Читать онлайн книгу «Благие намерения. Мой убийца» автора Ричард Халл

– С соизволения вашей светлости! Господа присяжные заседатели! – Анструтер Блэйтон встал и по старой привычке зачем-то придирчиво поправил лежащие перед ним бумаги. Он знал, что в свои пятьдесят два сравнительно молод для роли государственного обвинителя по делу, вызвавшему значительный интерес общественности. Хотя Блэйтон уже считался ведущим королевским адвокатом судебного округа, упускать представившийся шанс он не хотел.

Надо быть справедливым – только безупречной объективностью можно добиться максимального результата, – но эффектным и решительным.

Он твердо намеревался показать миру, что он если и не новая звезда на небосводе юриспруденции, то, безусловно, выдающийся представитель яркой плеяды. А если в итоге осужденному грозит виселица – что ж, не его вина. Заранее думать о последствиях должен человек, замышляющий убийство, а не прокурор.

Блэйтон повернулся и посмотрел прямо на судью. Судья Смит обладал репутацией человека решительного и умеющего убедить присяжных принять его точку зрения. Ходили слухи, что он выходит в отставку. По мнению Блэйтона, об этом стоило пожалеть. Сэр Трефузис Смит – компетентный судья, а компетентного судью не так просто найти – несмотря на кругленькие суммы, которые светят действительно успешным законникам, каковым намеревался стать и Блэйтон.

Возможно, в своих рассуждениях Анструтер Блэйтон был немного высокомерен, а в планах – чересчур поспешен. Пока что от своей цели он был весьма далек – его светлости не нравились манеры представителя обвинения. Сэр Трефузис Смит за время своей долгой судейской карьеры видел Блэйтона нечасто и никогда не интересовался, что за человек стоит перед ним. Сейчас следовало к нему приглядеться, и судья почувствовал неприязнь к этому бодрому, пышущему здоровьем мужчине среднего роста, который явно пытался произвести впечатление; сэр Трефузис как на ладони видел намерения любого приходящего в суд. Он уже решил для себя, что этот процесс станет для него последним, и хотел уйти, подобно Фальстафу: мирно, но уж точно без бормотания о зеленых полях.

Однако складывающаяся ситуация, похоже, не позволяла надеяться на подобный занавес. Говорили, что дело совсем несложное, практически нет сомнений в обвинительном вердикте, и судья даже жалел, что не попалось дело посложнее, чтобы блеснуть недюжинными талантами.

Судья не имеет права на предвзятость; тем более он не имеет права каким-то образом формировать свое мнение, прежде чем дело поступит в суд. Сию азбучную истину сэр Трефузис часто повторял присяжным и обычно с величайшей скрупулезностью воплощал этот принцип на практике. Только по несчастной случайности до него дошли некоторые детали расследования. Судье надлежит превратить свой мозг в беспристрастный чистый лист. Ему должно знать лишь то, что скажут стороны, и сэр Трефузис приготовился слушать с невозмутимостью сфинкса.

– С позволения вашей светлости! Господа присяжные! В пятницу тринадцатого июля – какое несчастливое сочетание! – Ланселот Генри Катберт Каргейт умер в вагоне поезда между станциями Ларкингфилд и Грейт-Барвик, на границе Эссекса и Саффолка, примерно в одиннадцать пятьдесят семь утра. В четверг девятого августа был произведен арест, – театральным жестом, грозящим разбудить дремлющее предубеждение судьи Смита, обвинитель протянул руку и елейным голосом назвал полное имя обитателя скамьи подсудимых, – арест по обвинению в преднамеренном убийстве с применением яда, и это обвинение вам предстоит рассмотреть. Моя задача – с помощью моего ученого коллеги, мистера Найта, представить дело с точки зрения обвинения; защита находится в руках моих ученых коллег мистера Вернона и мистера Оливера.

Анструтер Блэйтон поправил мантию на плечах. Теперь, подобрав нужный тон звучного бархатного голоса, пора впечатлить присяжных, явив слово мудрости и добавив, разумеется, немного лести.

– Господа присяжные, я знаю, что вы уделите пристальное и неусыпное внимание этому делу, – не только из-за его необычной сложности, не только из-за того, что убийство является тяжелейшим обвинением с точки зрения закона, но и по самой природе доказательств, на основании которых вам предстоит принимать решение.

Блэйтон замолчал. Присяжные, конечно, почувствовали себя спокойнее и увереннее, зато сэр Трефузис беспокойно поерзал в кресле. За свою жизнь он наслушался банальностей, и Блэйтон, на его взгляд, излагал самые избитые. Возможно, снисходительно подумал судья, он нервничает, хотя по виду и не скажешь. Пусть продолжает говорить, не стоит понапрасну дергать обвинителя, не то собьется. Сэр Трефузис лишь позволил себе незаметно сморщить маленький римский нос – стало легче, и можно было слушать дальше.

Впрочем, Блэйтон не обращал сейчас внимания на судью. Он полностью сосредоточился на присяжных.

– Убийство с помощью яда происходит не у всех на виду, не на глазах у почтенной публики. Оно почти всегда совершается тайно, и потому доказательствами в таких делах являются косвенные улики, а не свидетельства очевидцев. Так и в нашем деле. Поскольку, когда Ланселот Генри Катберт Каргейт…

– Не хотелось бы прерывать вас, мистер Блэйтон, но могли бы мы впредь именовать несчастного покойного джентльмена пусть с меньшей точностью, зато с большей лаконичностью? Я уверен, что присяжные сумеют вас понять.

– Разумеется, милорд, он был известен как Генри Каргейт.

– Вот и хорошо. Присяжные учтут, что под именем Генри Каргейт вы подразумеваете Ланселота Генри Катберта Каргейта. На практике вполне достаточно будет даже описания «покойный». Пожалуйста, продолжайте, мистер Блэйтон.

На мгновение обвинитель словно позабыл, на чем остановился. Потом взял себя в руки и продолжил, стараясь простить и забыть, как было уничтожено одно из его лучших словосочетаний.

– …Поскольку, когда Генри Каргейт умер в поезде, отравителя даже не было рядом. Вообще говоря, мистер Каргейт редко обращался к услугам железнодорожной компании. Для подобных путешествий он обычно брал машину, и преступнику следовало сообразить, что он мог умереть за рулем автомобиля. Такой оборот мог подвергнуть опасности жизнь людей, никак не связанных с покойным и его окружением.

Эти слова вызвали возмущение на скамье подсудимых. Как бы там ни было, но уж вот это – ложь! Одно дело – Каргейт, почти у всех были причины убить его, и совсем другое – безответственное и преступное пренебрежение жизнями посторонних. Этот румяный вычурный болтун не имеет права навязывать предвзятое мнение.

– Господа присяжные, я намереваюсь показать, что было совершено особо безнравственное преступление – позднее, когда мы будем обсуждать мотивы. А сейчас вернемся к самому преступлению. Так случилось, что в момент смерти Генри Каргейта свидетель все-таки присутствовал, и вашему вниманию будет предложено описание происходивших тогда событий. Не окажись у окна в коридоре вагона в критический момент мистер Харди, обладающий, позвольте сказать, присутствием духа, и не прояви гражданскую ответственность и профессионализм работники Лондонской и Северо-Восточной железной дороги, это преступление никогда не было бы раскрыто. И мистер Харди поведает вам…

Мистер Харди воистину горел желанием поведать. Он желал бы описать совершенно потрясающее событие гораздо подробнее, чем, похоже, дозволено в суде. Зато его друзьям, уж будьте уверены, придется выслушивать полный рассказ – и с каждым годом все полнее.

Не то чтобы Харди был так глуп, чтобы считать это событие главным в жизни. Куда более значительную роль для него сыграла, пожалуй, постройка новой печи, в которой он вот уже десять лет пек хлеб для жителей деревни Скотни-Энд – с тех самых пор, как старый Смит решил, что в девяносто два ему пора отойти от дел. Печь вышла прекрасная и давала приличный доход, вдобавок к сельскому магазинчику и почтовому отделению, которыми тоже заправлял Харди.

Но пятница 13 июля еще задолго до ее наступления стала важным днем для Харди, потому что в этот день он собирался впервые за много лет навестить сестру, которая, выйдя замуж, переселилась в дальние края – в Грейт-Барвик. Это была очень серьезная поездка; предстояло не только добраться до Ларкингфилда – уже пять миль, – но и отправиться оттуда по железной дороге. Собственно, ехать нужно до следующей станции, но если по пальцам можешь перечесть те случаи, когда отваживался на такие авантюры, как путешествие по железной дороге, к подобному приключению не станешь относиться легкомысленно.

Разумеется, Харди прибыл на станцию на полчаса раньше времени. Мало ли что придумают железнодорожные компании! В Скотни-Энде говорили, что единственный утренний поезд всегда приходит вовремя, однако Харди предпочел не рисковать. Не часто он позволял себе свободный день, и, пойди что не так, в другой раз случай может представиться только через несколько лет. Таким образом, Харди во всех подробностях видел появление мистера Каргейта на станции Ларкингфилд.

Харди, разумеется, прекрасно знал, кто такой мистер Каргейт. Да и кому в округе не был известен новый хозяин Скотни-Энд-холла! Впрочем, мистер Каргейт – к великому сожалению Харди – получал все, что мог, из Лондона; даже хлеб, какой-то особый, присылали в жестянках, поскольку мистер Каргейт страдал нарушениями пищеварения. Но в усадьбе были и другие жители, которым требовалось поставлять продукты: мисс Нокс Форстер, невзрачная, средних лет секретарша, дворецкий мистер Рейкс и еще полдюжины слуг. По поводу незамужней секретарши в поселке сперва разгорелись страсти, но стоило только взглянуть на мисс Нокс Форстер, как волнения улеглись. Эта женщина явно могла за себя постоять и конечно, была скорее компетентной, нежели привлекательной.

И все-таки в Скотни-Энде мало интересовались новым владельцем усадьбы. Каргейт был пришлым, из Лондона, не то что прежний сквайр, и даже не пытался наладить отношения с местными, хотя, похоже, наводил справки о поселке и делах прихода. Впрочем, его настырность только возмущала викария, который, пожалуй, не зря невзлюбил главного прихожанина – тот воспринимал церковь исключительно как шедевр архитектуры и открыто заявлял о своем атеизме. Ходили даже слухи, что Каргейт подумывает снести ризницу, дабы проверить, нет ли под ней остатков языческого храма – римского или еще какого.

Харди соглашался с викарием и деревенскими жителями по причинам более житейским. Каргейта явно не интересовала жизнь Скотни-Энда. Хорошо, конечно, заниматься своим делом – и Харди, и прочие жители Скотни-Энда единодушно признавали такую привычку полезной, – но все соглашались, что Каргейт в этом переусердствовал.

Однако утром пятницы 13 июля от природы любознательный Харди лишь удивился, с какой стати Каргейт вообще решил ехать поездом. Обычно он уезжал и приезжал в деревню на большом и стремительном «Бентли», который сам водил на скорости, совсем неподходящей для окрестных дорог. Ладно еще на шоссе к Грейт-Барвику, но нельзя мчать по участкам вроде моста через ручей у фермы Херста – там слепой поворот, а посреди дороги обязательно торчит корова.

Впрочем, это к делу не относится. Мистер Каргейт выбрался из «Остина», видимо взятого напрокат в Ларкингфилде, и Харди сразу пришел к выводу, что «Бентли» не в порядке. Что-то было не в порядке и с настроением самого мистера Каргейта. Он сердито постукивал зонтиком в плитки перрона и поглядывал на часы. Потом, заметив начальника станции, подозвал его:

– Послушайте, любезный, сколько мне придется ждать этот чертов поезд?

– Появится через две минуты, сэр. Мы увидим, как он выезжает из-за леса, буквально…

– Поезд уже опаздывает на две минуты. Не представляю, что творится с железными дорогами! Немудрено, что поездами не ездят!

Харди слушал, замерев. Никогда ему не приходилось видеть, чтобы с Гарри Бенсоном, имевшем в качестве начальника станции вес в местном обществе, разговаривали таким тоном. Харди пытался представить, как поступит Бенсон… и был немного разочарован. Когда Каргейт отвернулся, Бенсон лишь молча пожал плечами.

Каргейт прошел несколько шагов по перрону в ту сторону, откуда должен был появиться состав, видимо решив, что подобным маневром ускорит прибытие поезда. Когда он достал из кармана золотого цвета коробочку, немного потолще портсигара, что-то сверкнуло на крышке – по крайней мере, так отметил про себя Харди (который оказался совсем неподалеку). Открыв крышку, Каргейт насыпал на большой палец левой руки столько светло-коричневого порошка, сколько поместилось, причем несколько крупинок просыпалось на перрон. Харди, сам не употреблявший, все же понял, что это, должно быть, нюхательный табак. Ему захотелось рассмотреть все в подробностях, и он бессознательно двинулся вперед.

В результате носильщику, толкавшему по перрону тележку с багажом Каргейта, пришлось принять в сторону, и он чуть задел левую руку и без того раздраженного Каргейта, подносившего табак к носу. Легкого касания оказалось достаточно, чтобы весь светло-коричневый порошок просыпался на перрон. Каргейт взорвался:

– Да ты что творишь, неуклюжий чурбан! Ради бога, возвращайся присматривать за свиньями, оно тебе сподручнее.

– Простите, сэр, вы сами на меня наткнулись.

– Ничего подобного! – Каргейт говорил правду, но такое испепеляющее презрение вряд ли было оправдано. Нюхательный табак, в конце концов, недорог, и если Каргейту требовалось успокоительное, он уже потратил столько времени на ругань в адрес носильщика, что давно успел бы снова открыть коробочку и заменить просыпанное. Однако Каргейт не стремился совершать разумные поступки.

– Начальник станции! Начальник станции! – завопил он.

– Теперь что, сэр?

– Попросил бы вас умерить сарказм. Я обязательно подам жалобу, как только доберусь до Ливерпуль-стрит. Поезд опоздал, а вы не хотели этого признать; вы сами ведете себя нагло и бесцеремонно, а ваш болван носильщик толкает меня, да еще имеет наглость заявить, что я сам виноват. С моим слабым сердцем внезапное потрясение может плохо кончиться.

– Если у вас слабое сердце, сэр, то лучше успокойтесь. Я уверен, что Джим не желал причинить вам вред, и он немедленно принесет извинения. Неприятности случаются, сэр, даже на самых лучших станциях.

– Ваша к лучшим явно не относится.

– Поверьте, сэр, мы стараемся изо всех сил. – Бенсон действительно старался уладить происшествие, хоть и не мог понять, с чего такой сыр-бор. А носильщик свое получит – как только отправится одиннадцать пятьдесят шесть.

К счастью, не успел Каргейт ответить, как на сцене появился бурый пес, радостно скачущий к людям по платформе и явно довольный жизнью.

– Ну вот, опять твой пес, Джим. – Бенсон тут же повернулся к носильщику. – Сколько я тебе говорил, чтобы запирал его как следует, когда идешь на работу!

Не хотелось устраивать нагоняй Джиму в присутствии Каргейта, но Бенсон был рад сменить тему. Иногда лучшая защита – нападение на носильщика.

– Прошу прощения, сэр, – смиренно ответил Джим. – Он ведь умный, сейчас уберется.

– Значит, он не похож на хозяина, – отрезал Каргейт. – Разве только тем, что тоже от рук отбился. Я так понимаю, что никто из вас не в состоянии управлять подчиненными, – непременно отмечу в жалобе.

Но пес еще не завершил свое представление и нисколько не зловеще, а вполне благосклонно всех оглядел; а затем, привлеченный запахом, ткнулся носом в просыпавшийся порошок. И вот это явно ему не понравилось – испуганно чихнув, пес с воем бросился прочь, тыкаясь носом в забор. Тут подкатил поезд, и Каргейт, буркнув напоследок: «Смотрите у меня!», вошел в вагон. Неудовольствие пса его позабавило; однако Каргейт и не подумал оставить носильщику чаевые и утвердился в намерении подать жалобу. Он даже начал сочинять грозные фразы – Каргейт прекрасно умел доставлять неприятности тем, кого невзлюбил.

Все это время Харди оставался сторонним, но заинтересованным наблюдателем и мог бы весьма живо описать все произошедшее. Увы, пришлось смириться с тем, что судья Смит не желал выслушивать хотя бы малую толику всего, что желал поведать Харди. Более того, когда поезд отошел от платформы, Харди остался заинтересованным наблюдателем, поскольку дальновидно предполагал, что Каргейт все-таки примет отложенную порцию нюхательного табака, и хотел видеть все. Что именно он хотел видеть, никому не известно. Может, неизменное любопытство Харди распалялось оттого, что он и сам не знал, что увидит.

И Харди повезло. Повезло и медленному пассажирскому поезду, что Грейт-Барвик был как раз достаточно свободен, чтобы принять (хоть и с ворчанием) случайный вагон прямого сообщения, с купе первого и третьего класса. Таким образом, Харди, стоя в коридоре вне поля зрения Каргейта, мог видеть в оконном стекле отражение джентльмена, снова доставшего табакерку. Разумеется, в дальнейшем Харди неизменно повторял, что именно отражение случайно привлекло его внимание. Хотя вполне вероятно, что он смотрел бы в любом случае. Так или иначе, он смотрел, и он увидел.

«Коробочка со сверкающей крышкой» появилась из кармана Каргейта, и на большой палец левой руки посыпалась светло-коричневая пудра. Насыпано было щедро и на это раз очень ловко. Большой палец уверенно поднялся к ноздре, и с мощным вдохом коричневая пудра исчезла. На долю секунды на угрюмом лице Каргейта появилось довольное выражение. Последовал мощный чих, какого Харди в жизни не слышал – словно нос желал прочиститься до конца. Затем джентльмен, на щеках которого появился легкий румянец, откинулся на сиденье, а табакерка упала на пол, и ее содержимое рассыпалось.

Харди, простому деревенскому жителю, не понравилось то, что он увидел. Он понял, что Каргейту очень плохо – тут же вспомнились его слова про больное сердце. Харди всего несколько раз в жизни ездил на поезде, однако понял, что нужно что-то делать – а именно то, от чего его всегда предостерегали, именно то, чего нельзя делать в обычных обстоятельствах. Поезд не успел далеко отойти от станции Ларкингфилд, как Харди дернул за сигнальную веревку.

Естественно, друзьям Харди рассказывал все куда подробнее, чем суду или инспектору Фенби. Например, о псе Джима, которому инспектор уделил лишь мимолетное внимание.

Защиту, как любезно сообщил суду Блэйтон, представлял королевский адвокат мистер Вернон со своим помощником мистером Оливером; Харди, как первый свидетель, попал в руки старшего адвоката.

– Вы находились, – предположил Вернон скучающим тоном, – когда покойный принял щепотку табаку, в своем купе?

– Нет, сэр, я стоял в коридоре. – Харди уже сказал об этом несколько минут назад, и вопрос его озадачил.

– И глядели из окна?

– Да, сэр, глядел в окно, если вы меня понимаете.

– Я вас вполне понимаю, благодарю, но это ведь не совсем одно и то же?

– По-моему, никакой разницы.

– В самом деле?

– Сэр…

– Послушайте, разве «в окно» и «из окна» не одно и то же?

– Вышло совершенно одно и то же; там ведь было отражение.

– По вашим словам… А вы уверены, что не смотрели на станцию или на поля?

– Уверен, сэр, не смотрел.

– А я полагаю, что вполне могли. То есть «из окна», а не «в окно».

– В любом случае, я видел отражение.

– И во что был одет покойный?

Возникла пауза – Харди пытался собрать свои неторопливые мысли, чтобы ответить на неожиданный вопрос.

– Ну, сэр, вроде я не обратил внимания на его одежду. Было тепло, и вряд ли он надел пальто. Да, думаю, не надевал.

– Вы полагаете, что, поскольку день выдался теплый, Каргейт не надел пальто?

Харди согласно кивнул, и Вернон продолжил:

– Какого цвета был на нем костюм?

– Думаю, коричневый.

– Вы думаете, что коричневый. А какого цвета был галстук? Зеленый?

– Точно не помню.

– Он мог быть красным?

– Пожалуй.

– Вы не уверены в оттенках цветовой палитры, так? А вы уверены, что призматический эффект из-за дефектного участка стекла или отражение не заставили вас думать, что вы видите какой-то цвет, которого не было в действительности?

– Я боюсь, что не все слова понял, но похоже, вы правы, сэр. – Харди твердо решил проявлять доброжелательность и, не сообразив толком, о чем рассуждает ученый адвокат, готов был согласиться по такому ерундовому поводу. При чем тут цвет галстука Каргейта?

– Очевидно, я прав. – Вернон говорил учтиво, но с некоторым презрением. – А теперь, мистер Харди, вы сказали, если я правильно расслышал, что заметили румянец на лице мистера Каргейта после того, как он принял табак. Вы уверены в этом? Вы не могли ошибиться? Или, скажем, неправильно истолковать увиденное в отражении?

Вопрос был справедливый, и Харди начал колебаться. Вернон, почувствовав, что побеждает, неблагоразумно поднажал:

– Допустим, не было никакого румянца на щеках.

Тут Харди пришел в себя и ответил решительно:

– Был, сэр, был. Точно.

– Хотя цвета других предметов вы не заметили?

– Ну, цвет у щек изменился. А у других предметов – нет.

– Однако поезд двигался. И освещение могло меняться, так ведь?

– Да, сэр.

– Спасибо, мистер Харди. – Вернон сел. Он собирался строить защиту на том, что воображение свидетеля сыграло с ним злую шутку, и полагал, что уложил незыблемый фундамент.

Блэйтон, в свою очередь, встал с места и обратился к свидетелю. Обвинитель не совсем понял замысел Вернона – и то, как адвокат собирался оспорить результаты медицинской экспертизы, – но хотел разбить его доводы.

– В своих первоначальных показаниях вы заявили, что, по вашему мнению, на щеках покойного появился румянец после того, как он принял табак?

– Да, сэр.

– И вы заявили, что отчетливо видели, как он принял табак?

– Да, сэр.

– И заявили – поправьте меня, если я ошибаюсь, – что табак, насыпанный на большой палец мистера Каргейта, действительно исчез в его ноздре?

– Да, сэр.

– Спасибо, мистер Харди, – выразив благодарность, Блэйтон сел на место. – Это все, мистер Харди.

– А мне не нужно рассказывать, что произошло, когда я дернул за шнур и появились проводник, Гарри Бенсон и Джим? А потом и машинист?

– Нет, мистер Харди, спасибо. Они обо всем подробно расскажут сами.

Присутствуй Блэйтон на станции в то утро в одиннадцать пятьдесят восемь, он, возможно, и усомнился бы в показаниях свидетелей, поскольку в то время творилась форменная суматоха.

Бенсон едва успел записать в журнал, что состав – что бы там ни говорил Каргейт – отправился от Ларкингфилда без опозданий, как, выйдя из кабинета, был огорошен скрипом тормозов. Он взглянул вдоль пути и увидел, что поезд остановился.

«Теперь-то что случилось?» – спросил он сам себя и обратился к носильщику:

– Джим! Там что, семафор закрыт?

– Нет, конечно. Откуда здесь семафор? – Носильщик с некоторой жалостью посмотрел на Бенсона. Старик, похоже, поплохел: то пресмыкается перед этим – не при дамах будет сказано – пассажиром, то вот ему семафоры мерещатся там, где их отродясь не было! – Скорей всего, опять этот, из Скотни-Энда, как его… Каргейт! Небось подушки ему не того цвета.

– Вроде случилось что-то. Пойдем-ка посмотрим.

Бенсон двинулся по дорожке, Джим следом – у него все равно не было неотложных дел, а пропускать какое-никакое развлечение он не собирался. Вдруг получится поквитаться с обидчиком.

Добравшись до поезда, Бенсон поднялся по ступенькам в вагон, а Джим остался внизу, задумчиво сорвал травинку и начал ее жевать.

– Мистеру плохо. – Проводник высунул голову в окно.

– А что? На физиономию Харди посмотрел?

– Заткнись, Джим, – донесся голос Бенсона. – А то услышит, а у нас и так неприятностей с ним хватает. И он говорил, у него слабое сердце. Может, из-за этого?

– Может, и так, – раздался голос проводника из глубины вагона. – Но, похоже, неприятностей у вас с ним больше не будет, потому что он, думаю, умер.

– Черт! Он ведь только сел в поезд.

– Это все нюхательный порошок его убил. – В соседнем окне появилась голова Харди.

– Ну и что нам теперь делать? Вынести его из вагона, положить в сторонке и послать за доктором? Нельзя задерживать поезд. В первом вагоне двое очень волнуются; если мы не придем в Грейт-Барвик вовремя, они не успеют на пересадку до Люкс-Тей.

– Ничего себе – тащить его, укладывать… А если он просто в отключке, это его и прикончит. – Бенсон смотрел на дело с практической точки зрения и не разделял тревог проводника по поводу каких-то пересадок в далеком внешнем мире.

– А если он мертв, – встрял Харди, – то нехорошо везти его до Грейт-Барвика. Даже хоть он не из Скотни-Энда родом и не из Ларкингфилда, он все-таки в каком-то роде местный и должен остаться тут.

– Я мог бы запереть вагон, так ведь переходы между вагонами не запрешь… Давайте втроем вытащим его, а еще кто-нибудь позвонит пока в Грейт-Барвик – расскажет, что случилось, и постарается вызвать врача. Хотя если пассажир и впрямь мертв…

– Эй, – раздался новый голос, – вы намерены весь день болтать? Мне ехать надо!

Выглянув в окно, Харди увидел перед вагоном хмурое лицо машиниста. Тут же все четверо принялись объяснять, в чем дело, и совершенно запутались. Однако машинист был человеком дела. Он ловко забрался в вагон, бросил взгляд на Каргейта и произнес решительное, хотя и не профессиональное мнение: совсем мертвый. Более того, машинист совершенно ясно представлял, что теперь следует делать, и принялся осуществлять свой план; хороший ли, плохой ли – главное, четкий.

Вагоны, объяснил он, в которых находятся «жмуры», трогать нельзя. Будет расследование. Врачи, полиция и все прочее.

– Просто на всякий случай, – многозначительно добавил он.

– Вы чего же, – ухмыльнулся Джим, – намекаете, что его Харди прихлопнул?

– Может, да, а может, и нет. Значит, ставим вагон на запасный путь, а пока доложите в Грейт-Барвик. Потом вы спокойно и не спеша все тут устраиваете, а поезд идет дальше. И надо записать адрес вот этого джентльмена…

– Мистер Бенсон и Джим меня знают, – перебил ошарашенный Харди.

– Тем лучше. Тогда вы переходите в другой вагон, и все довольны, всем хорошо. Кроме, пожалуй, мистера, который умер – хотя и тут кто знает… В общем, я и этот вот парень с блестящими идеями займемся маневрированием, а начальник станции пусть идет звонить.

Решительность машиниста привела к тому, что не все улики смерти Генри Каргейта были уничтожены, и очень скоро мир и безмятежность вновь воцарились на станции Ларкингфилд, только бабочки порхали от розы к розе на клумбах справа и слева от вывески с названием станции. Кстати сказать, прекрасные розы, взращенные Бенсоном на тяжелой глинистой почве, составляли гордость всей его жизни.

Обычно Бенсон наслаждался полной тишиной перрона; станция находилась в полумиле от поселка, и ничто не нарушало спокойствия между редкими поездами. Однако сегодня все было иначе. А вдруг этот человек не умер? Вдруг он жив и нуждается в помощи? Бенсон не представлял, что предпринять. Скорей бы уж появился доктор Гардинер. И если б нашлось хоть какое-то занятие!.. Джим беззаботно кормил пса; но ведь Джим, не говоря уж о том, что пес его волнует больше, чем кто угодно из людей, не отвечает ни за что и вряд ли расположен думать о трупах.

Внезапно Бенсон осознал, что не сделал очевидную вещь. Видимо, забыл, поскольку все остальные предложения машиниста – Бенсон даже про себя не собирался называть их распоряжениями – были очень четкими. Надо исправить упущение и немедленно позвонить в Скотни-Энд-холл!

Дворецкий Рейкс говорил ясным и невозмутимым тоном. Он выразил сожаление, что мистер Каргейт почувствовал недомогание, у него всегда было слабое сердце. Послали за доктором? Очень хорошо. Несомненно, если дело серьезное, следует попросить личного кардиолога мистера Каргейта прийти на помощь местному врачу, который, возможно, не сумеет подобрать лечение. Что такое? Возможно, мистер Каргейт умер? Это, несомненно, было бы весьма (Рейкс помолчал) огорчительно. Он немедленно известит мисс Нокс Форстер, секретаря мистера Каргейта. К сожалению, автомобиль сломался, и транспорта нет, но, скорее всего, мисс Нокс Форстер сама решит, как ей добраться. Возможно, мистер Бенсон согласится с таким предложением, если не будет возражений.

Мистер Бенсон не возражал и немного успокоился.

– …Об этом вам расскажут представители Лондонской и Северо-Восточной железной дороги. – Мистер Блэйтон вошел в рабочий ритм, а судья Смит, хотя и был согласен, что дело следует представлять максимально полно, все же раздумывал: как бы намекнуть, что хотелось бы больше сути и меньше артистизма.

– Тем временем, – обращался мистер Блэйтон к присяжным, в блаженном неведении о мучениях его светлости, – вы, несомненно, внимательно рассмотрите все свидетельства, предложенные мной и моими учеными коллегами, представляющими защиту, и только эти свидетельства – считаю своей обязанностью предостеречь вас от использования любых слухов, достигших ваших ушей, – и я уверен, что вы сосредоточитесь на трех пунктах. – Блэйтон облегченно выдохнул, благополучно добравшись до конца предложения, в котором чуть было сам не запутался, и начал перечислять, ведя счет на коротких толстеньких пальчиках: – Первое: умер ли Ланс… умер ли Генри Каргейт от яда, подмешанного в нюхательный табак? Если вы утвердительно ответите на этот вопрос, тогда вам придется спросить себя: «Принял ли он яд добровольно?» – иными словами: «Совершил ли покойный самоубийство, произошел ли несчастный случай или некто намеренно добавил яд в табак с целью совершения убийства?» Если вы придете к решению, что яд был подсыпан намеренно, то вам придется ответить на третий вопрос: «Кто именно подсыпал яд?»

Блэйтон вновь поправил мантию на плечах. Судя по лицам присяжных, все шло хорошо. Заинтересованные, они следовали за Блэйтоном; он сумел постепенно представить себя как разумного, прямого, логичного человека, пытающегося помочь им разрешить сложную задачу.

Из двенадцати мужчин, к которым он обращался – так случилось, что среди присяжных не оказалось ни одной женщины, – на одиннадцать он произвел глубокое впечатление. Только Джон Эллис, старшина, испытывал некоторые сомнения, не слишком ли много пышных фраз и не слишком ли мало дела; но в качестве должностного лица он давно привык выслушивать болтологию, которой злоупотреблял Блэйтон. И еще Джон Эллис считал, что обязан быть чуточку мудрее прочих.

– Полагаю, что из трех названных вопросов два первых не вызовут затруднений. – Блэйтон произнес эти слова уверенным тоном, хотя все же скосил глаза на Вернона и его помощника. Они ведь не намерены оспаривать утверждение, что Каргейт был убит посредством табака?

На лице Вернона не дрогнула ни одна мышца. До начала перекрестного допроса Харди он не собирался раскрывать линию защиты; возможно, и тогда лучше не спешить, ибо ни Вернон, ни Оливер не встречались с Харди и еще не составили мнения, стоит ли пытаться разбить его свидетельства.

– Никаких затруднений, на мой взгляд. – Не то чтобы важно было знать заранее, оспорит ли защита это утверждение; Блэйтону скорее почему-то было любопытно. – Никаких затруднений, поскольку свидетельства медицинского эксперта, которые будут вам представлены, весьма однозначны. Не буду в настоящий момент утомлять вас техническими деталями. О них вам расскажет доктор Гардинер, появившийся на месте вскоре после трагедии и справедливо отказавшийся подтвердить причину смерти без детального обследования; также выступят патологоанатом и аналитик, которых вызвала полиция, чтобы получить квалифицированное мнение. Их показания, естественно, будут изобиловать специальными подробностями, но, думаю, что с некоторым усилием мы с вами, господа присяжные, сможем их понять. В любом случае, постараемся.

Эллис посмотрел на судью: интересно, скрывает ли непроницаемое лицо с римским носом ум, который также возмущается риторикой мистера Блэйтона?

– Прежде чем продолжить, я хотел бы привлечь ваше внимание к действиям доктора Гардинера. Одно совпадение привело к смерти Генри Каргейта; и два примера тщательного отношения сделали возможным расследование его смерти. Я уже упоминал действия представителей Лондонской и Северо-Восточной железной дороги – это один пример тщательного подхода. Совпадением явилось то, что в усадьбе Скотни-Энд – резиденции покойного – появилось осиное гнездо; уничтожить его Генри Каргейт поручил своему садовнику, и для этой цели он собственноручно приобрел некоторое количество – избыточное, поскольку сам не знал, сколько требуется, – необходимого вещества. Вы увидите, что это совпадение и привело к смерти Каргейта. А что касается второго примера тщательного подхода к делу – это действия доктора Гардинера по отношению к пациенту, с которым он не встречался прежде и с которым уже не встретится впредь.

Блэйтон сделал театральную паузу, и тут судья Смит чихнул, подпортив эффект. К сожалению для Анструтера Блэйтона, хотя большинство свидетелей были удалены, как положено, из зала суда, здесь присутствовали полицейский инспектор, проводивший расследование, и медицинские эксперты. Выслушав вступительную речь обвинителя, инспектор Фенби незаметно пожал плечами и подумал, что во всем ведь принимали участие и другие. «Во всяком случае, это не железнодорожная компания, а машинист все разрулил, да и то его главным желанием было довести поезд до Грейт-Барвика и сдать смену». А доктор Гардинер, по соизволению суда выслушивающий речи Блэйтона, покраснел не от удовольствия, а от стыда, поскольку, как честный человек, не считал себя вправе получать незаслуженные похвалы. Давая показания, на которых теперь основывал свою речь Блэйтон, он смолчал о том, что могло бы случиться. Он вполне мог допустить промах на залитом солнцем привокзальном дворе Ларкингфилда, где над темно-красными и чайными розами разносился в воздухе аромат резеды. Заметить другой запах было нелегко.

Сначала все казалось очень просто. День у доктора выдался хлопотливый. Один из многочисленных кузенов Харди умудрился воткнуть себе в ногу вилы, которыми чистил свинарник. Перевязав ногу, Гардинер поспешил обратно в свою приемную в Ларкингфилде, рассчитывая до наплыва пациентов посетить тюрьму в Хинстеде, в семи милях от Ларкингфилда в противоположную от Скотни-Энда сторону. Так что на станцию доктор поехал с большой неохотой.

Кроме того, именно ради Каргейта доктор не видел причин лезть вон из кожи. Как и Харди, он возмущался тем, что владелец поместья Скотни-Энд старается все получать из Лондона – только в данном случае речь шла не о хлебе, а о медицинских услугах. Причем последнее обстоятельство Каргейт публично подчеркивал, что нельзя было назвать образцом тактичности – так рассудил викарий Скотни-Энда, зачем-то рассказавший обо всем Гардинеру. Каргейт был не просто богат, – он кичился своим богатством и всем повторял, что не нуждается в экономии. Когда викарий, думая оказать услугу и Каргейту, и Гардинеру, назвал удачным совпадением, что местный врач обладает блестящими современными познаниями, Каргейт немедленно оборвал его:

– Никогда и не подумаю обращаться к местным эскулапам. Я пользуюсь услугами только экстра-класса. Даже если бы я не мог себе такого позволить, мне и в голову не пришло бы на этом экономить. Если понадобится, я в состоянии заплатить за визит лондонскому доктору – и пусть привезет, если сочтет нужным, лучшего кардиолога.

Бедный викарий испытал унижение, совершенно незаслуженное; возможно, поэтому он, не совсем в согласии с высокими христианскими принципами, сообщил Гардинеру, что тому не стоит рассчитывать на расширение врачебной практики за счет владельца Скотни-Энд-холла.

– Впрочем, – добавил он, – там есть и персонал, и мисс Нокс Форстер – хотя она, как я понимаю, вообще не болеет.

– Мне и так хватает работы, – проворчал Гардинер. – Впрочем, не могу не согласиться, что богатые пациенты помогли бы платить за бедных, а Каргейт, если у него, как вы говорите, слабое сердце, мог бы стать надежным источником дохода.

– Ну, что касается здоровья, я только повторяю его собственные слова. – Викарий любил точность.

Тогда Гардинер лишь улыбнулся в ответ. У него не было привычки принимать диагноз с чужих слов. Но, торопясь на станцию Ларкингфилд, он вдруг подумал, что викарий, возможно, прав. Ведь если, как сказал Бенсон, Каргейт уже мертв, куда проще подписать свидетельство о смерти от сердечной недостаточности.

– Где он у вас, Бенсон? – спросил доктор. – Вы не вынесли его из вагона?.. Господи, устроили прямо на солнце!

Позже Гардинер угрюмо вспоминал свои чувства – когда читал комментарии Блэйтона по поводу обходительности и профессионализма представителей Лондонской и Северо-Восточной железной дороги.

В конце концов, было бы слишком жестоко обвинять Бенсона в том, что он растерялся. Собственно говоря, он сделал все, что мог. Жалюзи в вагоне закрыли, воротник Каргейту расстегнули, а самого его уложили вдоль сиденья, подложив под голову импровизированную подушку.

Очень быстро Гардинер понял, что не имеет никакого значения, что сделал начальник станции и чего не сделал. Каргейт был мертв; а из рассказа Бенсона о том, что видел Харди, становилось ясно, что смерть наступила мгновенно.

По мнению Гардинера, можно было не сомневаться в причине смерти. Конечно, полагал доктор, необходимо провести подробное обследование, однако результат предсказуем. Слабое сердце, вспышка гнева, возможно, толчок при отправлении поезда. Это могло случиться в любой момент, а понюшка табака – всего лишь совпадение.

В подобных делах непрофессионал часто цепляется за несущественную, но яркую деталь, по сути, не имеющую отношения к делу. На взгляд доктора, все признаки соответствовали смерти от сердечной недостаточности. Доктор в тот момент готов был подписать свидетельство о смерти по естественным причинам – от остановки сердца; вот только Гардинер не был лечащим врачом Каргейта и никогда его не осматривал, а потому чувствовал себя не вправе так поступить. И уже собравшись выходить из вагона, случайно заметил табакерку.

Очевидно, Каргейт сидел слева в углу, лицом по ходу поезда, коридор находился справа от него. Судя по всему, табакерку Каргейт держал в правой руке; когда он откинулся на спину, табакерка выпала из пальцев и теперь лежала у правой стенки. Была ли она открыта, когда вывалилась из руки Каргейта, доктор знать не мог, но падала уже открытой и лежала теперь на полу перевернутой. Под ней Гардинер рассмотрел кучку светло-коричневого порошка.

Крышку золотой коробочки украшали изумруды и рубины, а в ее центре зияла брешь – где полагалось быть центральному камню. Табакерка представляла собой изящное произведение искусства. Гардинер усомнился, можно ли ее трогать. По крайней мере, можно нагнуться, чтобы рассмотреть вещицу получше, – никаких правил он не нарушит. В результате, как и следовало предположить, Гардинер чихнул от души, потревожив коричневый порошок. Доктор выпрямился – в носу жутко щипало, а запах резеды из сада усилился. Доктор, вытащив платок, потер нос; в этот момент Гардинер напоминал пса Джима, понюхавшего содержимое той же табакерки.

Озадаченный доктор не успел ничего сделать, когда снаружи донесся голос Бенсона:

– Приехала мисс Нокс Форстер, секретарь мистера Каргейта. И еще, сэр, вы очень обяжете меня, если решите, когда можно будет освободить вагон. Во-первых, он понадобится компании. А во-вторых, мне завтра на этот путь ставить два товарных вагона – других веток поблизости нет. Так что…

– Я вполне понимаю, Бенсон, я вам сообщу сразу же. Все равно…

Доктор, похоже, передумал и обратился к появившейся женщине:

– Нет необходимости оставлять его тут. Как считаете?.. Ох, простите, я забыл представиться. Меня зовут Гардинер. Я местный врач. Мне позвонил Бенсон и попросил приехать. Боюсь, мистер Каргейт внезапно скончался. Нужно его куда-то перенести, а потом связаться с родственниками.

– Да. Но лучшее место – Скотни-Энд-холл – в пяти милях отсюда, а наша машина сломалась. Я сама приехала на велосипеде.

– Ясно. Разумеется, мы можем использовать мою машину в качестве «скорой помощи». Если пожелаете, перевезем тело в мой кабинет. Хотя у меня не слишком много места, и я вовсе не настаиваю, поскольку потребуется обследование, а я мистера Каргейта не пользовал.

Женщина посмотрела на Гардинера, словно уловив некую горечь за простым утверждением. Она грузно переступила с ноги на ногу, в серо-голубых глазах, твердо глядящих из-под седых волос, появилось сомнение.

– Насколько мне известно, у мистера Каргейта нет никаких родственников, и я не знаю, кто его душеприказчики. Полагаю, что именно они должны принимать решения.

– Пожалуй. Но тем временем…

– Связаться с его адвокатами недолго. Он говорил, что завещание хранится у них, и я, выезжая, захватила номер телефона. Можем позвонить отсюда.

Гардинер посмотрел на часы.

– Боюсь, сейчас они все на обеде; как раз начало второго. – Доктор с удовольствием отметил, что подумал о детали, которую эта компетентная женщина упустила. – Как-то не хочется оставлять его тут, а ждать дольше я не могу. Слишком много работы.

– Если желаете, с ним останусь я. В каком-то смысле, моя работа закончена. Полагаю, нужно узнать, на месте ли адвокаты и скоро ли кто-то с соответствующими полномочиями сможет добраться сюда. Если ждать долго, тогда действительно лучше увезти его, хотя бы просто чтобы освободить станцию. С другой стороны, несколько часов ничего не изменят. Вы не побудете тут еще, пока я позвоню адвокатам?

Гардинеру оставалось лишь согласиться. Очень стремительная, резкая и властная женщина, подумал он, глядя, как мисс Нокс Форстер быстро и немного неуклюже шагает к кабинету начальника станции. Заняться было нечем; Гардинер, прогуливаясь, подошел к клумбам Бенсона и нагнулся, уткнувшись носом в темно-малиновый цветок. Тут же он резко выпрямился с ошарашенным выражением лица, снова нагнулся – еще ниже – и стал нюхать резеду. Через секунду он уже несся к вагону, нащупывая в кармане достаточно крепкий конверт. Благодаря дурной привычке таскать с собой непрочитанные письма он нашел именно то, что требовалось.

Не успела мисс Нокс Форстер дозвониться до адвокатов, как доктор зашел в вагон и собрал с пола немного светло-коричневого порошка. В вагоне определенно пахло не розами и не резедой. Это не миндаль?.. У доктора возникла любопытная и совершенно неожиданная мысль. Приглядевшись, Гардинер отметил, что порошок слишком светлый для обычного нюхательного табака. Может, он и ошибается, но ведь нет беды в том, чтобы не дать пропасть ни одному факту.

Оставался вопрос: что еще нужно сохранить. Будь у доктора больше уверенности, возможно, следовало бы настоять, чтобы весь вагон оставили в неприкосновенности. Однако полной уверенности не было. Внезапно пришло решение: оставить свое мнение при себе; вернее, открыть его только правомочному чиновнику, а не, скажем, начальнику станции или мисс Нокс Форстер.

Доктор выскользнул из вагона как раз вовремя, так что решительная дама, закончив телефонные переговоры, и не подозревала, что он покидал платформу.

– Я дозвонилась адвокатам, – радостно объявила Нокс Форстер. – Все партнеры, конечно, как вы и предположили, ушли на обед. Порой мне кажется, что мужчины, особенно деловые, чересчур серьезно относятся к приему пищи… Тем не менее мне все-таки повезло. Обычно удается найти только полоумного посыльного, однако тут нашелся целый секретарь, да еще видевший завещание мистера Каргейта, так что он знал все, что нужно. И естественно, желал сохранить высочайшую секретность. Не пойму, зачем…

– Вы что-нибудь у него вытянули?

– Да, после недолгих препирательств. Душеприказчиком является старший партнер этой же конторы, который, по мнению секретаря, согласится действовать. Секретарь подробно разъяснил, что они наделены правом взять обычное вознаграждение. Зная своего покойного работодателя, полагаю, правильнее было бы описать его как сверхобычное.

– Я так и думал.

– Да, он такой. Был. Он считал, что не получает хорошей услуги, если не переплачивает; хотя надо сказать, он действительно обычно получал, что хотел.

Гардинера вдруг заинтересовало, сколько сама мисс Нокс Форстер сшибала с работодателя за свою, несомненно, эффективную работу. Женщина мгновенно ответила на его мысли:

– Я получила должность, запросив в полтора раза больше остальных претендентов. Думаю, я того стоила – иначе давно вылетела бы вон. Приходилось отрабатывать… Эта адвокатская контора – «Андерсон и Лей» – достаточно известна…

– Я про них слышал. У них солидная репутация.

– И неудивительно. Они постоянно заняты. Мистер Лей, по словам секретаря, вряд ли сможет приехать раньше завтрашнего дня. Я сказала, что перезвоню позже. Хотела сначала попросить, чтобы сами перезвонили, но не знаю, буду ли я здесь или вернусь в Скотни-Энд. Я могу позвонить и пригласить Лея, когда он вернется с обеда.

– Да, – согласился Гардинер. – И вряд ли есть смысл держать тело в вагоне.

– Я готова последовать вашему совету. Если вы считаете, что покойника следует перевезти, думаю, его лучше забрать в Скотни-Энд, – сказала мисс Нокс Форстер и хмуро добавила: – Места там хватит.

– Отлично. Отвезем, а дальше я, так сказать, умываю руки. Свидетельство о смерти я подписать не могу; по крайней мере, не проконсультировавшись с его врачом. И полагаю, нужно поговорить с коронером.

– Ну, если у вас найдется время…

– Таков мой долг.

– Вот и хорошо. Вы в этих делах разбираетесь, а я нет. Вы все объясните гораздо лучше.

Гардинер кивнул.

– Значит, договорились. Сразу отправитесь в Скотни-Энд, чтобы всех предупредить? Или поедете со мной, а за велосипедом вернетесь позже?

– Мы вдвоем не поднимем тело по лестнице. Рейкс уже немолод, остаемся только вы и я, да еще садовник и горничные. Я позвоню им отсюда, чтобы ожидали, а вы с начальником станции и носильщиком положите его в вашу машину, на заднее сиденье. Тогда я сяду с вами, а носильщик поедет на моем велосипеде – он нам поможет. И пусть держится сзади за машину – ехать недалеко, бог с ними, с правилами дорожного движения, – подвезете его. А пока, – без передышки продолжила мисс Нокс Форстер, – я возьму табакерку, или положите ему в карман?

– Пожалуй, я оставлю ее у себя.

– Как угодно. Не потеряйте, вещь довольно ценная – хотя центрального камня не хватает.

– Да, я заметил, – и это не я его украл, – рассмеялся Гардинер. – Хорошо, что вы знаете про камень. Я возьму – просто формальность, вдруг коронер захочет ее увидеть.

– Полюбоваться на произведение искусства? Вряд ли тут его еще что-то заинтересует. Ладно, пойдемте, найдем начальника станции.

Гардинер позвал Бенсона и объяснил, что им нужно. Доктору не очень-то верилось, что грандиозная идея мисс Нокс Форстер – привлечь наличный персонал станции – осуществится с той легкостью, как она, похоже, себе представляла; однако, к удивлению Гардинера, все дружно поддержали ее план, который она изложила с неизменной вежливостью, но тоном, не допускавшим сомнений, что все будет выполнено без возражений.

Перемещение Каргейта в машину прошло без серьезных заминок, хотя физические нагрузки были не слишком приятны в такой жаркий день. Гардинер уже хотел отправляться, когда Бенсон задал еще один вопрос:

– Полагаю, сэр, больше нет причин держать вагон?

Гардинер помялся.

– Нет, думаю, нет, – ответил он.

– Не знаю, в чем там дело, – встряла мисс Нокс Форстер, – но мне показалось, что в вагоне какой-то тяжелый запах. Плесень, похоже.

Бенсон принял обиженный вид.

– Компания тщательно моет все вагоны ежедневно.

– Значит, и этот помоют сегодня вечером?

– Вне всякого сомнения, сэр. Если только у вас не будет возражений. Но тогда мне нужно знать основания.

– Н-нет, – заколебался Гардинер. – Нет возражений. Полагаю даже, помыть следует особенно тщательно. Сегодня вечером, говорите?

– Да, сэр. А можем сами помыть здесь.

– Ясно. Спасибо. – Гардинер словно погрузился в свои мысли и в таком состоянии медленно вывел машину со двора станции, Джим на велосипеде держался рукой сзади. Только когда мисс Нокс Форстер заговорила, доктор будто опомнился, где он.

– Так почему же вы сказали «помыть особенно тщательно»?

– Сам не знаю. Думаю, в противном случае пассажиры будут недовольны, – невнятно ответил Гардинер.

Разговор прекратился, хотя Гардинеру и не было необходимости внимательно следить за пустынным и знакомым проселком.

Скотни-Энд, пришло в голову доктору, очень странное место для человека с темпераментом Каргейта. Люди его типа обычно выбирают более известные или густонаселенные места – вроде Суррея, а о Восточной Англии отзываются с легким презрением. Возможно, его привлекла сама усадьба Скотни-Энд.

Милое тюдоровское здание красного кирпича грелось в лучах полуденного солнца, флюгер на высокой крыше еле шевелился под легким ветерком. Ворота были открыты, и машина вскоре переехала через ров, окружающий здание с трех сторон, и покатила вдоль низкой ограды сада. Слева тянулась плотная стена отцветающих люпинов и дельфиниума; высились разноцветные шток-розы, а по другой стороне сулили щедрый урожай персиковые, нектариновые и абрикосовые деревья.

– Как раньше со всем управлялся один садовник, ума не приложу, – заметила мисс Нокс Форстер. – Наверняка те, кто тут жил, многое делали сами. Мы собирались нанять еще людей, однако садовника – хорошего – днем с огнем не сыскать. Да еще каждому найти жилье…

– Знаю. Сейчас-то что уж говорить, но все считали, что вам нужно брать на работу местных, так что не стремились облегчить вам жизнь и предлагать жилье.

– Печально. Сами себе горло резали. Наверное, вы правы; викарий так же полагал.

– Йокельтон? Хороший человек, но может и огрызнуться, если не с той стороны к нему подъехать.

– Вот мистер Каргейт и подъехал. Вчера они всерьез повздорили. И на мой взгляд, прав был мистер Йокельтон.

– Неужели?.. Ну, приехали.

Гардинеру явно не хотелось продолжать разговор, и мисс Нокс Форстер, чуть надув губы, вышла из машины. Не то чтобы она горела желанием описать ссору между ее работодателем и викарием, но ей не понравилось, как ее отшили. Впрочем, они действительно подъехали к Скотни-Энд-холлу; из парадной двери вышел Рейкс.

Дворецкий, чересчур взволнованный, поспешил к Джоан Нокс Форстер.

– Простите, мисс, я просто не смогу…

– Не сможете что?

– Помочь его нести. – Рейксу, похоже, было трудно даже говорить.

Гардинер резко повернулся к нему:

– Ничего не поделаешь. Придется всем четверым. Вы же не хотите, чтобы тело несла мисс Нокс Форстер.

– Простите, сэр, силы у меня уже не те, что прежде.

Гардинер пристально посмотрел на дворецкого. Тот и в самом деле миновал средний возраст и все же с виду вполне способен был помочь. Рейкс продолжал лепетать, что просто не в состоянии подойти близко к… к вот такому. Дворецкий неотрывно глядел на плед, накрывавший тело в машине, и готов был бежать без оглядки. Его лицо казалось неестественно бледным и несчастным; сам-то доктор так давно привык хладнокровно относиться к покойникам, что и не помнил, когда было иначе.

– Рейкс, конечно, старый дурак, – сухо прокомментировала мисс Нокс Форстер, – но я и не представляла, что он настолько туп. Хорошо, что вы не растрясли нашего приятеля. – Она показала на Джима; тот скромно притулился у стены, прислонив к ней велосипед мисс Нокс Форстер.

Из-за угла усадьбы вышел единственный садовник, которого Каргейту удалось нанять в Скотни-Энде; мисс Нокс вызвалась заменить в печальных трудах отказавшегося Рейкса, и останки Генри Каргейта вскоре нашли упокоение в его собственной кровати.

Сцена вышла странная, думал Гардинер, ведя машину прочь; никто не пытался выказать ни малейших признаков скорби, да и чувства Рейкса никак нельзя было объяснить печалью. Все скорее выражали чуть ли не отвращение. Разумеется, особых причин для расстройства ни у кого не было. В конце концов, никто из присутствующих не приходился покойному другом и тем более родственником; в том-то и состояла трагедия жизни Каргейта – его окружали только наемные работники. И доктор впервые пожалел покойного.

Впрочем, у него не было времени на размышления. Следовало возвращаться к ждущим пациентам; кроме того, Гардинер проголодался и подозревал, что есть некогда. Решение требовалось принять еще до того, как он довезет Джима до станции. Имеет ли он право давать рекомендации по поводу вагона – помыть и отправить в депо – или надо отменить свой совет? Это еще если Бенсон расположен выполнять его распоряжения…

Решения по поводу собственных действий всегда давались доктору Гардинеру мучительно, хотя ему каждый день приходилось принимать множество решений за других. Частенько его тянуло посоветоваться с кем-то, прежде чем определиться с лечением и выписать простейшее лекарство; а если приходилось рекомендовать нечто серьезное, например операцию, которую уже не отменишь, доктор просто терял голову. Возможно, зря он выбрал профессию врача; наверняка нерешительность мешала ему стать настоящим светилом.

Доктор все еще раздумывал, когда вновь оказался рядом со станцией Ларкингфилд. У поворота стоял Бенсон и сигналил, чтобы Гардинер не сворачивал с шоссе.

– Вылезай, Джим, быстро. Доктор, вас срочно ждут в Хинстеде; звонили из приемной, сказали: «Роды начались».

Не успел Гардинер опомниться, как уже мчался по дороге, а Бенсон и носильщик исчезли из виду. Ну и хорошо; судьба сама все решила. У него есть табакерка и конверт с порошком. Более того, коронер живет совсем недалеко от Хинстеда.

– Прошу прощения, мистер Блэйтон, надеюсь, я не помешал! – Судья Смит пришел в себя после чихания. – Так, вы говорили?..

– Ничего страшного, милорд. Я говорил о тщательности и опыте доктора Гардинера. Он сам в дальнейшем даст показания, – Блэйтон снова начал набирать обороты – и поведал, что с самого начала доктор сомневался, в самом ли деле смерть Генри Каргейта вызвана остановкой сердца, как могло показаться менее проницательному уму. Его сомнения возникли еще в вагоне; их вызвал запах, который доктор сразу отличил от запахов цветов, оказавшихся поблизости от окна вагона, где находился несчастный покойный. Доктор Гардинер узнал запах и предположил, что это – как и подтвердилось позже – цианистый калий, смертельный яд как для человека, так и для ос. Мозг доктора Гардинера заработал со всей быстротой и решительностью, присущим этому человеку. И доктор немедленно начал действовать, умело и продуманно.

На скамье присяжных Джон Эллис, уперев подбородок в левый кулак, пощипывал шею характерным жестом – так он выражал легкое неодобрение. Про себя он пробормотал строчку из стиха: «А Плотник только и сказал: «Погуще масло мажь!» Однако, взглянув на остальных присяжных, Эллис заподозрил, что для них масла намазано в самый раз. Из всех присяжных он единственный не был прирожденным восточным англичанином и считал этот район всего лишь спальным. Остальные с удовольствием слушали, как восхваляют их земляка, тем более что расследование поручили вести «этому лондонцу», а не местной полиции, – все были склонны считать такое решение ошибкой.

Реакция присяжных не ускользнула от взора обвинителя (ведь только Эллис умел держать свои суждения при себе), и он радостно продолжал:

– Вот что сделал доктор Гардинер: он сохранил табакерку и собрал с пола некоторое количество порошка, чтобы впоследствии провести анализ порошка и остатков табака в табакерке. Более того, доктор проделал все так, чтобы никто – ни должностные лица станции, ни мисс Нокс Форстер – не знал о его действиях, так что все – и на станции, и в усадьбе Скотни-Энд – пребывали в уверенности, что после уборки в вагоне следы преступления исчезнут. Обратите внимание: доктор Гардинер посоветовал начальнику станции тщательно помыть вагон, причем сделал это публично, поскольку знал, что все ценное уже изъято из вагона – и никто об этом не подозревает.

Поступив так, как я описал, продуманно, решительно и расторопно, доктор Гардинер затем отнес табакерку и конверт с достаточным количеством порошка местному коронеру, которому рассказал все, что было ему известно. Он указал, что порошок вызывает у него серьезные подозрения. На том доктор передал дело в надежные руки. Должным образом был извещен шеф-констебль, который решил – не будем обсуждать, по каким соображениям, – запросить помощи у Скотленд-Ярда. О действиях, предпринятых столичной полицией, вам расскажет инспектор Фенби.

Могу сообщить, что, согласно заявлению дворецкого, эта самая табакерка была вычищена утром четверга, двенадцатого июля, и тогда же в нее был засыпан свежий табак из новой упаковки. Таким образом, нам достаточно выяснить, кто имел доступ к табакерке с утра двенадцатого июля и до того времени, как мистер Каргейт отправился на станцию Ларкингфилд. На самом деле, как вы увидите, мы сможем значительно сократить названный интервал времени, поскольку пузырек с кристаллами оказывался вне поля зрения самого мистера Каргейта лишь четырежды – в один длинный временной промежуток и три коротких, пока он не передал его своему садовнику, примерно в пять часов вечера, после чего – об этом расскажет садовник – никто не мог взять пузырек, кроме самого садовника, а у него не было доступа к табакерке.

Таким образом, если не брать в рассмотрение сговор между садовником и кем-то еще – маловероятное, но допустимое предположение, – нам придется исследовать только несколько минут примерно в 11.15 утра, еще несколько примерно в 11.30, промежуток от полудня до 13.45 и еще несколько минут примерно в 15.30. Это, так сказать, предварительно, поскольку вы обнаружите некоторое исключение из моего заявления.

И все же, господа присяжные, я прошу вас помнить об этих промежутках времени, поскольку каждый я тщательно рассмотрю; ведь, полагаю, мой ученый коллега, защищающий клиента, заявит, что эти промежутки могли предоставить кому-то еще доступ к цианистому калию и табаку.

Вполне возможно, мой ученый коллега объявит также, что у этих других людей были мотивы желать Генри Каргейту смерти. И тут позвольте мне сознаться. – Мистер Блэйтон взглянул на присяжных чересчур честным взглядом. – Ход мысли всех причастных почти делает им честь. Может показаться, что все в Скотни-Энде были полны лучших побуждений, пусть даже эти побуждения привели к преднамеренному убийству. Позвольте мне сознаться еще в том, что Генри Каргейт не был идеальным человеком. Случилось так, что его первое имя, которым, по требованию его светлости, я не утомлял вас, – Ланселот. Но уж точно не Галахад. Иначе имя никак не соответствовало бы его характеру; хотя мы, по счастью, не обсуждаем здесь аспекты полового воспитания, нельзя признать, что он был чист сердцем.

Мистер Блэйтон замолчал и, скорбно покачав головой, продолжил:

– Однако, господа присяжные, убивать нельзя даже самых нечестивых.

Заметив тень улыбки на губах старшины присяжных, Блэйтон заторопился:

– Упомянутые мной вопросы будут рассмотрены более подробно посредством представленных вам свидетельств. Я покажу, почему, по мнению обвинения, хотя у многих были возможность и мотив, лишь кто-то один воплотил зловещие намерения на практике. Мне предстоит доказать, кто это был, и так выстроить шаг за шагом установленные факты, чтобы и вы пришли к тем же выводам.

Часть II
Следствие

Послушать Анструтера Блэйтона, так это лично он, при некотором участии помощника, проделал всю работу по отбору фактов, на которых строилось обвинение. Однако справедливости ради следует упомянуть, что немного поработали также полиция графства, инспектор Фенби и Скотленд-Ярд.

Инспектор Фенби поначалу счел обстоятельства происшествия весьма заурядными. Даже если местная полиция оказалась неожиданно загружена – именно так начальник полиции объяснил свое неохотное решение обратиться за помощью в Скотленд-Ярд, – все равно там должны были во всем разобраться самостоятельно. Однако инспектор старался избегать скоропалительных выводов; он подозревал, что дело не только в том, чтобы выяснить, кто приобрел цианистый калий – для этого достаточно проверить журнал регистрации продаж ядов у нескольких аптекарей.

Представленный ему краткий отчет свидетельствовал, что Каргейт умер от яда, проникшего через слизистую носа в процессе употребления табака. Цианистого калия в порошке, собранном доктором Гардинером и переданном коронеру, было столько, что стоило дивиться, почему самого Каргейта не остановили ни запах, ни цвет. Впрочем, по сведениям начальника полиции, Каргейт, доставая табакерку, был уже на взводе и ни на что не обращал внимания. Скорее всего, анализ покажет, что табак почти на треть заменили цианистым калием. Более того, эксперт – на основе предварительных заключений, требующих проверки, – склонялся к мнению, что кристаллы кто-то размельчил, дабы смешать их с коричневым порошком. И в таком виде, разумеется, они впитались еще быстрее.

Когда начальник полиции добавил, что удалось отследить покупку яда, Фенби сразу почувствовал: сейчас он услышит нечто, от чего дело окажется вовсе не таким простым. И разумеется, интуиция его не подвела: яд был куплен в открытую в Грейт-Барвике для вполне законных целей, причем куплен человеком, который от него же и умер.

– Так что, – продолжал начальник полиции, – тут одно из двух. Или Каргейт сознательно совершил самоубийство – но для этого не видно никаких оснований. Или по неосторожности ввел кого-то в искушение. Другими словами, это не похоже на заранее обдуманное преступление. И, кстати, думаю, что несчастный случай можно исключить – раз уж кристаллы кто-то размолол.

Фенби пришлось согласиться, хотя и с грустью. По опыту он знал, что непреднамеренные преступления либо так очевидны, что их и ребенок раскроет, либо убийце выпал редкий шанс, и найти его невозможно – просто не с чего начинать.

Если преступление из таких, то у начальника местной полиции было немало причин перекинуть ответственность Скотленд-Ярду. Фенби терпеть не мог богачей, которые бездумно покупают яд и потом от него принимают свою смерть. Просто вопиющая небрежность. Но тут Фенби просиял. Если кристаллы размолоты, значит, можно выяснить, как это было сделано. Более того, тут и речи нет о непреднамеренности.

Время действовать; и первым делом нужно предупредить Лея: возможно, понадобится притормозить организацию похорон, и, конечно, утверждение завещания клиента. Кроме того, надо ознакомиться с текстом завещания.

Фенби представлял себе старшего партнера фирмы «Андерсон и Лей» пожилым, солидным, довольно педантичным человеком, знатоком прецедентов, не намеренным в такой степени отклоняться от добродетельной корректности, чтобы быть действительно полезным. Так что Фенби сильно удивился, когда увидел вполне молодого человека, внимательного, словоохотливого и ухватывающего суть буквально с полуслова.

– Скотленд-Ярд занялся делом моего только что умершего клиента? Быстрая работа, инспектор, – весело сказал Лей. – Секретарь Каргейта позвонила нам только поздним утром – честно, сказать, я был на обеде. Как он умер? Когда днем я перезвонил мисс Нокс Форстер, чтобы договориться о встрече, она вроде бы говорила о сердечном приступе.

– Может, так, сэр, а может, и нет. Поэтому я здесь.

– Ясно. – Лей даже присвистнул. – Полагаю, вы мне больше ни слова не скажете, зато хотите многое узнать от меня?

– Именно. – Фенби не видел смысла искать обтекаемые формулировки. Лей, безусловно, правильно понял его истинные намерения. Во многом Фенби добивался успеха именно потому, что быстро разбирался в людях и понимал, кого нужно подстегивать, а кому дать возможность говорить самостоятельно.

– Полагаю, – продолжал Лей, – вам известно, что я душеприказчик?

– Известно.

– Любопытно, откуда? Мой служащий сообщил об этом мисс Нокс Форстер сегодня утром; видимо, вы узнали от нее?

– Косвенно. Она сказала доктору, он сказал нам. Это если коротко. Вот только ни мисс Нокс Форстер, ни кто другой в Скотни-Энд-холле, как я понял, не знают, что Каргейт умер не естественной смертью. Знают, что возможно расследование коронера, но не знают, что именно нас интересует; и пока не стоит им ничего сообщать. Если Каргейт убит кем-то из усадьбы или из деревни, то этого человека будут допрашивать; пусть лучше он – или она – не догадываются, с какой целью. Даже мисс Нокс Форстер следует оставить в неведении, иначе она может неосознанно встревожить его или ее. Это если она сама ни при чем…

– Ясно. Значит, вы хотите, чтобы я как душеприказчик ничего не говорил и практически ничего не делал?

– Получается так. Обязательно будет вскрытие и дознание, и если вы не против наших предложений…

– Разумеется. Я не буду организовывать кремацию. А больше никому не интересно.

– Спасибо. Но вы сказали – никому? У покойного нет родственников?

– Готовых убить ради денег? Нет.

– И нет никого, кто рассчитывал бы на долю в наследстве?

– Лишь множество знакомых. У любого богатого человека, даже такого малопривлекательного, как Каргейт, появляется куча прихлебателей – раз у него больное сердце и нет родных. Например, с ним постоянно носился личный доктор – сейчас наверняка рассчитывает получить компенсацию за потерю столь ценного источника дохода. Но он не получит ни пенни – хотел бы я видеть его лицо, когда он об этом узнает, жирный вкрадчивый мерзавец. – Лей радостно улыбнулся. – Хотя отличный специалист, даже, надо признать, продлил жизнь Каргейту на много лет – гораздо больше, чем стоило бы.

Заметив, что юрист отвлекся, Фенби решил вернуться к сути. Кроме того, он еще не знал Каргейта как человека, и столь неуважительные слова его поразили.

– Тогда кому же покойный завещал свое состояние?

– В завещании я назначен душеприказчиком и наделен полномочиями получить нашу обычную профессиональную плату. – Лей не удержался от саркастических ноток. – Между прочим, нам с трудом удалось уговорить его обойтись без слова «обдираловка». Могли возникнуть сложности, так что мы записали «повышенную ставку» – тоже, кстати, небезупречно с точки зрения законности. В его завещании полно таких оскорблений.

– На них вы лично не обижались?

– Нисколько. Если платишь от души – оскорбляй, сколько хочешь. И потом, я честно предупредил Каргейта, что выставляю максимальную цену или чуть больше, но оно того стоит. Только так можно было его убедить. В конце счета из маленьких выплат, набежавших больше чем на шестьдесят фунтов, я специально дописал: «Округлим до девяноста». И Каргейт заплатил; кажется, это была единственная шутка, которую он одобрил. Однако вернемся к нашему разговору, инспектор, а то вы меня сбили. Он даже объяснил, почему никому не намерен оставлять наследство – объяснил довольно едко, – а потом грубо прошелся по нескольким фондам, обращавшимся к нему за помощью.

– Так как же он в конце концов распорядился деньгами?

– Оставил все государству. Причем мистер Каргейт был убежден, что деньги, выплаченные государству – хоть в виде налогов, хоть в качестве дара, – непременно пропадут, и какое-то время собирался построить душевые кабинки на Северном полюсе или турецкие бани в Сахаре. Затем передумал и чуть было не поделил наследство в равных долях между Германией, Италией, Японией, Ирландским свободным государством и республикой Сан-Марино.

– Ясно, – медленно проговорил Фенби. – А кстати, как у него было с психическим здоровьем?

– Не хуже, чем у остальных. Имейте в виду: опротестовать завещание на основании того, что оставить все свое состояние государству – явный признак сумасшествия, не получится. Это назовут патриотизмом – по сути, то же самое, но для закона совсем другое.

– Я и не собирался опротестовывать завещание, – смутился Фенби.

– Если бы вы ненавидели всех вокруг, как бы вы поступили? Трудно найти кого-то, кто оскорбится, получив в наследство миллион…

Фенби выяснил уже все, за чем пришел, и не желал втягиваться в болото экономических теорий и рассуждать, принесут ли деньги Каргейта пользу всем, как наверняка распишет пресса, или никому, как явно считал сам Каргейт.

«Полагаю, в каком-то смысле, – подумал Фенби, – это уменьшение покупательной способности, а значит – дефляция, то есть плохо. Сдаюсь. Экономика для меня – темный лес, да и не требуется мне, слава богу, ее понимать. Знаю только, что страна оплачивает расходы на машину, которая повезет меня вечером в Грейт-Барвик, и косвенно мою встречу с доктором Гардинером, и тут деньги Каргейта вполне пригодятся. Хорошо бы, конечно, он оставил их на повышение зарплаты полицейским – и на персональную премию тем, кто расследует его убийство. Увы, люди не задумываются о высоких материях до того, как позволят себя убить».

Доктор вымотался и говорить не хотел, однако инспектор Фенби был обязан вытянуть полный рассказ о произошедшем; невозможно отрицать, что любой, связанный с усадьбой Скотни-Энд и с ее окружением, находится под подозрением и что именно Гардинер мог видеть первую реакцию каждого на ужасную новость.

Доктор и сам все быстро понял (Фенби не пришлось его долго обхаживать) и принес громадную пользу прежде всего тем, что рассказывал все подробно и без комментариев, лишь в конце прибавив несколько собственных соображений:

– Знаете, в каком-то смысле я очень рад сбросить все это с плеч. По двум причинам. Во-первых, имел ли я право разрешать уборку в вагоне?

У Фенби существовали сомнения на этот счет, но высказывать их было бы жестоко.

– Полагаю, да, – ответил он. – Не представляю, как из вагона можно было вытянуть еще что-то. Разве что теоретически…

Тут инспектор заметил настороженный взгляд Гардинера и торопливо добавил:

– Нет, в целом, думаю, все правильно.

– Вот тут мы подходим ко второй причине. Меня целый день гложет чувство, что я был не совсем честен. Видите ли, я дал всем понять, что считаю смерть Каргейта вызванной естественными причинами; а ведь все время – или почти все время – я был уверен в обратном. Соответственно, когда Рейкс повернулся и убежал, когда мисс Нокс Форстер проговорилась о ссоре между Каргейтом и Йокельтоном, я не мог всего этого не подметить. Я чувствовал себя в ложном положении.

– Каждый, безусловно, обязан помогать закону – извините за банальность. Понимаю, утешение слабое, но раз вы поступили так, мне остается только воспользоваться.

– Этого я и боялся. – Гардинер скорчил гримасу.

– В любом случае, я вас не подставлю. Я только скажу, что я детектив, присланный по просьбе коронера для проведения официального расследования. Скажу, что коронер, учитывая внезапность смерти, решил, что необходимо дознание, а значит, допросы, хотя я понимаю, что личный врач Каргейта готов подписать почти любое свидетельство. Потом я действительно начну допросы. Умолчу я лишь о том, что я из Скотленд-Ярда, и буду делать свою работу откровенно небрежно, почти тупо; любому, любому покажется, что я добросовестный, но не слишком далекий парень. Так со мной будут охотнее делиться. И хотелось бы, чтобы вы обращались со мной именно как с таким парнем и никому не говорили, кто я на самом деле.

– Я буду хранить молчание. Да собственно, я, возможно, никого из причастных не увижу; хотя сомневаюсь, что ваш фокус пройдет.

– Почему же? – несколько обиженно спросил Фенби и внезапно улыбнулся. – В конце концов, я и правда туповат.

– Не исключено, хотя не очень-то верится. Любой с мозгами – скажем, на уровне садовника – обязательно почует неладное. Мисс Нокс Форстер – наверняка, а она, раз другого никого нет, в общем-то, заправляет делами в усадьбе.

– Пока не появится Лей. Я, кстати, предупредил его, чтобы не болтал – хотя ему это будет трудновато. В крайнем случае, пожалуй, доверюсь мисс Нокс Форстер.

– Вот увидите, она ценный союзник.

– Думаете? Прежде чем раскрывать карты, надо разобраться, что к чему. А вы пока могли бы рассказать о тех работниках, кто остался? Очевидно, Каргейт приехал в Скотни-Энд-холл совсем недавно. И еще хотелось бы побольше узнать про викария.

– Каргейт здесь с весны, точную дату не помню. Сколько у него служит мисс Нокс Форстер, не знаю. Рейкс, по-моему, уже довольно долго, а горничные и прочие все новые. Садовник – единственный местный.

– Интересно, а откуда вы это знаете, если вы не его врач?

– В нашей сельской местности личная жизнь – не совсем личная. Каждый шаг человека уровня Каргейта будут обсуждать со всеми подробностями, хотя и не всегда правдивыми; когда я отправляюсь на обход, меня пытаются нагрузить сплетнями в каждом доме. Я, как могу, стараюсь их пресекать – не то чтобы я смущался, просто жалко попусту терять время. Но что-то волей-неволей выслушиваешь, особенно жалобы – а их в Скотни-Энде было вдоволь. Каргейт старался не нанимать местных, и прихожане очень обижались. Одно дело, если речь о ком-то, кто давно утвердился в доме Каргейта, вроде Рейкса, однако по поводу вновь нанятых кухарок и горничных люди возражали. Отсюда и сведения, которые передавали мне, и настроения в деревне.

Фенби вздохнул. Если все в Скотни-Энде против Каргейта, зона поисков расширяется; кроме того, это может означать, что людям будет импонировать убийца.

– Итак, прихожане очень обижались, – повторил инспектор. – Тут мы возвращаемся к викарию.

– Мой старинный друг. Воплощение благородства, в жизни не совершил ни единого проступка; каждый в Скотни-Энде – каждый, кто прикипел корнями, я имею в виду, – ему предан, и он, в свою очередь, привязан к каждому.

– Настолько, что ради помощи людям готов пойти на многое?

– Чушь! Конечно, я понимаю, на что вы намекаете. Вы просто не знаете Йокельтона.

– Не знаю, так что пока у меня в голове только смутные вопросы. Тем не менее, если он образец достоинств, готовый жертвовать собой ради других…

– Он именно таков, но все равно…

– О, я не имел в виду ничего такого. И в любом случае, лучше плохой владелец усадьбы, чем вовсе никакого. Громадные дома сейчас продаются туго.

– Скотни-Энд-холл вовсе не громадный, и, честно говоря, всегда считалось, что для такого дома легко найдется покупатель или арендатор. Старый сквайр повторял, что может продать поместье, как только пожелает, и частенько об этом заговаривал. Но каждый раз, уже на пороге сделки, даже нуждаясь в средствах, он шел на попятный – не мог представить хоть на мгновение кого-то другого в этих стенах. Когда он умер, его душеприказчики тут же без хлопот продали усадьбу. Ходили слухи, что с неохотой. Семья с тех пор поднакопила средств, так что я не удивлюсь, если они выкупят Скотни-Энд-холл. Вот тогда-то будет великое ликование в Скотни-Энде. И все равно, выбросьте из головы мысли о Йокельтоне.

Фенби засмеялся и признал, что сейчас любые мысли были бы преждевременными. Тем не менее ему показалось, что смерть Каргейта представляется совершенно незамутненным благом.

«Возможно, – подумал он, – придется подозревать только тех, кого его смерть задела. Убийство из альтруизма черта с два распутаешь. Все равно придется откровенно поговорить с преподобным мистером Йокельтоном».

Знал бы Фенби, что именно из-за мыслей о смерти Каргейта викарий Скотни-Энда, человек, привыкший ложиться спать очень рано, сидел в кабинете в этот – невероятно поздний – час!..

Пока что викарий не встречался с инспектором. Он знал лишь, что его друг доктор Гардинер почему-то реквизировал табакерку – великолепную вещицу, которую викарий давно мечтал рассмотреть внимательно и которую имел шанс мимолетно увидеть вчерашним утром. Как объяснила викарию мисс Нокс Форстер, полиция ведет рутинную работу.

И не это беспокоило викария, а борьба с собственной совестью. Впервые в жизни он радовался смерти человека, радовался бурно и несдержанно – и столь же бурно и несдержанно стыдился своего восторга. Не прекратив неправедное ликование – или не придя к честному выводу, что его ликование не безнравственно, – викарий не мог заснуть.

С первой встречи с Каргейтом Йокельтон почувствовал, что зло вторглось в его жизнь, вернее – в жизнь прихожан. И дело не в деньгах Каргейта; Йокельтон был далек от лицемерной мысли, что все богачи получили свое состояние бесчестным путем. Викария не волновало и то, что Каргейт использует богатства не по назначению. Собственно, Йокельтон не видел ничего плохого в том, как Каргейт тратил деньги – с одной стороны, переплачивая тем, кто оказывал ему услуги, а с другой – коллекционируя разные разности, от табакерок до почтовых марок. Ни то ни другое не вызывало возражений; зло, по мнению Йокельтона, состояло в другом: Каргейт кичился своим состоянием и боготворил его.

В отличие от узколобых догматиков, Йокельтон был готов – хоть и с трудом – допустить что-то доброе даже в тех, кто пренебрегает внешним почтением к Англиканской церкви и прочим формам христианского богослужения. Тяжело было викарию оттого, что его видный прихожанин отбивался от стада. Но и это было бы еще терпимо, не относись Каргейт так издевательски к религии любого сорта. Когда Каргейт хотел снести ризницу и вскрыть могилу – чтобы проверить, действительно ли под ними скрываются какие-то древние артефакты, – Йокельтон пришел в ужас; Каргейт, для которого археология была всепоглощающей страстью, почти с таким же негодованием воспринял отказ.

Возникали трения и по поводу найма прихожан на работу. Йокельтон полагал, что хозяин усадьбы обязан заботиться о благополучии окрестных жителей. Эту идею можно счесть сомнительным и отжившим наследием власти помещиков, но викарий почитал ее долгом, а от долга, по его мнению, уклоняться никак нельзя. Каргейт же видел в жителях деревни злостных бездельников и старался вовсе не замечать их существования; единственное, что его в них радовало, – то, что и они, со своей стороны, не желали его замечать. К сожалению, он заблуждался.

Таким образом, утром четверга двенадцатого июля, когда Йокельтон решил навестить Каргейта в отчаянной попытке склонить его на свою сторону, положение дел трудно было назвать благоприятным. Даже сам Йокельтон понимал, что добра не будет, просто считал себя обязанным попытаться. Поводом для встречи послужило его желание вернуть в Скотни-Энд в качестве младшего садовника местного жителя, известного как Харди Шотландец.

Следует пояснить, что в деревне было столько Харди и им так часто давали при крещении имя Уильям, что различали их обычно по ремеслу или месту жительства. Все понимали, кто такой Харди Изгородник или Харди Тщетен – этот жил в одном из домиков, которые построил благочестивый человек, велевший написать на фронтоне: «Без благословения Господа тщетен труд человеческий».

Харди Шотландец не нашел работы в деревне и в конечном итоге угодил на военную службу – в результате несчастного случая и склонности к приключениям. Харди поехал в Лондон на финал Кубка, на который, увы, так и не попал, зато странными окольными путями оказался на призывном пункте. Да и там он всего лишь решил вступить в батальон собственного графства, однако чересчур частое упоминание названия родной деревни привело к тому, что начальство, с трудом разбиравшее его восточно-английское произношение, отправило бедолагу в Королевский шотландский фузилерный полк.

Отслужив положенный срок, не отмеченный ни особыми наградами, ни взысканиями, Харди якобы получил профессию садовника в Центре профессиональной подготовки. Впрочем, даже у Йокельтона возникали сомнения – что могла дать подготовка, пройденная заочно в последние недели службы.

В одном Йокельтон не сомневался: Каргейт, которому явно требовались еще садовники, должен дать Харди Шотландцу испытательный срок и направить его на дополнительное обучение. Каргейт, однако, с этим не соглашался ни в малейшей степени.

– Мне нужны компетентные работники, – заявил он. – У меня нет ни желания, ни возможности учить людей тому, что им положено знать, чтобы поступить ко мне на работу.

Йокельтон только и мог повторять:

– Вы же знаете, что Харди Шотландец учился…

– Вы называете курс армейского центра подготовки обучением? Там получают крохи знания – чтобы пускать пыль в глаза доверчивой публике.

– И все же вы должны дать ему испытательный срок. Если он совсем не справится, тогда другое дело, но я думаю, что он справится. Харди дисциплинированный человек, его легко учить.

Каргейт в ответ только расхохотался:

– За срок службы в армии люди не успевают проникнуться дисциплиной, а как только выходят в запас, начинается обратная реакция, и они идут вразнос. Все, чему они научились в армии, все, что они помнят, – как увиливать от работы; и в этом они преуспевают.

– Я с вами не согласен. Абсолютно! – Викарий был готов потерять терпение. – Кроме того, не могу не заметить, что человеку пришлому очень сложно найти здесь жилье. А семья Харди Шотландца живет прямо рядом с почтой…

– Я знаю – и слишком хорошо – о недобром отношении ко мне местных жителей. – Хозяин усадьбы бросил многозначительный взгляд на Йокельтона. – И знаю, кому этим обязан.

– Вы что же, полагаете…

– Полагаю. – На самом деле Каргейт об этом даже не думал, но решил раз и навсегда покончить с приставаниями викария. – Я вовсе не такой дурак, каким вы, похоже, меня считаете; и если я замечаю организованный протест в кучке неотесанных крестьян, которым в жизни самостоятельно не придумать практический способ выражения неприязни – а ею они только оказывают мне честь, – я оглядываюсь в поисках организатора; и если я вижу единственного в округе человека, у которого ума хватит разработать план, я в состоянии сложить два и два.

– Естественно, раз вы исходите из серии совершенно ложных посылок, то можете путем логических рассуждений прийти к фантастически абсурдным выводам…

– Я всегда исхожу из фактов. Придется вам напомнить, что вы сами сказали о препятствиях на моем пути.

– Сказал. Однако препятствия воздвиг не я. Должен признать, что некоторые стороны вашего поведения затрудняют мне выполнение моих обязанностей. Я надеялся обстоятельно с вами сегодня поговорить, но в вашем нынешнем настроении это бесполезно.

– Совершенно бесполезно! Полагаю, разговоры закончены? Раз и навсегда.

– Препятствия возникают, – продолжал Йокельтон, полный решимости высказаться, – из стихийных выступлений и единого мнения всех жителей Скотни-Энда…

– И вы всерьез хотите убедить меня, что единое мнение не выпестовано заботливыми руками? Вы удивитесь, если я скажу, что у меня есть доказательства?

– Конечно, удивлюсь.

– Хорошо, тогда я сейчас предъявлю их. – Каргейт повернулся, чтобы позвонить дворецкому, но замер. – Впрочем, лучше принесу сам. Доказательство простое, только не помню точно, куда я его положил.

Через несколько минут он вернулся в комнату и, подойдя в гневе к камину, сердито дернул звонок.

– Рейкс, часы в холле снова отстают, – объявил Каргейт вошедшему дворецкому. – Сейчас 11.17, а они показывают 11.15. Я еще вчера велел их поправить.

– Часовщик из Грейт-Барвика, сэр, пока не…

– Я велел их поправить!.. Так вот, мистер Йокельтон, вы удивитесь, когда я скажу, что для меня ваш приход… – Каргейт внезапно замолчал. – Смотрите на мою табакерку? Правда, прелесть? Принадлежала одному из друзей принца-регента, который, как и я, иногда позволял себе понюшку-другую. Вокруг центрального изумруда – его монограмма. Кстати, мистер Йокельтон, изумруд был на месте утром, когда я отдал табакерку Рейксу, чтобы тот вычистил остатки слежавшегося табака. Странно, изумруд пропал после того, как вы обратили внимание на табакерку… Однако вернемся к приходскому журналу. Ваша статья «Долг взаимопомощи» в такой небольшой общине, как Скотни-Энд, несомненно…

– Вы только что предположили… – Йокельтону потребовался с десяток секунд, чтобы прийти в себя, – что я украл ваш драгоценный камень?

– Он и раньше плохо держался, и его легко было вытащить, немного поднажав. Но давайте по очереди. Статья, как я говорил, откровенно нацелена против меня и активно внушает жителям Скотни-Энда точку зрения, которую я нахожу прискорбной.

– Стоп. Я отказываюсь слушать, пока вы не откажетесь от обвинений!

– По поводу изумруда? Может, я и ошибся. Просто удивительное совпадение. Вы, наверное, не откажетесь, чтобы вас обыскали?

– Да вы что, мистер Каргейт! Позвольте напомнить, что я викарий этого прихода!

– Ага! Ясно, хотите избежать обыска. Изумруд очень дорогой.

Йокельтон на минуту задумался. Обвинение было смехотворным. Каргейт, вероятно, специально сам пошел за приходским журналом, чтобы оставить посетителя одного в библиотеке Скотни-Энд-холла. А возможно, и в предложении об обыске таилась уловка. Дальновидный викарий представлял себе возможное развитие событий.

– Я не позволю вам меня обыскивать, – ответил он, – потому что вы наверняка подкинете мне камень. Если еще не подкинули.

– Я гляжу, вы опытный человек, – радостно отметил Каргейт.

Тут же он оставил легкомысленный тон и заговорил, уже не стараясь скрыть презрительный гнев:

– Позднее я покажу вам осиное гнездо. Вот на столе, рядом с моей табакеркой, стоит пузырек с цианистым калием. Вечером мой совершенно некомпетентный садовник воспользуется содержимым пузырька, чтобы уничтожить мерзких насекомых. Стоя рядом с гнездом, мы прекрасно разглядим – издалека, к счастью, – деревню Скотни-Энд. Надеюсь, ее обитатели причинят мне меньше беспокойства, чем обитатели гнезда, ведь я с одинаковой легкостью в состоянии разобраться и с теми, и с другими.

– Послушайте, сэр! Какая бесчеловечность!

– Пусть даже сама осиная царица жужжит над ухом и раздражает меня тупым шумом или тупой писаниной, пусть даже грозит ужалить – если б могла. В самом деле, очень хочется показать вам это гнездо.

– Я не желаю его видеть.

– Не важно. Когда мы подойдем туда, я заберу у вас изумруд и объясню, как он у вас оказался. Фокус простейший, мистер Йокельтон; возможно, учитывая вашу репутацию и род занятий, он бы и не выгорел, но его всегда можно при необходимости повторить – более тонко и убедительно. Так что позвольте я провожу вас до осиного гнезда – и на выход. Вам больше незачем тут появляться. Сюда, пожалуйте… А, мисс Нокс Форстер!

Каргейт заметил секретаря в холле.

– Викарий вздумал сердиться на меня, как вы, несомненно, поняли по его пятнистому лицу. Я, к сожалению, навлек на себя неудовольствие служителя Господа, отказавшись принять на работу его армейского протеже, о котором не слышал ни единого доброго слова. Однако я постараюсь утешить викария, показав ему наше осиное гнездо.

«Еще бы понять, что все это означает, – сказала про себя Джоан Нокс Форстер, когда мужчины удалились. – Хотя могу себе представить».

– В чем дело, Рейкс?

– Я по поводу часов, мисс. Я послал за часовщиком, но в этих краях, похоже, не имеют привычки поторапливаться, а мистер Каргейт из-за часов взъелся, если позволите мне так выразиться. Положительно не знаю, что предпринять. Похоже, сегодня у меня ничего не выходит.

– У вас карманные часы надежные?

– Да, мисс.

– Тогда ставьте часы утром и вечером по своим карманным, пока не приедет часовщик. И продолжайте так делать, потому что и после починки они наверняка не станут ходить лучше.

Рейкс вздохнул. Это простое решение уже приходило ему в голову. Вообще, жилось дворецкому очень непросто, спасали лишь многочисленные подобные мелкие уловки. Если бы хозяин хоть иногда делал скидку!.. Такое вряд ли удастся выдержать долго.

– Таким образом, в 11.15 преподобный мистер Йокельтон находился один в библиотеке Скотни-Энд-холла; табакерка и яд были ему доступны. Более того, он только что подвергся совершенно необоснованному оскорблению и потому был потрясен и раздражен. Далее, в 11.30 библиотека была пуста в течение примерно восьми минут, пока мистер Каргейт повел мистера Йокельтона на берег рва, некогда окружавшего усадьбу целиком, а сейчас оставшегося с трех сторон здания. Там мистер Каргейт показал протестующему викарию дыру в земле – на солнечном участке между тенями от двух вязов – и насекомых, беспрестанно снующих в нору и обратно. Затем, как я понимаю, в качестве прощального оскорбления, мистер Каргейт повернулся спиной и зашагал к дому.

В течение названного периода – примерно, как я сказал, минут восьми – два человека находились в холле, из которого, напомню, можно пройти в библиотеку. Это мисс Джоан Нокс Форстер и Альфред Рейкс. Вы услышите, что они беседовали несколько минут, а потом отправились каждый по своим делам: Рейкс – накрывать на стол и заниматься серебром в столовой, а мисс Нокс Форстер ходила по дому, расставляя свежие цветы. Показания этих двоих по поводу точных перемещений друг друга не совсем совпадают, однако – буду говорить совершенно откровенно – вы наверняка придете к выводу, что у них не было причин точно запоминать все подробности происходящего, так что некоторые расхождения естественны; а может быть, вы, наоборот, решите, что показания подозрительно разнятся. Пока только укажу, что следует иметь в виду эти восемь минут.

В настоящий момент я оставлю в покое данный вопрос, перескочу длительный период, о котором я уже говорил и к которому непременно вернусь, и предложу вашему вниманию третий короткий интервал времени – вечером того же дня, как я указывал, примерно в 15.30. Боюсь, мне придется вовлечь вас в дискуссию по филателии – этот термин, как вам известно, означает просто собирание почтовых марок.

Вряд ли нужно объяснять (как и любой человек, произнесший эту фразу, Блэйтон немедленно пустился в объяснения), что если в юном возрасте собирание марок – невинное развлечение, и вы, господа присяжные, удивите меня, если скажете, что никто из вас не предавался этой коварной забаве в детстве, то поразив, если позволите такое выражение, человека в зрелые годы, данное хобби протекает с осложнениями, подобно многим детским заболеваниям, которые легко проходят в нежном возрасте, но опасны серьезными последствиями для взрослых.

Блэйтон радостно улыбнулся присяжным, решив, что донес метафору удачно и в непринужденной манере. Однако сообразив, несколько запоздало, что среди его слушателей вполне могут оказаться филателисты, которым вряд ли придется по вкусу, что их сочли страдающими чем-то вроде умственной кори или свинки, торопливо продолжил:

– Разумеется, очевидна и огромная польза, которую приносит филателия, пользующаяся покровительством даже королевской власти. Я только хотел подчеркнуть, что в высших своих проявлениях это хобби требует трудолюбия и знаний. Истинный филателист должен отлично разбираться в процессах производства бумаги и полиграфии, в перфорации и водяных знаках. Он должен знать все о печати, типографской краске, «предпечатной подготовке», бумаге рифленой и с сетчатой фактурой, о «вафелировании», фотогравюре и штриховой гравюре; он должен быть знаком с методами определения различных подделок, изменений даже в штемпелях, замечать малейшие следы реставрации. Добавив, что филателист неизбежно приобретает новые знания по истории и географии, я наверняка смогу убедить вас, что это хобби эрудитов. Даже нам, милорд, боюсь, придется обогатиться соответствующими знаниями.

– Это, мистер Блэйтон, если считать, что у нас их нет. – Судья Смит не понимал, почему должен служить примером невежества, хотя, честно сказать, сам не коллекционировал марки.

– Совершенно верно, милорд. Все же, полагаю, было бы излишне оптимистично ожидать, что не только вы сами, но и все присяжные тоже собирают марки.

– Кто знает, мистер Блэйтон, кто знает… Впрочем, продолжайте. Вы говорили, что есть темы, по которым нам следует… кажется, вы употребили выражение «обогатиться знаниями».

– Именно так, милорд. Нам придется услышать кое-что о смешанной зубцовке, о добавленных вручную акутах, о недостающей дробной черте, о так называемых «сцепках»; потому что, господа присяжные, несущественно, собираем ли марки я или господин судья. Важно то, что коллекционером – и очень серьезным – был Генри Каргейт. И днем 12 июля, с 14.30 до 15.45 его посетил Эндрю Макферсон, торговец редкими марками, который в знак особого уважения важному клиенту покинул офис на улице Стрэнд и отправился в Скотни-Энд.

Случилось там вот что…

Эндрю Макферсону было вовсе не по душе тащиться на поезде в Ларкингфилд, и он ворчал всю дорогу. Для любого другого клиента он даже из офиса не вышел бы, не то что из Лондона куда-то ехать.

Однако Каргейт был совершенно особым клиентом. Во-первых, он тратил деньги с размахом. Во-вторых, ему – по крайней мере, Каргейт так утверждал – из-за слабого здоровья было тяжело ездить в Лондон; а в-третьих, у Макферсона возникли некоторые сомнения по поводу чистоты устремлений Каргейта. И если эти сомнения небеспочвенны, Каргейт представлял угрозу всему филателистическому сообществу.

Второй пункт обычно не представлял особой проблемы. У Макферсона было вдоволь клиентов, ценных и надежных, с которыми он встречался редко, а то и вовсе не виделся. Он отправлял им наборы для ознакомления или предлагал марки, купленные на аукционе или у частных коллекционеров. В самом деле его торговля в определенной степени зависела от умения бросать нужную наживку каждому коллекционеру, без каких-либо гарантий и с риском показаться надоедливым. На принципах полного взаимного доверия и заинтересованности все это прекрасно срабатывало, и Макферсон льстил себе, что принял участие в коллекциях многих людей.

Но доверие должно быть взаимным. С одной стороны, Макферсон обязан был гарантировать полную чистоту всех деталей каждой марки, предлагаемой на продажу, а с другой – приходилось отдавать свои марки в руки людей, которых он, собственно, едва знал. Если кто-то из них случайно повредит марку, то Макферсону оставалось надеяться, что этот кто-то честно признается. Если по ошибке он отправит марку, не проставив цену или проставив цену карандашом, то ему оставалось верить, что никто не заберет марку и не сотрет тайком цену. И, наконец, оставалось верить, что никто не подменит его хороший экземпляр на поврежденный или – того хуже – не поменяет редкую разновидность на обычную марку. Все это было игрой, некоторым риском, потому что среди сотен тысяч марок Макферсон не мог отследить каждую, а даже если б мог, то кого обвинять – коллекционера, который держал альбом последним или предпоследним? Ведь марку могли повредить несколько недель назад.

Возможно, нет другого такого объединения людей, где настолько развито понятие чести. Коллекционирование марок – совершенно особое искусство, и если что-то может его погубить, так это появление большого числа подделок. Марки определенных стран подделывают особенно часто, и их коллекционируют очень немногие люди. Обо всем этом профессиональный филателист прекрасно осведомлен и поэтому всегда настороже – в интересах сообщества.

Для коллекционера это ограничение не столь строгое – зато меньше искушение подделать или даже украсть марку. Изготовить фальшивую марку для своей коллекции – значит потрафить собственной ловкости рук и терпению; создавать же подделку ради денег, не говоря уж о соображениях морали, очень опасно – ввиду необычайной сложности.

За долгие годы – а отец взял его в дело еще мальчиком, когда торговля почтовыми марками переживала в конце девятнадцатого века бум, – Макферсону доводилось сталкиваться лишь с тривиальными и мелкими попытками жульничества; так продолжалось, пока он не начал вести дела с Каргейтом.

Каргейт, как любой продвинутый коллекционер, не пытался охватить марки всех стран. Он посвятил себя двум группам: во-первых, собирал марки Британской Вест-Индии, а во-вторых, британские марки с надпечатками для использования в колониях. Для того кто, сберегая собственный разум, сторонится филателии, подобное ограничение может показаться слишком строгим, но человек, уже зараженный коварным вирусом, понимает, что это громадное – и затратное – поле деятельности.

Именно по поводу марок с Багамских островов Макферсон почувствовал первое беспокойство. Каргейт приехал к нему и сообщил, что располагает кое-какими дублетами, годными для обмена или продажи. Он открыл небольшой кожаный альбом для переноски марок и продемонстрировал содержимое.

Макферсон до сих пор помнил, как поразило его увиденное. В то время Каргейт был пока новым клиентом, и Макферсон не представлял, какая у него коллекция.

– Прекрасные марки! Старые Багамы в нулевом состоянии – большая редкость. Эти еще без водяных знаков или уже «королевские колонии»?

– Да по цвету же видно. Такого серо-лавандового на поздних нет.

– Верно. Но это не относится к пенсовым и, как в нашем случае, четырехпенсовым бледно-розовым. – Макферсон, несмотря на свое добродушие, не терпел, когда с ним обращались как с ребенком; да и о первых мудреных выпусках багамских марок он знал побольше других. Чтобы скрыть раздражение, он нагнулся к маркам и воскликнул: – Четырехпенсовые и шестипенсовые великолепны! И зубцовка хороша.

– Вы серьезно думаете, что можете оценить перфорацию на взгляд? – Вопрос прозвучал как насмешка.

– Это не четырнадцать на шестнадцать, не похоже и на тринадцать. Остаются два варианта.

– На самом деле здесь комбинированная зубцовка. Одиннадцать с половиной или двенадцать – на одиннадцать.

– Да быть не может! Нулевки! И дублеты! Феноменально!

– Они хранятся в нашей семье долгое время. Мой двоюродный дедушка бывал на островах и, к счастью для меня, привез много редкостей. Почему бы не пустить в циркуляцию те, которые мне не нужны?

– Лично я сохранил бы все, попади они мне в руки. Но прежде чем покупать, я хочу очень аккуратно измерить перфорацию. Различия с ходу не определишь.

– Да что тут такого? Честно скажу, даже если вы со мной не согласитесь, я буду придерживаться своего мнения.

– А я, пожалуй, своего. Вы подождете минутку, сэр? Хочу принести одно приспособление – только что появилось в продаже.

– Да пожалуйста. Только недолго, у меня не так много времени. – Каргейт сел у стола во внутренней комнате магазина и забарабанил пальцами. Может, он и знал все о комбинированной зубцовке, однако понятия не имел ни о каком новом изобретении. И уж конечно, он не мог представить, что через несколько лет этот вопрос всплывет на суде, а старательному адвокату придется растолковывать, что «Перф. 14» означает, что четырнадцать перфорационных отверстий умещается на двух сантиметрах, а «комбинированная, или смешанная, зубцовка» означает, что у марки разная перфорация по вертикали и по горизонтали.

Впрочем, в тот день Каргейта беспокоило только устройство, которое Макферсон принес в кабинет. Быстро мрачнея, он уставился в комбинацию лампы и увеличительного стекла – или даже зрительной трубы.

– Вы совершенно уверены, что их никто не трогал, кроме вашего двоюродного дедушки и вас?

– Совершенно. А что?

– Тогда, боюсь, кто-то провел вашего двоюродного дедушку.

– Я всегда считал, что он лично купил марки на почте.

– Вы никогда не светили на них ультрафиолетом, сэр?

– Нет.

– Тогда, наверное, вы захотите взглянуть… Сюда.

Каргейт взглянул, и на его лице появилось неподдельное изумление. Бледно-розовая марка с головкой юной королевы в короне словно распалась на две части. Жемчужины непонятно откуда взявшегося королевского ожерелья были явно напечатаны, к сожалению, совершенно не на том кусочке бумаги, что надпись «четыре пенса». Не говоря ни слова, Макферсон убрал марку и положил на ее место шестипенсовую серо-лавандовую, упомянутую прежде. Под лампой оказалось, что марка скомпонована из шести разных фрагментов, – тот, где было написано «Багамы», теперь явно был другого цвета.

– Части от шестипенсовой фиолетовой, похоже, более позднего выпуска – и гашение пером, судя по чернильному пятну на букве «Н», выцвело на солнце и потом аккуратно подкрашено. Я бы на вашем месте, сэр, уничтожил эти марки.

– Пожалуй, так и поступлю, – ответил донельзя огорченный Каргейт. – Не знаю, как и зачем это сделано, но работа мастерская. Уберите их из-под лупы – и вы не найдете соединения.

– Ни за что. Замечательный аппарат.

– Да. – Каргейт метнул на машину сердитый взгляд. – Жаль, что его изобрели. Вот уж действительно, неведение – благо.

В целом, Каргейт мужественно перенес удар – и даже вновь обрел высокомерную презрительность; Макферсон ни за что не поверил бы, хотя мысль такая мелькнула, что марки переделывал сам Каргейт. Выставить на продажу в качестве настоящей марку, слепленную из четырех или пяти фрагментов, из которых некоторые взяты вообще от посторонней марки, с перебитой под самую редкую разновидность перфорацией, – несомненно, бесчестно, если сделано сознательно. Но так ли это? Макферсон, сам неспособный на подобное жульничество, готов был все сомнения трактовать в пользу Каргейта. А что касается двоюродного дедушки, который вроде бы привез марки, то либо он сам для развлечения исполнил жульнический шедевр, не собираясь его продавать, либо Каргейт ошибся, и его родственник купил марки не на почте на Багамских островах, а на родине, у какого-то мошенника.

Впечатление о кристальной честности Каргейта окрепло, когда он через несколько месяцев появился у Макферсона и попросил проверить с помощью новой лампы пару марок, которые ему предложили купить, хотя и очень недешево.

– Вам непременно нужна такая лампа, сэр. Очень пригодится серьезному коллекционеру.

– Ну, если не хотите, чтобы я воспользовался вашей…

– Сколько угодно, сэр, сколько угодно. С удовольствием сделал бы то же самое и не для такого солидного клиента, как вы. Что за марки на этот раз, сэр? Надеюсь, сегодня мне не придется вас расстраивать.

На сей раз Каргейт принес пару британских двухпенсовых марок из последнего викторианского выпуска; на обеих были надпечатки «Британский протекторат Масляной реки» и цена «один шиллинг» с полоской внизу. На одной марке надпечатка была фиолетовой, на другой – черной.

– Да, вы действительно принесли мне редкость. В каталоге марка с черной надпечаткой сама по себе оценивается в сто двадцать фунтов, а сцепка с фиолетовой, видимо, просто уникальна. Очень надеюсь, что с ними все в порядке.

Вновь на сцену явилась лампа, и вновь их ждало разочарование. Не было сомнений, что цвет фиолетовой надпечатки изначально был черным. Были заметны следы химикатов, с помощью которых изменили оттенок.

– Боюсь, это всего лишь пара черных. Сами по себе достаточно редкие, но вовсе не то, чем хотят казаться. И вообще начинаю сомневаться по поводу обеих надпечаток. – Макферсон снова принялся изучать пару.

– Не утруждайтесь, – прервал Каргейт. – Все равно я не буду их покупать. Вот бесчестное племя – торговцы марками!

Сухопарый Макферсон гордо выпрямился и гневно встряхнул седой гривой:

– Вовсе нет. И прошу вас не повторять более таких слов.

– При всем, что вы видите своими глазами?

– В каком ремесле нет паршивой овцы? Но если мы найдем жулика, то вышвырнем немедленно. Кто дал вам эти марки?

– Не важно.

Макферсон безуспешно пытался добиться ответа. Каргейт наотрез отказался называть имя – и это, умей Макферсон лучше разбираться в людях или знай Каргейта ближе, показалось бы странным само по себе, ведь обычно Каргейт охотно выдавал всех и вся. А так торговец марками в конце концов сдался.

– Если бы узнал, кто это, убил бы, – пробормотал он про себя, подумав «а если бы точно знал, что это ты…».

Но вслух ничего не сказал.

И все же с тех пор Макферсон держал ухо востро, имея дело с Каргейтом. Масонская связь между торговцами практически обязывала Макферсона бросить осторожный намек-другой своим собратьям, однако долгое время у него не было оснований жаловаться. Сначала его удивило, что Каргейт по-прежнему навещает его магазин, но со временем удивление ослабло. Все это вроде бы говорило о невиновности Каргейта, хотя у Макферсона, несомненно, был один из лучших, если не просто лучший выбор марок тех стран, которые интересовали Каргейта. Впрочем, Каргейт, как большинство коллекционеров, не замыкался на одном торговце.

И если не считать этих двух происшествий, у Макферсона не было причин сомневаться в честности Каргейта – человека очевидно богатого – до того самого дня, когда ему, после долгих протестов, пришлось поехать в Скотни-Энд-холл.

– И все-таки, – сказал Фенби, – вы поехали в Ларкингфилд.

Разговор происходил через несколько дней после начала расследования.

– Поехал, – ответил Макферсон. – Очень не хотелось, но с Каргейтом всегда были трудности; он вынуждал меня приезжать. В целом-то дело того стоило, кроме того, он измыслил какие-то обвинения по поводу марок, которые я посылал ему на ознакомление, – и это можно было выяснить только при личной встрече.

– Вы отдали часть своих запасов в руки клиента, несмотря на сомнения в его честности?

– До того дня, как я отправился в Скотни-Энд, лишь в двух случаях у меня возникали какие-то подозрения. В одном случае вполне могло быть, что его или его родственника обманули. Второй раз он просил у меня совета по поводу марок, которые, по его словам, собирался купить. Я был совершенно уверен, что обе надпечатки фальшивые. Другими словами, две марки по несколько шиллингов каждая превратили в пару – и одна марка по каталогу была стоимостью в семь фунтов, а вторая – в сто двадцать, а в паре цена выросла бы. Но у меня не было оснований обвинять в подделке Каргейта.

– Однако вы встретились с Леем, его душеприказчиком, и предупредили, что он не должен продавать коллекцию Каргейта без тщательной проверки?

– Верно.

– А почему все-таки?

– Перед этим я видел его набор марок Сент-Винсента.

– С ними что-то не так?

– Большинство в полном порядке. Собственно, многие я сам ему и продал. Но были и такие, которые мне показались подделкой. Поэтому я считаю, что их все нужно проверять.

– Ясно. А нельзя ли, не вдаваясь в технические детали, объяснить мне, что там может быть не так? То есть если фальшивка очевидная, то тут все понятно. Но если ее трудно заметить, то как вы это установили? Ведь вы рассматривали их недолго.

– Верно. Каргейт вышел из комнаты совсем на чуть-чуть, но именно эти марки я знаю очень хорошо. Настоящий старый добрый Сент-Винсент, отлично сцентрированный, с хорошим цветом и неповрежденной зубцовкой, – большая редкость.

– Что значит редкость? Я слышал про марку, за которую просили пять тысяч фунтов.

– Мы не говорим о «Маврикиях» или «Британской Розовой Гвиане». Нет, эти Сент-Винсенты доходят в цене до сотни фунтов; и лучшие из них, хотя и другие оцениваются высоко, это дополнительный выпуск 1880 и 1881 годов, особенно шестипенсовая с надпечатками «полпенни» на половинках; на одной надпечатке дробная черта в надписи «1/2» есть, а на другой черта пропущена. В каталоге Гиббонса – не знаю, почему они выбрали только эти марки, а не другие – умышленно приведена неправильная иллюстрация надпечаток. Ну, так говорят. Но я узнаю эти марки с первого взгляда; и я сразу заметил, что Каргейт не избежал фальшивок, которые, впрочем, могут обмануть многих.

– Понятно. Значит, основания предупредить Лея были. Чего же добивался Каргейт? Зачем сознательно вставлять подделки в свою коллекцию?

– Тут одно из двух. Или он связался с человеком, оказавшимся жуликом, и тогда Каргейта самого надули; или хотел похвастаться – это было вполне в его духе – и изобразить коллекцию лучше, чем она была на самом деле.

– Но разве он не мог купить настоящие? Очевидно, он был очень богат.

– Никто не богат настолько, чтобы купить все марки. Думаю, тут сыграло его тщеславие; сам ли он это сделал или не сам, поверьте: такие подделки очень опасны. Ладно, я и еще с десяток человек во всем Лондоне – и, может, еще десяток во всем мире, – но практически любой другой будет обманут. Включая экспертов. Вот почему я хочу, чтобы эти марки были уничтожены.

Фенби не удержался от мысли, что по той же причине Макферсон мог хотеть, чтобы и Каргейт был уничтожен, – если считал Каргейта мошенником. Инспектор задумчиво произнес:

– Полагаю, вам интересно было бы знать, кто мошенник.

– Очень интересно; а поскольку подделка – преступление, полагаю, вы мне поможете.

– У нас другое направление работы, но если кто-то, не зная о смерти Каргейта, пришлет на его адрес набор марок, обещаю с вами связаться.

– Буду очень благодарен. Хотя вряд ли кто-то пришлет. Подозреваю, Каргейт все делал сам.

– Вы же только что сказали, если я правильно понял, что доверяли ему? Впрочем, до того, как увидели набор Сент-Винсента… Но даже и тогда уверенности у вас не было.

– Уверенность появилась, когда Каргейт вернулся в комнату.

– Ясно. Пожалуйста, рассказывайте. – На самом деле Фенби и пришел, чтобы об этом узнать, но он предпочитал действовать не напрямую; и то, что Макферсон отчаянно пытался выяснить у мисс Нокс Форстер имя душеприказчика Каргейта и предостеречь того от продажи коллекции, дало возможность Фенби оправдать свой визит.

– Мне было велено, – Макферсон язвительно усмехнулся на слове «велено», – явиться к нему в 14.30. В четверть третьего у гостиницы Лакингфилда меня должна была ждать машина. То есть Каргейт явно указывал, что я недостоин с ним обедать; подразумевалось, что я и со слугами обедать не буду. В 14.30 я приехал, и меня проводили к нему.

– В библиотеку?

– Видимо, да. Из холла – дверь налево от входа.

– Именно. Продолжайте.

– Он разглядывал марки Сент-Винсента, о которых я упомянул, и немедленно принялся объяснять мне, какую замечательную коллекцию собрал. На самом-то деле он намекал, что я удостоен великой чести раз в жизни увидеть такое великолепие. Должен сказать, через мои руки прошло много подобных коллекций, но его марки действительно были хороши. Или, верней, были бы хороши, будь они настоящими.

– А они не были?

– Не были. Полагаю, на меня подействовали тон и манеры Каргейта, поэтому я был настроен критически. – Макферсон взъерошил седые волосы и, казалось, снова впал в раздражение. – Так или иначе, я внимательно пригляделся к маркам, и, боюсь, Каргейт все прочел по моему лицу.

Фенби, глядя на филателиста, подумал, что по этому лицу наверняка можно прочесть больше, чем тому кажется. Однако развивать эту тему инспектор не желал и вернулся к основному разговору:

– И вы сразу разглядели подделки?

– Одну-две – сразу. По крайней мере, появились сильные подозрения, и я допустил ошибку, спросив Каргейта, где он взял эти марки. «Не у вас», – ответил он. «Да уж надеюсь», – сказал я. Тут он рассердился и спросил, что я имею в виду. Я объяснил, что гарантирую подлинность каждой марки, которую продаю, и что не уверен вот в этих марках. И показал на шестипенсовую с надпечатками «полпенни». Тут он просто рассвирепел и заявил, что впредь не будет мне показывать вещи, на которые я недостоин смотреть. Если подумать, ему бы стоило сказать, что он больше не будет иметь со мной дел, но Каргейт прекрасно понимал, что сам себе навредит, потому что именно у меня было то, что ему нужно. Так что он снизил обороты и ограничился замечанием, что не мне бы говорить, поскольку у меня есть привычка держать в своих альбомах сомнительные экземпляры. Тут я, разумеется, запротестовал. Ведь именно для этого я и приехал. Помните, я упомянул?

– Да. И это тоже связано с марками Сент-Винсента?

– Нет, речь шла об ирландских марках. Довольно заурядных, имейте в виду, хотя кое-какие экземпляры с пропущенным акутом очень ценятся.

Фенби застонал.

– Мне и в этом нужно разбираться?

– Здесь нет ничего сложного. На некоторых марках есть слово «Saorstát». Означает, кажется, «Свободное государство», и над вторым «а» должен стоять акут – знак ударения, но иногда он пропущен. Именно по поводу кварт-блока, где из четырех марок на одной акут пропущен, Каргейт и выдвинул свои грязные инсинуации.

Макферсон распалился, вспоминая происшествие.

– Представьте, обвинил меня в том, что я удалил акут с одной марки и пытался то же проделать с остальными! Слушайте, это идиотизм, ведь след от печати все равно останется – этакий рубчик, – и не думаю, что его можно убрать. В любом случае, я такими вещами не занимаюсь. И все равно, признаюсь, было неприятно выслушать подобное обвинение; ведь даже если только слух об этом разойдется, моя торговля серьезно пострадает. Если люди перестанут мне доверять, то будут покупать только мелочь, в которой могут не сомневаться, – кому надо тратить несколько часов, чтобы превратить марку ценой шесть пенсов в девятипенсовую? Но никто не решится покупать у меня что-то действительно стоящее, понимаете?

– Вполне понимаю. Каргейт как-то подтвердил свои обвинения?

– Он показал кварт-блок, где на одной марке из четырех действительно кто-то пытался убрать акут.

– Блок был у Каргейта?

– Блок был вклеен в мой альбом. Однако вклеен не мной. И не моими помощниками. Им бы и в голову не пришла такая глупость. В то, что они украли настоящий блок и вместо него вклеили подделку, я не поверю. Они все работают у меня как минимум пять лет, и ничего подобного не случалось. Так вот, Каргейт сказал мне про этот блок, и я, конечно, немедленно ответил, что не верю ему, и потребовал показать. «Конечно, покажу, – ответил Каргейт. – Именно это я и собираюсь сделать. Нужно достать альбом из сейфа». Тут он вышел из комнаты, а я, как и говорил вам, продолжил рассматривать марки Сент-Винсента на письменном столе. Наверное, это была ошибка – она привела к новым неприятностям.

– Кажется, я догадываюсь, что было дальше, – сказал Фенби. – Продолжайте.

– Догадываетесь? Он вернулся с моим альбомом и показал мне кварт-блок с любительской попыткой переделки. Блок был оценен в двадцать пять фунтов, так что именно столько я потерял из-за чьего-то – подозреваю, Каргейта – фокуса. Ну, может, немного меньше, ведь три марки в блоке остались нетронутыми, и за них можно получить четыре или пять фунтов.

– Вы имеете в виду, что на том месте в альбоме раньше находился настоящий блок с маркой без акута?

– Естественно, его я хорошо помню. На этом история не закончилась. Пока я рассматривал блок, Каргейт повернулся к своим Сент-Винсентам. Я не следил за ним внимательно, но теперь понимаю, что он взял одну марку, самую раннюю шестипенсовую – она яркая желто-зеленая и их очень мало негашеных в нулевом состоянии; Каргейт обвинил меня в том, что я ее украл.

Фенби, узнав шутку, сыгранную с Йокельтоном, нисколько не удивился.

– А вы ее не брали? – мягко спросил он, даже не задумываясь, как звучит вопрос.

– Разумеется, нет! Вы тоже считаете меня вором?

– Нет-нет, простите! Я не то имел в виду. Полагаю, вы обрушились на него, как сейчас на меня.

– Еще бы.

– И он предложил вас обыскать?

– Нет. Я сам предложил. А откуда вы знаете?

– Интересный вариант. Полагаю, она нашлась у вас?

– Нет!

– На сей раз ему не удалось ее подкинуть?

Гнев Макферсона постепенно испарялся.

– Ясно, – сказал он. – Что-то подобное уже случалось, и вы думали, что все повторится в подробностях? Я-то сначала решил – вы подумали, будто я действительно взял марку… Ну, я не знаю, что там якобы украли в первый раз, но марка – очень хрупкая вещь, ее легко повредить. Ее нельзя так просто сунуть в карман или пихнуть в ботинок – Каргейт, кстати, проверил отвороты моих брюк, но ничего не нашел. – Макферсон, остыв, даже улыбнулся. – Не нашел и в записной книжке, и в конвертах от писем у меня в карманах. В конце концов я прямо ему заявил: мол, уверен, что он сам взял марку, и впредь не собираюсь иметь с ним никаких дел. Более того, я сказал, что расскажу о нем другим торговцам марками. Тут он сказал, что, в свою очередь, расскажет обо мне. А в конце этой сцены с маркой я сказал ему, где она.

– Так вы все время знали? И что же: он не сказал…

– Еще как сказал. Сказал, что тот, кто спрятал, может и найти; но мне не стоило прятать в его вещах…

– Так где она была? – спросил Фенби, поскольку Макферсон не собирался продолжать.

– В табакерке. По крайней мере, я думаю, там был табак.

Там и был табак, но Фенби не стал показывать, насколько ему это интересно. Кроме того, его удивило, что Макферсон не уверен в содержимом табакерки; однако инспектор промолчал, позволив торговцу продолжать.

– Я сказал, что марка в коробочке, почти наугад – меня вдруг осенило. Понимаете, получилось так, что я заметил коробочку, когда вошел: дорогая золотая вещь с изумрудной монограммой – как на самоанской марке 1914 года (Макферсон не мог не говорить о марках дольше пяти минут). Она лежала на письменном столе рядом с альбомом. А когда мы спорили, кто из нас успешнее очернит другого, я вдруг заметил, что коробочка перевернута. Я и предложил ему посмотреть в коробочке – там марка и оказалась.

– Серьезно? – Фенби о чем-то размышлял. – А что потом?

– Я облизнул наклейку марки и приклеил ее на место в альбом. Боюсь, я повел себя с показной любезностью.

– Вы облизали наклейку – или марку?

– Наклейку, разумеется. Можно облизать марку, когда наклеиваете ее на конверт, но чтобы сохранить ее в нулевом состоянии, такого делать нельзя, чтобы избежать, как писали на полях викторианских красных пенни, «повреждения основы». Мне очень нравится это выражение.

– Ясно. Когда марка нашлась, спор закончился?

– Мы сделали вид, что инцидент исчерпан. Я предположил, что он зацепил марку рукавом, когда тянулся за коробочкой, и все произошло случайно. Тогда Каргейт сказал: «Да? Ну, тогда мне повезло, что табакерка у меня», – а я сделал вид, что не уловил смысла. Он прекрасно понял, что попался.

– Так марка по-прежнему на месте?

– Да.

– Вы могли бы мне ее показать?

– Конечно. Я с удовольствием купил бы ее – хотя бы только потому, что это единственная марка, в похищении которой меня обвиняли.

– Ладно, посмотрю, что можно сделать… Кстати, она липкая сзади?

– Надеюсь. Клей должен быть оригинальный. Если клей реставрирован, то ценность уже не та.

– Господи! Вы и на это обращаете внимание? И в состоянии распознать?

– Да. Правда, это не всегда просто.

– Похоже, в вашем деле требуется особая наблюдательность; интересно, не можете ли вы мне ответить по поводу одной подробности. Вы не заметили, был ли в комнате пузырек?

– Пузырек?

– Да. Аптечная склянка.

– Дайте подумать… Да, по-моему, был. Стоял на подоконнике. С цветной наклейкой – вроде бы красной; точно сказать не могу, потому что наклейка, если можно так выразиться, смотрела в окно.

– Понятно. Вы действительно наблюдательный человек. А не вспомните, где именно на подоконнике стоял пузырек?

– Попробую. Письменный стол у окна, так что подоконник становится как бы полкой… Пузырек был по правую руку сидящего за столом. Табакерка стояла прямо на столе, по левую руку.

– Ясно. Вернемся к коллекции. Я встречусь с Леем и попрошу его выполнить вашу просьбу – ничего не делать поспешно. В любом случае он не вправе действовать до утверждения завещания, и думаю, он согласится подождать нашего с вами одобрения. Ведь, как вы правильно сказали, если существует мошенник, мы с радостью поможем его поймать. Хотя доказать будет очень сложно. Вероятно, мы попросим вас подать иск.

Поднявшись уходить, Фенби на прощание спросил:

– Да, и еще одно. Почему вы сказали, что табакерка была тяжелой?

– Не знаю. – Макферсон, похоже, удивился вопросу. – Она так выглядела.

Фенби пошел, думая над иронией в словах Каргейта – «мне повезло, что табакерка у меня».

Перемещения табакерки и пузырька с цианистым калием очень интересовали инспектора Фенби. Разумеется, начиная расследование в Скотни-Энд-холле утром 14 июля, он не сразу принялся за расспросы. Сначала ему пришлось придумывать объяснения: кто он такой и зачем вообще понадобилось расследование.

Естественно, пришлось обратиться к Джоан Нокс Форстер, ставшей по воле обстоятельств главной в доме – по крайней мере, до прибытия Лея. Фенби сразу проникся уважением к уму встретившей его высокой, крепко сложенной женщины среднего возраста. Она была готова взглянуть в лицо неприятным фактам, что облегчало Фенби задачу.

Мисс Нокс Форстер смотрела на инспектора через толстые стекла очков откровенно оценивающим взглядом.

– Я не вполне понимаю, чем вы занимаетесь. Ясно, что требуется официальное дознание, раз мистер Каргейт скончался скоропостижно, но зачем коронеру понадобилось полицейское расследование?

– Обычное дело, – доблестно солгал Фенби. – Рутинное дознание.

– Зачем? То есть что тут расследовать? О состоянии здоровья Каргейта вам лучше расскажет его врач – в Лондоне, не здесь. То, что Каргейт обычно ездил на машине, а не поездом, я сама могу сказать. И то, что машина в тот день сломалась и пришлось ехать на поезде. Поскольку украшенная изумрудами золотая табакерка на полу вагона наверняка привлекла ваше внимание, то позвольте вам сообщить, что у него действительно была привычка иногда нюхать табак. Впрочем, думаю, больше напоказ, – задумчиво промолвила женщина.

– Понятно. А шофер у него был?

– Нет. Мыть машину и проводить профилактику? Ее мыл Харди Холл – садовник, а с лондонским гаражом был заключен контракт на периодический осмотр и обслуживание. Водить он предпочитал сам. Я иногда помогала, если нужно, со второй машиной; но тут получилось, что старую только что продали, а новую еще не доставили. Впрочем, Каргейт был не прочь иметь лишнего человека – на всякий случай, он ведь только недавно сюда переехал. Собственно, все было в некотором раздрае, а в деревне, – в голосе женщины появились саркастические нотки, – не хватало места для жилья.

Фенби кивнул.

– Давайте оставим тех, кто мог бы быть, и поговорим о тех, кто действительно существует. К примеру, Холл…

– Нет, Харди, единственный местный. Здесь у всех фамилия Харди – и у того, кто вчера дернул сигнальную веревку, тоже, – и им дают прозвища. Садовника назвали Харди Холл, потому что он работал в Скотни-Энд-холле, то есть здесь, сколько люди помнят. Только позавчера викарий пытался уговорить мистера Каргейта взять младшим садовником Харди Шотландца. Думаю, они потому и поссорились.

– Прошу вас, мисс Нокс Форстер, давайте по порядку. Сначала работники.

– Извините, обычно я более собранна. Значит, работники. Я – секретарь, домоправительница, курьер. Рейкс – дворецкий. Кухарка, миссис Перриман, и еще одна служанка – при кухне. Я вам составлю список. Снаружи только Харди Холл. Я служу у мистера Каргейта с самого его приезда в усадьбу. Если точно – с девятого апреля прошлого года; Рейкс – дольше. Ну, он сам расскажет. Остальные – новички.

– Спасибо. А чем занимался мистер Каргейт?

– Операциями на фондовой бирже. Коллекционировал все подряд, кое-что перепродавал. Позавчера приезжал торговец марками – вот марки он коллекционировал, продавал очень редко. Я управляла домом, разбирала корреспонденцию и готовила факты и цифры – для его транзакций на бирже.

– Тут все ясно. Давайте вернемся чуть назад. Вы сказали, что я должен был заметить табакерку на полу. Но вы же наверняка помните, что доктор Гардинер позаботился о ней еще до моего прибытия. Разумеется, он рассказал нам о ней, так что ни золото, ни изумруды не пропали. – Фенби улыбнулся, отметая вероятность того, что доктор мог украсть табакерку. Улыбка помогла ему задать следующий вопрос как бы вскользь: – Странная привычка – нюхать табак, верно?

– Странная, но люди нюхают. – Джоан Нокс Форстер тоже позволила себе улыбнуться.

– А где он покупал табак? В деревне?

– Господи, конечно, нет. Он ничего не покупал здесь – за это-то его и не любили. Он получал табак в фирме на Пикадилли. – Она назвала фирму.

– По почте?

– Да. Последняя партия пришла в среду, Каргейт открыл ее в четверг утром. Я это знаю, потому что когда вошла в библиотеку без четверти десять – как обычно – забрать письма и получить распоряжения, он ругал Рейкса за то, что табакерка внутри грязная. Он велел вычистить ее, а когда Рейкс принес ее обратно, открыл пачку и наполнил табакерку.

– Значит, просыпанный вчера в вагоне табак только что поступил от производителя, и пачка была открыта в 9.45 в четверг? Вы уверены?

– Уверена. Но послушайте, откуда такой интерес?

Фенби не успел ответить, как женщина продолжила:

– Боюсь, за этим что-то кроется. Я наемный работник, а не хозяйка, и все же, пока не приедет мистер Лей, я более-менее за все тут отвечаю. Ни в коем случае не хочу чинить препятствий, но думаю, мне следует узнать немного больше, прежде чем вы начнете опрашивать людей. Начнутся разговоры… Конечно, мистер Лей не такой человек, чтобы отчитывать меня без оснований, и все равно…

– Прекрасно вас понимаю и от души сочувствую, однако позвольте заверить, что вас не в чем упрекнуть. Наверное, мне нужно чуть больше вам открыться.

– Хорошо бы. Кроме того, – добавила она, видя, что Фенби колеблется, – я приучена к сдержанности.

– Ну что ж, ладно. Я-то уверен, что расследование окажется излишней предосторожностью с нашей стороны, но мистер Каргейт действительно скончался скоропостижно, так что мы должны провести следствие. И первое, на что мы обращаем внимание, это табакерка. Нюхать табак, как вы сами признали, привычка необычная. Более того, покойный скончался именно в тот момент, когда нюхал табак. Хотя нет оснований ожидать какой-либо связи между этими событиями, мы обязаны убедиться в случайном совпадении. Кроме того, все подобные факты тщательно учитываются в Министерстве внутренних дел; иногда из статистики неожиданно выходит, что какое-то вещество – например, табак – представляет опасность, и тогда вводятся ограничения.

– Министерство внутренних дел обожает мелочные заботливые ограничения, – согласилась, довольно резко, мисс Нокс Форстер.

– Это уж точно, – подхватил Фенби. Пусть он поддержал клевету на Министерство внутренних дел – совершенно необоснованную, разумеется, – главное, чтобы в Скотни-Энд-холле его расспросы принимали не иначе как скучную рутину; и Фенби разумно полагал, что если внушит такую точку зрения Джоан Нокс Форстер, то наполовину выиграет битву. И еще ему очень не хотелось раскрывать информацию тем, кого она не касается. Выражение «неведение – благо» Фенби считал одной из немногих поговорок, близких к истине.

Поэтому он продолжал разливаться соловьем, забыв о своем «желании» довериться Джоан Нокс Форстер.

– Нам тоже не по себе от всяческих регуляций. Но вернемся к нынешнему делу; ваша информация будет очень полезна, потому что, как сразу видно, она сокращает период времени, который требуется исследовать. Нас не интересует, кто чем занимался до 9.45 утра четверга.

– Или после того, как мистер Каргейт поехал на станцию. Судя по вашему последнему замечанию, вас интересует, что делал каждый каждую минуту в четверг?

– Ну, разумеется! Я ведь так и сказал. – Фенби удивленно распахнул глаза, надеясь, что выкрутился. По широкой улыбке на лице мисс Нокс Форстер он понял, что надежды рухнули. Прав был доктор Гардинер: обвести вокруг пальца эту с вида простушку было непросто.

– Не подумайте, что я пытаюсь вам помешать, – сказала она. – Что касается меня, то говорите напрямик, и я постараюсь помочь, только прошу вас, не считайте меня умственно отсталой. Ни на минуту не поверю, что вы затеяли бы всю эту кутерьму, если бы не нашли чего-то подозрительного; и ясно, что это связано с табаком.

– Как мы можем судить о табаке, если вагон, где он оставался, тщательно помыли вчера – из-за беспросветной тупости работников железнодорожной компании? – Если уж врешь, так ври без оглядки, подумал Фенби. Гардинеру легко предлагать войти с этой женщиной в союз; сам Фенби предпочитал не заключать союзы с гражданскими лицами.

Мисс Нокс Форстер словно и не удивилась последнему замечанию и даже признала его правоту.

– Только работники железнодорожной компании ни при чем. Доктор Гардинер сам сказал им, что вагон можно мыть. Я была там в этот момент и могла бы его остановить, так что можете винить и меня тоже; мне и в голову не пришло, что это важно.

– Жаль. – Фенби рассчитывал, что отвлекающий маневр сработал и теперь можно выяснять, где кто находился поминутно, не боясь, что эти расспросы сочтут необычными.

– Впрочем, если нет никаких данных, что с табаком что-то не так, то все становится еще непонятнее.

– Честно говоря, – Фенби, как и многие люди, часто произносил эту фразу, перед тем как выдать чудовищную ложь, – мистер Каргейт сам купил яд в Грейт-Барвике – это и смущает коронера. Уже вроде бы шли разговоры, что сельские аптекари из рук вон плохо заполняют журналы регистрации…

– Чушь собачья! – Джоан рассмеялась. – Или, вернее, чушь осиная. – Она начала объяснять, зачем вообще был куплен цианистый калий, а Фенби бессовестно позволял своему лицу вытягиваться все больше и больше.

– Действительно, – сказал он, дослушав рассказ, – похоже, что я зря потеряю время. Тем больше причин не откладывать.

– Инспектор, проводящий расследование, для начала составил точную таблицу занятий мистера Каргейта от момента, когда в присутствии мисс Нокс Форстер была открыта пачка табака – примерно в 9.45, – до момента, когда пузырек с цианистым калием был передан в руки садовника – в 17.00.

На мой взгляд, не стоит рассматривать период после 15.45 – тогда мистер Макферсон ушел от мистера Каргейта, – но на случай, если вдруг мой ученый коллега решит оспаривать это утверждение, я приведу таблицу полностью. Все, разумеется, будет подтверждено показаниями свидетелей.

Итак, в 9.45 мистер Каргейт закончил завтракать и отправился в библиотеку. Мисс Нокс Форстер, как всегда пунктуальная, вошла туда с ударом часов, чтобы забрать имеющие отношение к его биржевым операциям письма, которые следовало напечатать.

Блэйтон старательно обошел тот факт, что все биржевые операции носили чисто спекулятивный характер и были интересны только самому Каргейту – и даже ему не особо, поскольку денег у него было предостаточно. С другой стороны, как Макферсон намекнул Фенби, если начинаешь что-то коллекционировать, нет пределов твоим тратам.

– В то утро дела мистера Каргейта затянулись, и мисс Нокс Форстер только успела выслушать распоряжения, когда без четверти одиннадцать дворецкий доложил, что пришел преподобный Йокельтон. Мистер Йокельтон и мистер Каргейт вышли из библиотеки вместе в 11.30; впрочем, протекшие три четверти часа не представляются важными.

Спровадив викария, мистер Каргейт вернулся в библиотеку, где оставался в одиночестве до полудня, когда, по заведенной для погожих дней привычке, отправился в сад – до обеда в 13.00. Примерно без четверти два он снова вернулся в библиотеку и больше не покидал ее – не считая нескольких моментов, когда выходил за альбомом мистера Макферсона – до вечернего чая, который ему подавали в библиотеку. В самом деле, в 17.00 он по-прежнему был там и подозвал садовника по фамилии Харди, больше известного как Харди Холл – если суд сочтет возможным использовать это имя, дабы отличать его от свидетеля Харди Пекаря, который также заслужил прозвище по роду своей профессиональной деятельности…

– Так вашего свидетеля зовут Харди или Пекарь? – Судья Смит уже устал слушать предложения, в которых нанизывались бесконечные придаточные. Он прекрасно понимал, о чем говорит Блэйтон, но из чувства противоречия решил потребовать объяснений. И заодно позволил обвинителю, объяснив запутанную номенклатуру в Скотни-Энде, начать предложение заново.

– …подозвал, как я уже сказал, Харди Холла, садовника, к окну и передал ему пузырек с ядом. Заслушав самого свидетеля, вы убедитесь, что после этого никто не мог добраться до цианистого калия.

– Вы получили распоряжение покончить с осиным гнездом?

– Получил.

– Вам надлежало использовать цианистый калий, который вам собирался передать мистер Каргейт?

– Он собирался передать мне некое вещество – не знаю точно, как называется, – и я должен был использовать его.

– А вы знали, как им пользоваться?

– Вокруг усадьбы ос этих завсегда видимо-невидимо.

– Вы хотите сказать, что уже не в первый раз занимались осиным гнездом?

– И не в первый, и не в двадцатый. Вот хоть в тридцать пятом – такая сушь стояла, что в деревенской колонке воды не осталось, и народ воду черпал ведрами из рва вокруг усадьбы, так я вывел с дюжину ихних гнезд. Хороший год был – для ос то есть.

– Понятно. Полагаю, вы объяснили мистеру Каргейту, что знакомы с этим делом?

– Конечно.

– И он согласился, что вы сами справитесь?

– После споров согласился. Мистер Каргейт всегда считал, что любое дело знает лучше всех.

– И он дал вам указания, когда вручил пузырек?

– Указания он дал раньше.

– Раньше?

– Ну да, утром. Когда ушел викарий.

– Это примерно в половине двенадцатого?

– Нет. Это прямо перед двенадцатью.

– Вы уверены?

– Ну да. У меня как раз обед начинался. По крайней мере, должен был начаться, когда я дела доделаю. Но мистеру Каргейту всегда было наплевать, когда у других людей обед. Я даже не успел шток-розы подвязать. И занят я был, так чего мне время терять – выслушивать про то, что я знал, когда еще пешком под стол ходил?

– Действительно. И все-таки какие-то указания он вам дал?

– Дал. Высунул голову из окна и говорит: «Эй, Харди» – и морщится так, будто ему и разговаривать с тобой больно. Мне-то хочется, чтоб со мной как с человеком. «Эй, Харди, – говорит, – я купил вещество. Я хочу, чтобы вы забрали его вечером и сделали так…» Ну, тут-то я его оборвал, я ведь и сам знаю. И говорю…

– Минуточку, мистер Харди. Он показал на пузырек?

– Пузырек на подоконнике стоял. Я снаружи этикетку видел.

– Вы уверены?

– Совершенно. Так я говорю…

– Вы сказали ему, что все это знаете, да? И он отдал вам пузырек примерно в пять часов?

– Именно, я пришел к нему за пузырьком.

– Пузырек стоял на том же месте?

– Да.

– Точно на том же самом? Как вы думаете, его не передвигали?

– Да нет, насколько я понимаю.

– А если бы его передвинули, как думаете, вы обратили бы внимание?

– Да почти наверняка.

– Спасибо, мистер Харди. Значит, вы забрали пузырек… И что вы сделали с ним потом?

– Уж я о нем позаботился.

– Потому что там была этикетка «Яд»? Очень разумно. Но что именно вы сделали с пузырьком?

– Я его в сарае с инструментами спрятал – до вечера. Сарай запирается каждую ночь, а то вдруг бродяги какие. Так я сразу пузырек к задней стенке запихнул, как обычно.

– Все эти предосторожности вы предприняли для того, чтобы кто-нибудь не добрался до яда?

– Точно. Меня всегда учили аккуратно обращаться с такой гадостью.

– Все это было после пяти часов?

– Да. Я запер сарай и пошел пить чай. А вечером вернулся, взял яд и отправился к осиному гнезду. А потом убрал пузырек обратно.

– Вы не весь яд использовали?

– Нет. Мистер Каргейт толком не понимал в осиных гнездах, что бы он там ни говорил, и взял яда куда больше, чем нужно. Я убрал пузырек и запер его снова. Тут и началась морока. Наутро мне все не удавалось добраться до мистера Каргейта, чтобы пузырек отдать; я к нему – а он то занят, то ему в Лондон понадобилось, то еще что. Пришлось сарай запертым держать, пока до мистера Каргейта не доберусь. Так и не добрался, потому что его в тот день убили. А потом полицейский пришел, и уж я с такой радостью ему все отдал!

– Вам пришлось держать сарай запертым, пока вы не избавились от яда?

– Ну вот точно так я и говорю.

– Я только хотел прояснить. Значит, вы никому не давали яд? – В ответ Харди только яростно затряс головой, выпучив глаза. – А кто-нибудь просил у вас яд?

– Конечно, нет. Да и зачем?

– И пузырек никто не трогал?

– Все время на месте стоял.

– Спасибо, мистер Харди.

Мистер Вернон поднялся с места, чтобы провести допрос от лица защиты.

– Куда вы поставили пузырек в сарае?

– За другие вещи спрятал – инструменты там, жгуты, опрыскиватели всякие.

– Понятно. Поставили этикеткой к себе, чтобы ясно видеть и не перепутать?

– Этикетку было видно.

– Ее было видно, независимо от того, как стоял пузырек? – Харди закивал. – Вы точно помните, этикетка была повернута к вам?

Харди почесал затылок.

– Ну не то чтобы точно. Вроде была повернута ко мне.

– И все же вы не помните точно, как стоял пузырек, когда он был поручен вашим заботам, хотя точно помните, как он стоял, когда вы смотрели на него через стекло и вам было все равно, как он стоит?

– В сарае-то темно.

– А на подоконнике светло; и яркую этикетку легко заметить, даже если она была повернута не к вам, а внутрь библиотеки?

– Она была повернута ко мне.

– Когда вы впервые увидели пузырек, в двенадцать часов, вы торопились на обед?

– Торопился.

– И все же уверены, что когда увидели пузырек второй раз, в пять часов, он стоял в точности на том же месте?

– Думаю, да.

– Разумеется, думаете, но так ли оно на самом деле? Мог ли пузырек быть сдвинут, самую чуточку, так, что вы не заметили? Допустим, кто-то взял его, а потом постарался поставить в точности на то же самое место. Вы бы заметили?

– Может, и нет.

– Именно, мистер Харди. А теперь вернемся к вашему сараю. Вы всегда держите его запертым? Я не имею в виду ночью; днем, когда вы там работаете?

– Когда я там работаю, не запираю, запираю, когда выхожу.

– Очень благоразумно. Но на следующее утро после того, как вы уничтожили осиное гнездо, вы уверены, что заперли сарай?

Реклама: ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.

«Благие намерения. Мой убийца» » Ричард Халл » Классический детектив

Ричард Халл Благие намерения. Мой убийца Сборник

Благие намерения

Часть I Обвинение

Часть II Следствие

Ричард Халл
Благие намерения. Мой убийца
Сборник

Часть I
Обвинение

Часть II
Следствие