Рене тоже не видел причин для спора. Какой смысл спорить, если он прав? И он тоже был настолько счастлив от того, что находится дома, что даже рад был видеть Жерара. Так отчего же не выпить, если все так рады?

Жерар действительно скоро принес несколько бутылок прекрасного вина, и постепенно все разногласия отошли на второй план. Все было вновь как в детстве, когда все споры и потасовки заканчивались быстрым примирением, а ночные посиделки за кухонным столом казались верхом ребячьего счастья. Малышу Луи, разумеется, много не наливали и вскоре отправили спать, несмотря на возражения и нытье, а сами засиделись до первых петухов. А потом голова Рене вдруг как-то странно потяжелела, и он провалился во тьму.

Глава 2

Проснулся Рене от мерзкого ощущения, что какой-то идиот раскачивает его кровать. Его и так тошнило настолько сильно, что хотелось вывернуться наизнанку, а тут еще это. Рене едва успел осознать сам факт присутствия в организме тошноты, как его тут же вырвало. К счастью, он лежал на боку, иначе бы точно захлебнулся, потому что сил пошевелиться просто не было.

Тут же со всех сторон раздались ругань и возмущенные крики, от которых голова Рене взорвалась болью. Кажется, его ударили, но боль от удара не шла ни в какое сравнение с болью в голове, и Рене почти не заметил ее. Снова послышалась ругань, затем чья-то рука поднесла к губам Рене кружку с водой. Стуча зубами о край, он сделал несколько глотков. Потом его снова вырвало, и он опять провалился в небытие.

Во второй раз он пришел в себя тоже от качки. Голова все равно болела и тошнило, но уже не так сильно. Тупо вращая глазными яблоками под закрытыми веками, Рене силился сообразить, что же это с ним такое было. Ему и раньше случалось напиваться, но такого похмелья с ним не случалось ни разу. Да и ощущение качки все никак не проходило.

– Эй, парень! – Раздавшийся прямо над ухом голос так резанул болью, что Рене застонал. Но назойливый голос не отставал. – Эй, парень, ты живой?

Поняв, что отвертеться от общения не получится, Рене с трудом разлепил глаза. Над ним склонилась худая, давно не бритая длинноносая физиономия. Мужская.

– Ты кто? – прохрипел Рене.

– Я-то? – ухмыльнулась физиономия. – Я-то Жиль Перье, врач, а вот ты кто?

– Я – барон Рене де Гранси, – назвался Рене, кое-как поднимаясь и оглядывая то место, в котором оказался. Оно было совсем не тем, что он ожидал увидеть. – А где я?

Обладатель физиономии сначала расхохотался, а потом начал щупать Рене пульс.

– Вот дурень, бредит, что ли? – пробормотал он себе под нос. – Барон, надо же…

– Эй, ты, наглец! – Рене вырвал руку из его жестких пальцев. – Немедленно отвечай, где я и как я сюда попал!

Тощий Жиль бесцеремонно уселся рядом с Рене на приделанную к стене койку и с видом бесконечно терпеливого человека изрек:

– Ну, где ты находишься, сказать немудрено – там же, где и я. На корабле.

Это Рене и сам понял. Имение Гранси включало в себя довольно большой участок побережья, и там даже была небольшая удобная бухточка для рыбацких лодок и кораблей, которые заходили укрыться от непогоды или пополнить запасы пресной воды. Отец Рене, да примет господь его душу в царствии небесном, имел и свои корабли, на которых неоднократно перевозил товары или пассажиров. Да и сам Рене провел детство, лазая по вантам и слушая рассказы моряков, пока его не упекли в семинарию.

– На каком, к черту, корабле? – разъяренно прошипел Рене, теряя остатки терпения. – И не смейте мне «тыкать»!

– На корабле французской Ост-Индской компании, – подчеркнуто вежливо ответил тощий Жиль. – Фрегат «Вольный ветер», если вас интересует название, месье барон.

– Но как?.. – хриплым шепотом заорал на него ничего не понимающий Рене. – Какого черта я тут делаю?

– По всей видимости, то же, что и все мы, – пожал плечами тощий. – Плывете в Новый Свет.

– Но я не могу плыть в Новый Свет! – прошипел Рене. – По той простой причине, что мне туда не нужно!

– Теперь уже поздно рассуждать, нужно вам это или нет, – флегматично заявил тощий врач. – Мы плывем уже четвертый день. Вряд ли капитан станет возвращаться из-за вас.

Рене попробовал вскочить с постели, но маленькая обшарпанная каюта поплыла перед глазами, и он снова улегся, успокаивая взбесившийся желудок.

– Немедленно приведите его сюда! – не терпящим возражений тоном приказал он. – Я желаю его видеть!

– Зачем? – удивился Жиль.

– Нужно!

– Послушайте, молодой человек, – уже другим тоном заговорил Жиль. – Я бы не советовал вам искать неприятности, их у вас и так предостаточно. Я не для того вас лечил, чтобы вас выбросили за борт, если вы начнете предъявлять претензии капитану. Вы действительно ничего не помните?

– Нет! – зло дернул головой Рене.

– Даже как подписывали документы?

– Какие документы?

Жиль внимательно посмотрел на Рене.

– Что ж, в таком случае начнем сначала. «Вольный ветер», как я уже говорил, направляется в Новый Свет. На его борту находится груз для торговли в английских, голландских и французских поселениях и примерно две сотни пассажиров. Некоторые из них, довольно состоятельные люди, уже оплатили свой проезд, а некоторые, как, например, вы, подписали бумагу, что отработаете его, когда прибудете на место. И чего только не сделаешь ради новой жизни.

– Я ничего не подписывал! – начал было Рене, но Жиль поднял руку, призывая его к молчанию.

– Как выяснилось, не вы один. Была еще пара ребят, которые утверждали, что их затащили сюда силой либо обманом.

– Да? И что с ними стало?

– Ничего хорошего. Одного избили и выбросили за борт, второго просто били до тех пор, пока он не стал говорить, что ошибся и с его бумагами все в порядке.

– Ничего себе.

– Именно. Так насчет вашей истории. Как я понял из рассказов очевидцев, вас доставили сюда некие молодые люди, назвавшиеся вашими родственниками. Вы были без сознания, но на это никто не обратил внимания, потому что несло от вас, как от винной бочки. К тому же эти молодые люди заверили капитана, что с вами все в порядке, вы только слегка перебрали перед дорогой. Они уладили формальности с документами, после чего скрылись в неизвестном направлении. Вы проспали целый день, ночь и еще один день. Другие пассажиры, которым выпало счастье быть вашими соседями, забеспокоились, не умерли ли вы, и попытались вас разбудить. Но вы не проснулись. Вас вырвало, после чего вы снова отключились. Это вызвало еще большее беспокойство, и пассажиры обратились к капитану. Тот приказал перенести вас сюда, что избежать заражения, если у вас окажется чума, и поручил мне ухаживать за вами. Я, как я уже говорил, врач, и вот что я могу сообщить вам насчет вашей болезни. У вас, слава всевышнему, не чума. У вас вообще, если можно так выразиться, не болезнь. Скорее то, что с вами произошло, похоже на отравление каким-то снотворным. Наверное, кому-то было очень нужно, чтобы вы оказались на корабле, и он не пожалел для вас снадобья. Я советую вам вознести благодарственную молитву за то, что остались живы, потому что шансов на это было очень немного.

Рене сидел молча, пытаясь сообразить, как такое могло с ним произойти. Когда врач упомянул про снотворное, у него перед глазами возник резной шкафчик, который стоял в покоях матери и в котором хранились разного рода лечебные настойки и сушеные травы. Матушка всегда лечила домашних сама, только для тяжелых случаев из города привозили доктора. Отец же после ее смерти частенько заглядывал туда в поисках снотворного, что тоже не было ни для кого секретом. Когда Рене впервые увидел, как он, подслеповато щурясь, наливает себе матушкино снадобье, он, помнится, мстительно подумал, что отцу не дает спать неспокойная совесть. Вряд ли это было так, но найти в доме снотворное он сам мог бы с закрытыми глазами. Видимо, и для его братьев это не составило труда.

Как же все удачно для них сложилось, немного отстраненно подумал Рене. И отосланная по случаю похорон прислуга, и то, что он явился среди ночи, и то, что напился сам, без посторонней помощи. Да тут сам бог велел избавиться от неудобного родственника. Где-то Рене даже понимал Жерара. Баронство и поместье уже были у него в кармане, и вдруг раз – и заявляется старший братец с претензиями, которые, как назло, весьма обоснованны. И что прикажете с ним делать? Вряд ли бы его спасло отцовское завещание… если там все чисто, с этим завещанием. Вспомнив странное поведение Пьера и Луи, когда Жерар упомянул о нем, Рене был почти уверен в том, что в этой бумаге далеко не все так, как описал Жерар.

– Я все равно хочу видеть капитана, – упрямо повторил Рене.

– Зачем? – снова удивился Жиль.

– Я – барон де Гранси, – надменно вскинул голову Рене. – Неужели вы думаете, что барона можно просто так подпоить, оттащить на корабль и отправить на другой конец света? Мне нужно посмотреть мои бумаги. Подпись наверняка поддельная, потому что я не помню, как подписывался.

– Не будьте наивным, молодой человек! Неужели вы думаете, что в бумагах указано ваше настоящее имя? И каким, интересно, способом вы собираетесь доказать, что вы барон, а не какой-нибудь разорившийся лавочник, сбегающий от кредиторов? По вашему костюму, простите, этого не скажешь.

Рене оглядел себя. На нем была все та же семинарская одежда, довольно грязная и местами порванная после его пешей прогулки из Нанта в Гранси. Да уж, на барона не тянет, это точно. Рене посмотрел на свою руку. Фамильного перстня, разумеется, не было. Уже ни на что не надеясь, он пошарил за пазухой. Серебряный крест, ладанка с мощами святого Игнатия и медальон с вензелем баронов де Гранси тоже исчезли.

– Хотите совет? – сжалившись над растерянно осматривающим себя Рене, спросил Жиль. – Не надо никому ничего доказывать. Вы ничего не добьетесь, кроме побоев. Если вы действительно барон и от вас избавились недоброжелатели, то они скорее всего заплатили капитану, чтобы он закрыл глаза на некоторые обстоятельства вашего появления здесь. Как вы думаете, станет капитан после этого с вами церемониться, вздумай вы заявлять о своих правах? Вот и я думаю, что нет. Вас либо выбросят за борт, либо убьют еще каким-нибудь способом. Если хотите остаться в живых, смиритесь с тем, что вам уготовано. Когда мы доберемся до Нового Света, вас скорее всего продадут на три года какому-нибудь плантатору в счет платы за проезд. Это обычная практика, и вам придется это пережить. Зато после этого вы будете снова свободны и сможете вернуться во Францию. Ваше баронство стоит трех лет рабства, как вы считаете? Я думаю, те, кто упек вас сюда, никуда не исчезнут за этот срок, и, когда вы вернетесь домой, у вас будет возможность поинтересоваться, зачем они так с вами поступили.

– Я знаю, зачем они так со мной поступили! – вздернул подбородок Рене.

– Отлично! Тогда сэкономите время на вопросах и просто убьете их, и все.

– Они мои братья, – с горечью сказал Рене.

– Эх, молодой человек, – вздохнул Жиль. – Вот поживете с мое и узнаете, что самую большую боль причиняют обычно самые близкие люди. Впрочем, я уверен, что после трех лет рабства вы запоете по-другому. Вам тогда и в голову не придет их жалеть. Да что там после рабства, вы запоете по-другому уже после того, как пересечете океан. Если будете к тому времени еще живы, конечно.

– Неужели все так плохо? – Рене знал от знакомых матросов, что жизнь во время морских походов, особенно долгих, далеко не сахар, но и совсем уж адом по их рассказам она не выглядела.

– Да, – спокойно ответил Жиль. – Вам еще не доводилось общаться с теми, кто пересекал океан? Нет? Я так и думал. Мы будем плыть, самое меньшее, два-три месяца. Условия для путешествия – ужасные. Пассажиров в трюме набито что сельдей в бочке. Не двинуться, не вздохнуть. Кормежка вообще… – Жиль выругался. – Поначалу еще ладно, они везут с собой коз. Но на такую толпу этих несчастных животных надолго не хватит, так что придется переходить на солонину. Сухари с жучками и плесенью. Пресная вода тоже только поначалу свежая, а потом… – Он махнул рукой. – Как вам кажется, скольких бедолаг мы за время плавания зашьем в парусину и выбросим за борт?

– Не знаю. Много… наверное, – рискнул предположить Рене.

– Наверное… Я слышал о случаях, когда за борт выбрасывали половину, – сказал Жиль.

– А вы… плывете в Новый Свет не в первый раз? – осторожно поинтересовался Рене. Когда схлынула первая неприязнь к нахалу, он вынужден был признать, что врач ему, пожалуй, симпатичен.

– В первый, – нехотя ответил тот. – Только в отличие от вас собрал всю необходимую информацию.

Они немного помолчали. Рене переваривал то, что рассказал Жиль, а Жиль сидел, уставившись в стену.

– Послушайте, барон, – через некоторое время повернулся врач к своему пациенту.

– Не называйте меня так, – вспыхнул Рене. – Этот титул мой по праву, но пока я не хочу, чтобы меня так называли!

– Как скажете, – пожал плечами Жиль. – Как тогда прикажете вас величать? Месье де Гранси?

– Нет, можно просто Рене, раз уж я здесь инкогнито. – Будущий барон слегка покраснел, вспомнив, как наорал на врача в самом начале знакомства. Тут же разозлился на себя за это и гордо поднял подбородок. – Но «тыканья» я все равно не потерплю!

– Как вам будет угодно! – насмешливо поклонился Жиль. – Так вот, дорогой Рене, у меня к вам есть предложение. Мне нужен помощник. Желательно молодой, неглупый и образованный. Вы мне подходите. Но сразу предупреждаю, работа будет тяжелая и грязная, и, выполняя ее, о гордости придется забыть. Это в минусах. В плюсах то, что вы сможете жить в этой каюте вместе со мной. Она маловата, конечно, но по сравнению с той теснотой, которая сейчас царит в трюме, это просто княжеский дворец, уверяю вас. Ну и питание у нас с вами будет чуть получше, чем у прочих. То есть шансов выжить значительно прибавится. Как вы на это смотрите?

В целом Рене смотрел положительно. Подобная работа не была ему в новинку, однажды на первом году обучения его в наказание на целый месяц отправили в городской госпиталь в качестве санитара. Учиться смирению и любви к ближнему, ага.

– Я согласен, – ответил Рене.

Работать в госпитале оказалось совсем не так тяжело, как он ожидал, и ему там даже понравилось. Он быстро нашел общий язык со всеми – с больными, с врачами, с сиделками, с другими санитарами. Не кичился своим дворянством, старательно выполнял указания, а с больными был терпелив, как сам господь Иисус. К концу месяца его даже не хотели отпускать, да и сам он не горел желанием уходить. Даже в госпитале на самой тяжелой работе ему было лучше, чем в семинарии. Но отец Жером посчитал, что смирения с него достаточно, и Рене пришлось вернуться к учебе.

– Ну вот и отлично. Тогда поешьте и отдохните. Первые пару-тройку недель у нас с вами будет много свободного времени, и я вас поучу чему-нибудь, за что на вашем месте заранее начал бы благодарить. Такие знания никогда не бывают лишними даже для барона.

Учеба, надоевшая в семинарии хуже горькой редьки, не прельщала Рене ни в каком виде, но деваться было некуда, и он с обреченным видом кивнул.

Так началась новая жизнь Рене. Она настолько отличалась от двух предыдущих – богатого наследника и будущего священнослужителя, – что, наверное, странно было бы их сравнивать. Но, к удивлению самого Рене, она была ничуть не хуже первых двух, если, конечно, сложить их и вывести среднее арифметическое. По крайней мере она предполагала столько свободы и интересных впечатлений, сколько не могли дать ни первая, ни вторая.

Пришло это понимание через несколько дней после разговора с Жилем, когда Рене уже достаточно окреп, чтобы выходить на палубу и глазеть на корабль. О, это было что-то! Он и раньше видел заходящие в их бухту фрегаты, но на борту не был ни разу. Ох, господи, как же он раньше мечтал об этом!

Когда у Рене над головой от внезапного порыва ветра в первый раз хлопнули паруса и заскрипели мачты, он вдруг почувствовал себя так, как будто у него выросли крылья, как у чайки, и его подхватил ветер и несет навстречу неведомому. Навстречу чему-то, что принадлежит ему одному. Может быть, судьбе. И название у корабля для этого было подходящим – «Вольный ветер».

Еще Рене почувствовал, что океан, качающийся под днищем корабля, держит его в своих ладонях ласково, как любимую игрушку, и, словно балуясь, иногда окатывает седой пеной. Запах моря здесь был гуще и солонее, чем дома, в Гранси, хотя и там он иногда бывал таким, что хоть ножом режь.

Впечатления были настолько яркими, что Рене постоянно торчал на палубе, не желая спускаться в каюту. Ему нравилось все. Как свистит в свой свисток боцман, как отдает команды первый помощник, как стоит у штурвала рулевой, как матросы ловко взбираются на мачты и меняют паруса. Нравилось даже, как юнги драят палубу.

Рене пообещал себе, что, когда вернется домой, он то временем наберет денег и купит себе такой же корабль, даже еще лучше. И будет путешествовать или даже перевозить на нем товары, ведь отец, несмотря на баронский титул, отнюдь не чурался подобного занятия. Как же это, наверное, здорово – бороздить моря!

А может, это и к лучшему, что он оказался здесь, на корабле, плывущем в Новый Свет? – вдруг пришло в голову Рене. Когда еще он смог бы посмотреть мир? Скорее всего никогда. Сразу бы впрягся в управление поместьем, отец, как помнилось Рене, всегда тратил на это чертову уйму времени, и сидел бы безвылазно дома. Самой дальней поездкой была бы поездка в Париж. Но в Париж ведь можно съездить в любое время, а вот в Новый Свет молодого барона де Гранси вряд ли бы когда-нибудь занесло.

Рене поднял глаза к небу и искренне помолился господу за заботу. Может, это и наказание ему за то, что сбежал из семинарии, но наказание интересное, такое, которое он и сам бы для себя выбрал. Оно только подтверждало то, что Рене всегда знал. Что бог – добрый. Что он заботится обо всех своих тварях и о Рене в том числе. Рене нисколько не сомневался в том, что бог от него не отвернулся. Разве создатель не дал каждой твари свободу выбора? Так разве он будет сердиться за то, что Рене выбрал то, что искренне считал для себя лучшим? А Пречистая Дева? Милая и ласковая Пречистая Дева, так похожая на мать? Разве она могла хотеть, чтобы Рене стал священником, зная, насколько ему самому этого не хочется?

Так, может, это и вообще не наказание? Рене так удивился этой мысли, что забыл дышать. Он как-то свыкся с тем, что ему придется заплатить за то, что он сделал. Тогда получается, что братья действительно виноваты перед ним? И они действительно заслуживают смерти за свою жадность и за то, что продали своего старшего брата в рабство, да и вообще чуть его не убили? Разве это по-христиански – так относиться к людям?

Рене вдохнул и сжал зубы. Прав Жиль, они заслуживают наказания. И он их накажет. Накажет так, что мало не покажется. От того, что он сбежал из семинарии, плохо никому не стало, разве что отец рассердился на том свете. Да и в этом Рене сомневался. Он вообще не верил, что отцу действительно явилась Пречистая Дева, а не накрыл бред замерзающего в холодной воде человека. Не тот у отца был характер, чтобы общаться с Царицей Небесной.

А то, что сделали с Рене братья, это похуже, чем убийство Каином Авеля. Такие вещи спускать нельзя.

Ну ничего, пообещал себе будущий барон де Гранси, это им с рук не сойдет. Он выживет, выживет, чего бы ему это ни стоило, и вернется домой. А там уже он с ними разберется. Отправит либо на кладбище, либо в госпиталь с тяжелыми травмами. В таком развитии событий Рене не сомневался. Ни Жерар, ни тем более Пьер, несмотря на то, что их, как и самого Рене, обучали владению шпагой с самого детства, особенными успехами в фехтовании не отличались. Да и драться не любили, предпочитая решать проблемы один с помощью злого языка, а другой – прибегая к кляузам и наговорам. Мстить малышу Луи Рене не собирался, ясно же, что мальчишка еще слишком мал, чтобы участвовать в заговоре против него.

Да, так и будет. Рене вернется и станет бароном, как ему и было предназначено самим господом богом, и все будет так, как нужно.

Единственное, что он потеряет из-за своего отсутствия, так это Селесту. Рене был молод, но не питал никаких иллюзий на этот счет. Сейчас Селесте шестнадцать, а когда он вернется, будет в лучшем случае двадцать. Вряд ли она его дождется. Когда он видел ее в последний раз, на похоронах матери, ей было четырнадцать, и она уже тогда была очень хорошенькой. Впрочем, она всегда казалась ему хорошенькой, даже в детстве. Скоро вокруг нее начнут виться претенденты на ее руку. Надо быть святой, чтобы дожидаться своего блудного кузена, который бродит неизвестно где, не зная к тому же, жив он или давно умер. Ну и что с того, что они практически выросли вместе и с самого детства знали, что поженятся? Что с того, что они всегда отлично ладили? И что с того, что, когда Рене отправили в семинарию, Селеста во всеуслышание объявила, что по-прежнему будет считать его женихом и откажется от него только тогда, когда он примет сан? Да ничего. Если появится приличный претендент на ее руку, который к тому же будет достаточно ловок, чтобы вскружить ей голову, она выйдет замуж. И даже если засомневается, то дядя Бернар поможет ей принять верное решение. Он же не враг своей дочери.

Да, о Селесте ему придется забыть. Рене принял это решение, сделав над собой определенное усилие. Ну, может, не совсем забыть, она была и остается его кузиной, но как о будущей жене о ней лучше перестать думать. Рене пожелал ей счастья и захлопнул в своем сердце эту дверь. Зачем ему лишние переживания и разочарования? На свете есть еще много женщин, на которых он сможет жениться.

К концу первой недели плавания Рене уже совсем освоился на корабле. Он привык к непрерывной качке, к тесноте и постепенно перезнакомился со всеми двумястами пассажирами, пятьюдесятью матросами, а также с боцманом, с капитаном и с его первым помощником. Разумеется, такие обширные знакомства ему удалось завести не потому, что всем так хотелось пообщаться с юным помощником врача, а потому, что многим время от времени требовалась медицинская помощь. А так как Жиль был по натуре своей мизантропом и человеком весьма нелюдимым, да и часто бывал занят приготовлением лекарств, то разносить снадобья и следить за тем, чтобы их правильно принимали, стало основной обязанностью Рене. Ему приходилось бывать и в каютах состоятельных пассажиров, которые ехали в Новый Свет с относительным комфортом, и в трюме, где более бедные путешественники влачили весьма жалкое существование. После того, как Рене посетил трюм в самый первый раз, он долго благодарил бога за заботу, а Жиля за то, что тот предложил ему остаться в своей каюте, потому что находиться в трюме и в течение получаса было каторгой, а уж жить там постоянно…

Еще Рене благодарил бога и Жиля за то, что судовой врач не позвал капитана, когда Рене его об этом просил, и за его мудрый совет держаться от этого человека подальше. Такой вывод Рене сделал, понаблюдав, как месье Лефевр обходится со своими матросами. Наказания на них сыпались как из рога изобилия за каждую провинность, не важно, крупная она была или совсем незначительная. Рене понимал необходимость дисциплины, но она в его понимании означала не то же самое, что жестокость. А когда матросу спускают шкуру со спины за какую-нибудь мелочь, которую он не успел сделать, то это именно жестокость. Насчет же спин и шкур Рене знал не понаслышке, ему потом приходилось поднимать на ноги наказанных, и он видел все последствия неумеренных наказаний.

К пассажирам, кроме, разумеется, богатых, капитан вообще относился как к скоту. Их жизни стоили для него не больше тех монет, которые ему должны заплатить за них плантаторы, и церемониться с ними он не собирался. Для них были установлены строгие правила, за нарушение которых тоже полагались наказания, хотя и не такие жестокие, как для матросов. Вероятно, чтобы не убить ненароком.

Неудивительно, что атмосфера на корабле была не слишком веселая. Капитана боялись как огня все, включая его первого помощника и боцмана. Никому не хотелось попасть под горячую руку, потому что в гневе капитан был способен на многое.

Хотя внешность месье Лефевра вовсе не производила отталкивающего впечатления, скорее, напротив, он был невысок, строен и черты лица его не были неприятными, Рене при встрече с ним каждый раз с трудом сдерживался и очень жалел, что у него при себе нет шпаги. То, что мир только выиграл бы, избавившись от этого человека, у него сомнений не было.

Как не было сомнений и в том, что, если бы не Жиль, который сразу разобрался в ситуации, самого Рене давно не было бы в живых.

Он как-то попытался ему об этом сказать, но Жиль на поток благодарностей отозвался скупо. Ему это было не нужно. Для него было достаточно, чтобы помощник точно выполнял его указания и не слишком надоедал, а до остального ему не было дела.

Вообще же, как ни странно, но мрачный и нелюдимый врач и его жизнерадостный ученик прекрасно поладили между собой. Рене не стоял у Жиля над душой, проводя все свободное время на палубе, где наблюдал за работой матросов, а Жиль не доставал Рене своей медициной и нравоучениями, объясняя лишь то, что он должен знать в каком-то конкретном случае.

В целом плавание проходило спокойно. Пираты, которых боялись все, начиная капитаном и заканчивая юнгой, почему-то не нападали. За полтора месяца корабль всего два раза попал в шторм, да случилась одна большая драка с поножовщиной между матросами и кое-кем из пассажиров. Порезавшие друг друга бедняги были первыми, кого Рене с Жилем зашили в парусину и выбросили за борт. Конечно, эти смерти произошли не по недосмотру судовых врачей, но Жиль все равно несколько дней ходил мрачнее обычного, приняв смерть драчунов так близко к сердцу, как будто отвечал за них лично перед господом богом.

Но это были цветочки. А к концу седьмой недели путешествия начались ягодки. Питьевая вода к тому времени уже и так была с сильным душком, но с этим как-то справлялись. До тех пор, пока в одной из вновь открытых бочек вода не оказалась такой, что у всех, кто ее пил, случилось сильнейшее расстройство желудка. А так как бочка стояла на камбузе, то пили из нее почти все за исключением тех немногих, у кого в каютах оставалась вода из прежней бочки, то есть капитана, богатых пассажиров, Рене с Жилем и кое-кого из экипажа. Впрочем, Рене был уверен, что они с Жилем не пострадали бы в любом случае, потому что его наставник очень щепетильно относился ко всему, что они ели или пили. Вечно подозрительно принюхивался, как пес к украденной кости, и чуть только возникали подозрения, как заваривал какой-то травы и пил сам и заставлял пить ученика. А за этой бочкой он просто не уследил. Вернее, матросы забыли позвать его, когда ее открывали.

Из-за этой проклятой бочки деньки у врача и его помощника выдались нелегкие. Жиль то осматривал больных, то смешивал лекарства, а Рене, сбиваясь с ног, разносил порошки и настойки, заставляя больных их принимать, а не выплескивать за борт, потому что вкус у них был еще тот. Кроме того, его обязанностью было ухаживать за теми, кто не мог подняться, что было тяжело, хлопотно и отнимало много времени.

Обиднее же всего было, что, несмотря на все их старания, к концу второго дня пятерых человек пришлось зашить в парусину и отправить на корм рыбам. На третий день было еще семеро, а на четвертый – целых одиннадцать. Атмосфера на корабле стала тяжелой, как воздух в трюме, от чего Рене было сильно не по себе, Жиль вообще ходил мрачный, как архиепископ, у которого разбежалась вся паства, и злобно матерился на капитана, на матросов и на всех, кто попадался под руку.

Постепенно количество покинувших этот бренный мир уменьшилось до одного-двух ежедневно, но это число оставалось постоянным, несмотря на все усилия судового врача и его помощника. С этим ничего нельзя было поделать. Люди ослабели от плохого питания, и сколько бы Жиль ни проверял воду и ни добавлял в еду своих снадобий, сколько бы он ни ругался на капитана, количество покойников не уменьшалось. Рене тихо радовался тому, что оно по крайней мере не увеличивалось, но Жиля подобные мысли не успокаивали, скорее всего они вообще не приходили ему в голову.

Спасение могло ожидать их только на берегу, и Рене уже считал дни до окончания плавания. Но тут как назло зарядили шторма, которые теперь переживались с трудом, потому что болезни не обошли стороной и матросов. Людей не хватало, и Рене даже пару раз пришлось помогать чинить паруса и латать пробоины в трюме. Это было ему не в тягость, наоборот, он был рад ощутить себя членом команды, но и он чувствовал, что находится на пределе. Рене был готов расцеловать долгожданную землю, как только сойдет с корабля, но она все не появлялась и не появлялась.

Но вот наконец в один прекрасный день впередсмотрящий, сидевший на мачте в своем «гнезде», истошно завопил: «Земля! Земля!»

Все, кто находился на палубе, бросились к бортам, возбужденно шумя и вглядываясь в даль, а те, кто был в трюме и каютах, высыпали на палубу, чтобы к ним присоединиться.

Стоя у борта, Рене до боли в глазах всматривался в горизонт, пока на нем не показалась темная полоска долгожданной суши. Он был так рад, когда наконец увидел ее, что прыгал от восторга, как ребенок, и обнимал всех, кто подвернулся под руку. Правда, это оказался всего лишь один из маленьких необитаемых островков, которых в Карибском море было немало, но для Рене и пассажиров «Вольного ветра» он означал жизнь.

Вечером они причалили у его берегов и набрали пресной воды, а заодно настреляли кое-какой дичи. Все были полны радостного возбуждения, которое полностью разделял и молодой наследник барона де Гранси. Яркая и буйная природа тропического острова произвела на него неизгладимое впечатление, ему казалось, что он попал в рай. К сожалению, здравомыслящий Жиль его восторгов не разделял и перед сном сделал попытку привести помощника в чувство, посоветовав ему не слишком радоваться, потому что еще неизвестно, что ждет его на берегу. Но Рене почти пропустил это занудство мимо ушей и уснул, полный надежд.

Глава 3

Через два дня после прибытия на французский остров Айль де Оранж у Рене опять началась новая жизнь. Его и еще четверых молодых парней с «Вольного ветра» продали с аукциона маленькому толстому, богато одетому человечку по имени Анри Тульон. На аукционе к нему относились с большим уважением. Как понял Рене, он владел поместьем к югу от форта, значительную часть которого занимали плантации кофе и сахарного тростника. Сразу после продажи Рене и его товарищей посадили в повозку, запряженную быком, и повезли к новому месту жительства. В повозке лежали еще мешки с мукой и еще какими-то продуктами, и было тесновато, но никто из новоиспеченных рабов не жаловался.

Ощущения от аукциона у Рене остались самые неприятные. Вновь и вновь он прокручивал в мозгу то, как месье Тульон лично, не доверяя такое важное дело управляющим, ощупывал его мышцы и заглядывал в рот, осматривая зубы. Вспоминая прикосновения его коротких толстых пальцев, твердых, как будто деревянных, Рене впал в непривычную для себя тоску. Воистину не должно людям так относиться друг к другу. Не по-человечески это.

Состояние товарищей Рене было ничуть не лучше. Даже близнецы Мишель и Матье Жослены, которые перед аукционом убеждали его, что три года – это ерунда, пролетят, и не заметишь, сидели сейчас мрачные и понурые, явно не ожидая от будущего ничего хорошего. Пьер Бокар, с самого начала предполагавший, что им придется хлебнуть здесь горя, напротив, петушился, поглядывая на проходящих мимо людей гордо и независимо. А тихоня и скромняга Серж Буше сидел, опустив голову, и вообще ни на что не реагировал.

Рене смотрел на проползающие мимо поля, покрытые такой пышной изумрудной зеленью, какой он никогда не видел дома, на солнце, светившее так ярко, как будто оно было в два раза больше, чем во Франции, и думал о том, что он выживет. Несмотря ни на какие передряги, в которые ему доведется угодить. Потому что больше всего на свете он хочет вернуться домой и разобраться с этим чертовым братцем Жераром и не менее чертовым братцем Пьером.

Постепенно настроение Рене выправилось, и будущее не казалось таким мрачным. Он вообще не умел долго предаваться унынию. Он жив, здоров, а значит, у него есть шанс повернуть все в свою сторону.

Единственное, что его по-настоящему огорчало, это то, что он так и не попрощался с Жилем. Перед аукционом тот куда-то пропал, и на торгах его тоже не было. Вполне возможно, что он уехал, ведь вроде бы по договору с капитаном его должны были отпустить без выкупа, но у Рене на душе скребли кошки. За день до аукциона он краем уха слышал, как месье Лефевр ссорился со своим судовым врачом. Капитан обвинял Жиля в том, что за время плавания погибло слишком много пассажиров. Жиль же в ответ кричал, что по сравнению с предыдущим рейсом «Вольного ветра», когда погибли сто три человека, нынешние пятьдесят семь – это просто благодать божья. На что капитан возражал, что, когда нанимал судового врача, он надеялся на гораздо меньшее количество. Возражения Жиля заключались в том, что капитану следовало бы не уповать на врача и божью милость, а прекратить экономить на продуктах и бочках для воды и не набивать трюм так, чтобы люди спали чуть ли не друг на друге, тогда и пассажиры были бы целее.

Рене вздохнул, подпрыгивая на очередной колдобине, которую их тряская повозка собирала прямо-таки с удовольствием, и подумал, что в ближайшие три года Жиля он, наверное, не увидит. Хотя… На все воля божья.

Дорога сделала плавный изгиб, и повозка выехала на лужайку, где стоял большой каменный дом, окруженный хозяйственными постройками. Ну вот, похоже, и приехали. Рене взглядом знатока сразу оценил и величину и качество отделки дома, и удобство расположения прилегающих построек. По всему было видно, что месье Тульон весьма рачительный и разумный хозяин. Хотя, судя по суете вокруг дома, вряд ли снисходительный.

Понукая быка, возничий подогнал повозку к одному из строений и скомандовал:

– Вылезай!

Рене, а следом за ним и остальные выпрыгнули из повозки. К ним уже шел немолодой бородатый хорошо одетый господин с хлыстиком в руке. Он неторопливо осмотрел новоприбывших, ритмично постукивая хлыстиком по сапогу, потом неторопливо заговорил:

– Меня зовут Годар, я один из управляющих месье Тульона. Сейчас вы пойдете в дом для рабочих, там вас устроят и накормят, а потом я приставлю вас к делу. Дом для рабочих находится вон там. – Месье Годар показал хлыстиком в сторону одной из построек. – Вам все понятно?

– Да, – кивнул Рене. А что тут может быть непонятного? Слабоумием никто из них вроде бы не страдал.

– Да, да, – подхватили остальные.

– Тогда идите!

Дом для рабочих оказался низким приземистым строением, достаточно длинным, чтобы вместить пару-тройку сотен человек. Пригнувшись, Рене шагнул через порог. Да… Количество коек на квадратный метр площади, а также запах сразу же напомнили Рене корабельный трюм.

Их встретил сгорбленный смуглый человечек с большой головой, назвавшийся Бежаром. Как понял Рене, он был кем-то вроде смотрителя. Бежар отвел их на кухню, где выдал по тарелке супа и ломтю хлеба. Покончив с обедом, новоприобретенные рабы отправились на улицу ждать управляющего. Наевшись, все немного приободрились.

– Ну что, вроде ничего? – щурясь на ярком солнце, вынес вердикт Мишель, самый разговорчивый из них.

Рене пожал плечами. Может, и ничего, но и не особенно хорошо. Впрочем, это его не волновало. Главное – выжить, а на остальное плевать.

– Погоди до завтра, – лениво возразил вечный пессимист Пьер. – Мы еще не были на плантациях. Не думаю, что тебе понравится торчать целый день на таком солнце. – Он тоже прищурился на радостно поливающее мир лучами светило.

Они прошли под навес, где их и нашел месье Годар.

– Значит, так, – произнес он, снова оглядывая их цепким оценивающим взглядом. – С завтрашнего дня начнете рубить сахарный тростник. Работать от темна и до темна. Обед в полдень, после него можно немного отдохнуть и поспать. Все равно в самую жару много не наработаете. Еду и воду берете с собой, Бежар каждое утро будет выдавать вам фляжку и узелок с продуктами. Когда возвращаетесь домой, ужинаете и сразу спать. Надсмотрщиков слушаться, от работы не отлынивать, норму выполнять. По воскресеньям с утра в церковь, после обеда – свободное время. Можно отдохнуть, сделать свои дела. Но уходить из поместья запрещается, за это наказание. Вообще за любое нарушение распорядка – наказание. В основном порка, но может быть и что-то более существенное. Месье Тульон не любит зря выводить из строя рабочих, но за дисциплиной предпочитает следить очень строго. Все должны находиться на своих местах и выполнять положенную работу. Да, еще одно. В доме есть дамы. Супруга месье Тульона и его дочери. К ним следует относиться с почтением и уважением. Кроме того, имеется женская прислуга – гувернантки, горничные, кухарки и прачки. Не советую вам даже смотреть в их сторону, если дорожите своим здоровьем. Вы меня понимаете?

Новоприобретенные рабы нехотя закивали, но это не устроило управляющего.

– Я спросил, все ли вам ясно? – жестко повторил он.

– Да, да, – нестройным гулом ответили ему новоиспеченные рабы.

– Хорошо. Тогда отправляйтесь к Бежару, он найдет вам какую-нибудь работу до вечера.

Бежар, обрадовавшись подмоге, заставил их драить полы и выносить мусор из их нового дома, чего, судя по количеству последнего, не делали со времен заселения. А вечером вернулись те, кто работал на полях, и, посмотрев на них, Рене и его товарищи переглянулись с довольно-таки обреченным видом. Ни один из рабов господина Тульона не выглядел довольным жизнью или хотя бы здоровым. Скорее наоборот, многие были настолько измучены, что едва переставляли ноги. Они были грязные, оборванные и дочерна обожженные солнцем.

За ужином Рене смотрел на то, как они едят, и ему становилось страшно.

Следующие три месяца слились для Рене в один большой кошмар. Каждое утро он выползал из кровати, чтобы идти на работу, а каждый вечер заползал обратно, чтобы провалиться в тяжелый сон без сновидений. Да и слава богу, что без сновидений, потому что стоило Рене закрыть глаза, как он все равно видел этот проклятый тростник и свою руку, сжимающую мачете и мерно ударяющую по нему. Раз ударил, убрал, опять ударил, убрал… ну и так далее. Даже в воскресенье он все время спал. Ну, в церкви – это понятно, это само собой, тут давала о себе знать давняя семинарская привычка, но и после возвращения оттуда Рене забирался в свою кровать и отключался, пытаясь дать хоть какой-нибудь отдых измученному телу. Распорядок он еще ни разу не нарушал, здраво рассудив, что после порки ему будет намного хуже, чем сейчас. Странно, но даже мысль о побеге ни разу не приходила ему в голову. Куда бежать с острова? Да и зачем?

Он жил как в тумане, ничего не видя, ничем не интересуясь, однако постепенно молодость брала свое. Юное здоровое тело со временем приспособилось к нагрузкам, и Рене начал потихоньку просыпаться и оглядываться по сторонам. Его приятелям Мишелю и Матье пришлось полегче, чем ему, они были из крестьян, и тяжелая физическая работа не была им в новинку. Пьер был несколькими годами старше Рене, да и сложением покрепче, так что в общем-то он тоже освоился. Только тихоня Серж пока пребывал в той же глубокой степени отупения, из которой только что вышел Рене. Но и он уже начал подавать признаки жизни.

Наверное, это было одной из тех вещей, которые определяли жизнь Рене, раз первым, на что он обратил внимание, когда нашел в себе силы смотреть по сторонам, была молоденькая мулаточка по имени Лулу. Она была помощницей кухарки и каждое утро резво сновала по двору, бегая то на огород за зеленью, то в сад за фруктами, то на птичник за свежими яйцами к завтраку. Конечно, внимание к ней грозило нешуточными неприятностями, но Рене решил, что ему просто необходима хотя бы небольшая радость в жизни, и потому улыбался ей при каждом удобном случае. Со временем она начала улыбаться в ответ, и жизнь снова заиграла для Рене яркими красками. Теперь работа уже не была для него таким ужасом, он окреп, привык и каждый день бойко крошил тростник, с легкостью выполняя норму и представляя, как вместо жестких стеблей он поочередно срубает головы у Жерара, Пьера и месье Тульона. Мачете летал в его руке как птица. Наверное, если бы сейчас его учитель фехтования увидел, какой у него стал удар, то он бы гордился своим учеником. Хотя он и раньше говорил, что запястье у Рене крепкое, как раз такое, какое нужно для хорошего фехтовальщика, но сейчас Рене чувствовал, что его удар по-настоящему хорош.

Кроме того, вдруг оказалось, что на острове тоже происходит много интересного. Например, что на пристани стоит настоящий пиратский корабль под названием «Удача». Его капитан, известный пират Жовиньон, ведет какие-то дела с комендантом острова месье де Монферратом, и сейчас он и его команда головорезов торчат на Айль де Оранже, просаживая кучи золота в портовых кабаках и тавернах. Что недавно пираты не поделили что-то между собой, и троих из них пришлось закопать на местном кладбище. Что красотка Сесиль, самая дорогая шлюха из борделя мадам Розы, бросила своего прежнего любовника, вышла замуж за английского капитана и уехала вместе с ним в одну из английских колоний. Что на берегу на днях был найден труп местного кузнеца, а кто его порешил, неизвестно. Что к дочери месье Тульона сватается сын месье Дюпре, главы купеческой гильдии. Это для нее хорошая партия, так что скорее всего будет свадьба. Что одна из горничных по имени Мадлен из господского дома забеременела неизвестно от кого, и по этому поводу разразился грандиозный скандал. Беременную служанку выпороли, не сильно, а так, для порядка, и срочно выдали замуж за конюха, который теперь с горя пьет уже вторую неделю, не просыхая.

Рене слушал, впитывая в себя незнакомую жизнь, ставшую теперь его, смотрел во все глаза на все, что его окружало, особое внимание уделяя при этом малышке Лулу. Ее ладной точеной фигурке, ее яркому румянцу, ее смуглой гладкой коже, ее белозубой улыбке, ее остреньким сосочкам, едва заметно просматривающимся на фоне белой блузки. Единственное, что его расстраивало, так это то, что у него не было возможности не только переброситься с предметом своих грез парой слов, но даже и просто подойти поближе.

Однако Рене был не из тех, кто пасует перед трудностями. Первое, что он сделал, – это занялся своей внешностью. Хотя возможностей для этого у него было прискорбно мало, но он считал, что не дело подходить к девушке, воняя, как хряк. Он начал регулярно мыться, бриться и стирать одежду – холщовую рубаху и штаны, которые носили все рабы месье Тульона. Сильно отросшие волосы Рене подрезал ножом и теперь стягивал в хвост, как делали многие, и, несмотря на нищенский наряд, чувствовал, что сейчас выглядит даже лучше, чем раньше. Он сам замечал, как вырос и раздался в плечах за то время, которое прошло с момента побега из семинарии. Наверное, сейчас братья трижды подумали бы, прежде чем отправлять его в Новый Свет. А вдруг вернется?

К концу пятого месяца своего пребывания в поместье Рене приучил себя просыпаться по утрам раньше остальных и дожидаться того момента, когда Лулу, зевая и потягиваясь, выйдет с черного хода, чтобы идти на птичник.

К сожалению, к тому времени, когда она выходила, во дворе уже обязательно кто-то околачивался, и Рене не решался с ней заговорить. Но однажды ему повезло. В одно прекрасное утро Лулу шла в дом, неся корзинку, до краев наполненную только что сорванными апельсинами. Заметив наблюдающего за ней Рене, заулыбалась, из-за чего нечаянно оступилась. Корзинка опрокинулась, и все апельсины покатились по зеленому газону, как большие оранжевые шары. Один из них прискакал прямо под ноги Рене, и он понял, что это его шанс.

Подняв апельсин, Рене направился к сидящей на корточках Лулу и протянул ей беглеца. Она поднялась, краснея, взяла и тут же обернулась на дверь господского дома, как испуганная птичка. Не сговариваясь, они дружно опустились на корточки и начали быстро собирать оставшиеся плоды. Рене так разволновался от вида голых рук Лулу, проворно шарящих в траве рядом с его руками, от ее нежной шеи и крупных завитков иссиня-черных волос, рассыпавшихся по плечам, что не находил слов.

– Ты такая красивая, Лулу, – наконец выдал он неуклюжий комплимент. И тут же перешел к делу: – Приходи сегодня ночью за конюшню! – Лучшего места для свидания Рене выдумать не мог. Не слишком романтично, но зато там их точно никто не увидит. Кроме того, за конюшней был вход на сеновал.

Она подняла на него удивленные, черные как спелые маслины глаза.

– С какой стати?

Лулу говорила по-французски бегло, с небольшим очаровательным акцентом. У Рене пересохло в горле.

– Приходи! – почти умоляюще попросил он. – Клянусь, что не обижу тебя! Я буду ждать. Приходи, когда все заснут!

– Тебя выпорют, если поймают! – хихикнула Лулу, явно забавляясь его растерянностью.

Поднялась, беря в руки корзинку.

– Плевать! – ответил Рене. Он не стал вставать и смотрел на нее снизу вверх. – Приходи!

Она рассмеялась, повернулась и побежала в дом. У двери остановилась, оглянулась, снова засмеялась и ушла.

Рене встал и, улыбаясь, пошел к себе. Он точно знал, что сегодня вечером у него будет свидание.

И он не ошибся, оно было. Лулу пришла. Правда, всего лишь на минутку и так поздно, что он уже отчаялся, но все-таки пришла. Посмеялась над ним, стоя на самом краю пятна света, падающего от полной луны, и убежала в дом. Не позволила ни подойти, ни тем более прикоснуться. Но Рене не расстраивался. Он знал, что это только начало. Что дальше будет все, как он захочет, надо только быть терпеливым и не торопиться, чтобы не спугнуть удачу. По Лулу видно было, что это приключение для нее первое, иначе она вела бы себя по-другому. Рене был не против подождать, если, конечно, не слишком долго. Женщина – это ведь стихия. К ней нужно относиться с нежностью и уважением, будь она хоть герцогиней, хоть простой служанкой. Тогда она одарит тебя щедро и ничего не попросит взамен. Это Рене знал по собственному опыту. Небольшому, но… очень положительному.

С того вечера он каждую ночь приходил за конюшню и ждал, пока луна не начинала прятаться за макушки деревьев. Наверное, это было странно, но никто не обращал внимания на его отлучки. Разве что Матье спросил однажды, куда это он шляется вместо того, чтобы спать, но Рене отговорился расстройством желудка, и тот больше не спрашивал. К тому же, кроме него, были и другие, кто исчезал иногда на пару-тройку часов, и к этому тоже все относились нормально. Ночью дисциплина в поместье явно хромала на обе ноги. Бежар, которому было поручено следить за порядком, спал сном праведника, надсмотрщики – тем более. А в конце концов, кому какое дело? Главное, чтобы у нарушителя назавтра были силы, чтобы махать мачете, да чтобы месье Тульон ненароком не заметил его, крадущегося, аки тать в нощи, а там хоть трава не расти.

Лулу, как и предполагал Рене, действительно оказалась совсем еще не испорченной девочкой пятнадцати лет от роду. Матерью ее была негритянка, прислуживавшая когда-то в доме, имени отца она так никогда и не узнала. Ее мало кто любил или ласкал, больше помыкали все кому не лень. Она выросла здесь, в поместье. То, что мадам Тульон взяла ее в услужение, когда Лулу едва исполнилось одиннадцать, было для маленькой мулатки большой удачей. По крайней мере все ей об этом постоянно твердили, напоминая, что она должна быть непременно за это благодарна. Обладая чистой и наивной душой, Лулу свято этому верила и почти боготворила все семейство Тульонов, хоть и боялась их до судорог.

Однако страх не мешал ей прибегать по ночам к своему симпатичному ухажеру, нарушая все мыслимые и немыслимые хозяйские запреты. Это Рене объяснял частично своей неотразимостью, а частично особенностью характера Лулу, которая была любопытна, как котенок. Кроме того, она была непоседливой, озорной и смешливой. Чем больше Рене узнавал ее, тем больше она ему нравилась. С ней было легко и весело, от нее приятно пахло, и она частенько приносила с собой что-нибудь из еды, чтобы покормить своего вечно голодного ухажера.

Постепенно Лулу начала немного доверять ему, разрешала брать себя за руку, обнимать и один раз даже позволила поцеловать в щечку. Соблазнение шло полным ходом, и влюбленный по уши Рене уже находился в предвкушении дальнейшего развития событий, как вдруг произошла катастрофа.

В один прекрасный вечер он как обычно ждал Лулу, прислонившись плечом к углу конюшни. Уже несколько ночей у него не было нужды валяться на сеновале, гадая, придет она или нет. Она обязательно должна была прийти. Ночь выдалась прекрасной, как раз для влюбленных. Такой тихой, теплой и душистой, какими, наверное, бывают ночи в раю. Огромная луна висела низко, заливая все вокруг бледным голубоватым светом. Было светло почти как днем. Опасаясь быть замеченным, Рене держался в тени, но и со своего места прекрасно видел, как открылась дверь господского дома с той стороны, где жили слуги, и его подружка выпорхнула из нее и быстро пошла по направлению к конюшням. Рене видел, как она улыбается в предвкушении встречи. Разумеется, она смотрела вперед, на конюшни, и потому не видела, как дверь у нее за спиной снова открылась, и из нее вышел месье Тульон, в белой ночной рубахе и в колпаке. В руке он сжимал трость с набалдашником в виде головы льва, без которой никогда и никуда не ходил. С неожиданной для такого толстяка скоростью он побежал за Лулу, догнал, и на ее спину обрушился первый удар.

– Шлюха! – во весь голос завопил он. – Гулящая девка!

Лулу отскочила, обернулась, вскрикнула и в ужасе побежала к конюшням. Проявив редкую прыть, месье Тульон последовал за ней, осыпая ее ударами и обзывая последними словами.

Если бы Рене был уверен, что не сделает еще хуже, он бы, не раздумывая, помчался ей на помощь. К сожалению, его помощь могла выйти таким боком, что захоти он нарочно навредить своей подружке, и то лучше бы не придумал. А придурок Тульон все колотил и колотил ее, заставляя Рене до боли сжимать кулаки и вздрагивать после каждого удара.

Вдруг Лулу споткнулась и упала, а хозяин навис над ней и начал избивать уже всерьез, добавляя к трости свои ноги и ругаясь на чем свет стоит. В глазах у Рене потемнело. Плюнув на все, он выскочил из своего укрытия и бросился на месье Тульона. Вцепившись ему в плечи, он резким движением оттащил его от Лулу. Тот от неожиданного сопротивления пришел в еще большее бешенство и с рычанием набросился теперь уже на Рене. Маленький и толстый, он моментально сбил его с ног, рассчитывая оглушить, но не на того напал. У Рене был слишком большой опыт драк, чтобы не понимать, чего он хочет. Он снова вцепился в месье Тульона, увлекая его за собой, и они покатились по земле. К сожалению, хозяин снова захватил инициативу и принялся молотить Рене своими деревянными кулаками, не давая развернуться. Все удары Рене, которые ему удалось нанести, тонули в слое хозяйского жира и, казалось, не причиняли никакого вреда. В конце концов юный барон просто вцепился своему противнику в шею, которая была единственным не отягощенным стратегическим запасом местом. Изо всех сил сдавил, от чего хозяин захрипел и стал хватать Рене за лицо, пытаясь добраться до глаз. Отворачиваясь, Рене приподнялся, используя длину своих рук и одновременно еще сильнее давя на шею противнику… но вдруг почувствовал под пальцами противный хруст. Рене замер, а месье Тульон уронил руки, прекратив его избивать, и весь как-то очень подозрительно обмяк. Рене оттолкнул его от себя, резко вскочил, с недоумением глядя то на свои ладони, то на неподвижно лежащего хозяина. Лулу тоже перестала всхлипывать, зажала рот ладонями и с ужасом уставилась на то, что осталось от ее господина.

Из столбняка Рене вывело то, что в господском доме в одном из окон вспыхнул свет и послышались голоса.

Рене выругался. Может, он и не всегда поступал умно, но, когда надо, умел соображать быстро.

Он схватил Лулу за плечи и поднял ее с земли.

– Слушай меня, Лулу! – Она смотрела на него остановившимися глазами. – Слушай! – Рене слегка встряхнул ее и удовлетворенно заметил, что ее взгляд стал осмысленным. – Сейчас сюда придут. Скажешь им, что я напал на тебя, когда ты вышла по нужде. Хозяин пытался тебя защитить, и я его убил. Поняла?

Она кивнула.

– Поняла. А как же ты?

Губы у нее мелко дрожали, из угла рта стекала струйка крови.

– А мне все равно теперь здесь не жить. Как-нибудь не пропаду. Ты себя спасай, поняла? Все, прощай!

Рене быстро поцеловал ее в дрожащие разбитые губы и побежал в темноту.

Единственная дорога из поместья, которую знал Рене, вела в порт, и именно туда он и направился. Здраво рассудив, что на острове его теперь не ждет ничего хорошего, он решил попробовать спрятаться на каком-нибудь корабле. Для него это был единственный способ удрать с острова, потому что убийство одного из самых богатых плантаторов Айль де Оранжа – это не то преступление, которое будет расследоваться спустя рукава. Если он останется здесь хотя бы до утра, его поймают, и он сам не даст за свою жизнь даже медной монетки в пять су. А если слуги Тульона прямо сейчас догадаются пустить по следу собак, то скорее всего он не доживет даже до утра.

Подумав о собаках, Рене припустил во весь дух, рискуя в темноте споткнуться о какую-нибудь кочку и свернуть шею.

К счастью для него, слугам покойного Тульона такая мысль в голову почему-то не пришла. Рене долго вслушивался в ночную тишину, пытаясь расслышать позади собачий лай, но все было тихо. Как бы там ни было, а страх быть разорванным собаками очень здорово добавил Рене скорости. Он добрался до порта очень быстро, хотя это и далось ему нелегко. Последние метров сто перед причалом он едва ли не полз, хрипя и выкашливая горящие легкие, но стоило ему увидеть отчетливо прорисованные в ярком свете луны силуэты кораблей, и он плюнул на все и опять побежал.

Пить хотелось жутко. Рене чуть ли не видел, как от него идет пар. Но воды у него с собой, конечно же, не было. Похоже, путешествовать налегке уже стало для него доброй традицией. Наверное, в порту были колодцы, но Рене не знал, где они находятся, и сомневался, что сумел бы найти их при свете дня, не то что ночью. Рисковать и заходить в таверны Рене не хотел, так что оставалось только терпеть и надеяться на лучшее.

Он медленно шел мимо мерно покачивающихся возле причала кораблей, похожих в темноте на огромных спящих животных, и пытался решить, какой же из них ему подойдет. Может, вон тот, большой трехмачтовый фрегат? Возможно, его капитан окажется из дворян и не выбросит его за борт, как только обнаружит у себя на борту? Хотя вряд ли будет покрывать беглого преступника. Наверняка выдаст властям при первой же возможности. А может, попытаться забраться вон на тот небольшой рыбацкий баркас, где никаких удобств, но зато рыбаки простые и надежные ребята? Пусть бедные, но зато честные. Да, вот только бедным постоянно нужны деньги, и какими бы честными они ни были, если за голову Рене назначат награду, продадут его не колеблясь.

Внезапно он заметил какую-то суету рядом с одним из кораблей, небольшим двухмачтовым бригом, и, резко пригнувшись, отпрыгнул в тень.

С корабля были спущены сходни, какие-то люди суетились вокруг него, негромко переговаривались и энергично перетаскивали на корабль тюки и ящики. Было заметно, что они не хотят афишировать свои действия, ибо освещали себе путь по минимуму, всего лишь парой факелов у сходней, чтобы нечаянно не свалиться в воду.

Рене понаблюдал за ними какое-то время. Он просто кожей почувствовал, что это его шанс. Наверное, грузят что-то незаконное или, что еще лучше, ворованное, поэтому скорее всего капитан даст команду на отплытие сразу после погрузки, а это именно то, что нужно.

С огромными предосторожностями подобравшись поближе, Рене выбрал момент, когда людей на сходнях не было, быстро взбежал на корабль и с ходу нырнул под одну из перевернутых шлюпок у правого борта. Темнота, которую организовала вовремя зашедшая за облако луна, неровный, дергающийся свет факелов, а также спешка, с которой матросы перетаскивали груз, позволили ему провернуть все это прямо под носом у целой толпы народа.

Сердце колотилось как ненормальное. Если его все же заметили, то извлекут отсюда в ближайшие пару минут, а если нет… Рене еще долго прислушивался к голосам и шагам снаружи, молясь про себя, чтобы владельцы корабля все-таки решились отплыть и сделали это как можно скорее.

Его молитвы оказались услышаны. Буквально через полчаса после того, как он залег под шлюпку, прозвучала тихая команда «отдать швартовы!», и корабль плавно отошел от причала.

Глава 4

Проснулся Рене от того, что кто-то грубо схватил его за ногу и вытащил из-под лодки.

– Эге, какой птенчик у нас тут поселился! – радостно скалясь, прокричал бандитского вида детина, который держал его ногу.

Рене огляделся. Вокруг него вальяжно расположилась группа из полутора десятков головорезов, как две капли воды похожих на того, чья ладонь сжимала щиколотку Рене. Все они были неопрятного вида, заросшие и оборванные. Головы некоторых из них украшали красные или черные косынки, завязанные сзади, а за поясами у всех без исключения торчали короткие сабли.

– Эй, птенчик, что ты споешь нам в свое оправдание? – Державший Рене головорез, белобрысый, с хитрой ехидной мордой и бегающими глазками, дернул его за ногу, явно намереваясь поднять бесплатного пассажира вниз головой.

Мгновенно сориентировавшись, Рене резко двинул его второй ногой по запястью. Тот от неожиданности разжал пальцы, и Рене, перевернувшись, встал на четвереньки, как кот. Вскочил и начал потихоньку отступать спиной к борту в полной готовности сцепиться с любым, кто попытается до него дотронуться.

– Ого, кусается! – загоготали вокруг него. – Хвост, давай скрути его, развлечемся!

Тот, которого назвали Хвостом (и тот самый, который держал Рене за ногу), мерзко ухмыляясь, двинулся к «птенчику».

«Птенчик», однако, не захотел, чтобы с ним развлекались, и сделал то, что всегда делал в семинарии, когда противник был сильнее и тяжелее него. А именно сорвался и со всей дури налетел на Хвоста, сбивая его с ног. Тот сделал несколько шагов назад, но не упал. Вместо этого развел ладони в стороны и ударил Рене по ушам. Вроде бы несильно, но в голове у Рене будто что-то взорвалось. Тем не менее бывший семинарист сумел поднять ногу и с силой опустить пятку на грязную ступню Хвоста, благо, что сапог на головорезе не было. Тот взвыл и нанес такой удар в челюсть Рене, что он отлетел к шлюпке, ударился о нее спиной и сполз вниз. У него было такое ощущение, что голова превратилась в лепешку, а спина вообще отвалилась и осталась висеть на шлюпке. Хвост подошел, сгреб его за воротник, поднял и снова ударил так, что зазвенело в ушах, а перед глазами все поплыло. Рене размахнулся и, почти ничего не видя перед собой, двинул в ответ туда, где должна была находиться физиономия противника. Судя по боли в кулаке, противному чмоку и последовавшему за ним воплю Хвоста, куда-то попал.

– Хватит, Хвост! – внезапно раздался над ухом Рене сиплый голос. – Поигрались, и будет. Нечего до смертоубийства доводить.

Хвост отпустил Рене и, матерясь, схватился за нос.

– Он мне нос сломал! – возмущенно пожаловался он, на что остальные ответили дружным гоготом.

– Ну, – обратился сиплый к заметно пошатывающемуся пассажиру, – может, объяснишь, какого … ты делаешь под нашей шлюпкой, сопляк?

Рене поднял на него мутные от боли глаза.

– Вода есть? – спросил он. Пить хотелось до такой степени, что он готов был слизывать стекающую по лицу кровь.

Сиплый молча посмотрел на него, не отвечая.

– За бортом воды сколько угодно! – встрял Хвост. – Хочешь, помогу добраться?

– Нет, – мотнул головой Рене и сморщился от боли, – мне бы попить…

– Хвост, заткнись, – негромко скомандовал сиплый, и тот закрыл рот, уже было открытый для очередного высказывания. – Рок, сбегай-ка, принеси сопляку попить!

Один из стоявших на палубе недовольно сплюнул, но тем не менее послушно пошел куда велели. Через минуту вернулся с большой железной кружкой. Криво усмехаясь, сунул ее Рене.

– Держи, сопляк!

Рене взял кружку с таким чувством, как будто она была золотая. Опрокинул, как ему показалось, в три глотка, успев про себя удивиться, что на вид кружка вроде была большая и наполнена до краев, а кончилась вода так быстро.

– Ну что, будешь говорить? – снова спросил сиплый. – Как ты сюда попал, сопляк?

– Зашел ночью, когда вы грузились, – ответил Рене, вытирая текущую по подбородку кровь. – Потом спрятался под лодкой.

– Так, – сказал сиплый. – А за каким… ты здесь спрятался?

Рене не видел смысла скрывать правду.

– Надо было убраться с острова, пока меня не нашли.

– Ого! – восхищенно присвистнул сиплый. – Ну ты даешь, сопляк! И чего ж ты такого сделал, что тебя должны были искать среди ночи?

– Убил своего хозяина, месье Тульона, – вежливо объяснил Рене, которого этот допрос уже достал. Хотелось лечь, хотя бы под ту же шлюпку, и чтобы хотя бы пару часов никто не трогал.

– Ого! – снова сказал сиплый, окружающие головорезы начали потихоньку перешептываться. – За что?

У Рене не было никакой охоты вдаваться в подробности.

– За дело! – отрезал он.

– Понятно, – сказал сиплый. – Значит, на Айль де Оранже тебя ждет виселица? А может, и не только на нем, а и во всех французских колониях тоже? Я слышал, этот Тульон был крупной шишкой. Ты серьезно влип, сопляк!

Рене отвернулся и с тоской посмотрел в море. Он только сейчас начал по-настоящему осознавать, что натворил. Домой ему теперь дороги точно нет, по крайней мере в ближайшем будущем. Барон де Гранси – убийца. Какой скандал.

– В общем, у тебя теперь два пути, – продолжил сиплый. – Либо в ад, либо… – он помедлил секунду, – к нам. В ад мы тебе тоже, кстати, можем поспособствовать. Быстро и безболезненно.

Да уж, быстро эти точно поспособствуют, а вот насчет безболезненно… Рене в этом искренне сомневался.

– Это я уже понял. – Он поморщился, отвечая. Челюсть постепенно распухала, и говорить становилось неудобно. – А к вам – это куда?

Ему ответил громкий хохот. Только сиплый не смеялся, невозмутимо разглядывая новичка словно интересный товар на ярмарке.

– В пираты, конечно, ты что, не понял, сопляк? – спокойно пояснил он. – У нас тут наклевывается одно дело, а людей маловато. А лишние свидетели, сам понимаешь, никому не нужны. Ну так что ты выбираешь?

Пираты! Рене почувствовал себя дураком, что не сообразил сразу. Конечно, пираты, кто же еще? Кровожадные головорезы, грабящие суда и без жалости убивающие всех, кто попадется под руку. Мерзкие ублюдки, творящие зло и насилие. Обычные матросы, выходящие на промысел на кораблях, принадлежавших отцу, в которых Рене ничего плохого не видел. Разудалые ребята, швыряющиеся золотом, как песком, в тавернах Нового Света. Стоп. Золотом. Как песком. Золото – это хорошо. Золото – это просто здорово. Золото – это ремонт и благоустройство замка в Гранси, это новые корабли и рыбацкие шхуны в его бухте, это хорошо обработанные земли, сытые крестьяне, прекрасные лошади, это почет и уважение в обществе. И даже если станет известно, кто убил некоего месье Тульона, золото поможет заткнуть рот всем, кто захочет об этом рассказать. Заткнет, еще как заткнет. Рене, несмотря на юный возраст, прекрасно знал, на каком свете он живет, отец никогда не скрывал от него прозы жизни. Будущий барон не колебался ни секунды.

– Выбираю к вам! – сказал Рене. И, глядя на сиплого в упор одним глазом, потому что второй уже окончательно заплыл, добавил: – Но если ты меня еще раз назовешь сопляком, я тебя убью!

Он думал, что сиплый ему сейчас так добавит, что вряд ли он останется живой, но дворянская гордость не позволяла терпеть оскорбления. Однако, к его удивлению, пират не обиделся.

– А по-другому ты пока не заслужил! – добродушно осклабился он. Улыбка у сиплого была «очаровательной» – зубы в ней отсутствовали через один. – Вот покажешь себя, тогда и посмотрим, есть у тебя сопли под носом или уже нет.

Против этого Рене возражать не стал, потому что дворянская гордость временно отступила перед потерей сознания.

* * *

Очнулся он, впрочем, быстро. Новые товарищи, не мудрствуя лукаво, выплеснули на него ведро соленой воды. Рене тут же сел, матерясь, как сапожник. Ссадины зверски защипало, в голове зазвенело, но, несмотря на это, самочувствие было вполне сносным. А после того, как ему принесли воды, ломоть хлеба и кусок солонины, оно вообще стало почти нормальным. Правда, жевать было больно, но это ерунда. После еды Рене, отдавая долг вежливости, познакомился со всеми, кто находился на палубе, начиная с сиплого. Смешно, но сиплого так и звали Сиплый, только изредка прибавляли к этому прозвищу человеческое имя Жан. У остальных были примерно такие же имена, типа Коротышка Рауль или Долговязый Симон. Хотя почти все были французами, среди пиратов попадались и англичане, и голландцы, и даже один испанец. Разумеется, это была всего лишь часть команды, остальные, включая капитана и первого помощника, еще отдыхали после ночных трудов. Боцман, как следовало из разговоров пиратов, был чем-то занят внизу, и поэтому вопрос с бесплатным пассажиром выпало решать Сиплому, которого все явно уважали и который временно взял на себя обязанности корабельного начальства.

Не испытывая большого желания с кем-то разговаривать по причине распухшей челюсти, Рене после еды улегся прямо на палубе, наблюдая за тем, что его окружало.

Сначала он принялся осторожно разглядывать занимающихся обычными делами пиратов, пытаясь рассмотреть в них что-то… эдакое. Ну, пиратское, что ли. Но потом бросил это занятие. Как он ни старался найти в них признаки какой-то необыкновенной порочности, у него это не получалось. Вокруг ходили, переговаривались, переругивались, обменивались шутками обыкновенные люди, разве что одетые более нелепо, чем это принято. На некоторых были богатые бархатные камзолы, грязные и заляпанные, но при этом грубые холщовые штаны и рубахи, почти такие же, как у самого Рене. На других, наоборот, дорогие штаны, тоже грязные и сильно обтрепанные снизу, но самодельные кожаные жилетки на голое тело. На плечах одного пирата Рене увидел даже шелковую рубашку с кружевами на рукавах и воротнике, тоже, разумеется, грязную и дырявую. Наверное, часть добычи, догадался он и тут же представил, как находит на захваченном корабле сундук какого-нибудь аристократа с роскошными тряпками и наряжается в них как павлин. Да, в высшее общество в такой одежде не сунешься, но, чтобы соблазнить какую-нибудь горничную, это будет то что надо. Воображение Рене тут же нарисовало, как Лулу при виде своего нарядного возлюбленного восторженно раскрывает очаровательные глазки, улыбается белыми зубками и оставляет все мысли о сопротивлении.

Эту прекрасную картину испортила мысль, что Лулу он уже, наверное, никогда больше не увидит, и Рене, чтобы отвлечься, принялся разглядывать корабль, на который его занесла судьба. Это был небольшой двухмачтовый бриг, узкий, длинный и наверняка быстроходный. Пушек было немного, всего лишь по восемь с каждой стороны, и, судя по величине лежащих рядом с каждой ядер, скорее мелкого и среднего калибра, чем крупного. Может, конечно, на нижней палубе тоже были какие-нибудь орудия, но Рене в этом сомневался. Как ему рассказывали его приятели-рыбаки, иногда тоже промышлявшие пиратством, в этом деле главное – скорость, а еще наглость и решительность, но никак не количество пушек. Это же не война, в самом деле, а всего лишь обыкновенный грабеж.

Через некоторое время впередсмотрящий крикнул, что на горизонте земля, и корабль начал менять курс. Рене некоторое время понаблюдал за тем, как Сиплый с товарищами ставит бизань, потом встал и пошел помогать. Как бы там ни было, а он теперь член команды. Правда, ни до чего серьезного его не допустили, так, бегал вокруг на подхвате, но зато за время работы Рене разжился новой информацией. Оказывается, они сейчас плыли к маленькому необитаемому островку, чтобы не светиться посреди моря и спокойно дождаться, когда мимо пойдет торговая каравелла под названием «Скромница». Так что доказывать отсутствие соплей новичку придется довольно скоро.

Рене присвистнул и поинтересовался, откуда они знают, что «Скромница» пройдет мимо именно этого острова, а не какого-нибудь другого.

В ответ пираты рассмеялись и сказали, что где ж ей еще идти, если она направляется прямиком на Бельфлор, а этот островок лежит как раз посередине между им и Оранжем.

На это у Рене не нашлось, что возразить.

– Хорошо, – степенно согласился он, – если добыча стоящая, то не грех и показать, что соплей у меня не водится с тех пор, как я у мамки сиську сосал.

Пираты снова расхохотались и заверили, что добыча предполагается отличная. Ибо, как они выяснили во время стоянки на Оранже, кроме сахара и кофе, «Скромница» повезет и крупную сумму золотом ежегодных налогов.

– Губернатор де Монферрат – хитрец, – снисходительно пояснил Сиплый, оглядывая круто выгнувшуюся от ветра только что поставленную бизань. – Захотел и рыбку съесть, и на … сесть. У нас с ним был договор, выполняли мы для него кое-какие… гм… поручения. У нашего капитана ведь французский патент имеется, так что все по закону. И решил он нанять нас для охраны «Скромницы». Сначала мы согласились, а отчего ж не согласиться, ежели он хорошо платит, но это было до того, как мы узнали, что за груз она везет. Вот тогда наш капитан и показал, что он тоже хитрец не хуже вашего губернатора. Вчера вечером он устроил целый спектакль. Сначала сделал вид, что разобиделся из-за того, что нам не заплатили за нашу прошлую ходку, хотя прекрасно знал, что де Монферрат никогда не расплачивается сразу, и крупно поскандалил с ним на глазах у целой толпы его приспешников. Тот вообще отказался платить и выгнал его с треском. Капитану только это и было нужно. Вчера ночью мы обчистили какой-то склад в порту, якобы в счет возмещения убытков, и смотались подобру-поздорову. Теперь золотишко поедет без охраны, да и нас никто не заподозрит, что именно мы эту «Скромницу» уделаем.

– Постой, я не понял, – прервал его Рене, – они же французы, или я что-то путаю? А как же патент? Мы что, будем брать на абордаж своих?

– Да кому какая, на хрен, разница, – сплюнул Сиплый, – лишь бы шито-крыто все было. А патентом капитан может подтереться в случае чего. Эта бумажка у нас только для того, чтобы, если нас возьмут на горячем, объяснить, кому надо, что мы честные корсары на службе отечества, а не члены берегового братства. Обычных пиратов вешают без суда и следствия, ты не знал? У капитана «Скромницы» вообще-то английский патент, хоть он и француз по рождению. А Англия с Францией по последним сплетням, опять воюют, так что мы в своем праве.

Да, вот оно как. О войне между Англией и Францией Рене ничего не слышал, но он же практически выпал из жизни на пять месяцев, так что вполне может быть. А система у них тут интересная. Значит, с патентом ты называешься честный корсар, а без патента – пират, хотя в принципе это одно и то же. Только одни потихоньку, а другие в открытую.

Тем не менее убивать соотечественников Рене не слишком хотелось, но выбора особого не было. С другой стороны, Сиплый прав, какая, на хрен, разница? Здесь, на корабле, тоже было большинство французов, но разве его кто-нибудь пожалеет, откажись он в этом участвовать?

– Хорошо, а если губернатор найдет кого-нибудь, чтобы ее охранять, или вообще отложит рейс? – спросил Рене, на взгляд которого не все нюансы были учтены.

– Не, – мотнул головой Сиплый, – не найдет, потому как никого подходящего сейчас на Оранже не отирается, и не отложит, потому что золото должно быть на Бельфоре не позднее пятнадцатого, а сегодня уже тринадцатое. Так что готовься, сегодня вечером пойдешь на абордаж.

– Да я всегда готов, – пожал плечами Рене. Сиплый ему отчего-то нравился. Наверное, своей неторопливостью и основательностью, и даже отсутствие чувства юмора совсем не портило его в глазах Рене. Интересно, сколько Сиплому лет, вдруг подумал он. На вид не меньше пятидесяти, по крайней мере выглядит он гораздо хуже покойного отца или того же дяди Бернара. Но на самом деле пират, наверное, моложе, потому что двигается явно легче, чем они оба, вместе взятые. – Только у меня оружия нет. Может, выделите какую-нибудь заточенную железяку, чтобы я без дела не стоял?

– Железяку-то? – с удовольствием переспросил Сиплый. Видно было, что желание новичка получить оружие было ему приятно. – Железяку дадим, даже две, вот такую, как эта. – Он отцепил и бросил Рене свою саблю.

Тот поймал, примерился. Пиратское оружие показалось ему не слишком удобным, короткое, тяжелое.

– А шпаги у вас нет? – спросил он, крутя саблей из стороны в сторону. Его как благородного дворянина учили обращаться с благородным оружием, а не с этим выкидышем рапиры.

– Да зачем тебе? – удивился Сиплый. – Для абордажа такая сабелька – самое то, шпагой ты там много не намахаешь. Ну да сам увидишь, что без толку рассказывать. А вот пистолета ты не получишь, даже и не проси. Хотя если повезет, то сам себе добудешь. У нас правило такое – кто первым на абордаж идут, те себе потом любое оружие выбирают, какое глянется.

– Это потому, что они самые храбрые? – наивно спросил Рене.

– Это потому, что их мало в живых остается! – хмыкнул Сиплый. – Ты думаешь, там, – он кивнул куда-то в сторону моря, – сильно хотят с нами деньжатами поделиться? Не-е. Наоборот, как достанут пистолетики, да залпом по нам, залпом! Особенно по тем, кто первым лезет. Ну как, сопли еще не потекли?

– Нет, – вызывающе глянул на него Рене. – А если я не соглашусь идти первым?

– Да кто ж тебя спрашивать будет? – искренне удивился Сиплый. – Согласишься, куда ж ты денешься! Иначе зачем ты нам тут нужен?

На это возразить Рене было нечего. Глупо было надеяться, что пираты оставили его в живых исключительно из благих побуждений. Ладно, как любил говаривать отец Жером, на все воля божья. А это значит, что без воли всевышнего и волос не упадет с головы Рене. От этой мысли мимолетный страх, против воли охвативший Рене, отступил. Бог не допустит, чтобы он погиб, не призвав к ответу предателей-братьев. Ибо не годится, чтобы такие, как они, поганили собой божий свет.

В очередной раз уверив себя, что все будет хорошо, Рене вернулся к облюбованному им месту на палубе между двумя пушками по левому борту, улегся там и заснул.

Правда, долго поспать ему не дали. Примерно через час злопамятный Хвост разбудил его невежливым пинком пониже спины. «Скромница», которую они ждали, наконец появилась на горизонте.

– Вставай, соплежуй!

Рене поднялся, протирая глаза и ощупывая подбородок. Проводил взглядом Хвоста, раздумывая над тем, когда ему лучше навешать за неуважение – сейчас или после абордажа. Решил, что лучше после, и принялся искать глазами Сиплого. Нашел не сразу, потому что народа на палубе заметно прибавилось, и в связи с этим вокруг царила нервная суета. По подсчетам Рене, всего пиратов было не больше сотни.

Сиплый стоял у правого борта, рядом, как понял Рене, с капитаном – высоким мужчиной, единственным из всей пиратской братии одетым прилично и даже щегольски. Они поочередно смотрели в подзорную трубу и что-то обсуждали. Конечно, с вопросом об оружии можно было обратиться к любому из пиратов, но Рене, упрямо выдвинув подбородок, направился прямиком к Сиплому. Не к лицу дворянину тушеваться перед кем бы то ни было.

– Эй, Сиплый! – требовательно окликнул он нового приятеля. – Ты обещал мне саблю.

Тот обернулся и молча смерил его заинтересованным взглядом. Похоже, наглость новичка произвела на него впечатление. Капитан тоже обернулся.

– Это еще что такое? – недовольно поинтересовался он.

– Это наш новенький, – объяснил Сиплый. – Беглый раб. Вчера ночью забрался на корабль и спрятался под шлюпкой. Хвост нашел его только утром. Я его взял, лишним не будет.

Капитан пробежался по Рене оценивающим взглядом.

– Саблей владеешь? – без особой надежды спросил он. – А впрочем, все равно. Сиплый, дай ему оружие, раз уж он у тебя его требует, – приказал он и снова уставился в подзорную трубу, потеряв к Рене всякий интерес.

– Ну пошли, сопляк. – Сиплый сделал приглашающий жест рукой. – Покажу тебе, где у нас сабли.

Сабли оказались недалеко. Здесь же, на палубе, засунутые стоймя в три небольших бочонка. Правда, пираты их уже почти все разобрали, но Рене для выбора тоже оставалось немало.

Сиплый, однако, радости от их количества не испытывал.

– Эх, сколько наших зазря полегло, – сокрушенно вздохнул он, глядя на бочонки. – Еще недавно перед абордажем все разбирали. – И прибавил уже другим тоном: – Чертов губернатор!

Его широкая добродушная физиономия при этом стала такой зверской, что Рене решил про себя, что этого человека лучше не иметь в числе врагов.

Он не стал расспрашивать старого пирата о том, как случилось, что они потеряли большую часть своей команды, – не его это дело, да и время неподходящее. Вытащил наугад пару сабель и несколько раз взмахнул, примериваясь. Непривычно, но сойдет. Если бы он не вкалывал на плантациях месье Тульона, ему бы, наверное, долго пришлось привыкать, а так… Рене взмахнул саблей еще пару раз, сделал выпад, потом еще один. Нет, нормально. Прямо впору поблагодарить покойника.

Осмотрев еще несколько сабель, Рене остановил свой выбор на двух самых приличных, с удобными рукоятками и без зазубрин. Наблюдавший за ним с одобрительной ухмылкой Сиплый молча отцепил один из своих кривых ножей и протянул ему со словами:

– После боя вернешь, – чем заставил несколько воспрянуть духом. По крайней мере один человек на корабле будет надеяться, что он сегодня останется в живых.

Коротко поблагодарив, Рене прицепил ножны к поясу и почувствовал себя вполне готовым к любой передряге.

– А теперь слушай сюда, – сказал ему Сиплый. – Скоро наша «Скромница» подойдет поближе, и мы двинемся ей наперерез. Они нас сейчас не видят, и наш капитан будет тянуть до последнего, потому что идут они что-то очень уж прытко. Может, ветер хорош, а может, губернатор приказал им оставить часть груза. В любом случае долго гоняться за ней нам не резон. Так вот, когда мы подойдем вплотную, ребята начнут бросать крючья. Ты в это время вперед не лезь и под ногами не путайся, мал еще для таких дел. Но вот когда они подтянут борт ихнего кораблика поближе, тогда выходи вперед и прыгай туда с теми, кто решил быть первым. Ну а там уж руби всякого, кто попадется. Тут никакой науки не требуется, одна удача. Золото тоже не лезь искать, без тебя найдут. Да, и еще. Никакой добычи даже не думай утаивать – за это у нас голову отрежут, и соплю утереть не успеешь!

– Ничего себе! – удивленно присвистнул Рене. – А я думал, что у вас каждый сам за себя!

– Да, это верно, каждый за себя, но добыча – одна на всех! – наставительно поднял вверх палец Сиплый. – Это главное пиратское правило. Эх, сопляк, – он глянул на Рене с некоторой жалостью, – ничего-то ты не знаешь. Ладно, – вдруг резко отрубил он, словно приняв для себя какое-то решение, – если жив останешься, так и быть, научу тебя, что такое – быть настоящим пиратом, по всему видно, что выйдет из тебя толк. Так постарайся уж не сдохнуть сегодня!

– Ладно, – кивнул Рене. Это обещание он бы и сам выполнил с большой радостью.

– Ну тогда бывай, – кивнул ему Сиплый и пошел к капитану, который все еще стоял у правого борта с подзорной трубой в руке.

Все произошло так, как и предупреждал Сиплый. Пиратский бриг выскочил из-за острова как раз тогда, когда до «Скромницы» оставалось всего ничего, и сразу начал обстреливать ее паруса, чтобы не бежала так быстро. Выстрелы оказались удачными настолько, что вывели из строя не только паруса, но и грот-мачту, что нельзя было назвать иначе, как чудом. Даже Рене без всякой подзорной трубы было видно, как ее верхушка накренилась, а потом согнулась чуть ли не пополам, повиснув на фалах и вантах. «Скромница» резко снизила скорость и с отчаянием смертницы начала обстреливать своего противника из бортовых и кормовых пушек. От первого дружного залпа заложило уши, и в воздухе запахло дымом и пороховой гарью. Рене стоял в толпе пиратов, и ему было страшно. Так страшно, что хотелось упасть на палубу и зажать ладонями уши. Только остатки гордости не позволили ему этого сделать. А еще Рене очень вовремя представил себе лицо своего отца. Вернее, каким бы оно было, если бы тот узнал о недостойном поведении своего сына. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Рене быстро выпрямился и сделал вид, что плевать он на все хотел.

Ядра со свистом пролетали мимо, некоторые не дальше, чем в нескольких метрах от корабля. Одно прошло совсем близко, оно даже задело край борта и снесло леера и часть обшивки, после чего упало в море. Однако удача сегодня была на стороне пиратов. Их капитан (Рене, кстати, так и не поинтересовался, как его зовут, так же как, впрочем, не узнал и названия корабля, на котором находился), так точно рассчитал маневр, что их бриг прошел по самому краю сектора обстрела и птицей подлетел к медленно ковыляющей на дырявых парусах «Скромнице».

Когда он оказался от нее на расстоянии в шесть-семь метров, капитан скомандовал:

– Готовь крюки!

Около двадцати пиратов, те, у кого в руках были абордажные крюки, вышли вперед и встали так, чтобы не мешать друг другу. Остальные попятились назад.

– Бросай!

Дружно размахнувшись, пираты бросили крюки. Попали почти все. Судя по воплям, раздавшимся со «Скромницы», пара штук точно зацепилась за кого-то из тамошнего экипажа. Их сразу же принялись тащить на себя. К тащившим присоединились остальные, и через пару минут два корабля прижались друг к другу бортами, как родные сестры после долгой разлуки.

Рене успел удивиться хаосу, царящему на «Скромнице». Похоже, что тамошняя команда совсем потеряла присутствие духа. Кто-то молился, стоя на коленях, кто-то рыдал в голос. Только около половины из них выстроились в шеренгу и выставили перед собой пистолеты. Интересно, чего это они? – мельком подумал Рене, а потом вспомнил, какие ужасы рассказывали о жестоких и кровожадных пиратах на борту «Вольного ветра». Воистину, послушаешь такие сказки, и жить не захочется. Вот они и не захотели.

– На абордаж!!! – закричал капитан, и его поддержала сотня луженых глоток.

С громкими воплями и руганью пираты посыпались через борт. Рене, помня наставления Сиплого, перепрыгнул на «Скромницу» одним из первых. Можно было, конечно, не торопиться, но вряд ли бы это осталось незамеченным. И хоть Рене в этот момент и трясло, как в лихорадке, он все же предпочел прыгнуть через борт, чем проявить трусость. Как бы там ни было, а бароны де Гранси никогда не бегали с поля боя.

Навстречу пиратам прозвучала команда «пли!», и раздался залп из всех пистолетов, которые нашлись на судне. В такой толчее почти все пули нашли цель, и многие пираты попадали под ноги своим товарищам, напирающим сзади. Рене повезло. Когда раздался залп, его как раз толкнул плечом один из пиратов. Он зло выругался на ничего не умеющего салагу и тут же поймал предназначавшуюся Рене пулю. Медленно-медленно, по крайней мере так показалось Рене, он упал на палубу. Вокруг будущего барона на миг повисла тишина, которую, впрочем, быстро прервал другой пират, который перепрыгнул через упавшего, вопя во всю глотку. Его перекошенное криком лицо пронеслось мимо Рене со скоростью бешеного зайца.

Рене проследил за ним взглядом, а потом с обезумевшими от ужаса глазами покрепче сжал рукоять сабли и бросился вперед, абсолютно не представляя себе, кого и как он сейчас будет ею рубить. Ему, однако, не пришлось долго искать себе противника. Прямо перед ним вдруг выскочил молоденький безусый офицер с такими же обезумевшими глазами, как у самого Рене, и набросился на будущего барона. Офицерик был вооружен шпагой и попытался сразу же атаковать. Рене, еще толком не приспособившись к своей короткой сабле, ушел в защиту, потом, почувствовав волнение и неуверенность противника, осмелел и начал наносить ответные удары, имеющие целью не столько даже офицерика, сколько его шпагу. Кроме того, он постарался прижать противника ближе к борту, где бы тот не мог развернуться. Такая тактика оказалась правильной, потому что длина шпаги в таких условиях только мешала, а ее легкость и вовсе привела к поражению, потому что после очередного удара сабли шпага переломилась, и большая ее часть улетела за борт. Офицер затравленно посмотрел на Рене, и тот невольно опустил саблю, не представляя себе, как можно вот так просто отправить на тот свет безоружного человека. Он даже оглянулся в поисках более подходящего противника, как вдруг офицерик, завизжав, выхватил нож и бросился на него. Рене машинально отскочил, поднимая саблю, и парнишка налетел на нее, практически нанизался, повиснув всем телом. Его удивленные голубые глаза оказались прямо напротив Рене, и он, не имея сил отвести от них взгляд, наблюдал, как они постепенно стекленели и из них уходила жизнь.

Когда офицер обмяк, Рене с усилием оттолкнул его от себя, высвобождая саблю. Он был настолько оглушен произошедшим, что пришел в какое-то странное состояние не-бытия. Рене казалось, что воздух вокруг него превратился в кисель, и он движется в нем медленно, как завязшая в патоке муха. Он опустился возле борта, представляя собой прекрасную мишень для любого, кто пожелает обратить на него внимание. Наверное, никогда он не был так близок к смерти, как в этот момент.

К счастью, продолжался он недолго.

Рене привел в себя свалившийся сверху Хвост, хрипящий и матерящийся. Правой рукой пират зажимал рану в боку, а левой неловко отбивался от наседающего на него здорового бородатого матроса, ловко орудующего огромным тесаком. Еще немного, и Хвост отправился бы к праотцам, потому что шансов у него не было. Но тут внимание матроса переключилось на поднявшегося на ноги Рене, и он оставил Хвоста в покое.

Наверное, Рене следовало бы испугаться, но он, наоборот, обрадовался. Атака матроса вывела его из ступора, а искаженная ненавистью физиономия нового противника уничтожила все угрызения совести, возникшие после убийства бедняги-офицерика. Рене целиком отдался безумию поединка, он колол, рубил, отскакивал и вновь наступал. В крови клокотала бешеная радость движения, и в это мгновение Рене понял, что ему, пожалуй, нравится быть пиратом. Что это настоящая жизнь, а не тусклое существование, какое он вел до этого. Что ради таких моментов и стоит жить.

Спустя некоторое время он ощутил себя полным хозяином положения. Матрос еще не знал об этом, но исход поединка был уже предрешен. Рене видел все его слабые стороны и знал, что нужно делать. Проведя несколько обманных движений, заставил открыться, после чего ткнул его саблей в грудь, не чувствуя при этом ни малейшей жалости. Матрос упал.

Рене победно огляделся, ища глазами следующего противника. Вокруг по-прежнему продолжалась кровавая мясорубка. Защитники «Скромницы» еще сопротивлялись, но пираты явно брали над ними верх. Рене заметил Сиплого, который вместе с небольшой группой своих окружили примерно десяток матросов и планомерно их уничтожали.

И как раз в этот момент поврежденная верхушка грот-мачты, которая и так держалась на честном слове, решила это слово нарушить и полетела вниз. Раздались крики придавленных и запутавшихся в такелаже. Но мачте, которая на секунду застыла в шатком равновесии, этого показалось мало, и она, чуть накренившись и изменив траекторию, двинулась дальше. Пробила одним концом палубу, потом борт и вышла наружу наискосок, чуть ниже ватерлинии. Кто-то, перегнувшись через борт, истошно завопил, что в днище большая пробоина и корабль тонет. На палубе поднялась паника. Защитники с отчаянием обреченных набросились на пиратов, уже не жалея себя и понимая, что шанс выжить у них появится только в том случае, если они как можно быстрее избавятся от захватчиков и приступят к ремонту корабля. Задача пиратов тоже изменилась. Теперь их интересовал не полный захват корабля, а только сама добыча. В общем, ситуация из предсказуемой вновь превратилась в такую, где на все воля божья.

На Рене набросился коренастый коротышка с саблей в одной руке и здоровым ножом в другой. Рене поначалу отбивался довольно успешно, но тот действовал с таким напором, что оттеснил его к упавшей мачте. Здесь Рене пришлось тяжелее, потому что нужно было смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о веревки и парусину. И тут он чуть не лишился жизни, потому что едва не пропустил удар. Правда, на это была веская причина – почти под ногами у себя Рене заметил лежащего на спине Сиплого. Нет, он не был мертвым, его «всего лишь» придавило мачтой. По шею замотанный в парусину старый пират пытался выбраться, но, судя по перекошенной физиономии, у него это не получалось. Однако хуже всего было то, что с другой стороны к Сиплому приближался матрос с явным намерением прекратить его мучения и помочь расстаться с никчемной жизнью. Этого Рене допустить не мог. Кое-как отбив очередной удар коротышки, он резко наклонился и дернул за валяющиеся веревки, которые тянулись прямо под ноги к его малорослому противнику. Тот, не ожидавший такой подлости, покачнулся, и Рене, не разгибаясь, рванулся вперед, сбивая его с ног и одновременно всаживая саблю ему в живот. Коротышка захрипел, дергаясь, как марионетка, но Рене уже не обращал на него внимания. Вскочив, он побежал к матросу, который направлялся к Сиплому, и успел в самый последний момент. Тот, сидя верхом на Сиплом, уже опускал нож к его шее, чтобы перерезать глотку. Рука Рене как-то сама поднялась и резким движением снесла матросу голову с плеч, как кочан капусты. Голова укатилась куда-то в сторону, а тело упало рядом с Сиплым, заливая парусину кровью. С трудом сдерживая подкатывающую к горлу тошноту, Рене отпихнул его в сторону и принялся освобождать приятеля. Ему пришлось потрудиться, чтобы сделать это. Оказалось, что Сиплому повезло. У него придавило только одну ногу, да и то не сильно. Не расплющило, как можно было ожидать, и даже не сломало, а «всего лишь» прищемило, но он все равно не мог выбраться из-за адской боли в придавленной конечности. Рене, поминутно озираясь, залез под мачту, с усилием подналег на нее, сдвигая по чуть-чуть, по крошке, по волоску, но этого оказалось достаточно. Нога Сиплого вскоре оказалась на свободе. Тяжело дыша, Рене отпустил мачту и вознес хвалу небесам. Право же, он не чувствовал себя способным отрезать от ноги Сиплого защемленный кусок, да и вряд ли бы тот это одобрил.

Рене вылез на свет божий, взял бледного до синевы пирата под мышки и осторожно потянул. Тот позеленел, но сознания не потерял. Только тихо осыпал проклятиями этот проклятый мир, этот гребаный корабль, этих сволочей матросов и этого сукиного сына сопливого идиота, который не давал ему спокойно сдохнуть на этой поганой палубе.

В этот момент снизу раздался взрыв, и палуба неподалеку от того места, где находились Рене и Сиплый, вспучилась горбом и ощетинилась оторвавшимися досками. Наверное, взорвался порох на нижней палубе. Кто-то истерически выкрикнул самое страшное для любого моряка слово:

– Пожа-ар!!!

И на палубе началась суета. Часть защитников побежала вниз, считая, что потушить огонь важнее, чем убить очередного пирата. Пираты же принялись отыскивать добычу, пытаясь ухватить хоть что-нибудь, чтобы уйти не с пустыми руками. Кто-то тащил связки с оружием, кто-то какое-то тряпье, кто-то бочонки с ромом, кто-то обыскивал трупы, выгребая из их карманов серебро и медяки. Мимо упавшей мачты пробежал капитан, держа в руках небольшой, но явно тяжелый сундучок, и крича:

– Золото у нас, уходим! Все назад, золото у нас!

Все несли что-то ценное, и только Рене, надрываясь и кашляя от быстро окутывающего корабль дыма, тащил на пиратский бриг глухо матерящегося Сиплого.

Один бог знает, чего ему стоило более-менее аккуратно переправить его через борт. Слава всевышнему, их заметили и помогли, иначе оба свалились бы в море или, что более вероятно, были раздавлены постоянно сходящимися и расходящимися бортами двух кораблей.

Нет, надо отдать пиратам должное – они не бросили своих на чужом корабле. Покидав добычу в кучу посреди палубы, они быстро перетащили на бриг всех раненых, одновременно громко оповещая об отходе тех, кто по какой-либо причине замешкался.

Капитан еще немного подождал отставших и дал приказ отходить. Веревки, соединявшие пиратский бриг со «Скромницей», быстро обрубили, и корабль ловко вырулил вперед, влево и снова вперед. Отойдя на небольшое расстояние, капитан скомандовал:

– Заряжай по правому борту!

И, когда канонир отсалютовал готовность, резко отмахнул рукой:

– Пли!

Все восемь орудий с правого борта брига выстрелили, заполнив палубу клубами порохового дыма, и левая сторона «Скромницы» превратилась в решето. На таком небольшом расстоянии ни во что другое она и не могла превратиться. Смертельно раненная каравелла сначала накренилась, затем зачерпнула воду бортом, потом немного завалилась назад и медленно пошла ко дну.

Конечно, это произошло не за пять и даже не за десять минут. Ко времени ее полного погружения в воду бриг успел довольно далеко отойти от нее, но все это время пираты торчали у кормы, наблюдая и обсуждая между собой подробности затопления и беготню матросов.

Рене этого видеть не желал. Ему даже хотелось зажать уши, и он был искренне благодарен Сиплому за то, что тот догадался подставить ногу под падающую мачту. Он оказывал ему помощь, на ходу вспоминая все, чему учил его Жиль. Своего врача у пиратов, как уже сообщил ему Сиплый, не было. Вернее, был, но сплыл после одного неудачного похода. Под конец, уже наложив лубки (хоть от перелома Сиплого господь уберег, но был сильный ушиб, и в кости вполне могла оказаться трещина), Рене все-таки не выдержал и спросил:

– Зачем ее продырявили? – имея в виду потопленную «Скромницу». – Кому она помешала? Пусть бы осталась…

На что Сиплый, ежеминутно прикладывавшийся к бутылке с ромом, ответил заплетающимся языком:

– Нам бы и помешала. Капитан с самого начала хотел ее затопить, чтобы… никто не знал, что это мы ее взяли… если потащим продавать, сплетни пойдут… французы мстить начнут… будем вне закона… каперское свидетельство можно засунуть псу под хвост…

Глава 5

Эту ночь Рене почти не спал, взяв на себя обязанности судового лекаря. Отказаться он даже не пытался, хотя мог бы сослаться на то, что слышал о лекарском деле только краем уха и видел, что надо делать, краем глаза. Все равно никого другого не было. Остальные могли сделать только еще хуже, чем он. Поэтому Рене весь оставшийся день, пока было светло, извлекал пули и зашивал раны, поминутно вытирая мокрый от напряжения лоб рукавом, а ночью сидел с тяжелоранеными, чтобы хоть как-то облегчить их страдания.

По счастью, тяжелораненых было всего двое. Одному пуля разворотила живот, второму саблей раскроили грудь и плечо. Рене не был знаком с этими людьми, не помнил лиц, не знал имен, пока ему их не назвали, но ему было сильно не по себе при виде их страданий. Это нелегко, когда на тебя смотрят чуть ли не как на бога, ожидая помощи, а ты ничего не можешь сделать. Особенно сильно мучился тот, который был ранен в живот. Рене вообще не знал, что с ним делать, и когда перед самым рассветом тот испустил дух, так же не знал, что ему чувствовать. То ли облегчение от того, что бедняга отмучился, то ли угрызения совести от того, что не смог помочь. Когда умершего наскоро зашили в парусину и спустили по доске в море, давешние переживания Жиля по поводу потери пациентов вдруг стали Рене очень понятными.

Слава богу, второй его пациент умирать не спешил. Горел и бредил, но было видно, что он еще поборется. Так что Рене с чистой совестью оставил его утром на одного из пиратов, чья физиономия показалась ему наиболее надежной, и отключился прямо там, где стоял.

Разбудили его только после полудня. Маленький юнга по прозвищу Малек осторожно тронул его за плечо.

– Эй, слышь, вставай!

Рене с трудом продрал глаза.

– Чего?

– Я тебе тут пожрать принес! – Он поставил рядом с Рене тарелку с каким-то непонятного вида варевом и протянул несколько сухарей. – Держи!

– Спасибо. – Рене сел, озираясь.

Оказывается, он заснул прямо на полу в трюме, рядом с подвесной койкой, в которой лежал тяжелый больной. После вчерашнего тело было как не свое. Рене встал, заглянул в койку, почти ожидая, что и этот бедолага тоже на ладан дышит. Слава богу, это было не так. Раненый просто спал, разбросав во сне руки и сбив повязки.