книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Эрвин Бартман

Тяжелые бои на Восточном фронте. Воспоминания ветерана элитной немецкой дивизии. 1939— 1945

Введение

Меня зовут Эрвин Вальтер Бартман. Мои родители поженились 14 февраля 1914 года, и этот союз произвел на свет четырех сыновей. Трагедия впервые пришла в их жизнь, когда их первенец, Хуберт, умер от легочной инфекции. Мой брат Хорст родился летом 1920 года, за ним – малютка Гейнц, который в возрасте полутора лет также умер и был похоронен рядом с Хубертом на кладбище Вальдфридхоф в Шлохау[1]. Как самый младший из братьев, я знаю Гейнца и Хуберта лишь по фотографиям и из грустных воспоминаний матери.

Из Шлохау мы в 1927 году переехали в Берлин, где мои родители сняли комнату у одной еврейской семьи. Затем отец, который по состоянию здоровья оставил почтовую службу, задумал открыть овощную лавку. Мы поселились в крошечной квартире на Либихштрассе, где он устроил магазин. Каждое утро на скрипучей тележке он возил продукты с рынка на Александерплац, а мать продавала их в киоске на обочине. Бизнес этот, однако, потерпел крах, и отец оставил мечту стать предпринимателем. Чтобы как-то сводить концы с концами, он устроился на работу в бакалейный магазин на Лихтенбергерштрассе и точно так же, как и в ту пору, когда пытался наладить собственное дело, каждый день рано утром отправлялся на тот же самый рынок на Александерплац, чтобы загрузить тележку овощами и фруктами. В конечном счете ему, однако, удалось сэкономить достаточно денег, чтобы снять двухкомнатную квартиру по адресу Штраусбергерштрассе, 38, в районе Берлина Фридрихехайн, да к тому же чуть ближе к центру города. В нашу новую квартиру вела железная лестница с потертыми перилами. Туалет находился рядом с лестничной клеткой, и его приходилось делить с тремя другими семьями, в том числе и с еврейской семьей, проживавшей по соседству на той же площадке. В этой семье было две девочки, одна моего возраста, другая – несколько старше. К концу 1929 года отец потерял работу. Чтобы поддержать скудный семейный доход, моя мать, по профессии швея, шила блузки для зажиточных дам и убирала на лестнице. Это давало возможность немного сократить арендную плату.

Я ходил в местную фольксшуле[2], которая была расположена на противоположной стороне улицы. С самого начала моей учебы там герр Верт, директор школы, был еще и моим учителем в классе. Это был маленький человек, искренне влюбленный в музыку. Он рассказывал нам о своей детской мечте стать музыкантом и всячески призывал не повторять его ошибки. «Всегда следуйте за своей мечтой», – советовал он. Он был всегда бодр и весел и стремился помогать ученикам. Эти его качества не могли не вызывать должного уважения. Во время его частого отсутствия, вызванного необходимостью выполнять официальные обязанности в кабинете директора, дисциплина в классе поддерживалась волонтерами из числа тетушек или матерей учеников, а также угрозой телесных наказаний для любого мальчика, который переступит границы приемлемого поведения.

Вскоре после моего девятого дня рождения к власти в стране пришел Гитлер. Став подростком, я с восхищением наблюдал за отрядом личной охраны фюрера, «Лейбштандартом»[3], на улицах Берлина. В черных мундирах и сверкающих касках их ровные шеренги гордо чеканили шаг, – и мое детское сердечко готово было выскочить из груди от радостного волнения.

На улицах и в прессе голос немецкого народа звенел оптимизмом. Все вокруг были счастливы и жили радостными ожиданиями. Мой мир наполняло все возрастающее ощущение уверенности, и мне казалось, что у нас все хорошо и что каждый человек, в том числе и я, очень дороги своей стране. Для молодого жителя Берлина – еще слишком юного, чтобы проявить интерес к политике, – что могло быть более благородным, нежели стремление присоединиться к элитному формированию «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер»? То, что положение отнюдь не было столь идиллическим, как казалось на первый взгляд, мне еще предстояло узнать…

Это отнюдь не рассказ о механизмах войны или о крупных стратегических маневрах. Это моя собственная история – воспоминания юности и о том времени, когда я служил в дивизии «Лейбштандарт». События, которые я описываю, являются переживаниями обычного солдата. С гордостью, во многом, наверное, наивной, я принес присягу Гитлеру и поклялся «быть преданным до самой смерти».

Большинства тех, о ком я здесь пишу, уже давно нет на свете; это товарищи по оружию, которые не раз спасали меня от гибели, это офицеры, завоевавшие преданность своих подчиненных, а также признание горожан и крестьян тех земель, которые мы заняли в борьбе против большевизма. В весьма редких случаях я брал на себя смелость изменить имя, дабы не раскрывать личность того или иного человека. Читателю также следует принять во внимание, что даты, которые я привожу для конкретных эпизодов во время моего пребывания на Восточном фронте, если они не касаются некоторых сугубо личных событий, таких как день рождения, или какая-либо годовщина, или кульминационная дата в календаре, зачастую весьма приблизительны либо взяты из опубликованных источников, таких как серия Рудольфа Лемана «Лейбштандарт». Обычному солдату из «Лейбштандарта» не разрешалось вести дневник, который противник мог бы использовать ради получения полезных разведсведений. Кроме того, ведение подобных записей вполне могло навлечь подозрения в шпионаже.

В возрасте 88 лет я, если перефразировать известную песню, нахожусь у дверей на небеса. Мне нет никакой надобности искажать правду. Этим я ничего для себя не добьюсь. Моя цель проста: правдиво рассказать читателю о жизни мальчика, который впоследствии стал солдатом элитной дивизии Гитлера «Лейбштандарт СС».

Глава 1

Дневник идеологической обработки

Суббота, 1 марта 1930 года

В воздухе висел холодный туман, но даже самая мерзкая погода не могла остановить моего отца. Он торопился.

– Мы ведь идем в парк, папочка? – спросил я, иногда переходя на бег, чтобы успевать за отцом.

– Не сегодня, Эрвин. Мне нужно кое-что тебе показать.

Дважды свернув налево, мы вышли к Лихтенбергерштрассе и остановились неподалеку от двери пивной.

– Смотри, – наклонившись поближе ко мне и почти прижав губы к моему уху, сказал отец, – здесь Хорст Вессель проводил политические митинги, здесь собирались его штурмовики!

– А кто такой Хорст Вессель?

– Герой немецкого народа, Эрвин, национал-социалист. Молодой человек, который, как и Иисус, отдал все ради своих убеждений, пока одна коммунистическая свинья не постучалась к нему в дверь и не застрелила его.

Мы продолжили путь к центру Берлина, влившись в мощный поток людей, направляющийся к Бюловплац. Кто-то напевал коммунистический гимн – Интернационал.

– Красивая мелодия, папочка!

– В коммунизме нет ничего красивого, сынок.

Мы вышли на Бюловплац и увидели здание Коммунистической партии, а на нем – лозунги, написанные огромными буквами. Вскоре пение заглушили язвительные выкрики и насмешки. Началась перебранка.

– Что происходит, папочка?

Отец повысил голос, чтобы я мог расслышать его на фоне общего шума:

– Сегодня день похорон Бесселя. Я не ожидал, что здесь будет так шумно, должны были запретить всякие сборища и флаги. Должно быть, эти коммунистические головорезы снова хотят всех взбаламутить.

На противоположной стороне улицы полицейские в сверкающих черных кожаных касках изо всех сил пытались сдержать рвущихся в драку противников, пока мимо проезжал кортеж, во главе которого шел отряд оркестрантов, играющих траурную музыку.

– Папочка, а кто эти люди в коричневых рубашках?

– Почетная охрана, Эрвин, люди из СА, штурмовых отрядов Гитлера. Эх, заткнуть бы глотку этим коммунистическим идиотам. Мы тогда смогли бы услышать музыку!

Катафалк, который тянула упряжка лошадей, укрытых черными мантиями и украшенных черными перьями на головах, медленно катился за колоннами штурмовиков. Внезапно в кортеж полетели вырванные из мостовой булыжники. Женщины в ужасе закричали, когда демонстранты прорвались через полицейский кордон и бросились на людей СА в попытке захватить гроб. В толпу, размахивая дубинками, врезалась полицейская кавалерия. По улицам, визжа шинами, носились бронемашины. Я притаился в дверном проеме за спиной отца. Мы дождались, пока полиция восстановит порядок.

– Теперь, сынок, ты и сам видишь, что за люди эти коммунисты. Это предатели и хулиганы, которые несут на наши улицы только разруху и хаос. Они не успокоятся, пока не разрушат жизнь каждого из нас.

Хотя во время похорон Хорста Весселя мне было всего шесть лет, я вспоминаю события того дня с абсолютной ясностью – страх глубоко выжег в моей памяти картины всеобщего хаоса на улицах Берлина.

Лето 1930 года

По пути домой из Фридрихсхайна, парка, расположенного недалеко от нашей квартиры, мы немного отклонились, чтобы присоединиться к толпам, заполнившим тротуары на Палисаденштрассе. Зеваки вытягивали шеи или стояли на цыпочках, чтобы получше рассмотреть, как марширующий отряд СА поет знаменитую «Die Fahne Hoch» («Пусть выше будет знамя»). Слова песни написал Хорст Бессель, и, переложенная на народную мелодию, она стала нацистским гимном.

– Постоим здесь немного, – сказал отец, – но только смотри, веди себя тихо.

На противоположной стороне дороги стояла женщина, которая жила в квартире над нами. Когда шеренги штурмовиков подошли поближе, я махнул рукой, чтобы привлечь ее внимание. Она ответила на приветствие, а потом, к моему удивлению, повернулась спиной и задрала вверх юбку. Раздались взрывы смеха, когда она стянула вниз панталоны и выставила напоказ все прелести, которые всякая женщина должна беречь от посторонних глаз. Она совершила большую ошибку. Она тщетно пыталась вырваться, когда ее подхватили под руки два дюжих штурмовика, а их товарищи принялись лупить ее обнаженную плоть, которая быстро покрылась красными пятнами.

– Сама напросилась, – заметил отец.

Спустя несколько дней после этого инцидента с женщиной один ярый коммунист зашел в нашу квартиру, чтобы продемонстрировать моей матери фиолетовые синяки от рук штурмовиков СА.

Понедельник, 30 января 1933 года

В стране стал править Гитлер, которого президент Пауль фон Гинденбург назначил рейхсканцлером. В тот вечер я, мои родители и мой брат Хорст находились на Унтер-ден-Линден, на углу Вильгельмштрассе, чтобы стать свидетелями факельного шествия от Тиргартена до рейхсканцелярии, ныне официальной резиденции Гитлера, через Бранденбургские ворота. Все началось поздно вечером и продолжалось до утренних часов следующего дня. Хотя это происходило в разгар зимы, не припомню, чтобы я хоть капельку замерз, наблюдая за тем, как штурмовики СА и ветераны войны – члены правой организации «Штальхельм» («Стальной шлем»)[4] – гордо маршируют, вздымая свои знамена. Позади них шли колонны факельщиков и оркестры, играющие военные марши. Все зрители широко улыбались. Полицейские, тесными рядами оцепившие улицы, смеялись и не давали восторженной толпе прорваться к участникам шествия. Шум волнами нарастал, в ушах зазвенело, и вскоре я слышал лишь одно могучее:

– Хайль! Хайль! Хайль!..

Мать ненадолго отвернулась от зрелища и пристально посмотрела на меня. Ее серо-голубые глаза заблестели в факельном свете. Она улыбнулась, слегка сжав мою руку. Я тоже коснулся ее руки и улыбнулся, как бы говоря, что тоже чувствую всю важность этого момента. Мы вместе подняли правые руки и присоединились к всеобщему скандированию:

– Хайль! Хайль!..

После парада мы присоединились к ликующим зрителям, собравшимся на Вильгельмплац, прямо перед рейхсканцелярией, и дружно кричавшим:

– Хотим видеть нашего фюрера!

Гитлер появился в освещенном прожектором окне на первом этаже (в то время в рейхсканцелярии еще не было балкона) и ответил на зов народа характерным жестом поднятой и отброшенной назад правой руки.

Казалось, настроение всего города изменилось к лучшему. Впервые стало безопасно на улицах, можно было не бояться того, что насилие захлестнет целый район.

Повседневная жизнь превратилась в упорядоченную трудовую рутину. Я конечно же не обратил никакого внимания на то, что Гиммлер объявил о необходимости строительства концентрационных лагерей по всему рейху для умиротворения немецкого населения. Какое мне было дело, если туда сажали марксистов, уголовных преступников или гомосексуалистов? Кто мог тогда вообще предвидеть, не говоря уже о девятилетием мальчике, что это лишь первый шаг к ужасам лагерей смерти?

Весна 1934 года

По мере того как Гитлеру сопутствовал успех, на улицах появились мальчики в аккуратных шортах и рубашках. Некоторые ездили на велосипедах, у которых к рулю были прикреплены картонные таблички с призывом вступать в «юнгфольк»[5]. Вскоре пошли слухи, что состоящие в этой организации (сокращенно DJ) мальчишки ездят на выходные в лагеря, где занимаются спортивными играми и смотрят кино. Очень скоро большинство мальчиков старше 10 лет из моего класса вступило в «юнгфольк», а некоторые еще состояли в организации социалистической рабочей молодежи (SAJ)[6], эквиваленте «юнгфолька» левого толка. Эти две организации во многом предлагали аналогичные занятия, но «юнгфольк» был организован все-таки лучше, и, в отличие от SAJ, который, по сути, являлся рабочей организацией, в него входили мальчики из всех слоев общества, от фольксшуле до гимназии. Социальный класс больше не являлся барьером для товарищества, и знакомый мне к тому времени лозунг скандировали абсолютно все: «Один народ, один рейх, один фюрер».

Отец с матерью искренне одобрили мое вступление в «юнгфольк».

– Для молодежи гораздо лучше и полезнее состоять в какой-нибудь организации, нежели бесцельно шататься по улицам, – напутствовали они меня.

Одна из первых вещей, которая поразила меня, когда я стал членом этой организации – а в то время участие было добровольным, – это то, что мне предоставили определенную степень свободы и доверия, которые заставили меня почувствовать себя взрослым и ответственным за собственные поступки. Вообще, инструкторами здесь были старшие мальчики. Юность же ценилась сама по себе, что было прекрасно.

Летние выходные были полны разных приключений, и проводили мы их в лесах вокруг Берлина. Над лагерем всегда развевался флаг «юнгфолька», на котором, словно яркая вспышка молнии на черном небе, красовалась угловатая белая «зигруна» – символ победы.

Я всегда с нетерпением ждал «Битвы флагов», своего любимого развлечения. Это было соревнование между конкурирующими группами «юнгфолька», зачастую из различных округов Берлина. Цель состязания была весьма проста – захватить флаг соперника. Но выполнение такой с виду простой задачи требовало навыков стратегического планирования. Разумнее ли было оставить самых высоких и крепких мальчиков для охраны знамени и должны ли они возглавить вылазку в лагерь соперников? И кто среди нас лучше проявил себя как вожак? Я уверен, что инструкторы следили за подобными вещами, но вместе с тем понимал, что все заключалось в чисто физической активности, и зачастую наши игры выливались в довольно жесткие схватки. Нередко я возвращался домой в воскресенье вечером с ушибами – метками чести, гордо показывая их родителям как доказательство того, что и я внес свою лепту в победу. В моих наивных юношеских глазах такие события казались не чем иным, как интенсивными спортивными занятиями. Не было никаких тренировок с оружием, и поэтому мне и в голову не приходило, что это, по сути, подготовка к суровой службе в вооруженных силах.

Барабаны, флаги и походы были нашими постоянными спутниками в «юнгфольке», но я ни о чем не задумывался, когда мы неустанно носились по залитым солнцем лесным тропинкам и маршировали через деревни, приковывая взгляды восхищенных зевак. Мы радостно пели Die Fahne flattert uns voran («Знамя ведет нас вперед»). А то, что путь, на который я гордо ступил, мог разрушить все то, чем я дорожил, я осознал намного позже. Тогда же я совершенно не задумывался о чем-то серьезном и смотрел на мир через розовые очки.

В наши дни можно прочитать, что такие организации, как «юнгфольк», сознательно ожесточали немецкую молодежь. Действительно, занятия в этих лагерях помогали укрепить физическую силу, дисциплину, лояльность и повиновение; мы учились проявлять уважение к женщинам и быть готовыми умереть за свою страну. Но точно такие же признаки описаны Баден-Пауэллом в его книге «Scouting for Boys» («Скаутство для мальчиков»), изданной в 1909 году, где обычные мальчишки становятся центром внимания всей Британской империи. Это просто знамение времени, в котором мы жили.

Все, чем мы занимались в качестве членов «юнгфолька», встречало искреннее участие наших родителей. Это делалось с одобрения государства, рейха. Сильного государства, по которому немцы давно соскучились и которое нашло место для каждого «истинного» немца. Наши родители были членами партии Гитлера, Немецкой национал-социалистической рабочей партии (НСДАП), или нацистской торговой организации, Немецкого рабочего фронта (DAF), либо и той и другой. Поощряемые властями, наши матери занимались полезной социальной работой на благо местной общины. Так, моя мама, напевая народные мелодии, шила флаги, которые украшали горны моего отряда DJ. Раз в месяц, в воскресенье, мой отец собирал «антопф-дотации» (деньги, сэкономленные каждой семьей за счет приготовления густого супа и идущие на пожертвования нацистской партии)[7] у жителей квартир дома номер 38 по Штраусбергерштрассе. Мы же, молодежь «юнгфолька», были просто другой частью этой мозаики.

Лето 1936 года

В берлинских парках и на улицах вызывающий английский язык богатых американцев смешивался с оживленной болтовней итальянцев. В магазинах после ухода француженок в воздухе сохранялся притягательный аромат изысканных духов. Цветочные корзины на фонарных столбах и балконах центральной части города сверкали всеми красками радуги. Общественные здания украшали длинные алые полотнища с черными свастиками внутри белых кругов. Берлин представлял собой захватывающее зрелище, и жизнь била здесь ключом.

В один из таких дней мы с братом Хорстом направились к Нойе-Вахе, зданию в классическом стиле, построенному в память о немецких солдатах, которые отдали свою жизнь во время Великой войны.

– Эй, ребята, вы что тут делаете?

Не обращая внимания на возгласы, Хорст протолкнул меня через толпу туристов, собравшихся посмотреть на смену караула. Чувствуя на плечах руки старшего брата, я пристально наблюдал за тремя солдатами из «Лейб-штандарта». Они приближались. Облаченные в безупречные черные мундиры, в белоснежных ремнях и перчатках, они всем своим видом внушали почтение. Турист, стоявший рядом со мной, вытащил карманные часы, одобрительно кивнул и заметил:

– Точно вовремя.

Остановившись всего в нескольких метрах от нас, солдаты из «Лейбштандарта» энергично повернулись и промаршировали в направлении двух часовых, ожидающих смены. Смена караула – с моей точки зрения, невероятно сложная – прошла безукоризненно.

– Хорст, как ты думаешь, мог бы я когда-нибудь попасть в «Лейбштандарт»?

– Тебя возьмут, если только ты высокого роста. И если пройдешь очень строгий медосмотр.

– А я пройду медосмотр?

– Сомневаюсь, Эрвин, ведь шрамы от твоей операции после аппендицита полностью не зажили. Ты ведь даже пропускал уроки плавания в школе, – ответил Хорст. А потом потрепал меня по плечу. – В «Лейбштандарт» принимают только самых высоких и самых крепких.

В день открытия Олимпийских игр мы с другими учениками моего класса – как часть огромного хора из 3000 учащихся берлинских школ – путешествовали по городу, и я надеялся внести собственный вклад в важное историческое событие.

Мы заняли места на великолепном новом стадионе, на противоположной стороне арены, с которой Гитлер должен был объявить об открытии игр. В самых важных местах группы операторов готовились впервые в мире вести прямые телерепортажи главного спортивного события. Когда до заветных 16:00 оставалось совсем немного, на больших каменных пьедесталах, установленных по обе стороны от Марафонских ворот, затрубили горнисты. Взволнованный шум ста тысяч глоток разом стих, превратившись в едва слышный шепот. Ровно в 16:00 под шумные аплодисменты на стадион въехал Гитлер. Все встали, чтобы получше рассмотреть фюрера. Даже иностранные гости, как будто ведомые той же невидимой силой, которая управляла нами, немцами, взметнули правую руку вверх в характерном нацистском приветствии.

На беговой дорожке стояла девочка 6 или 7 лет в белом летнем платьице. Когда к ней подошел Гитлер, ее загорелая на солнце ручка взметнулась вверх. В левой руке она держала букет цветов. Когда Гитлер нагнулся, чтобы принять цветы, девочка вежливо поклонилась. Затем под звуки «Deutschland Leid» и «Die Fahne Hoch» Гитлер и приглашенные гости уселись на свои места на отдельном балконе. Стадион ненадолго погрузился в тишину, а потом голос в громкоговорителе объявил: «Поднять флаги», и вдоль высокой стены по наружной окружности стадиона были подняты флаги стран-участниц под величественный перезвон специально отлитого к этому случаю олимпийского колокола. Словно призыв к молитве, это, казалось, требовало подчинения чьей-то великой воле. В знак очередного подтверждения своей верности мы искренне ответили:

– Зит хайль… Зит хайль!

И эти слова, резонируя в чаше огромного стадиона, слились в единый хор приветствия нашего фюрера.

Одна за другой, в красочной процессии, на беговой дорожке под звуки прусского марша выстраивались национальные команды. Команду спортсменов каждой страны-участницы вел знаменосец, опуская флаг напротив балкона, где стоял Гитлер. Исключение составили лишь американцы, флаг которых ни разу не опустился, а члены команды вместо приветствия сняли свои соломенные шляпы и прижали их к груди. Такая дерзость вызвала недовольство толпы, приветствия которой резко сменились на неодобрительное бормотание.

После речи председателя Олимпийского комитета Гитлер, как и положено, объявил Игры открытыми. После артиллерийского салюта в небо были выпущены тысячи голубей, которые, покружив над Марафонскими воротами, растворились в летнем голубом небе. Эти чудные голуби являли собой символ мира, но мира невероятно хрупкого. Пройдет совсем немного времени, и этот мир рухнет, а большая часть Европы погрузится в сумрак войны. Все это навсегда изменит мою жизнь.

Сводный хор запел Олимпийский гимн Рихарда Штрауса, и я тоже пел, пел от всего сердца, гордый тем, что я немец…

И снова наступило томительное ожидание, когда взоры всех присутствующих обратились к ступеням у главного входа на стадион, чтобы засвидетельствовать то, что в будущем станет олимпийской традицией. Там с олимпийским факелом в руках появился Фриц Шильген, популярный немецкий атлет, образец арийской мужественности. Под приветственные возгласы Шильген спустился вниз, к беговой дорожке. Он элегантно миновал балкон фюрера, взбежав по ступеням наверх, к чаше, расположенной над Марафонскими воротами в западной части эллиптического стадиона.

Достигнув цели, Шильген поднял руку с олимпийским факелом. Увлеченные церемонией, мы сидели, раскрыв рот, и молчали. Когда Шильген опустил факел и зажег пламя, которому предстояло гореть в течение всех Игр, напряженная тишина взорвалась восторженными аплодисментами.

Стадион еще раз накрыла тишина, когда немецкий чемпион по тяжелой атлетике, Рудольф Исмайр, схватил уголок олимпийского флага, чтобы дать олимпийскую клятву. Этот акт напомнил присягу тевтонских рыцарей, о которых я узнал в школе. Затем под великолепный припев из «Аллилуйи» Генделя команды покинули арену через Марафонский туннель. Завершение церемонии открытия мюнхенских Олимпийских игр выдалось настолько замечательным, что стало образцом для последующих. Этот день останется в моей памяти до самой смерти. Когда я покидал стадион, то не сомневался, что живу в лучшей стране в мире. Толком не осознав, что произошло, я целиком подчинился духу времени, взращенному фюрером.

Входные билеты стоимостью около двух – пяти рейхсмарок были слишком дороги для того, чтобы наша семья могла посещать соревнования на Олимпийских играх. Однако по всему Берлину были организованы телевизионные комнаты (в Германии появилась первая в мире общественная телевизионная вещательная служба), доступ в которые был свободный – по бесплатным билетам. Едва узнав о доступности таких билетов, отец тут же отправился в почтовое отделение на Палисаденштрассе, где был оборудован ближайший к нашей квартире зал телевещания.

– У нас проблема, – сообщил отец с озабоченным видом, когда вернулся домой. – Мне удалось достать лишь три билета, и они дают право на просмотр зрителям не младше четырнадцати лет.

– Я присмотрю за Эрви, – предложила мать. – Отправляйся с Хорстом.

– Нет, погоди-ка, папа, – попросил я.

У меня появилась одна идея, и я исчез в спальне родителей. Когда я вернулся, то на мне были длинные брюки брата.

Мать засмеялась:

– Эрви, тебя никуда не пустят в таком виде.

– Но все же стоит попробовать, – подмигнул мне Хорст. – Он ведь достаточно высок для своего возраста.

Когда мы подошли к двери почтового отделения, чиновник с серебристой бородой и усами взял у меня билет и нагнулся вперед, чтобы посмотреть мне в глаза. Затем с кривой улыбкой он кивнул и взъерошил мне волосы большой грубой рукой, от которой пахло свежим табаком.

Ведомые толпой, мы зашли в затемненную комнату, где на полке, высоко у стены, стоял телевизионный приемник. Мы ждали в тишине, пока техник, встав на табурет, крутил ручки управления. Когда на экране появилась картинка с олимпийского стадиона, раздался всеобщий вздох облегчения. И мой отец удовлетворенно объявил:

– Какое же чудо дал Гитлер немецкому народу!

Глава 2

Ученик

В течение моего последнего года в школе, два раза в неделю, первый урок проводился в зале округа евангелистской церкви Воскресения, где мы изучали Библию в подготовке к церемонии конфирмации 1938 года. Я и еще около двадцати других учеников стали зарегистрированными членами конгрегации, в которой старостой служил мой отец. В конце месяца я покинул школу, чтобы занять свое место в мире труда.

* * *

– Твоему деду было хорошо там работать, – объявила мама, склонившись над раковиной, – значит, и тебе будет неплохо.

– Но в школе мне нравилось мастерить из дерева. У меня к этому были способности, – запротестовал я. – Ведь Хорст – плотник, и если ему хорошо…

Мама оторвалась от тарелок, выпрямилась и, уперев мокрые костяшки пальцев в бока, резко развернулась, словно русская балерина.

– Ты мне дерзишь, Эрви. Посмотри на своего дедушку. Он работал пекарем больше сорока лет и все еще здоров и неплохо выглядит. – Она пригрозила мне пальцем. – Больше такого не потерплю! Пекарское дело – достойное занятие. И ты никогда зимой не замерзнешь, если устроишься в ту пекарню на Мемелерштрассе. Это совсем недалеко. На велосипеде ты доберешься туда за десять минут. Подумай о деньгах, которые ты сможешь сэкономить на оплате за электричку. Ох, чуть не забыла! Тот добрый польский господин наверху предложил отремонтировать твой велосипед, да еще и покрасить, чтобы он выглядел как новый!

Пятница, 1 апреля 1938 года

Подчинившись наставлениям матери, я ровно к 6:00 утра явился в пекарню Глазеров. Фрау Глазер, невысокая полная женщина с румяными щеками, смерила меня взглядом.

– К тебе новенький! – крикнула она через плечо.

В дверном проеме из-за прилавка появился сам герр Глазер, крупный, плечистый мужчина с широким лицом.

– Ах, Эрвин! Хорошо, ты как раз вовремя. Я отведу тебя в подсобку, чтобы ты познакомился с Фрицем. Будете работать вместе. Он хороший парень и тоже только что окончил школу.

Я проследовал за господином Глазером в коридор.

– Рядом с входом в пекарню дверь в мою гостиную. И хорошенько запомни то, что я сейчас скажу: дверь в пекарню справа, а туалет – в дальнем конце коридора. Не перепутай, какая дверь куда ведет, – добавил герр Глазер.

В подсобке радиоприемник надрывался от военных маршей. Герр Глазер подвел меня к груде 50-килограммовых мешков с мукой.

– Только что с мукомольного завода, – с довольным видом проговорил он, хлопнув широкими ладонями. В воздух полетело облако белой пыли. – Ну-ка, давай, – многозначительно кивнул он мне и ткнул пальцем верхний мешок, – подними-ка вот этот.

Ухватив мешок обеими руками, я потащил, но смог сдвинуть его всего на несколько сантиметров.

– Не волнуйся – скоро твои родители получат более крепкого Эрвина, – хрипло засмеялся господин Глазер. – Я-то сам не могу ничего таскать, старые ноги подводят…

После знакомства с Фрицем я чистил противни, а он замешивал следующую партию теста.

– А что, у хозяина и в самом деле что-то с ногами? – спросил я.

– Трудно сказать, но он никогда не берется за тяжелую работу, – ответил Фриц.

– А почему он все время напоминает мне про двери?

– Да это все весна, Эрвин! Когда становится потеплее, ему нравится трахаться в гостиной. А его дочь спит вместе с ними в одной спальне. Вот и получается: где же ему этим еще заняться? Только бы он не разбрасывал свои презервативы в туалете…

Четверг, 10 ноября 1938 года

Проработав почти восемь месяцев учеником пекаря, я ненавидел каждый поворот педалей своего велосипеда, когда в полнолуние снова спешил в пекарню, чтобы провести там очередной занудный день.

Господин Грюнфельд, еврейский мясник, был точен, как хронометр, но в то утро на Палисаденштрассе его почему-то не было видно. Может быть, в этот день я опоздал? Людей на улицах было больше обычного. Боясь, что проспал, я посильнее надавил на педали…

Въехав на Франкфуртер-аллее, я заметил толпу, собравшуюся у обувного магазина Лейзера. Я замедлил ход, чтобы получше рассмотреть происходящее. Зрители молча наблюдали, как горстка людей сидела на обочине, примеряя сверкающие новенькие ботинки из сваленных вокруг коробок.

– Будь осторожнее, сынок, – предупредила меня одна из женщин, стоящих на краю тротуара. – Они разбили витрину, и повсюду рассыпаны битые стекла.

Я надавил на тормоза, остановив велосипед.

– А что случилось?

– Это худший вид воровства, – громко ответила женщина, чтобы ее слышал мужчина, примеряющий пару украденных ботинок, – мародерство.

– Они сами напросились, – огрызнулся мужчина. – Эти евреи – а многие из них убийцы – они возомнили, будто могут убивать немецких дипломатов где угодно. Сначала это был Густлофф в Давосе в 1936 году, а теперь вот Рат в Париже – ну ничего, пора им показать, кто хозяин в Германии.

– Но ведь это полный идиотизм, – возмущалась женщина, – если дипломатов и в самом деле убили сумасшедшие, оказавшиеся евреями, разве это делает виновными всех евреев?

Хотя из сводок новостей люди узнавали о многих других примерах народного гнева в Германии и Австрии, я лично был свидетелем лишь еще одного инцидента. Позже в тот же день, возвращаясь домой после посещения торгового колледжа на Фридрихштрассе, я проезжал мимо Новой синагоги на Ораниенбургерштрассе. Главная дверь была обуглена, что было явным свидетельством попытки поджога. Однако никаких других следов или повреждений на здании не было.

Прощай, детство!

К моему пятнадцатому дню рождения – 12 декабря 1938 года – я уже достаточно окреп, чтобы поднимать тяжелые мешки с мукой, не съеживаясь от одной только мысли, что придется это делать. В тот день герр Глазер с важным видом объявил, что теперь мой рабочий день увеличен и теперь – за исключением субботы – я должен с 18:00 до 21:00 чистить противни и готовить тесто для замеса на следующее утро. Вообще чистка и уборка, как я выяснил, являлись очень важной частью работы в немецкой пекарне.

Как 15-летний юноша, я официально перешел из «юнгфолька» в «гитлерюгенд», но из-за долгих часов работы в пекарне был избавлен от необходимости посещать частые митинги. Однако с меня взимали такие же членские взносы, как и с прочих участников, и поэтому я был своего рода почетным членом организации. Стоит к этому добавить, что я крайне отрицательно относился к тому, что моя работа в качестве пекаря, по сути, не давала мне возможности стать активным членом «гитлерюгенда». Когда я состоял в «юнгфольке», то участвовал в певческих конкурсах и спортивных состязаниях в летних лагерях с командами других регионов Германии. Однако по закону я был обязан являться в контору Немецкого рабочего фронта, нашего профсоюза. Ежась от холода в длинной очереди ожидающих регистрации, я неожиданно познакомился и разговорился с Робертом Леем, министром труда, и посетовал на свои бесконечные часы, которые проводил в пекарне.

Пробормотав что-то о ценности каждого рабочего, он нечленораздельно, заикающимся голосом произнес:

– Все должны упорно трудиться. Германии нужен хлеб. Ты должен быть доволен своей работой.

Неспособный трезво смотреть на мир, Лей, как всегда, выглядел несколько потрепанным.

Ходили слухи, что его заикание стало результатом ранений, полученных после жесткой посадки самолета во время Первой мировой войны. Но я лично считал, что всему виной была все-таки непомерная тяга к спиртному. Я с удивлением и даже некоторым смущением наблюдал, как, усевшись на заднее сиденье своего государственного автомобиля, он достал из кармана флягу и отпил из нее. Эта случайная встреча оставила в моей душе довольно плохое впечатление об одном из представителей нашей политической элиты.

В апреле следующего года господин Глазер отметил завершение моего первого года в качестве ученика, увеличив мой рабочий день.

– В субботу ты по-прежнему полностью свободен, – сказал он с усмешкой, – но по воскресеньям ты должен будешь являться сюда к 10:00, чтобы разогреть печи.

Я вкалывал целую неделю ради краткой передышки в субботу, которая маячила передо мной, словно морковка для ослика. Работа доминировала над всей моей жизнью, оставляя слишком мало времени, чтобы помечтать о том, что занимает голову мальчика, вступающего в пору возмужания…

Пятница, 1 сентября 1939 года

После влажной и душной ночи, когда толком поспать не удалось, я уже исправно крутил педали. Потная рубашка прилипла к спине. Небо было темным, и казалось, вот-вот грянет гром. Неохотно переступив порог двери, ведущей в пекарню, я распахнул ее пошире, надеясь, что ветерок хоть немного ослабит жар от печей. Но не было даже намека на ветер. В желтом свете электрических ламп в воздухе висел туман из мучной пыли. Как обычно, мой рабочий день начался с мешка булочек на плече и длинного списка адресов, по которым эти булочки нужно было развозить. Для этих булочек были предназначены сумки, висящие на ручках дверей наших клиентов. Что касается меня, то это была долгожданная отсрочка от духоты и жара внутри пекарни. Только в этот момент я вдруг заметил, что из открытого окна квартиры в доме номер 52 по Мемелерштрассе, Доме переплетчиков, как его называли, не слышно обычной перебранки. Кругом стояла зловещая тишина…

Я вернулся к себе в пекарню. По радио передавали какую-то музыку. Следуя примеру Фрица, я разделся до пояса и помог ему замешать новую порцию теста. Вдруг радиопередачу прервали звуки фанфар. Это был явный признак того, что будет сделано какое-то важное сообщение. Мы остановили работу и подошли поближе к радиоприемнику. Ранее тем же утром Гитлер выступал перед немецким парламентом с речью, в которой сообщил, что наши войска начали боевые действия в Польше. Закончил он свое выступление декларацией:

– Нас поддержат наша несокрушимая воля и немецкая сталь.

Фриц покачал головой.

– Я знал, что так и будет, – вздохнул он.

В те выходные Великобритания и Франция объявили войну Германии.

В понедельник утром я, как обычно, помахал еврейскому мяснику на Палисаденштрассе.

– Доброе утро, господин Грюнфельд! – крикнул я.

А тот сквозь свою длинную вьющуюся седую бороду проворчал:

– Гм… Доброе-то доброе, да только не для нас, евреев…

Декабрь 1939 года – весна 1940 года

Сразу после моего шестнадцатого дня рождения температура воздуха резко опустилась, ознаменовав начало более холодной, чем обычно, зимы. Дневные температуры редко поднимались выше нуля. На этот раз перспектива работы в жаркой пекарне казалась более чем соблазнительной. Я крутил педали энергичнее, чем прежде, стараясь держаться поближе к белым линиям у обочин, чтобы несколько обезопасить себя в отсутствие уличного освещения.

Я добрался до пекарни, чтобы отыскать Фрица, теперь уже вполне состоявшегося пекаря. Он работал один. Как обычно, мы обменялись рукопожатиями.

– Где хозяин? – спросил я.

Фриц рассмеялся:

– А его-то как раз забрали в числе первых. В вермахт. Фрау Глазер сказала, что он назначен в военную пекарню где-то за городом.

– Интересно, когда настанет наша очередь, – размышлял я вслух.

– Кто знает? Но потеря старика Глазера – это для нас дурные вести. Как-никак, на одну пару рук меньше. Мне кажется, эта война – дело слишком серьезное. Попомни мои слова, Эрвин: бомбы, которые взорвались на Ландсбергерштрассе, – это только цветочки. Ты видел, что там произошло?

– Да, я ходил туда с родителями на выходные. Там собрались большие толпы, но ничего толком рассмотреть было нельзя – разве что несколько сбитых с крыши черепиц. Да еще полицейские собирали сброшенные с самолета листовки.

С приближением рождественских праздников работы в пекарне прибавилось, как никогда. И к тому времени, когда нужно было все чистить и убирать в конце дня, запах свежеиспеченного хлеба выворачивал мне наизнанку все внутренности.

– Хорошо потрудился, парень, – с поддельным американским акцентом сказал Фриц. До недавнего времени он частенько ходил в кинотеатр на Потсдамерплац, где крутили американские фильмы. Однако рейхсминистр Геббельс положил этому конец, объявив такое кино слишком чуждым для арийских глаз.

– Увидимся завтра, – сказал я, поворачиваясь к двери.

Когда моя рука уже сжимала дверную ручку, Фриц тихо позвал меня:

– Эрвин…

Я остановился, слегка приоткрыв дверь, нетерпеливо ожидая, когда мне наконец удастся вырваться из пекарни и застать хоть кусочек дневного света в этом холодном декабре.

– Эрвин, – повторил он, – ты ведь еще не слышал важных новостей.

Тон его голоса был почти музыкальным, но вместе с тем полон иронии.

– Каких еще новостей?

– Завтра мы приступаем к работе в три часа утра…

Бедняга Фриц был всегда так занят, что у него порой даже не было времени сходить домой. Некоторое время я тоже ночевал в пекарне, но это меня так доконало, что дальше так продолжать я не мог. Чтобы добираться до работы вовремя, я теперь должен был уговаривать свое утомленное тело отрываться от постели без четверти два. И так продолжалось вплоть до одного весеннего утра, когда я, приехав на работу, с удивлением обнаружил там господина Глазера, который уже замешивал тесто для булочек.

– Доброе утро, Эрвин, – приветствовал меня герр Глазер, указывая на свои ноги, – кажется, они все-таки не приучены для армейских сапог.

Мои сомнения относительно того, говорит ли правду господин Глазер, ссылаясь на проблемы с ногами, рассеялись, а перспектива более короткого рабочего дня немедленно подняла мне настроение. И точно: в конце того же дня господин Глазер объявил:

– Завтра начинаем работу в 4:00 – и продолжаем до тех пор, пока не оформим все заказы.

Несколько недель спустя, как будто для того, чтобы восполнить потерю в лице господина Глазера, вермахт призвал в свои ряды Фрица. Когда я вернулся домой тем же вечером, мое лицо, должно быть, было мрачнее тучи.

– Чем это ты озабочен, Эрви? – спросила мама.

– Фрица забрали в армию – и завтра мы опять приступаем в 3:00 утра. – С этими словами я бессильно плюхнулся в отцовское кресло, уже придвинутое поближе к печи. – Мама, я уже по горло сыт проклятыми булками!

– Но ведь это вполне достойное занятие, Эрви, – укоризненно заметила она. – Да к тому же ты привык к долгому рабочему дню.

Я утешал себя мыслью о том, что по субботам вечером я все еще был в состоянии встретиться с лучшими друзьями – Хорстом Мушем и Гюнтером Шмидтом. Вместе мы были «три мушкетера», одноклассники, которые стали неразлучны с первых дней учебы в школе. Муш умел здорово рисовать и устроился учеником к одному худож-нику-графику. Шмидт работал на рейхсбане, Германской государственной железной дороге. Большинство суббот мы проводили в «Театре Плаза», где играли варьете. Иногда мы пробовали закрутить с местными девочками, но все наши заигрывания оказывались не слишком успешными.

Глава 3

Претендент

Летом 1940 года «Лейбштандарт»[8] проводил вербовку новобранцев. Разочарованный и совершенно разбитый долгой и изнурительной работой в пекарне, я зашел в здание военного министерства на Бендлерштрассе и взял бланк заявления. В нем нужно было указать альтернативные варианты прохождения воинской службы на тот случай, если претендент не сможет соответствовать квалификационным требованиям элитного подразделения Гитлера. Мой брат Хорст, который уже служил телефонистом люфтваффе в министерстве авиации, советовал мне в качестве второго варианта назвать части зенитной артиллерии люфтваффе. Я аккуратным почерком заполнил бланк и через неделю получил предписание явиться в зал на Александерплац для медицинского осмотра.

В солнечный июньский день я направился в зал, где ранее взял несколько уроков бальных танцев в надежде когда-нибудь произвести впечатление на будущую подружку. В зале находилось еще около сотни юношей. Возраст большинства из них составлял 16 или 17 лет, хотя некоторые были явно старше. К нам протиснулся унтершарфюрер из «Лейбштандарта», и с его помощью мы выстроились в ровные шеренги. Зал погрузился в тишину, когда на сцене появился старший офицер в безупречном мундире.

– Снимите одежду, завяжите ее в узел и поставьте у ног, – громко объявил офицер.

Публичное раздевание донага было для меня чем-то новым. Я почувствовал прилив крови к щекам, когда покосился на других потенциальных новобранцев, некоторые из которых все еще стояли в трусах.

– Повторяю: всю одежду – всю! – рявкнул унтершарфюрер. – И нечего пялиться друг на друга – здесь вам не конкурс красоты, черт вас побери! Вам отдан приказ, извольте выполнять!

Офицер покинул сцену и начал осмотр. Клянусь, я почти физически ощущал, как его глаза тщательно исследуют каждый дюйм моей голой плоти, когда он проходил у меня за спиной. Парень, стоявший рядом, слегка дернулся вперед.

Закончив осмотр, офицер объявил:

– Те из вас, кого похлопали по плечу, свободны и могут уйти. Не забудьте подстричься, прежде чем предпримете еще одну попытку.

Волна надежды и некоторого облегчения подняла мне настроение; выходит, я преодолел первый этап отбора и мог помечтать о том, что занудная работа в пекарне скоро закончится. Затем начался настоящий осмотр. Врач измерил окружность моей груди, спросил о перенесенных ранее болезнях и каждый ответ тщательно зафиксировал в своем журнале. Затем, все еще голый, я должен был оттянуть крайнюю плоть, чтобы дать возможность врачу обследовать мой член. Да уж, признаться, не такого осмотра я ожидал, когда прокручивал в голове предстоящий путь в «Лейбштандарт». Задавая бесконечные вопросы, офицер изучил все стороны моей жизни, чтобы удостовериться, что у меня нет связей с евреями.

– А почему вы хотите вступить в «Лейбштандарт»? – спросил он наконец.

– Потому что я – берлинец и высокого роста, – ответил я с юношеской наивностью.

В снежный январский день 1941 года пришло письмо из военного министерства. Мать наблюдала, как дрожащими пальцами я вскрыл коричневый конверт. Пока я читал, кровь отхлынула от моего лица. Я не мог скрыть своего разочарования.

– Что там пишут, Эрви?

– Люфтваффе, мама… зенитная артиллерия.

– Так это же хорошо, Эрви. Твой отец будет счастлив. Он очень волновался, думая, что тебя заберут в «Лейбштандарт». Их ведь всегда бросают в самое пекло боев.

Но я быстро оправился от разочарования и бросился к двери.

– Куда ты, Эрви?

– На призывной пункт, мама. Должно быть, произошла ошибка…

Добравшись до призывного пункта, я увидел, что в приемной полно народу. Я покорно занял место в медленно движущейся очереди. Дежурный офицер спросил меня о причине явки, и я рассказал ему всю историю с получением призывных документов из люфтваффе. А потом произошло нечто совершенно неожиданное. В кабинет вошел сам рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, по сути, второй по популярности человек в Германии. Он остановился, обменявшись несколькими словами с людьми, стоявшими в очереди. К моему удивлению, он спросил, где я живу и хочу ли стать новобранцем «Лейбштандарта». Исполненный надежды, я не удержался и сбивчиво рассказал ему все, добавив, что в призывной комиссии меня, видимо, по ошибке записали в подразделение зенитной артиллерии.

– Хорошо, посмотрим, что можно сделать, – сказал он мне, прежде чем удалиться в соседний кабинет.

Я уже почти смирился с тем, что придется носить голубой мундир люфтваффе, когда Гиммлер вновь появился и направился прямиком ко мне.

– Не волнуйтесь. Скоро вас известят о принятом решении, – сказал рейхсфюрер.

В моей душе вновь загорелась надежда…

В феврале 1941 года поступили призывные документы из «Лейбштандарта». Я был вне себя от радости, понимая, что с проклятой пекарней скоро будет покончено и что с этого времени жизнь моя принимает куда более захватывающий оборот. Специальные радиовыпуски один за другим вещали о наших новых военных успехах. Что мне было терять? Я отчаянно пытался сыграть свою собственную небольшую роль в достижении «Endsieg», нашей окончательной и неизбежной победы…

Я чувствовал себя студентом, который только что получил заветное место в элитном университете, и в каждом моем шаге – несмотря на хмурое небо – играла весна, когда утром 1 мая 1941 года я шел по Финкенштейн-аллее. Я остановился на мгновение перед главными воротами к казармам, чтобы еще раз полюбоваться «Ewigen Rottenführer» (Вечными оберефрейторами). Приблизительно в 4 метра высотой, эти статуи производили внушительное впечатление. Я глубоко вдохнул, прежде пройти внутрь. Часовой у ворот коротко кивнул, как бы приветствуя меня в совершенно новом для меня мире. Направившись к сборному пункту, я присоединился к новобранцам, столпившимся перед четырьмя центральными столбами главного здания. Выше, на парапете, красовалась надпись: «ЛЕЙБШТАНДАРТ СС АДОЛЬФ ГИТЛЕР». Над парапетом высилась огромная статуя орла с наполовину распущенными крыльями. Орел, застывший в грозной позе, словно проверял, насколько силен ветер, и зорко осматривал свои владения. Теперь-то наконец я смог поверить, что мои дни в пекарне закончились, и вот-вот начнется мое превращение в солдата самого элитного формирования Германии.

Пока я с другими новичками томился в нетерпеливом ожидании, откуда ни возьмись появился солдат в бриджах для верховой езды. Единственный серебристый квадратик на темном «зеркале» его погона означал, что перед нами унтершарфюрер.

– Меня зовут Смеющийся Дьявол, – прокудахтал он, пошевелив перед лицом устрашающе длинными пальцами, словно дирижируя невидимым оркестром. – На сегодня я ваш дежурный унтер-офицер. Следуйте за мной.

Дежурный унтер-офицер препроводил нас в большой спортивный зал, где пахло свежим воском. В центре зала был боксерский ринг, а возле стен был разложен различный спортивный инвентарь. Почти час мы бродили вокруг, застенчиво поглядывая друг на друга. А потом Смеющийся Дьявол вернулся, чтобы проводить нас в столовую, где нас накормили бутербродами с колбасой. После еды мы возвратились в спортивный зал, где офицер объяснил нам правила поведения в казармах. Нам раздали одеяла, и внезапно прозвучала команда «Отбой». Я и еще две сотни других взволнованных юношей, явившихся в этот знаменательный для нас день на сборный пункт, улеглись прямо на полу. Но многие, в том числе и я, едва ли смогли сомкнуть глаза…

Ровно в 7:00 появился Смеющийся Дьявол, который показал нам, где находятся уборные.

– Всем побриться и тщательно привести в порядок ногти. Когда с мытьем будет покончено, вас распределят по взводам и казармам.

1-й взвод составляли самые высокие ребята, настоящие великаны, рост которых был не менее 190 сантиметров. С моими 186 сантиметрами я попал во 2-й из четырех взводов, расквартированных в блоке «Герман Геринг». Вообще, четыре взвода носили имена выдающихся деятелей рейха. В спальные помещения на верхнем этаже вели три лестницы. Подниматься наверх можно было по левой и средней лестницам, в то время как третья клетка служила только в качестве выхода. Это, объяснил Смеющийся Дьявол, сделано во избежание беспорядка, на случай внезапной команды немедленно покинуть казармы. В каждой комнате было по шесть сдвоенных коек. Между ними стояли металлические шкафчики.

– Шкафчики оставлять открытыми! Военнослужащий «Лейбштандарта» – человек честный и заслуживает всяческого доверия, – пояснил Смеющийся Дьявол. – Он никогда не позарится на вещи у своего товарища по оружию. Верность и честь – вот ваши руководящие принципы. Отныне и навсегда. Свою форму вы будете хранить в особом порядке – сначала шинель, потом первая униформа, вторая униформа и сверху – тренировочный костюм. Тренировочный костюм будет вашей одеждой на время тренировок. Место в нижней части шкафчика предназначено для хранения обуви. Одна пара – для ношения во время дежурств и вторая пара для тренировок.

И еще пара ботинок, которая всегда должна быть чистой.

В верхнем отделении шкафчика вы развесите свои рубашки и нижнее белье. Каски и вещмешки хранятся на самом верху. Ремни и шнурки должны быть развешаны на крючках на оборотной части дверцы. Наконец, слева еще есть немного места, где можно хранить хлеб, масло и прочую еду. В этой части шкафчика вы также складываете тарелки, столовые приборы и кружки. И помните – я ежедневно проверяю, чтобы убедиться, что все содержится в чистоте и лежит на своем месте.

Позже в тот же день мы забрали на складе у интенданта свою одежду и постарались вспомнить перечень инструкций, который нам сообщил Смеющийся Дьявол. Я с благоговением рассматривал надпись «Адольф Гитлер», вышитую серебряными нитями на манжете левого рукава моего кителя.

На следующее утро мы явились на медосмотр, на котором врачи определили, у кого какая группа крови. У меня оказалась группа крови I (0). Врач нацарапал «0» скальпелем на изгибе моей левой руки, около подмышки. Эта отметина все еще различима, несмотря на то, что с тех пор прошло больше семидесяти лет.

Я получил солдатскую книжку и алюминиевый жетон; и на том, и на другом было краткое обозначение моей части: 17. Kompanie Nummer 15 0 SS Verfugungs Тшрре. У эллиптического жетона было три разреза посередине, вдоль длинной оси. Это позволяло быстро и легко отломить половину жетона, в то же время оставив другую половину на шее погибшего солдата, личность которого иначе установить было бы трудно. Конечно, мой еще очень юный разум не зацикливался на таких ужасных вещах…

Обучение с самого начала было серьезным. На первой перекличке новобранцев приветствовал лично наш командир роты оберштурмфюрер Ганс Бекер. Несмотря на то что 1941 год еще не перевалил за половину, Бекер к тому времени уже был опытным боевым командиром, который воевал в Польше, во Франции и Греции.

Затем инструкторы проверили у нас ногти, обувь, внимательно осмотрели лица, чтобы на них не было и следов запрещенной щетины, проверили, достаточно ли коротко мы подстрижены и содержим ли в чистоте носовые платки. Они открыли наши ранцы, чтобы проверить принадлежности для умывания, зубные щетки и прочие вещи, которые нам понадобятся на действительной службе. Наконец, офицер объявил нам пароль на текущий день.

В течение последующих нескольких недель проводились бесконечные тренировки и учения, после чего нашу роту объединили еще с одной и сформировали 5.Wachbataillon Berlin – подразделение для несения караульной службы внутри города и за его пределами. Жизнь новобранца пришлась мне по душе, и должен признать, что последующие месяцы стали одними из самых счастливых в моей жизни. Хотя к тому времени, когда объявляли отбой, я зачастую оказывался совершенно измотан и, возможно, был ближе к тому, чтобы заплакать, а не рассмеяться…

Четыре раза я стоял часовым на южном конце Лихтерфельде, неподалеку от транспортных мастерских и от клетки, в которой жил бурый медведь. Этот зверь был подарком «Лейбштандарту» во время недавней кампании в Греции, и за ним было иногда забавно наблюдать. В другом случае я нес службу в штаб-квартире группенфю-рера СС Лео фон Йены, очень высокопоставленного и награжденного многочисленными медалями и орденами офицера, весьма типичного представителя плеяды ветеранов Первой мировой войны. Когда звонили в дверной звонок, я открывал дверь и проверял документы каждого посетителя, внося их фамилии в журнал – даже если бы это был лично фон Йена. Таковы были инструкции, и я выполнил их все без исключения. Лишь дважды расписание моих дежурств предусматривало несение караульной службы в садах рейхсканцелярии.

На 500-метровой асфальтированной полосе за казармами, известной среди новобранцев как Платфусс-аллее, проводились учения по строевой подготовке, зачастую длящиеся по нескольку часов.

– Смотреть вперед. Оружие на плечо. Марш!

И мы маршировали до тех пор, пока все команды не вошли к нам в подсознание и мы не научились выполнять их автоматически. Затем унтер-офицер громко рявкал: «Смирно!» – и мы должны были вытягивать носки ног как можно выше и переходить на торжественный марш (обычно это называлось «строевым шагом»). Наших инструкторов сопровождали музыканты полкового оркестра, которые играли Баденвейлерский марш, выбранный самим фюрером в качестве главной мелодии для «Лейбштандарта». Публично ее исполняли лишь тогда, когда он пребывал в своей берлинской резиденции.

Если кто-нибудь из нас показывал неудовлетворительные результаты, то ему назначали дополнительные «уроки». Припоминаю, как один из новобранцев не мог держать голову под правильным углом. Тогда унтер-офицер взял шнурок и привязал к уху бедняги кусок кирпича, который тот носил, пока не преодолел свой недостаток.

По вечерам, если оставалось свободное время, мы могли пойти в одну из двух столовых при казармах, где можно было купить кое-что для личного потребления – например, зубную пасту, лезвия или те же булочки. Как и многие из моих товарищей, я купил себе кепку и сразу же удалил из нее шнур, чтобы придать ей более небрежный вид. Можно было купить и пиво, и если к нам приходили посетители, то мы могли бы взять их с собой в столовую и угостить пивом. Мой брат Хорст, который был уже унтер-офицером в люфтваффе, обычно сопровождал меня до казармы. Здесь также был кинотеатр, оборудованный в длинном, узком помещении на первом этаже главного здания. Кинозал вмещал несколько сот человек, и здесь показывали все последние фильмы, включая фильм «Штуки» (пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87»), в котором мелодия из «Гибели богов» Рихарда Вагнера наполняет новыми эмоциями пресыщенного молодого пилота, и тот вновь готов рисковать жизнью ради будущего родины. Хотя картина содержала захватывающие сцены воздушных боев, ее главный посыл был очевиден: мы тоже должны продемонстрировать такой же дух самопожертвования, как и молодой герой.

* * *

Я был среди первых новобранцев, кому предоставили увольнительные. Это все благодаря моему брату, который однажды в воскресенье явился к нам в казармы со своей новой невестой. В медпункте он попросил дежурного унтер-офицера выдать мне пропуск, и я получил возможность провести несколько часов за пределами казарм. Разрешение было выдано, он подписал бумагу, заявив, что несет ответственность за мое возвращение к указанному времени. Мы отправились в местный бар на Лихтерфельде, где заказали себе кофе с пирожными. Я даже выпил пива, но позволил себе всего один-единственный бокал, так как солдатам «Лейбштандарта», элитного вооруженного формирования Германии, запрещалось потреблять слишком много алкоголя вне казарм. В столовой это правило не соблюдалось, и я провел несколько приятных вечеров, выпивая пиво и напевая солдатские песни вместе со своими новыми товарищами.

Мы прошли между огромными каменными барельефами обнаженных мужчины и женщины по обе стороны от двойных деревянных дверей, ведущих в плавательный бассейн при казармах на Лихтерфельде. Внутри инструктор выдал нам плавательные шорты.

– Надевайте – через пять минут будете нырять, – сказал он.

И здесь наконец дали о себе знать те долгие часы, которые я, будучи школьником, потратил на то, что просто стоял и дрожал от холода у бассейна, в то время как мои одноклассники с удовольствием плавали. Из-за операции по поводу аппендицита я так и не научился плавать…

В дальнем конце бассейна нас с планшетом в руках поджидал обершарфюрер, очень крупный и высокий мужчина с суровым и светлым лицом.

– Внимательно наблюдайте за инструктором, – приказал обершарфюрер. – Ничего сложного – просто повторяйте его движения.

Инструктор быстро взобрался на вершину 10-метровой вышки. Он замер на мгновение на краю самой высокой платформы, а потом спрыгнул ногами вниз. Он нырнул в воду всего в нескольких метрах от меня. Через несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, он вынырнул на поверхность и подплыл к боковой лестнице.

– Постройтесь у основания вышки, – скомандовал обершарфюрер. – Если кто-то из вас не умеет плавать, не волнуйтесь. Инструктор вытащит вас, если что.

Если что… Мое сердце ускоренно забилось. Я не любил воду, а высоту – и того меньше. Присутствие инструктора не слишком меня успокаивало.

Обершарфюрер заглянул в свой планшет.

– Бартман, вы первый.

Ухватившись за перила, я начал подниматься вверх по ступеням, уверенный, что вышка качается под моими ногами. Оказавшись наверху, я неохотно отпустил перила и подошел к краю пропасти. Далеко внизу отраженный свет из высоких окон в дальнем конце бассейна весело играл на поверхности воды. Колебание, даже секундное, означало бы мгновенное увольнение с военной службы в ваффен СС. Я глубоко вздохнул, задержав воздух в легких твердо сжатыми губами, и ступил в неведомое…

Порыв воздуха… потом давление воды на барабанные перепонки… Кожа покрылась крошечными пузырьками. Когда я открыл глаза, все вокруг показалось размытым, погруженным в молочный голубой свет. Стояла тишина. Мои руки инстинктивно забились, закрутились, проталкивая меня наверх с мучительной медлительностью. Наконец легкие потребовали новой порции воздуха, и я триумфально выдохнул, когда моя голова оказалась на поверхности воды!

Оружием новобранцев «Лейбштандарта» на период обучения стал пистолет Лютера Р08 («Парабеллум»). Он удобно размещался в кобуре и в качестве личного огнестрельного оружия был весьма сносным, хотя и мог заклинить, если в механизм попадали грязь или песок. Отвлекшись от обычной рутины, инструктор показал нам это оружие в казарме.

– Теперь слушайте внимательно, – сказал он. – На стрельбище я каждому выдам по пять патронов. Вставьте их в магазин и считайте, когда будете стрелять, – предупредил инструктор серьезным тоном.

После обеда мы взяли пистолеты и отправились в приказарменный тир, где стреляли в мишени с расстояния 25 метров. Сначала все мои выстрелы прошли мимо, но вскоре я значительно улучшил результаты.

Когда практическая стрельба была закончена, инструктор собрал нас вместе.

– Прежде чем вернетесь в казармы, чтобы почистить оружие, должен вас предупредить, что пистолет Р08 несколько отличается от других. Когда ствол отделяется от рукояти, высвобождается небольшая пружинка, которая при нажатии отпускает затвор. Если в пороховой камере остался патрон – а такое вполне может произойти, если вы не потрудились сосчитать число выстрелов, – затвор ударит по патрону.

Вернувшись в спальное помещение, мы принялись чистить оружие. И вдруг раздался громкий хлопок. В ошеломленной тишине все принялись судорожно озираться по сторонам. Воздух наполнился сильным запахом кордита[9]. Сидя на койке прямо напротив меня, Макс, новобранец с белокурыми волосами, родом откуда-то из-под Киля, сжимал обеими руками колено. Между его пальцами медленно сочилась кровь.

Привлеченный звуком выстрела, в помещение ворвался Смеющийся Дьявол.

– Что здесь, во имя всего святого, произошло?! – закричал он. Увидев, что произошло, он сурово предупредил: – Всегда убедитесь, что сосчитали все выстрелы. Я же предупреждал! – Осмотрев рану Макса, он несколько смягчился. – И помните: боль исходит из головы…

Нам выдали винтовки Gewehr 98 (7,92-мм винтовка Маузера образца 1898 г.). Эта модель применялась еще во время Первой мировой войны, но, поскольку все новобранцы «Лейбштандарта» были, как правило, рослыми ребятами, это крупное старомодное оружие подходило нам как нельзя лучше. У винтовки, которая досталась мне, был самый красивый рисунок на прикладе[10], который, отполированный до блеска за все эти годы, вызывал восхищение моих товарищей.

На стрельбище в окрестностях Берлина мы занимались стрельбой по мишеням из положений лежа, с колена и стоя. После каждого выстрела мы докладывали инструктору, который наблюдал мишень через бинокль, сообщая, в какое место, по нашему мнению, попала пуля. После нескольких дней тренировок я научился неплохо стрелять.

Освоив навыки стрельбы, мы начали боевую подготовку. Однажды во время отработки атаки на окопы противника я бросился на землю и начал стрелять из положения лежа. И вдруг мои ноги пронзила боль.

– Пятки нужно плотно прижать к земле, – рявкнул инструктор, надавивший сапогом на мои лодыжки, – если вы не хотите, чтобы они попали под пули или шрапнель.

Едва способный двигаться, на следующее утро я отправился в медицинский пункт. Врач обследовал мои распухшие лодыжки и спросил, что со мной произошло. Я подробно описал все обстоятельства, которые привели к таким травмам. Врач прописал мне два дня постельного режима. За это время я узнал, что командир роты Бекер вызывал к себе инструктора и обсуждал с ним этот инцидент. Несколько дней спустя я наткнулся на инструктора в коридоре.

– A-а, Бартман, – проговорил он, и в глазах его блеснул злобный огонек. – Через десять минут прошу явиться в мое спальное помещение в полной парадной форме.

Мой приход инструктор встретил насмешливым взглядом.

– Разве я не сказал, что нужно явиться в спортивном костюме? Живо переоденьтесь и через десять минут ко мне!

Когда я возвратился, он садистски улыбнулся:

– Пятьдесят приседаний, рядовой.

Я уже знал, что меня ждет: приседания, парадная форма; приседания, отжимания, снова парадная форма… бесконечный цикл, после которого я просто истекал потом. То, как долго я должен был терпеть это наказание, целиком зависело от настроения моего мучителя. Лишь через час он потерял интерес к пыткам. Бал-маскарад, как мы иногда здесь называли его, был закончен, но передышка оказалась недолгой.

– Теперь, – сказал инструктор, – мне нужно, чтобы ты вычистил всю обувь в этом помещении. До блеска!

После трудного дня на плацу все мои товарищи уже крепко спали к тому времени, когда я закончил уборку. Только после того, как унтер-офицер проверил мою работу и остался доволен результатом, он счел возможным разрешить мне отправиться спать. С трудом удерживая глаза открытыми, я вдруг услышал звук шагов на лестнице. Дверь открылась, и я увидел Смеющегося Дьявола. Он изящным жестом вытащил из кармана пару белых хлопковых перчаток.

– Ну что ж, теперь посмотрим, как ты выполнил работу, – несколько зловеще произнес он, засовывая в перчатки свои длинные пальцы.

С характерной усмешкой на лице он поочередно открыл дверь каждого шкафчика, чтобы тщательно проверить содержимое… и не нашел оснований для претензий. Даже кофейник на столе был вычищен до блеска. Я принял все меры, чтобы не дать ему ни малейшего повода помешать мне упасть в койку. И тут вдруг он указал на железную скобу, которая поддерживала балки крыши. Она была расположена высоко в углу комнаты.

– Посмотрю-ка там, – сказал он, оглядывая комнату, – принесите мне стол.

Даже если он встанет на стол, подумал я, не достанет. Однако все же подтащил стол.

Смеющийся Дьявол вскарабкался на стол и начал осматривать скобу.

– Мне нужно еще на что-то встать. Принесите мне что-нибудь подходящее.

Я принес небольшой столик, на котором мы играли в карты или в шахматы, и поставил на большой стол, прямо под железной скобой.

Унтер-офицер забрался наверх и снова осмотрел скобу.

– Нужно еще что-нибудь. Табурет.

Взобравшись на табурет, Смеющийся Дьявол провел облаченной в белую перчатку рукой по верхней части железной скобы. Вообще, учитывая высоту и непрочность конструкции, на которой он стоял, это был довольно смелый поступок. Когда он не спеша спустился вниз, то подошел поближе и молча поднес руку прямо к моему носу. В этот момент он был похож на актера пантомимы.

– Что, – спросил он снова, слегка наклонив голову набок, – что это такое?

– Пыль, унтершарфюрер, – стыдливо ответил я.

В «Лейбштандарте» мы, в отличие от вермахта, никогда не добавляли к званию вышестоящего начальника слово «господин»…

Раздался хлопок, и мне в лицо ударило небольшое облако пыли. Я закашлял и чихнул.

– Вымыть здесь все. Дочиста! Позже я вернусь и все проверю.

Я покачал головой, провожая взглядом унтершарфюрера, шаги которого постепенно стихли на лестнице. А потом, вздохнув, попробовал как-то настроиться на выполнение сверхзанудного задания. Я вытер все скобы, все балки, потом освободил от вещей каждый шкафчик и тоже начисто все протер. Я вымыл полы. Соседи по комнате начали жаловаться на шум, и я спешил закончить все поскорее, чтобы не мешать их отдыху. Полностью измученный и опустошенный, я наконец присел, вслушиваясь в храп моих товарищей и ожидая прихода Смеющегося Дьявола. Около 3 часов утра появился командир роты Бекер и спросил, почему я все еще не сплю. Я все ему рассказал.

– Отправляйтесь в постель, – приказал он. – Я сам этим займусь.

Бекер назначил унтершарфюрера дежурным еще на сутки, и на некоторое время я был избавлен от общения с ним.

На плацу, под зорким взглядом каменного орла на парапете, нас построили в шеренги, составляющие три стороны квадрата. Перед нами стояли оберштурмфюрер Ганс Бекер и командир взвода с полковым штандартом. По сигналу Бекера командир взвода опустил знамя, его отделанные золотом края переливались в солнечном свете, пока флагшток не занял горизонтальное положение. Представители от каждого взвода промаршировали вперед, и каждый положил левую руку на древко. Это послужило для всех сигналом вскинуть вверх правую руку.

Оберштурмфюрер Ганс Бекер прочитал текст «Fahneneid», военной присяги, напоминавшей клятву тевтонских рыцарей, о которых мой школьный учитель господин Верт рассказывал в классе несколько лет назад.

– Клянусь тебе, Адольф Гитлер, как фюреру и канцлеру рейха, быть верным и мужественным. Я торжественно обещаю быть преданным тебе и назначенным тобой начальникам до самой смерти, и да поможет мне Бог.

Гордо расправив плечи, я повторил присягу, поклявшись, как и все, отдать свою жизнь за фюрера.

Глава 4

До свидания, Лихтерфельде!

Все до блеска начистили сапоги и вычистили униформу. На них не было ни пятнышка! Мы выглядели просто великолепно. Я с нетерпением ждал своего первого официального отпуска. Позавтракали мы в спальном помещении. Потом появился Смеющийся Дьявол и придирчиво осмотрел каждого, желая убедиться, что мы оправдали высокие надежды «Лейбштандарта». Довольный нашим внешним видом, он одобрительно кивнул и удалился. Помещение наполнил гул ликования, напоминавший шум и веселье на школьном дворе. Полчаса спустя из-за двери вновь появилась голова унтершарфюрера.

– Командир роты Бекер желает с вами поговорить. Общий сбор на плацу ровно через пять минут.

Мы поправили свои головные уборы и помчались вниз по лестнице. Смеющийся Дьявол и командир роты Бекер уже поджидали нас на плацу.

Стуча сапогами, мы энергично построились в ровные шеренги. На бледно-голубом безоблачном небе ярко сияло солнце. Все были бодры, предвкушая скорую встречу с друзьями и родными.

– Смирно! Равнение на середину.

– Солдаты, – торжественно обратился к нам командир роты, – у меня для вас неприятные новости. С сожалением довожу до вашего сведения, что ворота казармы отныне закрыты. Отпуск отменен до особого распоряжения. – После длинной паузы он продолжал: – Сегодня утром наш фюрер выступил со специальным заявлением по радио. У меня есть стенограмма этого заявления, которую я сейчас зачитаю.

Последние слова в этой длинной речи звучали примерно так: «Судьба Европы и будущее рейха теперь в ваших руках, и да поможет нам Бог в этой борьбе!»

Мы стояли в гнетущей тишине, пытаясь осознать всю чудовищность внезапного объявления: мы теперь в состоянии войны с Россией!

– Солдаты «Лейбштандарта»! – громко крикнул Смеющийся Дьявол. Глаза его были широко раскрыты, а голос дрожал от гордости. – Вы знаете, что делать, когда вернетесь в казармы. Вы должны быть готовы в любую секунду выполнить приказ. Рота, разойтись!

Мы тут же поняли, что обучение, строевая подготовка и караульная служба подошли к концу, и взволнованно перешептывались друг с другом, когда направились обратно в казармы. Как раз в этот час разворачивался «План «Барбаросса» – операция по молниеносному наступлению на большевиков. Наши вожди ожидали, что русские, несмотря на соглашение с нами, наверняка воспользуются шансом ударить нам в тыл, когда мы решим вторгнуться в Англию. Чтобы предотвратить эту угрозу, наши войска перешли в наступление на широком фронте, простиравшемся от берегов Балтики до Черного моря[11].

Мы упаковали свои вещмешки и принялись ждать. Поначалу все судорожно бросались к окнам, заслышав рев грузовиков на плацу, но никакого сигнала нам пока никто не подавал. Взволнованная болтовня постепенно уступила место мрачной тишине. Вечерний прием пищи прошел без новостей. Когда стемнело, мы улеглись на койки в полном обмундировании, лишь сняв сапоги.

После утренней переклички мы вернулись к обычной рутине. День прошел без особых происшествий. После наряда я наткнулся на Макса.

– Слышал о Бекере?

– Я был в карауле и ни с кем не разговаривал, – ответил я.

– В него стреляли. Прошлой ночью его отвезли в госпиталь СС на Унтер-ден-Эйхен.

Странные новости…

– А кто это сделал?

– Часовой у рейхсканцелярии. Такие ходят слухи, – ответил Макс.

Подробностей стрельбы никто толком не знал, но в казармах из-за этого уже царило оживление. Позже мы выяснили, что Бекер проверял посты у рейхсканцелярии, прячась среди кустарников. К сожалению, он не смог вовремя ответить, когда часовой окликнул его. Тот взял и выстрелил. Пуля угодила в правую ногу Бекера, возле паха, и вышла наружу.

За безукоризненное исполнение служебного долга часового тут же произвели в обершутце (рядового первого класса). Хотя, конечно, все могло сложиться намного хуже, причем как для него самого, так и для Бекера…

* * *

В начале августа 1941 года мы получили известие о скорой приписке к полевой части. Однако у меня возникли некоторые сложности. Инфекция, развившаяся на правом указательном пальце после небольшого ушиба, требовала вскрытия и последующей медикаментозной обработки. За день до предполагаемого отъезда из Лихтерфельде я явился к нашему ротному врачу.

– Шутце Бартман, я вижу, что палец ваш еще не полностью зажил, – сказал он после осмотра и повторного изучения записей в своем журнале.

– Оберштурмфюрер, это не мешает мне полноценно пользоваться оружием. Боль, скорее, у меня в голове, – бодро ответил я, повторив фразу, которую старательно вдалбливали в каждого новобранца.

На лице врача мелькнула раздраженная улыбка.

– Однако я должен предложить вам шанс остаться в Берлине, пока ваша рана не будет излечена полностью.

– Я предпочел бы находиться со своими товарищами, – ответил я с невольной мольбой в голосе.

Доктор кивнул, взяв ручку из держателя на столе, и дописал несколько строчек в документах.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Вы отправляетесь завтра, на том же поезде, что и ваши товарищи!

После утренней переклички каждый получил большую салями, банку мясных консервов и немного масла и хлеба. Мы упаковали провизию в вещмешки и построились для марша к железнодорожной станции в Лихтерфельде, где перрон был уже переполнен штатскими и военными. Военный оркестр играл какой-то пронзительный марш, укрепляя в нас, на все согласных жертвах, иллюзию неуязвимости. Обергруппенфюрер фон Йена обратился с речью, от которой мы почувствовали себя героями. Героями, которым предстояло «завалить» большевистского «медведя» и спасти европейскую культуру. Когда ободряющая речь фон Йены была закончена, мы с воодушевлением погрузились в вагоны ожидающего нас эшелона.

Все пытались протолкнуться поближе к окну и еще раз увидеть красочную сцену на перроне. 16—17-летние девушки из Союза немецких девушек (Bund Deutscher Madel) махали нам небольшими красными флажками со свастикой, в то время как рота юношей из «гитлерюгенда» выкрикивала лозунги. Праздничное настроение нарушил пронзительный свисток, и военный оркестр заиграл «Прусскую славу» (Preussens Gloria). Паровоз фыркнул, словно черный механический дракон, с нетерпением ожидающий, когда же можно двинуться в путь. Находящиеся в вагонах качнулись в унисон, когда поезд пришел в движение. По перрону, тряся косичками, бежала спортивного вида девушка. С грустной улыбкой на лице она посылала воздушные поцелуи одному из солдат.

Собравшись хаотичными группами, матери прикладывали к мокрым от слез лицам носовые платки. Когда эшелон набрал ход, я пробрался к открытому окну и махнул рукой, успев в последнюю секунду поймать взгляд матери. Она с трудом натянула улыбку на бледное лицо и, взмахнув носовым платком, ответила на мое прощание.

Над шпилями большого города повисло кроваво-красное солнце. Поезд замедлил ход. Скучающие лица моих товарищей посветлели. Мелькнул дорожный знак: «Краков». Еще до полной остановки эшелона унтер-офицеры и офицеры принялись открывать двери вагонов. Мы высыпали на платформу и выстроились повзводно, ожидая дальнейших указаний от командиров.

– Подходящего транспорта нет. Добираться к месту назначения придется пешим порядком, – объяснил один из офицеров.

Вечерний воздух был свеж и приятен, и я надеялся вскоре вытянуть ноги и как следует отдохнуть после долгого перегона. Напевая солдатские песни и стуча сапогами, мы дружно маршировали по мостовой. В голове у меня снова мелькнула мысль о том, что это и есть воплощение юношеской мечты – стать солдатом знаменитого «Лейбштандарта».

Приближались сумерки. Маршируя вдоль трамвайных рельсов, мы прошли по мосту через Вислу. Вскоре рельсы исчезли за двумя массивными деревянными воротами, над которыми виднелась надпись на иврите. На вершине центрального столба, разделяющего створки ворот, красовалась шестиконечная звезда Давида.

Как будто повинуясь собственному тайному желанию, правая створка ворот со скрипом открылась перед нами, словно приглашая в мрачный и зловещий мир. Мы притихли и молча маршировали по темным улицам. Сверху, из открытых окон, на нас испуганно смотрели изможденные лица. Из-за открытых дверей обветшалых домов то и дело раздавались насмешливые выкрики. Чьи-то руки подносили к окнам горшки с нечистотами и выплескивали прямо на улицу, норовя попасть в нас.

– Не обращайте внимания, – приказал офицер, – у них тут свои обычаи и законы…

Покинув район гетто, мы проследовали вверх по дороге, пока не добрались до казарм, где были расквартированы части дивизии ваффен СС «Мертвая голова». Войдя в казарму, мы швырнули вещмешки на койки. Те, на кого все-таки попала вылитая из окон моча, принялись стирать одежду. К счастью, большинство сослуживцев из моего взвода избежало этой малоприятной участи. Пока я дожидался отбоя, в голове у меня то и дело всплывали мрачные картины из гетто. В одночасье война перестала казаться мне такой уж героической…

Утром возобновилась обычная рутина – переклички, новые инструкции, еще больше подготовки. Так продолжалось четыре или пять дней, потом нас снова отвезли на железнодорожную станцию, на этот раз пришлось трястись в вагонах для перевозки скота, сидя на устеленном соломой полу. От торжественного отъезда из казарм на Лихтерфельде нас уже, казалось, отделяла теперь целая вечность. Мы отправились в утомительный путь, все время петляя и куда-то сворачивая, чтобы, как нас проинструктировали, ввести в заблуждение вражеских шпионов.

После нескольких дней пути мы, изнывая от духоты, прибыли на отдаленную железнодорожную станцию. Я в удивлении уставился на окрестный пейзаж – безбрежное море переливающихся на солнце желтых подсолнухов. Мы вышли из эшелона и сели в грузовик, который по петляющей дороге привез нас к какому-то большому амбару. Здесь нам и предстояло провести ночь. К тому времени я уже отбросил мысли о еврейском гетто, загнал их в самые дальние закоулки памяти. Да, неприятно, но, в конце концов, это не мое дело. Ах, эта извечная юношеская наивность!

С наступлением сумерек мы собрали хворост в соседней роще и разожгли большой костер. Усевшись вокруг, мы принялись напевать давно знакомые песни, которые уже пели тысячу раз. Появился пожилой крестьянин. Стоя поодаль, он смотрел на нас и слушал, как мы поем. Дежурный унтершарфюрер, отвечающий за наш небольшой отряд, жестом пригласил его подойти поближе. Крестьянин подошел к нам. Мы улыбнулись. С ним заговорил один из наших товарищей, который знал несколько слов по-русски.

Но старик крестьянин ответил на чистейшем немецком:

– Вы не возражаете, если я послушаю?

Оказалось, что это украинский фольксдойче, этнический немец, предки которого обосновались на Украине много лет назад. Все засмеялись и с надеждой посмотрели на унтер-офицера. Тот кивнул и подозвал украинца:

– Подойдите и садитесь с нами у огня.

Пока мы непринужденно болтали, подошло еще несколько украинцев, и среди них молодая женщина приблизительно 25 лет.

– Еще несколько месяцев назад, – рассказала она, – у меня было три брата. А теперь нет ни одного. Всех увели коммунисты. Пять лет назад мои братья жаловались на колхозные порядки, – объяснила она. – Их тут же осудили, назвали кулаками, врагами народа. Понятия не имею, где они теперь. Мои письма властям остаются без ответа. Сейчас они арестовали почти всех, кто младше шестидесяти лет. Обвиняют в шпионаже. Один только Бог знает, где теперь мои братья.

– Нам всем повезло, что мы выжили, – сказал старик, взмахнув рукой. – Меньше десяти лет назад нас тут морили голодом. Страшные были времена. Даже были случаи людоедства: некоторые похищали детей, чтобы потом съесть их. Иногда, говорят, на это решались даже их родные, доведенные голодом до безумия…

Я с трудом мог поверить, что в таком плодородном крае может случиться голод.

– А вы сами видели что-нибудь подобное? – спросили мы. – Случаи людоедства?

– Самому не приходилось. Открыто такими вещами никто не занимался, тем более на виду у соседей, – ответил старик, опустив глаза. Он поднял ветку, лежащую у костра, с грустным видом поднес к огню и держал, пока та не начала тлеть. – Во время голодомора я потерял четырех внуков. Да, голодомора – так мы называем эти страшные времена. – В его мокрых от слез глазах отражались языки пламени. – А лакеи коммунистов прибивали к стенам и телеграфным столбам плакаты, на которых было написано, что есть детей – это варварство.

– А из-за чего начался голод?

– Да никакого голода не было, – ответил старый крестьянин, и в его хриплом голосе послышались нотки отвращения. – Это делалось преднамеренно[12]. Мы сопротивлялись коллективизации. Доходило до того, что некоторых заставляли собственноручно рыть себе могилы и тут же расстреливали. Они забрали у нас инвентарь и весь урожай. Не было никаких сил смотреть на то, как голодают наши люди: лица матерей почернели, детишки исхудали, их кости сделались тонкими, как барабанные палочки. Я ненавижу Сталина, и пусть Бог услышит мои слова!

Теперь, чувствуя себя скорее освободителем, нежели завоевателем, я был убежден, что наше присутствие в этой части света целиком и полностью оправдано. Я ведь собственными ушами слышал, что рассказывали люди о сталинской жестокости. И решил, что, описывая большевизм, Гитлер нисколько не преувеличивал – или, по крайней мере, так мне казалось в то время…

Мрачное молчание нарушил веселый голос унтершарфюрера:

– Друг мой, теперь здесь мы, и вам больше не стоит беспокоиться о Сталине.

И звучным голосом он запел: «На лугу цветочек маленький расцвел…» – фрагмент из известного нацистского марша «Эрика».

Пение помогло немного смягчить воцарившуюся атмосферу отчаяния. За первой песней последовали другие, как на немецком, так и на украинском языках. Все собравшиеся возле костра наслаждались веселой компанией до тех пор, пока не пришел унтерштурмфюрер (лейтенант войск СС) и не напомнил, что настало время отбоя. Мы умоляли его разрешить нам продолжить эту стихийную вечеринку.

– Нам ведь не повредит немного получше узнать местных жителей, – пробовал объяснить наш унтершарфюрер.

– Когда я подаю команду, – поднял голос унтерштурмфюрер, – то ожидаю немедленного повиновения – без колебаний и ненужных вопросов. Вы понимаете? Вы же солдат «Лейбштандарта»!

– Но, унтерштурмфюрер!.. – рискнул вмешаться кто-то из моих товарищей, но офицер сразу же перебил его:

– Еще одно слово, и каждый из вас предстанет перед военно-полевым судом СС.

С этими словами он круто развернулся и исчез в тени соседних деревьев.

А наш унтершарфюрер – сын фермера с румяным лицом – негромко, но так, чтобы все услышали, проговорил:

– Любитель правил и инструкций… А ладить с людьми так и не научился…

Вообще-то подобное буквоедство было редким явлением: другие командиры, под началом которых мы служили, были все, без исключения, прекрасными людьми и умели расположить к себе простых солдат. Несмотря на приказ унтерштурмфюрера завершить посиделки у костра, наш непосредственный начальник разрешил нам задержаться там до полуночи…

Выспавшись, мы продолжали путь к линии фронта. На синем небосклоне ярко сияло солнце, а мы, словно туристы, внимательно разглядывали проплывающие мимо пейзажи. В полях цвели огромные – выше человеческого роста – подсолнухи.

– Какие красивые, – сказал я нашему унтершарфюреру.

– Да уж, красивые – только это смертельная ловушка для пехоты.

Несколько дней спустя полил сильный дождь. Под колесами наших грузовиков и бронетранспортеров дороги быстро превратились в грязное месиво. Раз за разом мы вынуждены были вылезать из грузовиков, чтобы вытолкнуть их из грязи. Однажды мы никак не могли вытащить застрявший грузовик. Тогда откуда-то подвели колонну военнопленных; это были первые русские солдаты, которых мне довелось увидеть. Их заставили веревками вытаскивать завязшие в грязи грузовики и мотоциклы. На следующий день в небе снова ярко светило солнце. Грязь быстро высохла, и дороги вновь стали проходимыми.

Я был одним из 674 новобранцев, прибывших в составе пополнения, чтобы компенсировать тяжелые потери, понесенные «Лейбштандартом» во время недавнего сражения под Уманью и захвата Киева.

Однажды нас выстроили у ограды прекрасного загородного дома, который служил нашим полковым штабом. Зепп Дитрих, командир «Лейбштандарта», подошел к нам, пожал кое-кому руки и дружески поприветствовал. В это время офицеры начали отбирать личный состав для своих подразделений. Наши ряды быстро редели, и вскоре я оказался в числе десятка молодых солдат, перед которыми стояли Зепп Дитрих, унтерштурмфюрер и роттенфюрер.

– 4-я рота – это хорошо экипированное подразделение атаки. Имеет на вооружении 12 минометов и 12 станковых пулеметов, распределенных по трем взводам, – объяснил унтерштурмфюрер. – В каждый пулеметный расчет входит пять шутце (рядовых). Шутце номер один несет и стреляет из пулемета. Шутце номер два отвечает за лафет, треножник для направления пулеметного огня в определенный сектор обстрела. Каждый из остальных членов расчета несет по два ящика с патронами – по 600 патронов в каждом – и запасной пулеметный ствол. – Посчитав, он отобрал восемь моих товарищей. – Эта группа отправится с роттенфюрером, который сопроводит вас к пулеметным взводам.

Унтерштурмфюрер продолжил речь, а Зепп Дитрих наблюдал за происходящим, пристально вглядываясь в наши лица.

– Остальные войдут в группу управления роты, которая занимается обеспечением связи. Эта задача жизненно важна для нашего боевого успеха. Ваши обязанности будут включать прокладку телефонных кабелей и доставку донесений. Пулеметный и минометный огонь обеспечивает поддержку наших фронтовых пехотных частей, задача которых – вытеснить противника с оборонительных позиций в зоны поражения. Это эффективная боевая техника, зачастую приводящая к тотальному уничтожению противника, но успех во многом зависит от связи, точной связи между…

Нахмурившись, унтершарфюрер взглянул на небо.

Я машинально повернулся, чтобы понять, что происходит, и вдруг заметил пятно в небе, которое стремительно приближалось к нам. Потом услышал гул. От сильного глухого удара в бок я рухнул в мелкую траншею по другую сторону от изгороди. Опомнившись, я увидел, что рядом со мной лежит Зепп Дитрих, а вокруг клубится пыль от пуль, которыми неведомый враг осыпал нас откуда-то сверху.

Над головой проревел русский истребитель…

– В следующий раз, когда увидите подобное, немедленно бросайтесь в укрытие, – с улыбкой проговорил Зепп Дитрих – я ведь не всегда буду рядом, чтобы о вас позаботиться…[13]

Глава 5

Урок практической телефонии

Мы взяли Херсон. Здесь наш обершарфюрер получил ранение в руку. Мы миновали кладбище советских солдат, посмеялись над товарищами из горнострелковой дивизии и их верблюдами. Несколько дней мы нежились на солнце, грызли семечки, поглядывая на Черное море и его чернильную синеву, усиленную могучими пенистыми волнами. А потом нам было приказано отправляться на северо-восток, к Бериславу на берегу Днепра.

Ранним утром 10 сентября 1941 года мы достигли крутого берега, обрывающегося к Днепру. Впереди силуэты солдат, казалось, сливались с землей, когда они начинали спуск в долину, к длинному понтонному мосту, который растянулся на сотни метров к туманным теням на противоположном берегу. Вскоре настала очередь нашей 4-й роты. Шелест обмундирования, лязг металла, возбужденный смех в ответ на чью-нибудь шутку – такие звуки издавали молодые люди, собирающиеся в борьбе с большевизмом рискнуть всем на свете.

Звонкий свист заставил меня встрепенуться. Раздался крик:

– Все в укрытие!

Я тут же растянулся на земле, начав судорожно искать канаву или яму. Ударные волны от взрывов сотрясали каждую косточку в моем теле. Земля и камни летели в воздух, словно из жерла мощнейшего вулкана. Откуда-то с противоположного берега реки русский корректировщик направлял огонь артиллерии прямо на наше расположение. У меня дрожали руки и ноги. Как и другие новобранцы вокруг, я понятия не имел, что делать.

На наше счастье, неподалеку раздался чей-то уверенный голос:

– За мной!

Это был унтершарфюрер Гейнц Новотник. Несмотря на свои 20 с небольшим лет, для нас, еще совсем зеленых новичков, он был «старым зайцем», опытным солдатом, который прошел целым и невредимым через битву под Уманью. Этот человек не понаслышке знал искусство выживания. Доверившись его опыту, мы рванули вперед и бросились на землю под выступ обрывистого берега, с ужасом вздрагивая от рвущихся наверху снарядов.

– Видите, – ревел Новотник, и его голос заглушил шум канонады, – здесь вполне безопасно и можно отсидеться: снаряды ложатся на склоны или поверху.

Пока продолжался обстрел, мне удалось совладать с нервами, и я уже не обращал внимания на крики и стоны раненых, которые, казалось, раздавались отовсюду.

Новотник перекатился на спину и указал на небо:

– «Штуки»!

В этой суете я не расслышал, как подоспели наши самолеты. Уши Новотника, более чуткие и давно привыкшие к шуму войны, в отличие от моих, сразу различили характерный рев моторов немецких пикирующих бомбардировщиков Ю-87 «Штука». Сотни солдат закричали, радостно приветствуя своих, когда «Штуки» ровным строем промчались над нами. Превратившись в едва различимые пятнышки, они спикировали на цели, и мы услышали знаменитые «иерихонские трубы», душераздирающий, наводящий ужас рев, который издают эти самолеты, когда вот-вот сбросят свой смертоносный груз. На противоположной стороне реки раздались взрывы, заклубился дым. Обстрел со стороны противника резко прекратился. Мой первоначальный страх прошел, уступил место экстазу. Я ведь, по сути, только что выжил. А сколько еще раз мне предстояло это повторить?..

Когда мы добрались до реки, то миновали аккуратную прямоугольную конструкцию, слегка приподнятую над общим уровнем земли. Накрест сложенные бревна выступали к реке, словно кучка бледных, серых призраков с вытянутыми руками.

– Румынские инженеры, – объяснил Новотник. – Это они построили мост.

Рядом стоял бронетранспортер с зенитной установкой, скрытой под камуфляжем из веток прибрежных кустарников. Сидевшие у пушки зенитчики невозмутимо всматривались в небо. Пока мы перебирались через реку, внезапно из камышей, хлопая крыльями, вылетела стая водоплавающих птиц. Я следил взглядом за их низким полетом через темное русло реки. Русло, которое наверняка поглотило бы меня, человека, до сих пор не умеющего плавать, если бы я вдруг по неосторожности свалился с этого наспех сооруженного деревянного моста.

Я быстро усвоил, что выжить на Восточном фронте – задача крайне трудная, и здесь никак не обойтись без ангела-хранителя. Его следующего вмешательства долго ждать не пришлось. Нашему продвижению помешало русское боевое подразделение, окопавшееся в мелком овражке. Пехотинцы 1-й роты заняли позиции по дальнему краю поля, приблизительно в 2 километрах от ротного командного пункта, и начали перестрелку с противником. Пробираясь по сухой, покрытой выжженной травой земле, я тянул к ним телефонный кабель.

Я уже почти закончил прокладку линии связи, то и дело замирая от свиста шальных пуль. В общем, управился довольно быстро и был доволен тем, что хорошо выполнил свои обязанности. В 20 метрах впереди меня двигалась горстка наших пехотинцев. Когда мы преодолели уже половину пути, внезапный глухой удар заставил меня броситься на землю и инстинктивно искать укрытия. Подняв голову, я увидел столб тонкой пыли, висящий в воздухе, словно призрак. Когда пыль улеглась, один из пехотинцев закричал:

– Санитара! Санитара!

У меня кровь застыла в жилах. Одному из наших не повезло: бедняга наступил на вражескую мину. Судорожно оглядевшись, я заметил всего в нескольких метрах правее себя травяной дерн, более сухой и желтый, чем остальные. Под ним затаилась еще одна наспех замаскированная противопехотная мина. Я понимал, что без связи с командным пунктом наши минометные и пулеметные расчеты не смогут поддержать пехоту. И тогда она не сможет сдержать возможную контратаку противника. Возвращаться назад было нельзя. Я уже дважды благополучно пересек минное поле. Вручив жизнь своему ангелу – хранителю, я вскочил и, боясь каждого шага, продолжил прокладку кабеля.

Когда я проходил мимо раненого солдата, один из его товарищей уже пытался остановить обильное кровотечение из культей оторванных ног, в то время как другой схватил его за руку, чтобы тот не дергался. Я всеми силами старался не представлять себе ту боль, которую испытает этот несчастный, когда пройдет первый шок.

Когда я добрался до позиций стрелков, меня подозвал офицер. Я поставил ящик с телефоном на землю рядом с ним и воткнул провод заземления в сухую землю.

Офицер взял телефонную трубку и стал набирать командный пункт.

– Плохое заземление! – крикнул он. – Нет связи!

Я стал возиться с проводом заземления.

– Помочись на него! Нет, ну чему они там только учат этих желторотиков?..

Усвоив важный прием из области практической телефонии и не желая более испытывать судьбу и перетруждать своего ангела-хранителя, я на обратном пути к командному пункту все-таки обошел минное поле, совершив пятикилометровый крюк…

Глава 6

На таганрог

Яростно наступая вдоль северного побережья Азовского моря, мы, несмотря на упорное сопротивление русских, взяли Мелитополь, а потом ликвидировали прорыв противником линии фронта на участке наших румынских союзников. Продолжая наступать в восточном направлении, мы взяли Бердянск. Именно здесь после того, как меня прикрепили к пехотному взводу, я впервые ощутил на себе, что значит очистить окопы от Советов. Незаметно добравшись до траншей противника, мы разделились на две группы, и каждая бросилась на выбранный для удара участок. Неуверенность защитников, которые не знали, откуда сейчас ждать беды и кто сейчас вынырнет из соседней траншеи, свой или враг, давала нам решающее преимущество.

Упиваясь сиюминутным успехом, мы запели от радости. Надо отметить, что здесь мы все хорошо загорели, а наши волосы были выбелены жарким украинским солнцем. Мы пели победные марши вплоть до Таганрога, а к тому времени наши глотки уже совсем охрипли…

Наши грузовики остановились, пропуская колонну беженцев. Свои пожитки они несли в больших мешках, перекрученных посередине и перекинутых через плечо – так, чтобы одна половина болталась спереди, а другая – сзади. Такой прием давал возможность нести дополнительный груз в руках.

Три офицера из первого грузовика, до которого от нас было метров пятьдесят, соскочили на землю и закричали на беженцев, чтобы те не мешали нашему движению. Беженцы, главным образом женщины и дети, неохотно посторонились, образовав рваную линию вдоль придорожной траншеи.

Когда мы проезжали мимо них, одна девушка лет восемнадцати опустила свой мешок на землю и ловким движением руки заправила прядь темных волос за ухо.

– Счастливого пути, – произнесла она по-немецки и помахала рукой. Возможно, это были единственные немецкие слова, которые она знала.

– Спасибо, спасибо, – ответил один из солдат, сидящий у борта грузовика, и его загорелое лицо озарила широкая белозубая улыбка. – Боже, да она хорошенькая! – воскликнул он, вытягивая шею, чтобы подольше держать девушку в поле зрения, пока грузовик проезжал мимо офицеров, стоявших у края дороги и наблюдавших за продвижением колонны.

Я уже и не думал, что снова услышу голос этой девчонки, но потом вдруг до нас донеслись ее крики, которые не смог заглушить даже рев моторов. Мы все вскочили со своих мест, чтобы посмотреть, что там стряслось.

– Ради бога, что еще за шутки?! – сердито воскликнул один из товарищей.

В конце колонны девушка изо всех сил пыталась вырваться из объятий одного из крепких немецких солдат. Офицеры, встревоженные происшествием, бросились к девушке, на ходу выхватывая пистолеты. А та, не в силах совладать с насильником, отчаянно кричала и плакала, пока тот срывал с нее одежду, не обращая внимания на приближающихся к нему офицеров.

Трое офицеров с трудом оттащили от перепуганной девчонки одного из ветеранов «Лейбштандарта», участника Греческой кампании[14], и толкнули его на землю. Раздались пистолетные выстрелы, и солдат остался неподвижно лежать на земле. Раскрыв рот от удивления и ужаса, мы провожали взглядами офицеров, которые торопились занять места в головном грузовике нашей колонны. Оставленный гнить у обочины дороги, мертвец больше не был одним из нас. Полученный в тот день урок не потребовал никаких объяснений…

Крупный город на берегу Азовского моря Таганрог, с его металлургическим и авиационным заводами, а также прочими промышленными объектами, был для нас важной стратегической целью. Наше подразделение, изрядно поредевшее от потерь в недавних боях, состояло приблизительно из 300 человек и горстки «штурмгешутце» (самоходных бронированных штурмовых орудий, которые, как и танки, перемещались на гусеницах).

Оставив позади реку Миус, мы двигались походным маршем вдоль железной дороги, ведущей к Таганрогу с юга. Особого сопротивления со стороны русских не было, и мы не снижали скорость, а группа управления роты, в которой состоял я, занимала один из трех грузовиков, выделенных «Лейбштандарту» лично президентом фон Гинденбургом в 1932 году. Наш грузовик двигался примерно в середине колонны.

Однажды мы резко остановились. Вскочив с места, чтобы осмотреться, я увидел, как гауптштурмфюрер Кроха с биноклем в руке осторожно пробрался к краю железнодорожной насыпи слева от нас. Осмотрев местность, он приказал минометным расчетам взять под прицел участок у обочины дороги. Пулеметные расчеты заняли позиции наверху. Распределили боеприпасы. Вдали клубилась красная пыль: по направлению к нам двигался крупный кавалерийский отряд противника – из 300 или 400 всадников и множества повозок.

Тоном человека, которому только что посчастливилось отыскать клад, один из пулеметчиков с улыбкой отметил:

– Мы их сейчас перестреляем, как уток, если только они нас не засекут.

Мы заглушили моторы. С каждой минутой русские были все ближе и ближе. До нас донеслась негромкая песня. Красивая и мелодичная, она звучала то громче, то тише, словно перышко, трепещущее на прохладном ветерке. Совершенно не подозревая о нашем присутствии, русская колонна оказалась прямо перед нашими позициями.

– Огонь!

Люди и лошади смешались в кучу, попав под каскад минометных разрывов. Повозки переворачивались и разбивались вдребезги. Русские, а среди них было немало штатских, в поисках укрытия в панике бросились в тыл. Но щелкнули затворы наших пулеметов, и рассеянные группы противника попали под смертоносный перекрестный огонь. Одному из комиссаров удалось на время восстановить дисциплину и даже организовать подобие кавалерийской атаки, но, ведя огонь из более выгодной позиции, мы безжалостно пресекли эту вылазку.

По мере того как количество целей значительно уменьшилось, наш огонь перестал быть таким интенсивным, как вначале. Вскоре передали приказ прекратить огонь. Пулеметы заглохли так же внезапно, как и начали свой смертельный отсчет. Послышались слабые стоны раненых и хрип лошадей. Несколько ошеломленных русских вскочили на ноги. Подняв руки, они ожидали своей участи.

Один из наших офицеров крикнул:

– Теперь на Таганрог! За нами части вермахта – пусть они занимаются ранеными.

* * *

Нашему продвижению на Таганрог пытались помешать два русских танка, однако мы не были настроены терять время. Четыре пулемета открыли по ним огонь. Вообще, под интенсивным пулеметным огнем неопытный экипаж танка может запаниковать, и к тому же всегда есть вероятность, что шальная пуля возьмет да и залетит в щель между башней и корпусом, повредив механизм, вращающий башню.

Пока русские танки пыхтели и скрипели, а их пушки угрожающе покачивались в нашем направлении, открыло огонь наше самоходное противотанковое орудие из соседнего батальона. Первый танк взорвался изнутри с жутким грохотом. Его башню оторвало, она рухнула на землю и замерла, совершив несколько оборотов. Прежде чем успел отреагировать командир второго танка, наше противотанковое орудие сделало еще один выстрел. Второй танк немного вздрогнул, а потом остановился как вкопанный. Из подбитой машины повалил дым. Несмотря на град пуль наших пулеметов, люк танка открылся, и один из членов экипажа попытался в отчаянии выбраться. Но, качнувшись назад и раскинув руки, он рухнул, сраженный пулями, на стальной остов, который всего несколькими секундами ранее еще считался боевой машиной.

В самом сердце города, вооруженный карабином Gewehr 98, я решил укрыться в магазине на дороге, ведущей к порту. Обходя груды щебня, чтобы случайно не упасть и не подвернуть лодыжку, я для равновесия держал карабин на вытянутых руках. И тут где-то на полпути к цели справа от меня возникла яркая фиолетовая вспышка. Невидимая сила ударила меня по руке и опрокинула на землю. Какое-то мгновение я лежал абсолютно неподвижно, слушая, как бьются о каску маленькие камешки, подброшенные в воздух взрывом.

Подумав, что получил тяжелое ранение в руку, я мысленно повторил правило, которое усиленно вдалбливали мне на Лихтерфельде: «Боль у тебя в голове». В дымке тонкой пыли я с трудом поднялся на ноги и с удивлением обнаружил, что, если не считать нескольких царапин на руках, в целом я еще легко отделался. Я огляделся в поисках своего карабина. Сначала я даже не узнал разбитое оружие в куче щебня. Шрапнель, которая могла бы запросто оторвать мне ногу, напрочь отбила красивый приклад. Да, видно, снова меня выручил мой ангел-хранитель.

Укрывшись в дверном проеме и почувствовав себя в относительной безопасности, я бросил взгляд в сторону порта. Мое внимание привлекло русское судно, которое попало под безжалостный обстрел наших зениток. Над ним клубились облака черного дыма. Через некоторое время оно затонуло, блокировав вход в гавань.

Я вскоре нашел себе другую винтовку, но моя работа в тот день еще не была закончена. Меня и еще пятерых солдат из группы управления роты вызвал к себе унтершарфюрер. Он назначил нам командира, роттенфюрера из 4-й роты. Казалось, этот парень считал своей обязанностью не отбиваться от маленького круга друзей, из которого я был исключен.

– Видите эти постройки? – сказал унтершарфюрер, указывая на вершину крутого холма, выходящего на гавань. – Отведите туда солдат и займите здание рядом с маяком. Это радиостанция.

Мы проверили, достаточно ли у нас патронов в кожаных сумочках на ремнях, и без промедления направились по ступеням импровизированной лестницы вверх по холму. Несмотря на прохладный октябрьский ветер, по запыленным лицам текли струйки пота, оставляя розовые следы. Добравшись до края плато, где возвышались постройки, мы бессильно повалились на землю, чтобы отдышаться и продолжить путь.

Из здания доносились какие-то звуки, похожие на хлопки, и все это сопровождалось звоном битого стекла. Мы вопросительно переглянулись, прежде чем решили, что эти звуки не представляют какой-то особой угрозы. Наш роттенфюрер обратился к самому крупному и физически мощному солдату в нашей группе – двухметровому силачу:

– Выбей дверь. А остальные тем временем прикроют окна и боковые стены. Мы сразу же бросимся вперед, как только ты прорвешься внутрь.

Гигант без малейших колебаний широкими шагами двинулся вперед. Дверь затряслась от его здоровенных ударов. Внезапно звуки бьющегося стекла прекратились. Послышались испуганные голоса, а наш товарищ продолжал долбить дверь, и вскоре та сорвалась с петель.

Я вошел первым и заметил, как русские выскочили через другую дверь в конце длинного, узкого помещения. Я инстинктивно бросился за ними.

– Стойте! Вы же не знаете, что там, за той дверью, – рявкнул мне роттенфюрер.

Мне еще предстояло многое познать в непростой науке выживания…

Остальные солдаты нашей группы подошли к окнам в дальней части постройки и начали осторожно осматривать окрестности.

– Никого, – доложил один из солдат.

Держа автомат наготове, роттенфюрер кивнул в сторону дальней двери:

– Открывайте.

Я дернул за ручку, а роттенфюрер выбежал наружу. Он осмотрел склоны холма с противоположной стороны здания и опустил оружие.

– Все чисто, – объявил он. – Давайте посмотрим, уцелело ли здесь что-нибудь из оборудования. Мне нужно будет доложить унтершарфюреру. Они наверняка расколотили все, что можно было разбить…

Среди осколков стекла на деревянном полу сверкало несметное количество крошечных ярких капель. Это была ртуть из ламп, которые при поспешном бегстве разбили русские.

Вскоре прибыл посыльный из командного пункта с новостями о том, что мы взяли Таганрог. Наш роттенфюрер сообщил посыльному об обстановке и запросил у командования дальнейших инструкций, которые через некоторое время были переданы: удалить в здании всю ртуть – оставить открытыми все двери и окна – мы не хотим терять людей из-за отравления ртутью. Пошарив вокруг, мы отыскали совок и щетку и осторожно переместили тяжелый жидкий металл к дальнему выходу, где образовалась приличная ртутная лужица.

Бо́льшую часть следующего дня мы занимались зачисткой города от русских солдат, скрывающихся в развалинах. Пока мы проверяли кладбище, я наткнулся на тело унтерштурмфюрера, который угрожал нам трибуналом, когда мы распевали песни вместе с группой дружественно настроенных украинцев вскоре после нашего прибытия на Восточный фронт. Скрючившийся у могильного камня на углу кладбища, он был убит пулей в голову. Как это случилось, сказать трудно; на войне подобное происходит постоянно, но я всегда подозревал, что тот смертельный выстрел произвел отнюдь не противник…

Имея перед собой задачу полностью очистить город от противника, избежав потерь и даже ранений кого-либо из нашей небольшой группы управления роты, мы с нетерпением ждали наступления ночи. Едва только мы нашли подходящее место для ночлега, как я получил приказ явиться в местное бывшее отделение Государственного политического управления (ГПУ).

Стоял прекрасный вечер, солнце висело низко, и улицы утопали в золотистом свете. По указанию офицера я присоединился к очереди сослуживцев, большинство которых отправилось на Восточный фронт вместе со мной. Я стоял за Максом, тем самым парнем, который случайно выстрелил себе в ногу в казарме на Лихтерфельде.

– Знаешь, зачем нас собрали? – спросил я у него.

Он кивнул в сторону находящегося рядом колодца:

– Там нашли трупы солдат из разведгруппы 3-й роты. Без жетонов. Нас вызвали, чтобы опознать их.

Я был озадачен. Погибшие числились в разных ротах, и едва ли я мог помочь их опознать.

Внутри здания ГПУ на носилках лежали тела пяти наших товарищей. Они были накрыты простынями. Открытыми оставались только лица. Их выражения не были выражениями лиц мужчин, убитых в бою. На них, скорее, застыло выражение крайнего отчаяния.

Покинув здание, я зажмурил глаза от ослепительного солнечного света. А потом увидел, как опытный солдат сердито матерится, а слушатели из числа новобранцев угрюмо слушают его.

– Перчатки. Ублюдки, гребаные ублюдки, – хрипло повторял солдат.

Я подошел поближе.

– Видел собственными глазами, – продолжал он.

– Перчатки? О чем это вы? – перебил я.

– А-а-а… – объяснил «старый заяц», – это такое развлечение, которое устраивают русские, если им удается захватить в плен солдата СС. Они опускают ваши руки в кипяток, пока те не побелеют. – Он поднял руки, как будто собираясь снять с них перчатки. – А потом надрезают вам кожу вокруг запястьев и сдирают! Когда им надоест издеваться над тобой, то они стреляют тебе в затылок. И это если повезет. А на самом деле пытки продолжаются. Тебя могут подвесить на дереве за руки, а потом развести внизу костер, пока твои пятки не обуглятся, – и они называют это «сталинскими носками»!

Ледяная дрожь пробежала через каждое сухожилие, каждый нерв в моем теле. Мне довелось видеть солдат с жуткими ранениями от пуль или шрапнели, мин или пожара, но намеренно истязать военнопленного? Это выходило за рамки моего понимания.

– Ах, мой друг, – продолжал солдат, – разве тебе еще не рассказывали? Лучше не попадать в плен к русским…[16]

Глава 7

На волосок от смерти

К концу октября 1941 года мы перешли к обороне, чтобы перегруппировать силы и получить передышку. Для наблюдения за русскими вперед были выдвинуты разведгруппы. Мы подозревали, что противник готовит решительное контрнаступление. 4-я рота расположила пулеметные точки на склоне холма, однако из-за того, что они были слишком удалены друг от друга, в линии нашей обороны оставались большие разрывы.

Моим маленьким домом в этот период, который составил около трех недель, стал окоп приблизительно в полметра шириной и полтора метра длиной. Зарядили дожди, и, чтобы как-то уберечься от сырости, я отправился в соседний городок и приволок старую дверь, которой и накрыл свое жилище. В завершение этого строительства я насыпал земли на свою импровизированную крышу, оставив лишь крошечное отверстие, рядом с которым поставил свой телефон и четыре гранаты. Большую часть времени я проводил в одиночестве, укрываясь в своей ячейке от дождя. Жизнь в этой крошечной берлоге явно не отличалась комфортом, но я особо не унывал.

Однажды днем тишину в моем гнездышке нарушил продолжительный артобстрел. Странное это ощущение – корчиться в холодном окопе далеко-далеко от родного дома и четко осознавать, что в любой момент вражеский снаряд, того и гляди, разорвет твое тело на клочки. Еще хуже выглядела вероятность получить какое-нибудь ужасное, мучительное ранение или просто ранение, не позволяющее спастись в случае внезапной атаки русских. А у русских, как я убедился, было в запасе немало весьма изобретательных способов расправиться с военнослужащим войск СС.

Я напряженно ждал, широко раскрыв глаза, пока не утихнет канонада. Недолгую тишину разорвал нарастающий боевой клич русской пехоты, и воздух наполнился свистом пуль. Земля содрогалась от разрывов мин. Я стиснул пальцами дуло винтовки, готовясь выскочить в открытый окоп у входа в мой «бункер». Внезапно раздался сильнейший взрыв. Пришел я в себя в кромешной темноте и абсолютной тишине. В голове мелькнула мысль, что, наверное, я уже мертв и обречен провести вечность в мире, где существует лишь моя одинокая душа. Я отчаянно вцепился в землю у того места, где, как мне казалось, был вход. Вскоре блеснул свет, а потом отверстие сделалось достаточным для того, чтобы я мог просунуть в него голову. Постепенно я стал различать свист пуль, проносящихся над нашими окопами.

Чей-то голос позвал меня:

– Эрвин, Эрвин, ты не ранен?

Наполовину оглушенный, я стал озираться и увидел, как мне машут руками пулеметчики.

– Нет, – ответил я, собравшись с силами.

Они засмеялись. Я очистил развалины у входа в «бункер» и увидел воронку, где за считаные секунды до этого лежали мои гранаты. Должно быть, в них угодила пуля или шрапнель, спровоцировав взрыв, который наверняка погубил бы меня, если бы я вышел оттуда на секунду раньше. Свой телефон я так и не нашел. И снова мой ангел-хранитель уберег меня от беды…

– А мы уж подумали, что тебе конец, Эрвин, – сказал один из солдат пулеметного расчета.

Я махнул ему, чтобы показать, что все еще двигаюсь и нахожусь среди живых.

Ну а потом разгорелся настоящий бой. Как обычно, русская пехота попала в зоны поражения наших пулеметных расчетов, и вскоре образовались груды тел из раненых и убитых. Подобная атака выглядела абсолютно бессмысленной, и за убийственную тактику своих командиров русские солдаты заплатили страшную цену. Но они все равно шли вперед, увязая в грязи, спотыкаясь о трупы и наступая на раненых. Наступление захлебнулось. Огонь с нашей стороны прекратился. Нам приказали закрепить штыки. Обычно такой приказ отдавался при зачистке населенных пунктов, где ожидались рукопашные схватки. Однако русские взметнули руки в воздух и начали сдаваться. Для них война была закончена…

Когда мимо проходили пленные, я выбрался из своей стрелковой ячейки, чтобы поближе рассмотреть их. На лицах многих из них застыла паника, ведь они поняли, что сдались частям ваффен СС. Без сомнения, они верили тому, что написано в советских пропагандистских листовках, и боялись, что вскоре будут все расстреляны[17]. Почти все военнопленные шли опустив глаза, но я все же перехватил взгляд одного из них и сделал ему, как я надеялся, дружественный жест, слегка махнув рукой. Этот русский, высокий, скуластый крепыш, горько кивнул, сунув руки в карманы. Поравнявшись со мной, он тяжело покачал огромной головой, показал мне свои пустые ладони. Я указал на его пилотку. Он молча снял ее с головы и вытащил советскую красную звезду. Он вручил ее мне с кривой улыбкой, и я увидел, что у него нет нескольких передних зубов. Потом он вздохнул и присоединился к своим товарищам. Отойдя немного, он оглянулся. Я махнул ему на прощание, а он тоже махнул в ответ.

У меня сохранилась эта звездочка. Она лежит в одной коробочке со значком за ранение и Железным крестом. Вообще, если оглянуться назад, напрасно я принял этот подарок. Если бы я попал с ним в плен, то, возможно, это побудило бы русских придумать для меня еще более изощренные пытки, чем обычно. Никто бы не поверил, что все произошло именно так, как я описал. Однако в минуты воспоминаний, когда вынимаю эту звездочку из коробки, я мысленно возвращаюсь в тот памятный день и втайне надеюсь, что тот русский бедолага все-таки выжил и вернулся к своей семье…

Черная грязь хлюпала под ногами при каждом шаге. Ледяной дождь барабанил по нашим каскам, разбиваясь на миллионы брызг. Мы подошли к краю поля, выходящего на мрачную, обветшалую деревню с непонятным названием, и ждали возвращения разведывательной группы из шести человек. Капли почти непрерывным потоком стекали с краев моей каски.

Командир нашего взвода начал волноваться и напряженно всматривался в сумрак через бинокль.

– Проклятье, – выругался он. – В такой дождь ни черта не видно! – И добавил: – Без приказа не стрелять!

Но его приказ оказался ненужным: никто из нас не собирался открывать огонь без его команды. Метрах в двухстах от нашей позиции из редкого кустарника вышли какие-то силуэты. Один из них трижды махнул обеими руками, сделал паузу, затем махнул еще два раза.

– Это они, – с облегчением проговорил командир взвода, опуская бинокль.

Вскоре разведгруппа подошла к нам. Проходя мимо нас, они проклинали непрекращающийся дождь.

– Да уж, друзья, – хрипло проговорил один из разведчиков, – сегодня вечером нам предстоит побороться за место на койке!

Наше отделение управления роты прикрепили к одному из пехотных подразделений для поддержки во время наступления. В ожидании уличных боев мы примкнули штыки к своим винтовкам. Когда мы вошли в деревню, то попали под огонь русского пулемета и сразу потеряли несколько человек. Я успел заскочить в ближайший дом. Вражеские пули тут же изрешетили дверь и дверной проем. Во все стороны разлетались куски штукатурки, едва не поранив мне лицо. Вскоре заговорили и наши MG-34. Раздался приглушенный взрыв. Треск пулеметов с обеих сторон резко прекратился. Подождав немного, я осторожно выглянул из своего убежища и увидел, что из окна дома в полусотне метров от меня клубится дым. Одному из наших удалось подобраться поближе и швырнуть в окно гранату…

Так, занимая улицу за улицей, мы вели изнурительный бой под холодным проливным дождем, пока наконец полностью не очистили деревню от противника.

Но не успели мы толком наладить оборону, как русские бросились в отчаянную контратаку, вынудив нас отступить. Перегруппировавшись, мы выдвинулись вперед еще раз, чтобы вернуть потерянные позиции. При этом отдельные дома несколько раз переходили из рук в руки.

К вечеру мы окончательно вытеснили русских. Наша рота понесла лишь незначительные потери. Убитых и раненых оказалось гораздо меньше, чем ожидалось в такой непростой ситуации…

В гостиной дома на углу улицы расположилось всего четверо солдат, и это был единственный дом, занятый немцами в радиусе 100 метров. Надо сказать, что мы находились в довольно уязвимом положении. Однако после изнурительного дня каждый почувствовал большое облегчение от того, что удалось хоть на время укрыться от дождя, который все еще нещадно барабанил по уцелевшим оконным стеклам. У стены напротив единственного окна стояла кушетка с изодранной красной обивкой. Другой мебели в комнате не было. Улучив несколько минут, мы расположились на ней, чтобы перекусить промокшим хлебом и холодной колбасой. А потом стали устраиваться на ночлег – в мокрых, пропахших плесенью гимнастерках…

Когда ночью я сменил на часах Бориса, румына немецкого происхождения, дождь немного ослаб. Борис бегло говорил по-русски, благодаря чему его в роте часто привлекали неофициальным переводчиком для допросов пленных и общения с местным населением. Я наблюдал из окна, как мокрая улица то и дело освещалась лучами серебристого света, если луне удавалось пробиться сквозь плотную завесу облаков. Борис свернулся калачиком в углу комнаты возле двух других наших товарищей и сразу же захрапел. Я поставил винтовку к стене и старался не обращать внимания на урчание своего голодного желудка.

Целый час я отчаянно боролся со сном и чувствовал, что усталость вот-вот одолеет меня. Однако вскоре слабый ветер донес до меня голоса, и сон как рукой сняло. Я осторожно выглянул и стал напряженно всматриваться в даль. Кажется, голоса стали громче? Может быть, это была своего рода слуховая галлюцинация, навеянная усталостью и голодом? Или это были все-таки голоса русских солдат? Я напряг уши. Моя кровь сделалась такой же холодной, как капли дождя, который нещадно терзал нас целый день. Едва дыша, я схватил винтовку.

– Эрвин, – прошептал мне Борис, – что это? Мне показалось, я слышу голоса…

Не сводя глаз с залитой лунным светом улицы, я ответил:

– Сюда идут русские. Не меньше десятка…

Мой палец уже застыл на спусковом крючке винтовки, когда вражеские солдаты остановились прямо у нас под окном. Вооруженные автоматами, они бы наверняка начали штурм, если бы обнаружили меня. Имея в своем распоряжении лишь винтовки и гранаты, мы едва ли смогли бы оказать им достойное сопротивление. Затаив дыхание, я отодвинулся поглубже в тень, но по-прежнему держал противника в пределах видимости.

В этот момент среди русских, вполголоса разговаривавших между собой, возник какой-то спор. Один из солдат энергично указывал пальцем в направлении, откуда они только что прибыли. Внезапно голоса стихли. Кто-то позвал их с дальнего конца улицы. Раздался приглушенный смех. Кто-то похлопал по спине солдата, который только что спорил, и они все скрылись из вида. Опустив винтовку, я с облегчением выдохнул – впервые за несколько минут, показавшихся мне вечностью.

Потом мое внимание привлекло скрипение окна в задней комнате.

– Радуга…

Это был наш пароль, произнесенный голосом Бориса! Разволновавшись, я не заметил, как он исчез. Он вошел в гостиную с улыбкой на лице.

– Эрвин, ты слышал, как русских позвал их командир?

– Еще бы! – ответил я. – Считаю, нам крупно повезло.

Борис захихикал:

– Так вот, никакой это был не командир. Это был я! Теперь ты должен будешь за меня подежурить.

В этот момент проснулись два наших товарища. Продирая глаза и вопросительно поглядывая на нас, они не осознавали, какая страшная опасность подстерегала их всего несколько минут назад…

Глава 8

Бескрайняя степь…

Землю сковали вечерние морозы. Непролазная грязь затвердела. Теперь наши танки, бронетранспортеры и грузовики могли относительно свободно передвигаться по холмистой местности. До Ростова-на-Дону, открывающего путь к кавказским нефтяным месторождениям, было уже рукой подать.

В 3 часа ночи 17 ноября опустился невероятно густой и холодный туман, в котором буквально тонули все звуки и усиливалась темнота. В 6 часов утра к солдатам обратился гауптштурмфюрер фон Вестерхаген.

– Перед нами непростая задача, – сказал он. – Предстоит трудный бой. Напоминаю, что, поскольку возможны ранения в область живота, надо воздерживаться от еды.

Это предупреждение мы уже слышали раньше, и не раз.

Вскоре с первыми лучами солнца туман поднялся, словно занавес, открывая перед нами театр боевых действий. Пехотинцы 1-й и 2-й рот при поддержке минометных и пулеметных расчетов 4-й роты и дивизиона «штурмгешутце» (штурмовых орудий) перешли в наступление. На некотором удалении от пехотинцев 4-й роты заняли позиции танки с намалеванными на броне белыми буквами G (обозначавшими, что эти боевые машины – из 2-й танковой армии Гудериана[18]). Сделав по нескольку выстрелов, танки оставались на месте, вперед не продвигались. А штурмовые орудия без колебаний последовали за передовыми частями пехоты в самую гущу боя.

Мы засели в глубоком противотанковом рву, ожидая дальнейших приказов. Такие рвы, с их крутыми, скошенными склонами, представляли собой опасное препятствие для танков. Не имея пространства для разворота, танк, угодивший в такую ловушку, был, по сути, лишен возможности вести огонь. Естественно, каждый танковый экипаж хотел бы избежать столь уязвимого положения, и танки держались на почтительном удалении. Тем временем наши саперы занимались разминированием. Свое дело они знали хорошо, и вскоре мы снова могли двигаться дальше.

Увидев вдали крыши домов на окраине Ростова-на-Дону, мы с удивлением наблюдали, что танки не сопровождают наше наступление, а держатся вдали от пехоты. Однако мы продолжали выполнять намеченный план, продвинувшись вперед еще на десяток километров. Потом мы стали окапываться, ожидая новых приказов, но противник, ошеломленный нашим стремительным наступлением, поспешно откатывался назад. От планов окопаться мы тут же отказались и бросились преследовать русских, чтобы не дать им времени закрепиться на новых оборонительных позициях.

К тому времени, как мы добрались до окраин Ростова-на-Дону, оторвались от основных сил. У нас не было ни радио-, ни телефонной связи с ними. Зепп Дитрих, командир нашей дивизии, отправил разными маршрутами двух мотоциклистов, чтобы восстановить связь с командным пунктом. Еще связные должны были доложить о том, что мы намерены преследовать русских до Дона, где рядом находились два моста – стальной железнодорожный и деревянный для прочего транспорта. Вскоре мы овладели железнодорожным мостом. Однако недостаток боеприпасов не позволил нам предотвратить отход значительной группы русских войск через деревянный мост. Отступление русских прошло быстро и организованно, и в ближайшие дни нам пришлось пожалеть о том, что нам не удалось им помешать.

Когда, наконец, танки Гудериана[19] появились в Ростове-на-Дону[20], я слышал, как один из офицеров «Лейб-штандарта» выразил свое возмущение командиру танка:

– Куда, черт побери, вы подевались? Где ваши танки?

– О, мы не сопровождаем пехотные части, пока не налажены надежные проходы через противотанковые рвы, – объяснял тот.

Вскоре после того, как наши войска вошли в Ростов-на-Дону, я оказался в группе солдат, среди которых был унтершарфюрер по имени Хан. Мы бродили вблизи уличного перекрестка, делясь друг с другом новостями о том, кто из знакомых выжил, а кто погиб. Когда мы подошли к высокому деревянному забору, окаймляющему одну сторону улицы, ворота – почти неразличимые на фоне самого забора – вдруг резко распахнулись изнутри.

– Внимание! – крикнул унтершарфюрер Хан.

Передо мной мелькнул русский офицер в длинном коричневом кожаном пальто. Он сделал несколько выстрелов из револьвера. Застонав, Хан согнулся. Не успел я опомниться, как русский захлопнул ворота.

Схватившись за живот, Хан прохрипел:

– В погоню за этим ублюдком!

Не задумываясь о том, какая опасность может нас подстерегать на той стороне, мы очертя голову бросились за ворота. Однако русский оказался на редкость проворным, и нам не удалось сделать ни единого выстрела. Возвратившись, мы обнаружили унтершарфюрера лежащим на земле.

Я бросился к нему, опустился на колени и готов был уже наложить повязку. Однако, когда я перевернул раненого на спину, стало ясно, что спасти его не удастся. Было уже поздно. Вся его гимнастерка вокруг живота была в крови. Я застыл на мгновение, беспомощно наблюдая последние движения его губ и растерянно думая, как внезапно может оборваться жизнь любого из нас в этом проклятом городе.

– Вот, накройте его этим. – Один из моих товарищей протянул брезентовый плащ.

– Но мы же не бросим его здесь, посреди дороги, – запротестовал я.

– Оттащим к забору. Кто-нибудь найдет его и потом похоронит, – услышал я в ответ.

Позже в тот же день я протягивал телефонный кабель к пулеметному расчету, который расположился вблизи железнодорожной станции. В этот момент ко мне подошел унтерштурмфюрер.

– Когда закончите прокладку кабеля, явитесь в полевой госпиталь и осмотрите тело Хана. Это всего лишь формальность, но в данных обстоятельствах нам нужно его опознать, – объяснил он.

Отыскать пулеметный расчет не составило труда. Пулеметчики обстреливали русский эшелон, который тянули два тяжелых паровоза, и каждый выбрасывал в стороны облака плотного пара. Пули желтыми вспышками отскакивали от бронещитов ведущего паровоза. Потом в него угодил наш снаряд, раздался взрыв, и эшелон остановился. Второй снаряд поразил первый товарный вагон позади паровоза, в щепки разбив его деревянные стенки. С высокой позиции на холме расчет 88-мм зенитного орудия вел беспрепятственный огонь по беззащитной цели. Дверцы двух пассажирских вагонов в конце эшелона распахнулись. Среди людей, с криками выпрыгивающих на землю, были женщины и дети…

– Черт возьми, да там полным-полно штатских, – проскрежетал зубами пулеметчик, который тут же прекратил огонь.

– Почему они не перебегут на другую сторону? – прошипел я. Было видно, как снаряды продолжают накрывать толпы штатских, разрывая на клочки ту тонкую грань, которая разделяет честь от варварства. В наши дни о таких инцидентах сообщают как о побочном, или косвенном, ущербе…

– Наш орудийный расчет не может видеть их с такого расстояния. Это просто кровавая бойня, – сказал пулеметчик.

Когда огонь прекратился, прибыл на машине командир роты Кроша, и я помог ему осмотреть тела убитых. Позже из найденных при погибших документов выяснилось, что пассажирами тех вагонов были комиссары и высокопоставленные советские чиновники, которые рассчитывали сбежать вместе с семьями.

Завершив эту мрачную миссию, я вернулся в полевой госпиталь, чтобы опознать тело унтершарфюрера Хана.

Один из наших танков пробил злополучный забор и случайно наехал на голову бедняги, и теперь она была плоской, как блин. Любопытно, что его все равно было легко узнать. На расплющенном лице еще сохранились какие-то характерные для него черты…

Прежде чем войти в кабинет командира батальона Фрица Витта, я тщательно расправил гимнастерку. В углу комнаты лежала немецкая овчарка Булли, и ее большие карие глаза следили за каждым моим движением. Четыре младших офицера внимательно слушали Витта, а тот показывал им что-то на карте, разложенной на широком столе.

– Штурмбаннфюрер! – отчеканил я, щелкнув каблуками и вытянув руку в нацистском приветствии. – Шутце Бартман явился по вашему приказанию.

Облаченный в безупречный мундир, на котором красовался Рыцарский крест, штурмбаннфюрер Витт оторвался от карты.

– Ах да, шутце Бартман! Сейчас я кое-что вам покажу, – сказал он, слегка кивнув и приглашая меня следовать за ним.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Ныне Члухув на севере Польши. (Здесь и далее примем, ред.)

2

Восьмилетняя школа в Германии и Австрии, где давались базовые знания.

3

Образован 17 марта 1933 г. как отряд охраны рейхсканцелярии, командир – Йозеф («Зепп») Дитрих. В июне 1933 г. уже 600 чел. – «Специальная команда СС «Берлин». 3 сентября 1933 г. – единая часть «Штандарт Адольф Гитлер». 9 ноября 1933 г., в период празднования 10-й годовщины «Пивного путча», – окончательное название «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». К началу 1935 г. это часть, по штату соответствующая армейскому моторизованному полку, позже – бригада, дивизия.

4

Stahlhelm (нем.) – реваншистская милитаристская организация, созданная рейнскими монополиями и прусским юнкерством в ноябре 1918 г. после поражения Германии в Первой мировой войне. В 1928 г. насчитывал около 1 млн чел. После прихода к власти Гитлера «Стальной шлем» слился со штурмовыми отрядами.

5

«Ю н г ф о л ь к» (Deutsches Jungvolk – DJ) – младшая возрастная группа организации «гитлерюгенд», в которой состояли мальчики от 10 до 14 лет. Члены организации именовались пимпфами.

6

Socialistische Arbeiterjugend (SAJ).

7

«Eintopf» – дословный перевод: «одна кастрюля», то есть блюдо, приготовленное в одной кастрюле. Появилось в начале XX в. Национал-социалисты популяризировали термин «Eintopf» и идеологизировали его. Они придали этому ежедневному блюду символически преувеличенное значение и присоединили его к понятию народного единства. В 1933 г. было введено Eintopf-воскресенье. Всех бюргеров заставили заменить традиционное мясное блюдо на Eintopf и сэкономленные таким образом деньги передавать в пользу Winterhilfswerk (Зимней вспомогательной службы).

8

В описываемое время – усиленный моторизованный полк, к концу 1940 г. – моторизованная бригада.

9

Один из видов нитроглицеринового бездымного пороха.

10

Делался из орехового дерева, позже в ходе Первой мировой войны его стали изготавливать из прессованной фанеры.

11

Озвученная Геббельсом трактовка вероломного, без объявления войны, в нарушение подписанного договора, нападения Германии на СССР, который в то время не был готов к войне и всячески избегал любых поводов для ее начала, рассчитывая еще хотя бы на год без войны. Наступление немцев и финнов от Балтики до Баренцева моря началось позже, 29 июня – 1 июля.

12

Голод 1932–1933 гг. свирепствовал не только на Украине, но и в других регионах СССР – на Северном Кавказе, включая Кубань и Ставрополье, в Поволжье, в Казахстане и др.

13

Йозеф («Зепп») Дитрих (1882–1966), как и большинство верхушки нацистской партии, был ветераном Первой мировой войны, солдатом-окопником (как и Адольф Гитлер), обладавшим соответствующим опытом и реакциями на уровне подсознания.

14

Составная часть Балканской кампании 6—29 апреля 1941 г. по захвату Югославии и Греции. Заключительным этапом войны в этом регионе стала Критская воздушно-десантная операция 20 мая – 1 июня 1941 г., завершившая разгром греков и англичан.

16

Зверства немцев многократно превосходили проявления жестокости со стороны советских солдат (и даже работников органов госбезопасности), сражавшихся на своей земле против вторгшихся оккупантов. Упомянутое автором ГПУ существовало в 1922–1923 гг., позже было ОГПУ, в 1934 г. было создано ГУГБ в составе НКВД, в феврале 1941 г. на основе НКВД СССР образованы НКВД и НКГБ, в июле 1941 г. (и до апреля 1943 г., т. е. в описываемый автором период) объединены в единый НКВД, затем опять разъединены.

17

Здесь уместно напомнить о зверствах «Лейбштандарта» по отношению к советским военнопленным. Так, 16–18 августа в селе Виноградовка в качестве возмездия за гибель в плену 110 солдат «Лейбштандарта Адольф Гитлер» было расстреляно более 4 тыс. советских военнопленных (свидетельство Эриха Керна, служившего в 4-м батальоне «Лейбштандарта»). И это не единичный пример.

18

До 5 октября 1941 г. – 2-я танковая группа. Однако в этом секторе наступала 1-я танковая армия (до 6 октября 1-я танковая группа) Клейста.

19

Танки Клейста. Танки Гудериана в это время сражались под Тулой, рвались к Кашире.

20

Немцы захватили Ростов-на-Дону 21 ноября.