книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Вадим Саралидзе

Орфей курит Мальборо

Лишь соловей как святое созданье природы

Песни свои исполняет без драхмы единой

Мидав из Локоса. Эпиграммы


Глава 1

– Раз! Раз-два! Два-аа-дцать се-емь!!! Долго еще эта клоунада с микрофоном продолжится? Я два часа торчу тут, как дурак на поминках, а звука нет!!

Ник, кажется, начал заводиться по-настоящему. Он действительно стоял на затертой дощатой сцене уже достаточно давно, тщетно пытаясь услышать в мониторе одновременно свою гитару и голос. Организаторы тура, как это часто бывает, попытались сэкономить и привезли вместо нормальной аппаратуры то, что Ник обычно называл дровами. От плохого звука у него даже зачесалось в носу, к тому же вчерашний виски в сочетании с хинкали и оливье организовали где-то в его внутренностях небольшой джем-сейшн, обернувшийся мучительной изжогой.

Звукорежиссер Серега Максимов, или Мася, как его звали все музыканты, в неизменной скошенной набок бейсболке меланхолично крутил ручки огромного музыкального пульта в центре зала. Его нежное прозвище, которое прилипло к нему с тех пор, как его застали утирающим слезу во время звучания «Show Must Go On», никак не вязалось с обликом двухметрового бугая, демонстрирующего бицепсы, ярко размалеванные полинезийскими татуировками.

– Ра-а-аз! Мася, блядь, сегодня петь будешь сам, понял?! – Ник резко выдернул шнур из гитары, злобно воткнул ее в руки стоящему неподалеку технику и быстро ушел со сцены.

Это был уже тринадцатый концерт тура по российским городам. За долгие гастрольные годы он так и не смог привыкнуть к графику выступлений, плотному, как запечатанная колода карт в казино. Залы, клубы, стадионы мелькали, будто слайды безумной и неуправляемой презентации, которую кто-то по ошибке запустил в непрерывно повторяющемся режиме.

Иногда Нику прямо во время выступления начинало казаться, что звучит совсем не его музыка и тексты, да и на сцене стоит тоже кто-то другой. А он на самом деле просто наблюдает откуда-то со стороны, как нервный и нелепый человечек с гитарой в потертых джинсах и мокрой от пота футболке корчится и кривляется, пытаясь в тысячный раз привлечь к себе внимание. Впрочем, когда тур заканчивался (а это, к счастью, рано или поздно происходило), Ник отсыпался, отлеживался и через какое-то время снова отправлялся в нелегкий путь за славой и деньгами.

Александру Линнику (а именно так звали Ника) две недели назад стукнуло сорок два, и это было очередным поводом задуматься над тем, чем он занят и так ли это важно для него. Родители его были научными работниками: отец преподавал в институте математический анализ, а мама работала в каком-то замороченном НИИ с труднопроизносимым названием. Они никогда не одобряли его стремления играть на гитаре и вопить истошным голосом непонятные и не мелодичные, в их понимании, песни.

Отец и мать были воспитаны в типичном советском духе с легким привкусом национального колорита – бабушка Саши была родом из Умани, колыбели хасидизма, а дед вырос в семье потомственных витебских лавочников. Большевистский триумф 1917 года, гражданская война, попытки построения «социализма в одной отдельно взятой стране» и прочие сопутствующие этим мощным и ужасным процессам катаклизмы привели к таким же жутким по своим последствиям изменениям в жизни огромной страны. Целые народы самостоятельно или вынужденно снимались с насиженных мест, внезапно пропадали, словно вырванные страницы книги, появлялись в других местах, молчаливые и запуганные. Семья Линник не была исключением из этого печального ряда. Про родственников со стороны отца Саша вообще никогда и ничего не слышал.

Бабушка же и дед по матери жили вместе с ним и его родителями в одной большой квартире в Замоскворечье. Саше всегда казалось, что всю свою долгую жизнь они провели в ожидании какого-то подвоха со стороны советской власти. Именно поэтому везде и всегда они старались подчеркнуть свою железную верность идеалам «победившего пролетариата». Дед, будучи главбухом немаленького таксопарка, даже вступил в КПСС и, к огромному восторгу своего маленького внука, регулярно ходил с ним на первомайские демонстрации. Тем не менее, когда старшие их семьи думали, что они одни и их никто не слышит, дом наполняло певучее и скандальное звучание натурального местечкового идиша.

Маленький Саша Линник однажды подсмотрел и подслушал такой кухонный диалог и совершенно ничего не понял из этой драматичной сцены, кроме русских слов «на х…» и «усатая сволочь». Но он очень хорошо запомнил совершенно нетипичный для внешне всегда спокойного и рассудительного деда горящий взгляд и яростную жестикуляцию вечно улыбчивой и доброй бабушки. Он как-то даже спросил маму, почему бабуля тайком, тихонечко и непонятно ругается с дедушкой. Та что-то пробормотала и быстро перевела разговор на другую тему.

После смерти стариков уже взрослому Саше стало известно, что большая часть их семейства была перемолота новейшей историей государства российского в пыль, другая – немыслимым образом сумела эмигрировать. Оба этих факта бабушке и деду, а впоследствии и его родителям приходилось скрывать всю свою жизнь. Небогатый быт, дом, работа, фальшивые и малоэмоциональные праздники вроде тошнотворно-гвоздичного 8 марта, семейные походы на талантливые, но осточертевшие до почечных колик комедии Гайдая – это и был практически весь набор рядовой советской семьи Линник.

Родители, насквозь пропитанные патологической осторожностью и стремлением никуда и никак не высовываться, всячески старались привить сыну максимальную законопослушность и почтение к существующим порядкам. С самого раннего возраста ему всегда твердили, что не нужно громко петь и играть в шумные игры, надо хорошо кушать, никогда не опаздывать в школу, носить красный пионерский галстук, не бегать во дворе с ребятами до ночи, и еще много-много такого, что страшно раздражало и тяготило живого и бойкого парнишку.

Конечно же, при малейшей возможности Саша старался выскочить за рамки этого тупого тотального контроля. Он дважды убегал из пионерлагеря, куда его обычно отправляли на целое лето, на уроках физкультуры пытался ходить на руках, а однажды на спор попал баскетбольным мячом прямо в открытую форточку. Мяч вылетел из зала и угодил точно в голову проходившему по школьному двору завучу. Этот меткий бросок оказался результативным – Сашину маму вызвали в школу.

После получасовой официальной беседы классная руководительница, статная дама лет пятидесяти, с вечно немытой головой и фигурной бородавкой на носу, прошипела: «Белла Соломоновна, у вас что, мало проблем? Может, вашему мальчику лучше поучиться где-нибудь в Израиле?» После этого разговора мать пришла домой совершенно убитая и долго шепталась с отцом, закрывшись на кухне.

Когда будущему рок-музыканту стукнуло двенадцать лет, в СССР уже Олимпиада, в стране стало несколько легче дышать, и в советский радио- и телеэфир сначала понемногу, а затем все больше стал проникать насквозь пластмассовый стиль «диско» в лице разудалых коллективов «ABBA» и «Boney M.». Эта мелодичная на первый взгляд музыка сразу показалась Саше примитивной и совершенно не зацепила его, в отличие от большинства населения СССР.

Но вот однажды летом, когда все друзья разъехались на каникулы по пионерским лагерям, а он совсем не вовремя подхватил дурацкую краснуху и валялся дома, произошло событие, которое перевернуло всю его дальнейшую жизнь. Все интересные книжки были прочитаны, телевизор с его двумя программами можно было даже и не включать, и, чтобы хоть как-то справиться с температурной скукой, Саша вяло осматривал квартиру в поисках любопытных предметов. Под старой галошницей обнаружилась коробка с подаренными ему как-то школьным приятелем грампластинками, на которых были написаны фамилии совершенно не известных Саше Дж. Леннона и П. Маккартни, Дж. Фогерти, М. Джаггера и К. Ричардса. Мать приятеля работала в знаменитом магазине «Мелодия» на Новом Арбате…

К коробке с грампластинками давно никто не прикасался (Сашины родители были равнодушны к музыке, не считая дежурного пианино, на котором отец его с помощью самоучителя время от времени пытался играть «Лунную сонату»). Прочихавшись от пыли, он вынул первый попавшийся картонный конверт с фирменным логотипом. Обложка диска была тонкая и мягкая, Саша с трудом подцепил пальцем уголок и с легким хрустом вскрыл упаковку. Маленькая пластинка была черной, немного шершавой на ощупь, с нежно-розовым кружком посередине, на котором были написаны авторы и названия песен.

Саша включил старенькую родительскую радиолу «Дружба» и поставил диск на воняющий резиной теплый круг. Игла проигрывателя была, по всей видимости, не первой свежести, и он услышал довольно громкое шипение, сопровождающееся легкими, чуть заметными щелчками. А дальше… Дальше произошло чудо.



Без всякого музыкального вступления из динамиков вырвались бойкие молодые голоса, весело вопившие: «Can’t buy me lo-o-ve!!»

Саша не имел ни малейшего представления о том, кто поет и кто автор этой песни. Но внутри него будто что-то взорвалось, сердце застучало, как во время пробежки на уроке физкультуры, и внезапно рухнуло куда-то в область желудка.

В голове же его что-то перевернулось, словно вместе с этими свежими и простыми аккордами кто-то невидимый включил его самого в электросеть. Это были «Битлз», о которых он, конечно, еще ничего не знал и никогда не слышал. С этого момента окружающий мир для него изменился навсегда и безвозвратно. Много позже в каком-то пространном и нелепом, как весь российский шоу-бизнес, интервью Саша Линник, к тому моменту уже известный музыкант Ник, довольно точно сформулировал это: «…И тут бацилла рок-н-ролла попала мне в кровь».

Впоследствии он узнал, что подобные истории случились со многими известными и любимыми им музыкантами и пробудили в них настоящий бунтарский дух. Боб Дилан, Пол Саймон, Марк Болан и «Ти Рэкс», Нил Даймонд, Джин Симмонс и «Кисс», всех и не перечислить… Он любил этих разных и таких непохожих друг на друга артистов, которые в самом раннем возрасте легко и непринужденно рвали с семьей и школой и бодро отправлялись с гитарой в руках в самостоятельное плавание, чтобы свободно играть рок-н-ролл. Еще больше его поразил тот факт, что многие из них воспитывались в традиционных еврейских семьях с соответствующими ограничениями и религиозными традициями.

Как-то, лежа на диване и меланхолично перебирая струны гитары, он подумал, что пресс общества, государства, морали и жесткий родительский контроль далеко не всегда имеют только отрицательные последствия, по крайней мере для искусства. «Блин, и что? Не разрешали играть рок-н-ролл? Сейчас – пожалуйста, лабай что хочешь, а стало лучше? Раньше мы думали: дайте мне настоящие барабаны и гитары, я всех порву на бозоны Хиггса! И что? Стратокастеров стало – как дерьма за баней, а музыка-то где? Где вы, русские Стинги и Сантаны? Ах, ну да, Евровидение ведь выиграли…»

Сразу после первого знакомства с этой музыкой Саша понял, что ему больше не интересно ровным счетом ничего, кроме этого непривычно эмоционального звука и невероятной магической силы, исходящей из каждой ноты, из каждого аккорда сиплых, словно простуженных гитар. Хитростью и банальным шантажом он вынудил родителей купить ему магнитофон и начал собирать свою собственную музыкальную коллекцию. Основу ее составляли катушки пленок с записями «Битлз» и «Роллинг Стоунз» ужасающего качества из-за многократных обрывов и склеек. Ему пришлось обзавестись знакомствами со спекулянтами, крутившимися около магазинов грампластинок, и покупать у них запиленные до невозможности, с затертыми драными обложками фирменные диски, случайными путями просочившиеся сквозь железный занавес советского государства.

Путем откровенного воровства и вандализма в московских библиотеках Саша скопил немалую подборку газетных и журнальных вырезок из «Ровесника» и «Молодой гвардии». Как правило, это были вырванные с мясом странички с топорными статьями штатных пропагандистов, рассказывающих о нравах и зверином оскале западного шоу-бизнеса. С самого начала было ясно, что эти чудо-мастера художественного слова не только не видели, но и не слышали ничего подобного, но, стараясь выполнить редакционное задание, находили и помещали в свои позорные материалы черно-белые фотографии западных музыкантов из журналов ГДР и Польши. Факты, биографии, названия групп и фамилии артистов были искажены до неузнаваемости, но эта искусственная путаница зачастую приводила к появлению совершенно невероятных слухов и необычайных легенд.

Новые Сашины друзья, начинающие рок-музыканты, взахлеб рассказывали увлекательные истории, якобы переданные им из уст знакомого их знакомых или дальнего родственника, вернувшегося из зарубежной поездки. Одной из таких легенд, в которую Саша верил довольно долго, была знаменитая байка про альбом «Битлз» «Back in the USSR».

Это был типичный миф, появившийся, как это всегда бывает, из-за информационного вакуума. Носители его с разной степенью подробностей (в зависимости от их литературных и артистических способностей, драматическим полушепотом, чтобы придать большую достоверность изложению), рассказывали о том, что «Битлз» прилетали в СССР и дали один-единственный концерт то ли прямо на летном поле, то ли в здании аэровокзала Внуково. Причем концерт этот был сыгран исключительно для Генерального секретаря КПСС Брежнева и Политбюро. Дальше их, конечно же, не пустили, но эти неудавшиеся гастроли якобы послужили основой для песни и целого двойного альбома. (Много позже Саша, вспоминая эти полудетские фантазии и ярко представив себе престарелых кремлевских мудрецов, прыгающих и свистящих под «Битлов», даже написал забавную песню. Но история эта быстро стала анекдотом, песенка моментально потеряла свою актуальность, и он не стал записывать ее в студии.)

В довершение всего и к полнейшему ужасу родителей, Саша поздними вечерами начал регулярно слушать программы известного радиоведущего, бывшего советского моряка и музыканта Севы Новгородцева на радио BBC. Мама и отец приходили в ужас, когда из Сашиной комнаты доносилась дикая для их ушей музыка, с огромным трудом пробивающаяся сквозь сильнейший скрежет и скрип радиопомех. Помехи эти были старательно организованы советским государством, которое боялось не только новостных и аналитических программ, но и внешне безобидных «Рок-Посевов» и «Севаоборота» – именно так назывались юморные Севины программы.

Родители неоднократно пытались отговорить сына, лишали карманных денег, даже отбирали коротковолновый приемник, но тот снова возникал в комнате, возрождаясь из кучи дисков и мотков катушек, словно птица Феникс. Более того, Саша постоянно делился полученными знаниями с одноклассниками и дворовыми приятелями, особо не скрывая источник получения информации. Мать и отец, школьные учителя и комсомольская организация пытались, как могли, повлиять на непокорного сына и ученика, но у них ничего не получалось, ибо само время работало против них: его бесстрастный маятник неумолимо раскачивался, Советский Союз дряхлел быстрее своих престарелых руководителей, и никакая цензура с радиоглушилками не могла остановить этот процесс.

Глава 2

…Зевс, ты звал меня? Скажи, зачем великому богу снова понадобился жалкий музыкантишко? Что? Свадьба? Да ты что… А как же Гера? Я помню, когда ты на ней женился, гуляли так, что сломали две кифары! Это все Дионис: я же говорил ему, что нельзя давать богам настоящее вино, тем более не разбавленное. Не послушали опытного человека, вот и получили! Марс скакал так, что меч потерял, помнишь? А когда плясать вышел хромой Гефест, то даже Аид вылез из своего вонючего склепа! Ой, только ему не говори, ладно? Вырвалось случайно…

Так что, на ком женишься? Прости, Зевс, это не любопытства ради, исключительно профессионально. Мне же программу надо составить, правда? Вот, например, если бы ты, не дай Кронос, на Европе женился, то мне ой как непросто бы пришлось! Ты ж тогда быком бы к ней прискакал – значит, и мне пару коровьих гимнов да сколиев надо было бы накопать или сочинить. Так кто твоя избранница? Что? Ганимед??? Да ты в уме ли?? Ой, прости, прости, язык мой – враг мой! Не-не-не надо махать этой штукой, я грозы боюсь до смерти! Все ясно, мальчик – значит мальчик. Отработаем в лучшем виде. Только это… ты поаккуратнее, ладно? Ну там, списки составь, гостей отфильтруй, чтоб ушей да глаз лишних не было…Осса и Мома – сразу вычеркивай! А то ведь стыда потом не оберешься! Почему? Да весь Олимп будет судачить, что Зевс-Громовержец – голубой.

Вскоре Саша остро почувствовал, что ему уже мало просто слушать и наслаждаться музыкой. Как-то, проснувшись рано утром, он окончательно понял, что хочет сам быть музыкантом, играть рок-н-ролл и сочинять песни. Но главное, ему смертельно захотелось славы и популярности. К этому моменту у него в голове уже бродил с десяток назойливых мотивчиков и незамысловатых текстов, которые начинающему автору очень хотелось превратить во что-то стоящее. Саша начал брать уроки гитары у волосатого парня с Арбата по прозвищу Джонни и неожиданно быстро стал прогрессировать.

Играть только на инструменте учителя было очень неудобно, и ему пришлось озаботиться срочным приобретением собственного. Он сразу понял, что размениваться на дешевую «акустику», сделанную по случаю на мебельной фабрике, не надо, и начал поиск настоящей гитары. Воспользовавшись знакомством в музыкальном магазине, Саша купил и быстро перепродал пару десятков остродефицитных пластинок и на вырученные спекуляцией деньги приобрел свой первый инструмент. Выбор в столичных магазинах был невелик – советские электрогитары «Урал» и «Тоника». Более качественные и продвинутые инструменты производства социалистических стран были серьезным дефицитом даже в Москве, и их редкого появления в магазинах приходилось ждать долго, да и не всегда они доходили до прилавков.

Юный музыкант проявил необходимую настойчивость и изворотливость, доставшуюся ему, по всей видимости, с генами витебских коммерсантов. Немецкая гитара «Мюзима» сразу показалась ему несколько дубовой, неудобной, и он отказался от идеи раздобыть ее. Модную и красивую чехословацкую «Йолану» не могли быстро найти даже матерые спекули, с которыми Сашу свел Джонни.

А вот скромная, но симпатичная болгарская гитара «Орфей» пришлась ему по душе. Он довольно легко договорился с продавцом, и тот за красненькую десятирублевую бумажку сверху продал в подсобке магазина новенький экземпляр, в фирменной фабричной упаковке и с крупным логотипом «ORPHEUS».

С появлением в его жизни «Орфея» изменилось очень многое. Конечно, по современным меркам, эта гитара была, мягко говоря, несовершенной. Крашеные детали, ужасного качества дерево и обилие пластика, примитивная электроника и многое другое – все это в полной мере отражало довольно сильное отставание музыкальной индустрии «стран социалистического лагеря», говоря суконным языком телепрограммы «Время». Но Саше это было совершенно безразлично. Он проводил все свободное время с гитарой в руках, постепенно перенимая приемы игры у всех, кого ему удалось увидеть и услышать, и очень скоро обогнал своего учителя-хиппи в мастерстве. Но самое главное – «Орфей» разбудил в нем что-то, дремавшее до поры, и те самые мотивчики и тексты, которые он мурлыкал раньше про себя, стали превращаться в полноценные песни.

Примерно через год песен набралось уже с полтора десятка, он точно знал, как они должны звучать, представлял себя на сцене, видел свою будущую группу. «Орфей» в его руках был и неудобным, и дурно звучащим, но именно этот инструмент давал начинающему музыканту внутреннюю силу, как бы передавая через свои жесткие металлические струны какую-то неведомую энергию.

В старших классах Саша Линник совершенно перестал соблюдать установленные школой порядки, отрастил волосы, открыто курил во дворе на переменах, проколол левое ухо и собрал свой первый музыкальный коллектив. Группа поначалу играла на школьных вечеринках и развлекала одноклассников исполнением песен «Битлов» и «Роллингов». Потом слава о бойких школьных музыкантах начала расползаться по району, и коллективу стали давать подрабатывать на окрестных дискотеках.

Советские идеологи безуспешно пытались привить молодежи какие-то идиотские правила и нормы поведения, но потерпели в этом полное фиаско. На танцплощадках творилось все то же, что и во всем остальном мире: мальчики выпивали, дергались и скакали, как бандерлоги из мультика по Киплингу, привлекая внимание девочек. Те, в свою очередь, тоже тайно выпивали в туалете, после чего легко мирились с тем, что во время медленных танцев их кавалеры уверенно лезли к ним в колготки.

В полном соответствии с рок-модой конца восьмидесятых прошлого века коллектив «Сломанный Август» (именно так называлась их группа) пытался исполнять фирменную западную музыку. Сценические псевдонимы придумывались просто: барабанщик Белов – Белый, басист Гуревич – Гурвинек, клавишник Страшнов – Страшила. Друзья-соратники не раз пытались превратить Сашину фамилию Линник во что-то вроде Лин или Лень, пытались даже его дразнить «дедушкой Лениным», однако варианты не приживались. Но однажды кто-то из музыкантов в шутку сократил его фамилию, оставив от нее лишь вторую половину. Тут стало понятно, что теперь именно так и будут звать Сашу Линника все время, отведенное ему на планете Земля: просто, коротко и ясно – Ник.

Не всегда, но часто, с отдельными номерами в их программе выступала солистка, Света Шилова. Ей отлично удавались композиции внезапно взлетевшей на пик популярности группы «Shoking Blue» со своей бессмертной песенкой «Venus», или, как ее сразу назвали отечественные фанаты рок-музыки, «Шизгара». У Светы все сошлось как нельзя более удачно – и кусочек фамилии, и голос, поэтому прозвище для нее не пришлось придумывать – Шизгарой она стала сразу. Участники группы время от времени пытались к ней подваливать, но безуспешно. Она легко ускользала от любых, даже шутливых объятий и грациозно пританцовывала с микрофоном в руках. Ник удивлялся этому, так как совершенно не умел танцевать. Честно говоря, он и не пробовал – было совершенно некогда, ведь все танцевали под его гитару.

Однажды он даже пожалел об этом. Как-то вечером он зашел к приятелю домой, буквально на пару минут забрать пленку с записью рок-оперы «Jesus Christ – Superstar». Оказалось, что его дружок воспользовался неожиданным отъездом родителей и оперативно собрал своих приятелей на вечеринку. Зайдя внутрь, Ник увидел пару знакомых ребят, они тут же уважительно поздоровались – как-никак тот был местной рок-звездой. Гремела музыка, тесная двушка была полна выпивающего и танцующего молодняка, а на пятиметровой кухне самозабвенно целовались сразу две парочки.

Вдруг в полумраке комнаты он заметил Свету-Шизгару, которая, совершенно не обращая внимания на происходящее и не видя вошедшего Ника, меланхолично курила прямо в полуоткрытое окошко седьмого этажа. Он тут же уставился на серую блузку, плотно обтягивающую ее высокую грудь, на гибкую шею, плавно переходящую в ложбинку над коротко стриженым затылком. Света повернулась в профиль, и он увидел маленькую темную точку над верхней губой. Девушка выдыхала дым очень изящно, чуть кривя красивый рот, и родинка тихонько двигалась вверх и вниз, освещенная тусклым светом лампочки из коридора. Ник раньше никогда не присматривался к Свете, просто было как-то не до того – или репетиция, или концерт. Но сейчас он шагнул к ней.

– Привет!

– О, Ник? Привет, – Шизгара улыбнулась и, как показалось Нику, даже подмигнула ему. Зазвучала знаменитая песня Eagles «Отель Калифорния». Это была медленная длинная композиция, во время которой парочки обычно начинали переходить к более тесным отношениям.

– Я… Пойдем по… – Ник хотел пригласить Шизгару потанцевать, но слова как-то не шли из его рта. Танцы или просто даже медленные обнимашки под музыку были для него чем-то совсем неизведанным. – Пойдем поо… курим? – выдавил он.

– Да я же и так курю! – хихикнула Шизгара.

– А я так, на секунду к Витасу забежал! За пленкой, – Ник смутился, быстро свернул разговор. – Ладно, пока! В субботу будешь на репетиции?

Шизгара явно видела, что Нику не по себе, что он растерялся, но не предприняла никаких ответных действий. Она весело и дерзко улыбнулась, и ее родинка высоко и нахально подпрыгнула.

– Ну да. Пока!

На репетиции Ник сделал вид, что ничего не произошло. Он часто находил для себя спасительные объяснения в сложных ситуациях. Так и в этот раз: Ник решил, что, раз уж он лидер, то не должен проявлять слишком явного интереса к Шизгаре, чтобы не вносить раздоры в коллектив.

С окончанием школы закончилась и история группы, все поступили в разные институты и зажили своей, параллельной музыке, жизнью. Через какое-то время интерес к совместному музицированию и творчеству потихоньку сошел на нет у всех, кроме Ника. У него же от этого периода остались неуемное желание играть и сочинять и десяток собственных песен, пара из которых вошла затем в его первый альбом.

После десятого класса он, что бывало с ним крайне редко, поддался уговорам родителей и бездумно поступил в мутный технический вуз. Главным родительским аргументом было то, что студентам дневных отделений предоставлялась отсрочка от службы в армии. Мать страшно переживала, да и Ник, честно говоря, не слишком мечтал провести ближайшие два года, топая в кирзовых сапогах где-нибудь в Сибири. На первом же занятии по военной подготовке всех длинноволосых под угрозой немедленного отчисления насильно отправили в парикмахерскую. Но за время учебы, которая растянулась из-за двух академических отпусков, он так привык к короткой стрижке, что воспринимал ее уже как вызов моде на глэм-роковых волосатиков.

Разумеется, Ник учился кое-как, все свое время посвящая музыке.

Новые музыканты как-то сами возникли в его жизни, костяк группы был сформирован года за два. Первым появился гитарист Сева Стеценко по прозвищу Севан. Он прекрасно играл на инструменте в разных манерах и очень умело, без излишеств, пользовался различными эффектами и обработками звука. У него был один недостаток – увлечение сильнодействующими препаратами и зельями. Севан увлеченно читал и цитировал Кастанеду и был активным сторонником идей «расширения сознания».

Ник как-то пару раз попробовал что-то из арсенала Севана, но быстро понял, что это совсем не помогает, а даже мешает ему и чувствовать, и музицировать. Видимо, на подсознательном уровне сказалось правильное домашнее воспитание, и наркотики, пусть и легкие, оказывали на Ника какое-то подавляющее действие, вызывая жуткий нервяк. А однажды, после очередной попытки «словить» что-то необычное при помощи заботливо принесенных Севаном таблеточек, вместо ожидаемого эффекта его прямо на концерте вывернуло на гитарные педали. Провод удлинителя коротнуло, и Ника ощутимо ударило током.

На следующий день он, с трудом отойдя от шока, едва не выгнал Севана из группы. В результате тот все-таки остался в коллективе, но на жестких условиях. Отныне Севан был обязан находиться в полном порядке во время их репетиций и концертов, а изучать понятия «точки сборки» и «зеркала отражения» Ник предложил ему в свободное время – это было трудно, так как его оставалось немного.

Вторым в группе появился барабанщик Куприянов, которому даже и не пришлось искать прозвище, так как уже лет пятнадцать-шестнадцать из его двадцати двух все звали безбашенного Колю исключительно Купером. В детстве он однажды раскрасил свою физиономию, а заодно и всю одежду в яркие и необычные цвета гуашью из школьного набора старшего брата и вышел в таком виде погулять во двор. Друзья были очарованы этим великолепием, Коля заслуженно стал героем вечера. На вопросы родителей, которые вернулись из гостей, он заявил, что перед ними – индеец из племени сиу. «Эх ты, Фенимор Купер!» – тут же загоготал не вполне трезвый папаша, наградив сына прозвищем, навсегда заменившим Коле имя и фамилию.

Купер с младых ногтей стучал по кастрюлям и табуреткам. Получалось это вполне сносно; одновременно с техникумом он закончил джазовую студию по классу барабанов. Джаз играть ему не хотелось, поэтому он с легкостью принял предложение Ника, который услышал игру громкого, но ритмичного барабанщика на дискотеке где-то в Лианозово.

Последним к ним прибился басист Васин. С первой минуты его называли только по фамилии, в результате чего многие из окружения коллектива даже и не знали, что его зовут Сергей. Он был особенно ценен тем, что обладал отличным природным чувством стиля и формы. Это качество очень помогало Нику в работе над его песнями: Васин частенько мягко, но настойчиво заставлял автора раз за разом переписывать неудачные куски.

Ник долго ломал голову над названием коллектива, перебрал всю энциклопедию в поисках хоть какой-то внятной идеи, но так ничего и не придумал. Тогда он решил, что не будет больше париться по этому поводу: эта группа будет называться просто «НИК», как и он сам. Как ни странно, многие впоследствии искали в этом некую символику и тайный смысл. Какой-то музыкальный журналист даже решил, что это аббревиатура известной его песни «Небо и Камень». Ник, услышав эту версию, долго ржал и удивлялся поворотам человеческой фантазии.



Он давно уже не исполнял чужих песен, свой репертуар был сформирован, регулярно пополнялся новыми композициями. Песни Ника потихоньку стали звучать на волнах «Нашего радио», началась более-менее активная концертная деятельность. В целом можно было сказать, что карьера рок-музыканта вполне себе состоялась: Ник был известен настолько, что пару-тройку его мелодичных песен мог напеть любой второкурсник любого вуза. Конечно, с популярностью исполнителей шансона или поп-музыки ему было не сравниться, но Ник пробивался, как и практически все рок-музыканты, в одиночку, без финансовой подпитки или поддержки мощных сообществ наподобие гей-тусовки.

Глядя на записи живых концертов западных артистов, легко собирающих стадионы, он всегда чувствовал противные укольчики, оставлявшие саднящие ранки недовольства собой и своим делом. «Блин, ну почему они слушают этот стремный Radiohead? – думал он. – Нудятина, тягомотина, не поет, а воет всю дорогу! Концерт – одна тоскливая песня на три часа, а народу приходят полчища!» Однако назавтра он снова брал гитару, ложился на свой продавленный кожаный диванчик и, меланхолично перебирая струны, сочинял очередные, поначалу нескладные строчки. Постепенно в сочетании с гитарными аккордами текст и мелодия обретали характер, становились более ясными, уверенными и иногда даже нравились самому автору. Тем не менее ему хотелось большего. В своих мечтах он видел себя как минимум равным Полу Маккартни или Мику Джаггеру.

Его любимая гитара «Орфей» уже давно никуда не годилась. Музыкальная индустрия сделала огромный скачок вперед, и неказистая болгарская поделка не могла и близко стоять с настоящими профессиональными инструментами. Однако Ник долго, до середины девяностых, не мог расстаться с «Орфеем» как с чем-то особенно близким и родным, умом, конечно, понимая, что на этом инструменте далеко не уедешь.

Музыканты потешались над ним, как могли, даже невозмутимый и флегматичный Васин однажды в ответ на просьбу дать прикурить и поделиться зажигалкой предложил вместо своей рок-н-ролльной Zippo кремень и огниво. Он специально выцыганил эти старинные предметы у сторожа какого-то краеведческого музея и ждал удобного момента, чтобы хоть как-то попытаться отвадить Ника от его полудохлого раритета.

Это и стало последней каплей. В тот же день Ник отправил «Орфея» на заслуженный отдых в старенький кофр и закинул его в крохотную подсобку на репетиционной базе. Вскоре группа переселилась в другое место, а во время переезда старая гитара куда-то подевалась. Ник как-то вспомнил о ней, но никто из музыкантов не знал, куда делся инструмент. Так «Орфей» надолго пропал из его жизни.

Глава 3

Геракл, что случилось? Почему ты штопаешь какие-то шмотки? Что? Боги продали тебя в рабство царице Омфале за то, что ты убил какого-то Ифита? Ну ты и попал…

По правде говоря, Геракл, это твой очередной очень странный поступок. Ты ведь и сам знаешь, что такое необъяснимое поведение за тобой водится. Вспомни, сколько редких и замечательных животных ты уничтожил? Немейский лев задушен. Лернейская гидра порублена на кусочки! А стимфалийские птицы кому мешали? Ты их перестрелял, словно куропаток в поле…

И все из-за неуемного желания прославиться, дорогой Геракл! Слушай, а эти приступы безумия и неосторожность в применении твоей силищи? Своего любимого учителя кентавра Хирона ты ранил отравленной стрелой, и старику ничего не оставалось делать, кроме как от жуткой боли прямиком отправиться в Аид! Когда же мы сели на корабль Арго и отправились на поиски золотого руна, наш вождь Ясон очень рассчитывал на тебя, Геракл. А ты взял и исчез почти сразу! Ну а про ужасную судьбу твоих несчастных детей от Мегары лучше даже и не вспоминать…

Я давно знаю тебя, Геракл, и, кажется, понял, в чем дело. Ты же все время тренируешься – бросаешься огромными скалами, таскаешь на себе горы тяжестей и металла. Это, конечно, дает свои результаты – твоя мускулатура говорит сама за себя. Но эта сила и красота имеют свою оборотную сторону. Вчера я говорил с врачом Асклепием. Он рассказал мне, что от таких упражнений в кровь поступает особое вещество. Асклепий назвал его мудреным словом – тестостерон. Он подозревает, что ты воспользовался услугами ушлого Гермеса, который где-то достал для тебя его немалую дозу. Применение этого загадочного вещества, по словам врача, помимо роста силы, приводит к приступам безумия и необдуманным поступкам! Так что, дорогой мой Геракл, заканчивай-ка ты с этим делом! Отдохни, как следует, съезди в Милет, погуляй там и попей водички из ручья. А если захочешь участвовать в Олимпийских Играх, то не раньше, чем через год!

– Я люблю вас! Пока! – Ник всегда заканчивал концерт этими словами. – До встречи в следующем году!

Концерт был последним в этом сезоне. Он прошел, как это часто бывает в провинции: довольно скверный звук, убогая сцена местного модного клуба, оформленного в стиле девяностых, заплеванный танцпол с прыгающей толпой. Спроси его завтра, Ник не смог бы назвать город, в котором он играл в очередной раз, – так они слиплись в сплошной ком. Владельцы провинциальных площадок практически всегда и везде старались угодить приезжим звездам – угощали лучшим алкоголем и местными яствами, приглашали хорошеньких девочек (а иногда – о ужас! – и мальчиков!) – в общем, старались, как могли. За это они лезли фотографироваться, объяснялись в светлых чувствах, травили старые байки – словом, пытались и развлечь, и себя показать.

Так и на этот раз: олигарх местного разлива, из тех, кого обычно вежливо называют «авторитетными предпринимателями», оказался гитаристом-любителем. Он был владельцем мясокомбината, стадиона и еще бог знает чего, но пришел в гримерку сразу по окончании выступления. В неуютной и холодной клетушке немедленно появились отличный виски и разнообразная закусь. Гость немного нелепо благодарил за выступление, увлеченно рассказывал Нику и его ребятам о своих гитарах, вовсю сыпал названиями и моделями инструментов.

Судя по всему, Федя (он так представился) действительно был серьезным и искренним коллекционером, что по-настоящему подкупило Ника. Концерт был на самом деле завершающий, после него группа уходила на новогодние каникулы. После второго «вискаря» бизнесмен-собиратель убедил Ника в том, что в прошлом году на аукционе ему удалось купить гитару, принадлежавшую великому Стиву Рэй Вону. На легком алкогольном кураже они неожиданно легко сорвались с места и прыгнули в Федин «Лэнд Крузер», оставив группу допивать оставшееся спиртное.

– Ну, показывай свое хозяйство! – пьяновато улыбнулся Ник, войдя в большую комнату в подвале кирпичного с башенками особняка. На стенах, богато отделанных деревом, были развешаны, словно в картинной галерее, разнообразные гитары. Посередине комнаты стоял богато оснащенный гитарный кабинет Fender с кучей примочек и разнообразных педалей.

– Щас! Смотри, какая красавица! – он снял одну из гитар, ловко воткнул шнур в усилитель и бойко жахнул по струнам.

– Федя, остановись! – заорал Ник.

– А чо?

– Да ничо! Ты видел, что написано на входе во всех музыкальных магазинах мира?

– А? Что? – Федя явно растерялся.

– Эх ты, артист… За исполнение «Smoke on the water» штраф! Вот что пишут! Так что с тебя сто баксов.

– Ладно, – смущенный хозяин протянул гитару Нику, – это моя любимая. Джипсон Лес Пол, 54-й год.

– Да, чумовая! – Ник присел на высокую табуретку и взял пару аккордов. Комната наполнилась жестким и мощным звуком. Ник пробежался по грифу, попробовал пару эффектов и вернул гитару на место. – Хороша, правда. А сколько их у тебя, Федор?

– Тридцать семь! Есть совсем редкие. Вон та, вторая слева, – Ник перебил его.

– Да, вижу, это та самая, Стива Рэй Вона?

– Ага! – Федя даже зажмурился от удовольствия.

– Ого! Сколько ж ты бабла вбухал в это все? И зачем?

– Знаешь, они мне как друзья. Настоящие. А друзья и лавэ – это, мля, как это, – Федя неожиданно посерьезнел, мучительно вспоминая цитату, – как гений и злодейство, во! Ник, ты ломовой музыкант! Да и мужик что надо. Выбирай любую!

– Подругу отдашь?

– Они же тут как в золотой клетке… А ты возьмешь – она же на сцене будет!

– Спасибо, Федя! – Ник не был падок на халяву, но его растрогала искренность провинциального коллекционера. Он медленно пошел мимо впечатляющего ряда торчащих, как стволы деревьев вдоль дороги, гитарных грифов. – Да у тебя тут круче, чем у папаши Фендера на фабрике!

Федя, услышав такой комплимент, снова смущенно заулыбался.

Ник прикоснулся к нескольким декам и даже снял было один интересный инструмент с кронштейна. Вдруг взгляд его наткнулся на затертый, выцветший кофр. Он, как грязная тряпка в зале дорогого ресторана, совершенно выбивался из общей картины.

– Федь, а это что?

– Ой… Не знаю. Похоже, Серега вчера притащил. Это помощник мой, он все подряд сюда волочет, а я и не видал еще.

Ник наклонился и взялся за ободранную ручку. Кофр был непривычно тяжелым и влажным, будто его только что вытащили из подвала. От него пованивало гнилой тканью, дымом и паленой проводкой. «Знакомый запашок!» – он вдруг подумал, что так пахло в тесной каптерке, где они репетировали со школьными приятелями, и подавил острый приступ ностальгии шуткой:

– А вдруг там пулемет? А ты и не в курсе?

Ник положил футляр на пол и открыл его. Ни пулемета, ни какого-либо иного оружия там, конечно, не оказалось. Но то, что он увидел внутри, поразило его не меньше. На полусгнившей зеленой подкладке лежала старая ободранная гитара. Полуспущенные струны бессильно распластались по затертому грифу, звукосниматель был почти оторван и болтался на одном креплении.

Ник узнал этот инструмент сразу, с первого взгляда – это был его собственный «Орфей», потерянный им уже очень давно. Он схватил гитару и нежно погладил ободранный в двух местах логотип и здоровенную вмятину на корпусе. «Орфей» пострадал на очередных танцах много лет назад, когда какой-то совершенно пьяный человек швырнул в Ника пустую бутылку из-под портвейна. По счастливой случайности снаряд не попал в цель. С тех пор он стал гораздо внимательнее приглядываться к беснующейся публике…

Ник попытался настроить гитару, воткнув в нее шнур усилителя. Раздался мерзкий скрежет и скрип, перемежающийся щелчками, но звук так и не появился. У Ника что-то кольнуло в груди, словно в руках его был не обычный кусок дерева с железками, а что-то живое. «Болеет моя гитарка… А сколько лет прошло?» Перед глазами, как на пленке диафильма, возникли картинки прошлого – репетиции, концерты, подвальная студия на Новослободской. Он вспомнил, как на первом своем выступлении с новеньким «Орфеем» в руках, еще в школе, выскочил на сцену, приняв картинную позу перед микрофоном, ударил по струнам, и ничего не случилось! Оказалось, что Ник от волнения забыл включить усилитель; пришлось сделать вид, что так было задумано, и еще с минуту картинно помахать руками. С тех пор у него вошло в привычку проверять все подключения по три раза. Когда же группа стала много концертировать и за аппаратуру стали отвечать техники, Ник не выходил на сцену без традиционного вопроса: «Работаем?»

Дерево грифа честно и трогательно пахло «Беломором»…

– Федя, спасибо тебе! Я эту беру, – Ник решительно подхватил кофр и решительно направился к выходу.

– Да что ты, брателло! Возьми эту, она круче!

– Нет. Ты даже не представляешь, как ты мне помог.

Ник, совершенно протрезвев, срочно распрощался с замечательным коллекционером и попросил отвезти его в гостиницу. Запершись в номере, он с вновь обретенной гитарой в руках еще долго сидел и пил в одиночестве виски, которым его снабдил заботливый Федя, а потом, не раздеваясь, задремал с «Орфеем» на коленях.

…Ему показалось, что прошло всего несколько минут. Было холодно, влажная кожа ощутила сквозняк. «Наверное, открылось окно», – подумал Ник и разлепил глаза. Оказалось, что он стоит перед небольшой деревянной дверью, обитой старым коричневым дерматином. Его затертая поверхность лопнула во многих местах, и оттуда грязными пучками выступала некогда белоснежная вата. «Похоже на нашу репетиционную комнатушку в школе», – успел подумать он. Из-за двери раздавались еле слышные звуки, настолько тихие, что Ник даже не мог разобрать, что это – музыка или какой-то посторонний шум. Дверная ручка была, по всей видимости, оторвана и заново наспех прикручена одиноким ржавым шурупом. Обивочные гвозди с кривыми ножками напоминали старые подосиновики в осеннем лесу. «Грибы? Может, это те самые, питерские?» – Ник вспомнил, что музыканты Ленинградского рок-клуба рассказывали ему про особый грибной кайф и даже предлагали попробовать.

Один такой экземпляр оказался прямо перед носом Ника: рубчатая поверхность его желтоватой широкой шляпки покрыта мелким узором разбегающихся в стороны лучей. В самом ее центре Ник разглядел крохотный треугольник с какой-то точкой внутри. Ему даже показалось, что треугольник вращается, подрагивая, словно дожаривающаяся яичница на сковородке.

Этот рисунок он уже видел раньше, только никак не мог вспомнить где. «Странно. Вроде бы обычный гвоздь», – подумал он, усиленно напрягая память. «Стоп! Это же „Всевидящее око“! Масонский знак. Что он тут делает?» Неожиданно треугольник увеличился в размерах, приблизившись к лицу Ника, а точка внутри превратилась в глаз, который немедленно и нагло подмигнул ему, как бы приглашая войти. Испугавшись, он резко дернул ручку двери на себя, она легко оторвалась и осталась в его ладони. Детали замка невпопад, точно вываливающиеся из кукурузника трусоватые парашютисты, посыпались на пол.

Ник машинально поднял руку. По драному линолеуму медленно катился здоровенный патрон, а вместо бесполезной железяки в его руке удобно устроился приличных размеров револьвер. «Smith & Wesson 625» – неожиданно хладнокровно отметил про себя Ник. Он стрелял из этого оружия в маленьком тире в Нэшвилле, во время поездки в Штаты к двоюродному дяде (тогда он потратил на обучение азам стрельбы целых два дня, даже пропустив ради этого мастер-класс знаменитого гитариста Винса Гилла).

Ник шагнул в приоткрывшуюся дверь и оказался в маленькой прямоугольной комнате, слабо освещенной тусклой лампочкой без плафона, болтающейся на проводе над продавленным диванчиком в дальнем углу. Посередине комнаты стоял видавший виды черно-белый телевизор на ножках, по экрану которого пробегали сетчатые волны. «О! Похож на наш „Старт“!» Школьный завхоз как-то притащил его на вечное хранение и немедленно забыл об этом. Во время ранних воскресных репетиций Ник и его команда иногда для смеха включали телек, чтобы покуражиться над «Утренней почтой» и Лещенко с «Самоцветами». Осмотревшись, он увидел, что действительно оказался в школьной подсобке, где регулярно музицировала их группа. «А где же инструменты? Слева всегда стояли барабаны, в углу – два старых усилителя, две колонки… где это все?» Ник сделал шаг к телевизору, на экране возникли еле заметные очертания каких-то фигур, раздался сильный треск, сквозь который слабеньким кашлем проступала музыка.

В каморке, что за актовым залом,

Репетировал школьный ансамбль.

Вокально-инструментальный

Под названием «Молодость»…

Сквозь противный нарастающий скрежет он сумел понять, что это не просто шум, а известная песня Чижа. Чиж довольно продолжительное время был кумиром Ника, он выучил весь его репертуар и тайно от всех завидовал умению старшего коллеги мастерски соединять русские народные интонации с блюзом.

Взгляд Ника упал на лист ватмана с выцветшими карандашными рисунками и полуотклеившимися фотографиями. «Стенгазета?» – догадался он. Металлические кнопки, которыми лист крепился к стене, почему-то шевелились, как блестящие гитарные колки. Шум становился все явственней. Нику даже показалось, что кнопки-колки танцуют точно в такт музыке. Изображения на ватмане тоже вели себя необычно – все время меняли цвет и очертания, превращаясь в грязные пятна, произвольно скользящие по шершавой поверхности.

В комнате стало душно. Рукоятка револьвера в правой руке стала мокрой от пота. Ник хорошо помнил бойкий американский курс практической стрельбы, построенный на культе уважительного отношения к оружию, поэтому бросить револьвер на пол он не смог. Тем временем с каждым куплетом мощность звука нарастала. Это было совершенно необъяснимо, так как в комнатушке не было никакой звукоусиливающей аппаратуры, кроме маломощных динамиков «Старта».

Ударник, соло, ритм и бас,

И, конечно, «Ионика».

Руководитель был учителем пения,

Он умел играть на баяне…

Дикий скрежет и помехи раздражали Ника, да и пение неизвестных артистов ему не нравилось. Нет, вокал вполне себе соответствовал, да и сыграно все было вроде бы неплохо. Но казалось, будто солист пел на иностранном языке, абсолютно без акцента, но совершенно не понимая смысла текста. Ник поморщился и подошел к телевизору, но кнопки громкости не обнаружил. На этом странном ящике не было вообще ни одной ручки или клавиши!

Еще была солистка Леночка,

Та, что училась на год младше.

У нее была склонность к завышению.

Она была влюблена в ударника.

Телевизор надрывался все громче и громче. Казалось, что жуткий грохот заполнил собой все пространство комнаты, полностью вытеснив оттуда воздух. Ник судорожно ухватился за пластмассовый ящик и обнаружил, что шнура питания тоже не было. Телевизор, опровергая все законы физики, работал автономно, без антенны и подключения к электричеству, неумолимо продолжая наращивать мощность. Звуковой пресс давил все сильней, тошнота ползла все выше и выше к самому горлу. Ник почувствовал, что из левого уха течет что-то теплое. Вытерев струйку, он понял, что это его кровь, и медленно сполз куда-то вниз, на замызганный линолеум.

Ударнику нравилась Оля,

Та, что играла на «Ионике»…

На этих словах Ник из последних сил взвел курок и трижды нажал на спуск, с огромным трудом удерживая револьвер двумя руками. С расстояния в пару метров не попасть в цель было совершенно невозможно – рев музыки моментально прекратился, и стало слышно, как на пол сыплются осколки. «А я бы спел лучше», – успел подумать он. И в этот момент стенгазета упала и накрыла лежащего на полу Ника собой, словно одеялом…

– Как постреляли? – Ник открыл глаза и увидел, что он сидит в своем кресле, а напротив него на кожаном диванчике удобно устроился какой-то бритый здоровенный гражданин в футболке с крупной надписью PEACE. Руки его были покрыты олдскульными татуировками, на коленях удобно расположилась любимая гитара Ника, тот самый «Орфей». Незнакомец тщетно пытался ее настроить, с усилием поворачивая намертво заржавевшие колки.

– Да, брателло, довел ты инструмент до ручки. Только что дрова им не колол!



– Это не я… – сипло пробормотал Ник.

– А кто? Джимми Хендрикс в пальто? Так он умер уже! – строго сказал незнакомец.

– Ну да, умер… В семидесятом еще, – растерянно вякнул Ник. – Потерял я гитару… а ты… вы… кто?

– Я? Неплохой вопрос! А ты, собственно, кто такой, чтоб мне вопросы задавать? – грозно спросил незнакомец и отложил гитару в сторону.

– Н-н-ник… м-музыкант.

– Да вижу, что не дворник, – он взял сигареты, лежащие на стеклянном столике рядом, вынул одну, закурил и метко кинул пачку собеседнику. – Ладно, не ссы! Я тоже музыкант.

Ник на автомате поймал красную коробочку «Мальборо» и тоже закурил, пытаясь собраться.

– А как вы сюда попали?

– Сам удивляюсь. Я уж думал, что к тебе и не вернусь больше!

– А где мы с вами встречались?

– Встречались?? – возмутился собеседник и даже привстал. – Да я ж на тебя столько времени потратил! Ну а если ты меня не замечал – это уж, братишка, твои проблемы!

Ник был в полном замешательстве. «Кто это может быть? Собутыльник? Я вроде не пил ни с кем подолгу… Друг? Да у меня друзей сроду не было – так, приятели одни».

Внимательно посмотрев на здоровяка и убедившись, что точно не видел его раньше, Ник решил зайти с другой стороны:

– А вы из этого города?

– Да из какого еще города, Санечка? – Это уже не лезло ни в какие ворота! Все уже давно забыли его настоящее имя, он даже хотел поменять его в паспорте, но как-то не сложилось. Санечкой его звала только мама, и то исключительно в те моменты, когда ей хотелось сделать ему замечание или призвать к порядку. – Я так, покурить к тебе зашел.

Незнакомец загоготал, снова с видимым удовольствием затянулся и выпустил мощный клуб дыма:

– Блин, хорошие сигареты стали делать. Ты только их покупай, ладно?

– Хорошо, – растерянно пробормотал Ник, не зная, что бы еще спросить у загадочного здоровяка.

– В общем, раз ты пока ни фига не понял, я пошел, – гость привстал с диванчика, потянулся и взял из рук Ника сигаретную пачку. – Стрельну у тебя парочку, ладно? Уж очень клевые! – И он ловко вынул своими здоровенными пальцами две сигареты и заправил их куда-то за ухо, дерзко проткнутое в двух местах металлическими кольцами. – Я сегодня добрый, одну тебе на утро оставил. А ты поспи еще, поспи, – он вытянулся во весь рост и неожиданно тихо, почти шепотом добавил: – Гитарку только приведи в порядок. Нехорошо.

Глава 4

…Гермес, здравствуй! Как поживаешь? Все ли хорошо, всем ли доволен? Почему спрашиваю? Видишь ли, я тут на одной свадьбе играл. У кого? Ну, это не важно, Гермес. В общем, много мне про тебя наговорили. Ты только не сердись, но это правда, что ты украл корову у Геры? А трезубец Посейдона и щипцы Гефеста? Да ты что… Слушай, неужели ты еще и Геракла в рабство продал? Ну а с бараном… ой, все-все, умолкаю! Плохо дело, Гермес, с репутацией у тебя не очень, если честно. Нехорошо, когда про великого бога говорят, что он воришка.

Спрашиваешь, что делать? Гермес, у меня есть план, как это поправить. Для начала давай немножко по-другому расставим акценты. Я предлагаю стать тебе шефом всех купцов. Купил-продал-заработал – это ведь почти то же самое, что воровство, только выглядит поприличнее. Согласись, что бог торговли – это звучит! А тут и до покровителя удачи и богатства недалеко, правда? Это же совсем другое дело – и жертвоприношения пожирней, и самому приятно. И смело говори, что выполняешь поручения Зевса. Ну и что, если соврешь – у него все равно никто не спросит, всем ведь страшно! Геракл проданный, баран этот дурацкий – какая разница? Вали все в кучу: сказал и забыл, а пару раз повторишь – запомнят. Ну а я, так и быть, напишу пару-другую гимнов о великом Гермесе – могучем покровителе всех богатых и умных.

Ты спрашиваешь, что мне от тебя надо? В общем-то, совсем немного. Я знаю, Гермес, что ты владеешь искусством проходить в мрачный Аид и так же быстро возвращаться назад. А еще ты умеешь усыплять и давать разные поручения во сне. Знаешь, если бы ты меня научил этим простеньким фокусам, то очень скоро я рассказал бы о твоей истинной силе и предназначении всем – и в этом мире, и в потустороннем. Ведь даже бог не всегда знает, где надо подстелить соломки, чтобы больно не упасть! Правда, Гермес?

Ник проснулся совершенно разбитым, сразу же вспомнив во всех подробностях странный и такой необычно подробный сон. Он так и просидел в гостиничном кресле в полускрюченной позе до самого утра. «Что за чудеса? Вот ведь приснится же спьяну такое! Гвозди-колки-грибы, телевизор, револьвер, мужик какой-то загадочный! – он покосился на гитару, лежащую на полу. – Похоже, это и называется муки совести». В красной коробочке «Мальборо» лежала одна-единственная помятая сигарета. «Кажется, я не только выпил вчера, но и покурил неплохо. Идиот, никакого здоровья не хватит», – с типичным похмельным раскаянием пробормотал Ник и полез в ванну.

Ему было ужасно жалко свой инструмент и стыдно за то, что он так нехорошо с ним обошелся. Вернувшись домой с гастролей, Ник немедленно поехал к известному гитарному мастеру Фролову.

– Валера, здорово! Дело на сто миллионов, срочное!

– Ник, ты чего? Новый год на носу, все водку пьют и по корпоративам бабки зашибают, а ты с работой пристаешь? – Фролов прекрасно знал, что Ник принципиально не играет на праздниках и вечерниках, и решил подковырнуть его этим.

– В жопу иди, Фролов! – совершенно спокойно произнес Ник, доставая из кофра «Орфея». – Поработаешь немного, не надорвешься.

– Ник, что это? Где ты откопал это чудо? – Фролов брезгливо посмотрел на выложенный перед ним инструмент.

– Где надо. Короче, работа срочная. Приведешь его в порядок, понял?

– Да что тут приводить, Ник? Ты в себе? Это же не гитара, а дерьма кусок!

– Еще раз скажешь такое – будешь не рад, что на свет появился! Делаешь все, что можно и что нельзя, восстанавливаешь дерево, меняешь электрику, правишь гриф, колки – все! Мне надо, чтоб через пару недель инструмент звучал не хуже любого «Телекастера» или «Страта».

– Ник, зачем тебе это? Не проще новую гитару купить?

– Валера, у меня гитар этих – штук десять. Мне нужна эта! – с этими словами он нежно погладил «Орфея» по грифу. – Насчет оплаты не беспокойся, плачу любые деньги. Любые, понял? – Ник знал, что у Фролова вечные проблемы с финансами – то ли ипотека, то ли что-то еще.

Он похлопал слегка обалдевшего мастера по плечу, прощаясь таким образом, и напомнил еще раз:

– Две недели. Сразу после Нового года позвоню. Пока.

Фролов позвонил ему сам, через десять дней. По всей видимости, пришла пора очередного платежа, и мастер решил максимально ускориться. Обновленная гитара была великолепна, Фролов сотворил с ней маленькое чудо. Он заменил практически все, начиная от корпуса и звукоснимателей, заканчивая винтиками на колках. Даже огромная вмятина на нижней деке была полностью выправлена и заполирована. Единственным знаком происхождения был крупный логотип «ORPHEUS», тоже подкрашенный и приведенный в порядок. Ник с удовольствием поиграл на «Орфее», торжественно сообщил Фролову, что он лучший и что звук, как он и просил, напоминает его собственный «Телекастер», только еще круче.

– Ник, ты если что – обращайся! – Фролов забрал деньги, настроение у него было замечательное. – Вдруг у тебя еще какие-нибудь дровишки завалялись? Ты ж в курсе, мне из говна пулю слепить – как нефиг делать.

– Валера, спасибо тебе! – Ник стал неожиданно серьезен. – Ты даже не представляешь, как ты мне помог!

Он забрал гитару и поехал домой, предвкушая то, как сейчас в удовольствие помузицирует. Но перед домом его ждал сюрприз – у подъезда маячила тощая фигура директора их группы. Лет пятнадцать назад, в самом начале их карьеры, в одном уральском провинциальном городке к ним в гримерку ворвалась какая-то молоденькая нахальная девчонка. Она безапелляционно заявила, что ее зовут Нина и что отныне именно она будет вести их дела. Ник и музыканты, расслабленные удачным концертом и алкоголем, дружно поржали над ней и ради прикола согласились.

В результате уже почти тринадцать лет она преданно избавляла их от любых проблем и обеспечивала коллектив работой. Судя по всему, на личную жизнь ей просто не хватало ни времени, ни сил. Нина была безответно и абсолютно безнадежно влюблена в Ника, поэтому свой женский инстинкт она удовлетворяла, став для музыкантов своеобразной «мамой». Помимо организации концертов и графика поездок, ей не раз приходилось выручать загулявших артистов из местных ОВД или спасать их от одуревших поклонниц, что зачастую были страшнее любой полиции. Нина даже пыталась отучить Севана от регулярного употребления всякой сильнодействующей дряни. Со временем он втягивался в этот разрушительный процесс все сильнее и сильнее, и это серьезно стало напрягать и Ника, и его товарищей по сцене. Севан послушно таскался с Ниной по врачам и экстрасенсам, но, к сожалению, безуспешно.

– Ник, привет! У тебя телефон выключен, не могу дозвониться!

– Здорово! Разрядился, похоже. Пойдем в дом, – он открыл дверь в подъезд и вошел вместе с ней.

– Ну, чего стряслось, Нин? Ты не в себе чего-то, заболела? – оказавшись на кухне, Ник налил ей кофе и уселся на высокий стул, обтянутый красной кожей. Нина села напротив.

– Я… не совсем… я… А есть выпить чего-нибудь?

Ник удивился, так как Нина почти не пила спиртного. Он никогда еще не видел ее в таком вздернутом состоянии. Молча достал из бара бутылку и налил обоим.

– С кофе лучше коньяк. Давай, колись!

Нина достала пачку «Житана», сделала большой глоток и немедленно поперхнулась. Ник хлопнул ее по тощей спине, она прокашлялась и закурила.

– Мне нужны деньги.

– Нин, мне тоже! – Ник попытался развеселить верную боевую подругу.

– Ты не понял. Мне нужно много денег. Очень много, – она посмотрела на большой коньячный бокал в форме тюльпана, лизнула его край и выдохнула в стекло: – Сорок пять тысяч евро.

– Зачем? Решила на Новый год наконец-то купить «Мерседес»? – он знал, что Нина всегда была неравнодушна к хорошим машинам.

– Да какое там! Племянник заболел, и очень серьезно. Нужна срочная операция в Германии или Израиле.

– О как, – Ник тоже закурил. – Серьезная сумма. У меня сейчас больше штуки не найдется… Ты ж в курсе, все, что заработали за полгода, я ввалил в запись и студию.

– Да я все знаю лучше тебя, Ник. Я же платежи провожу, – она нервно вздохнула и пересела на подоконник. – Слушай, – сказала она очень тихо, глядя себе в коленки, – мне вчера звонил Мамин. Знаешь, кто это?

– Это тот, который с телевидения?

– Да, тот самый. У него три телеканала, с десяток радиостанций, газеты, журналы… А еще, говорят, и заводы какие-то – уголь, золото. Короче, до фига всего!

– И чего ему надо от нашего скромного коллектива?

– Ник, он просит сыграть для него и его друзей небольшой концерт.

– Надеюсь, ты послала его в жопу сразу?

– Нет. Он очень просил. И звонил, кстати, сам, не через секретаря. Ник, это маленький частный концерт, у него дома, будут только самые близкие друзья, человек пять! Оказывается, он твой поклонник уже много лет. Он мне даже пару песен твоих напел.

Ник перебил разошедшуюся Нину:

– Я смотрю, он тебя совсем очаровал. Но ты же в курсе, Нинка, я не работаю на корпоративах! Никогда, это принцип.

– Ник, прости. Пятьдесят тысяч евро. Ник, пятьдесят тысяч!!! – Нина спрыгнула с подоконника. – Такие деньги!! Час работы, причем без группы, за тебя одного с гитарой!! Более того, он сказал, что если мало, он доплатит, – она перешла на шепот от возбуждения, – а если ты согласишься, я попрошу их у тебя в долг и буду работать бесплатно, пока не верну все! Если я не найду денег, Миша умрет!

«Хорошо, что она не пользуется косметикой. Сейчас бы тушь потекла», – подумал Ник, увидев, что ее своеобразное скуластое лицо со слегка восточным разрезом глаз моментально оказалось совершенно мокрым. Он даже и не предполагал, что их директор – смелая и жесткая Танкетка, как звали Нину в музыкальной тусовке, – умеет плакать. Это зрелище потрясло его значительно больше, чем сумма обещанного гонорара. Когда ее сестре не с кем было оставить малыша, Нина иногда приводила его с собой в студию. По ее счастливым глазам и тому, как она обращалась с племянником, было видно, что мальчишка полностью овладел штурвалом управления своей боевой тетушки и вытворяет с ней все, что захочет. Музыканты старались не отставать от Нины, развлекали маленького гостя, как могли, а Купер даже иногда вручал ему палочки и разрешал стучать по своим барабанам.

– Нин, хорош! Не реви! – он бережно и крепко обнял ее и усадил на стул. – Когда играть надо?

– Тринадцатого, в старый Новый год! – Нина совсем расквасилась и ревела уже не сдерживаясь.

– Стоп! Умолкните уже, женшчина, – сказал он с характерным дедушкиным местечковым произношением (Нина улыбнулась сквозь слезы и замолчала). – Фиг с тобой, сыграем, для Мишки не жаль. Только не больше часа, ясно? С собой возьму Севана, пусть подыграет, в две гитары удобнее будет. Скажешь ему, что я работаю бесплатно. Кстати, это так и есть, – Ник подмигнул Нине и снова плеснул им коньяку, – а с Севаном рассчитаешься из моих за январь. Не ссы, Нинка, вылечим парня!

– Ник, даже не знаю. Спасибо тебе огромное! – она подскочила со стула и неловко расцеловала его в обе щеки, изрядно намочив ему отросшую щетину. – Я побежала договариваться, ладно? – и быстро скрылась в дверях.

Глава 5

…Ой, здравствуйте, девы! Какой приятный сюрприз! Да еще и в таком составе! Великие боги, наконец-то вы даровали мне встречу с самыми настоящими музами – покровительницами искусств! Не иначе как сам Аполлон решил помочь простому музыканту!

Какие же вы все красивые – не могу глаз отвести! Клио, ты строга и внимательна, но в то же время так хороша! Странно даже, что ты покровительствуешь таким нужным вещам – помнить все прошлые царства и битвы. А ты, Урания! И не скажешь сразу, что заведовать знанием звезд и светил боги выбрали именно тебя, с такой соблазнительной фигурой и жгучими глазами! Зато тебя, Терпсихора, легко узнать сразу – такие плавные движения и жесты, просто загляденье! И походка – идешь, будто танцуешь!

Только вот, хм… как-то вы все одновременно у меня оказались. Да и я, если честно, даже гимназии не закончил, историю с астрономией совсем не знаю. А танцы… После стольких лет игры на свадьбах я их просто ненавижу! Поэтому, девушки, не обижайтесь, если что. Все-таки я уже не юноша, поэтому со всеми девятью, хм… не справлюсь.

Стойте-стойте, музы, музы, ну прошу вас! Итак, у нас семь дней в неделе, поэтому давайте-ка распределим время на каждую из вас. Итак: понедельник – день тяжелый, поэтому буду ждать в гости Эвтерпу с ее лирикой и музыкой. Вторник предлагаю провести с Талией и Мельпоменой вместе! Нет-нет, это не то, что вы подумали… Просто одна из вас отвечает за комедию, другая за трагедию. Но в жизни это ведь так близко, правда? Утром смеешься, а вечером плачешь, или наоборот…

Идем дальше: среда. Мой выбор – Полигимния, без тебя ни один серьезный заказ на сколии и гимны не исполнить. Не возражай только, а то поменяю на кого-нибудь еще! Четверг – день серьезный, поэтому Каллиопа с эпосом и пафосом будет в самый раз. Силы мои не беспредельны, поэтому на пятый день я оставил тебя, Эрато. Да-да, я отлично помню, что любовная поэзия очень нравится и богам, и смертным. Ну а в субботу и воскресенье я буду отдыхать, дорогие мои. И посерьезнее, пожалуйста! Как только прекрасная Эос озарит своим светом мир – милости прошу! Только не перепутайте порядок, а то я и сам в таком цветнике рискую заблудиться.

В день концерта Мамин прислал за ними машину с водителем. Вернее, даже две, так как за роскошным «Майбахом» с усатым водителем в белой рубашке и тонком синем галстуке следовал микроавтобус. В него погрузили инструменты и две небольшие колонки. Звукрежа Масю Ник решил не брать, разумно рассудив, что инструменты и один микрофон для домашнего концерта они уж как-нибудь смогут подключить сами. Ник и Нина уселись в «Майбах», а Севан, который хотел выспаться, ушел в автобус. Примерно через час машины, хрустя колесами по свежему снегу, въехали в роскошные металлические ворота подмосковного особняка медиамагната. Севан вывалился из автобуса, качая головой и что-то напевая. Было похоже, что он неплохо отдохнул в пути.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.