книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Алексей Васильев

От Ленина до Путина. Россия на Ближнем и Среднем Востоке

Введение

Аравия. 1969 год. Дофар, юго-западная провинция Cултаната Оман. Отдаленнейшая точка арабского мира. Край Евразии. Тысячи километров до Москвы. Хижина, покрытая пальмовыми ветвями. Коровьи шкуры, брошенные на землю. Мешки с зерном подвешены на перекладине – чтобы не достали крысы. Кое-какая утварь. Женщина с открытым, без чадры, лицом и крупной серьгой в носу приносит ужин – вареный рис с сушеной рыбой и чай. Вооруженные горцы тесно набились в помещение. Трудно дышать. Пришли поглядеть на нас – двух русских, советских. Мы – гости Народного фронта освобождения оккупированной зоны Арабского залива[1], представители Советского комитета солидарности стран Азии и Африки. Один из нас – журналист, сотрудник газеты «Правда», второй – военный разведчик. Мы хотим увидеть и понять, что это за организация, реальность она или фикция.

Но от нас отвлеклись. Внимание всех захватил наш сопровождающий, оманец африканского происхождения, сын раба из Саляли. Он говорит страстно и свободно. Строки поэзии перемежаются политическими лозунгами, его слова обращены и к уму, и к сердцу. Я прислушиваюсь:

– Мы погрязли в темноте и невежестве. Мы уткнулись лицом в навоз, в свое поле, в свою лавку и дрожим от страха за свою шкуру. Нас продают империалистам. Мы не рабы. Мы восстали. Мы готовы пойти на смерть.

Я выхожу из хижины. Стоит теплая аравийская ночь с крупными низкими звездами и полной луной. Кругом тишина. Лежащие неподалеку верблюды изредка издают рев-ворчание. В тени скалы спит, обняв автомат, молодой боец.

Я не знаю, радоваться или печалиться тому, что я увидел, услышал, узнал. Я уже не романтик-комсомолец, готовый служить делу «грядущего торжества коммунизма» на земном шаре, каким я был в юности. В голову приходят все более острые и злые вопросы: «Почему коммунистические идеи воспринимаются в самых отсталых частях планеты – здесь или, например, в Лаосе, где я недавно побывал, а в развитых странах – Венгрии, Чехословакии, Восточной Германии – их надо навязывать танками? Что нам здесь и вообще на Ближнем и Среднем Востоке надо? Нефть? Своей, казалось бы (тогда казалось. – А.В.), залейся. Экономические позиции? Нам нечем торговать. Построить здесь социалистическое общество и потом им же помогать? Выигрываем мы или проигрываем от распространения коммунизма? И кто это «мы»? Советский Союз? Россия? Партийная верхушка? Российская интеллигенция? Сибирский горняк? Рязанский крестьянин? Да, пожалуй, нам, то есть стране, не нужно, чтобы в небе Аравии летали английские и американские военные летчики, потому что они могут долететь с атомной бомбой и до нас. А остальное?»

1969 год. Советское влияние на Ближнем Востоке приближалось к апогею, и мало кто знал, что предстоял быстрый спуск с высокой горы. Но среди специалистов-ближневосточников немало тех, кто задавал вопросы: каковы цели, средства, методы советской политики в регионе, соответствует ли она национальным интересам СССР или противоречит, что понимать под словами «национальные интересы», кто и как принимает решения, кто и как их осуществляет, как нас воспринимают на Западе и в арабских странах, в Турции, Иране, Афганистане?..

…Много воды утекло в Волге и Ниле, и много барханов переместили ветры в пустыне Руб-эль-Хали до начала 90-х годов, когда автор засел за свою книгу, названную «Россия на Ближнем и Среднем Востоке: от мессианства к прагматизму». Советский Союз уже не существовал. Пришло время честно и откровенно изложить на бумаге свои наблюдения, размышления, собранные факты, документы, интервью.

После распада Советского Союза встал вопрос: о какой внешней политике в прошлом и будущем идет речь? О российской политике.

И признание России в качестве правопреемника СССР в Совете Безопасности ООН, и быстрая и, как правило, безболезненная смена советского флага на российский над посольствами бывшего СССР – все это говорило об одном: Россия, облаченная в особые политические одежды, была Советским Союзом. Российская Федерация за вычетом отделившихся государств и народов и была Россией, сменившей форму своего политического бытия. Как на глобальном, так и на региональном уровне советская политика была российской политикой.

Главная сфера интересов автора лежала и лежит в арабских странах, но без напоминания или упоминания хотя бы в общих чертах советской политики по отношению к Турции, Ирану, Афганистану место и роль арабских стран окажутся обрисованными недостаточно выпукло. Вместе с тем отношения СССР с тремя пограничными государствами были настолько обширны, что приходилось обходиться лишь схематическими набросками, хотя во второй части книги в постгорбачевский период они заняли больше места.

Раскрытие темы невозможно без знакомства с работами западных исследователей, их число – легион. И было бы нечестным утверждать, что кто-либо в состоянии охватить все опубликованное. В годы существования Советского Союза интерес к Ближнему и Среднему Востоку был таков, что появлялись десятки книг, посвященных советской политике в регионе. Западные исследователи были хорошо знакомы с опубликованными советскими источниками и литературой. Иногда их работы были полнее и откровеннее, чем советские: например, у советских авторов в те годы я ни разу не встречал сообщения о тревоге в воздушно-десантных войсках СССР во время арабо-израильской войны 1973 года. Но при всех своих достоинствах западные авторы, как и советские, не избежали идеологизации своих исследований, используя формулировку «игра с нулевым результатом», то есть там, где СССР выигрывал, США проигрывали – и наоборот. Даже если под эту формулировку надо было подгонять факты. После развала СССР интерес к российской политике в регионе снизился почти до нуля, чтобы вновь начать возрождаться в начале ХХI века. Неушедшая идеологизация и свой собственный мессианский настрой окрашивали работы большинства западных авторов, хотя были и исключения, о которых читатель найдет ссылки в тексте.

Автор в 90-х годах поставил перед собой довольно сложную и амбициозную задачу, надеясь, что даже частичный успех в ее выполнении позволил бы по-новому осветить советскую политику на Ближнем и Среднем Востоке. Речь шла о попытке найти точки сопряжения между различными уровнями реальности или хотя бы постоянно учитывать их при анализе. Первый уровень – подлинная общественно-политическая обстановка на Ближнем и Среднем Востоке, в которой действовали советские внешнеполитические ведомства. Второй, подчинявшийся своим законам функционирования, – советские политические и бюрократические структуры, связанные с определением внешней политики и имевшие определенную идеологическую заданность. Третий – и наименее изученный – сами люди, участвовавшие в формировании или проведении политики, люди с их знаниями и невежеством, умом и глупостью, убеждениями и предрассудками, интересами и иллюзиями, смелостью и трусостью. Естественно, что четвертый уровень реальности – сам автор, волею судеб связавший свою жизнь с изучением этого региона и бывший свидетелем (и в редких случаях участником) событий, то есть его позиция, ход размышлений, опыт, знания, а возможно, и предрассудки.

Как всякий историк, автор имел дело со следами, историческими свидетельствами политики, то есть документами, декларациями, заявлениями, речами, протоколами, договорами. Но слишком многое в архивах главных внешнеполитических ведомств было все еще закрыто для исследователей. Чтобы приблизиться к еще одному уровню реальности – живым людям, автор интервьюировал некоторых деятелей прошедшей эпохи и кое-кого из оставшихся во власти, согласившихся с ним беседовать.

Эти поиски привели в скромную двухкомнатную квартиру недалеко от метро «Аэропорт», где жил 86-летний Д.Т. Шепилов, который вручил знаменитый ракетно-ядерный ультиматум 5 ноября 1956 года послам Великобритании, Франции, Израиля и который имел шансы стать одним из лидеров Советского Союза, но проиграл. Возможно, это было последнее в его жизни интервью.

В небольшом, только что отремонтированном особняке Ассоциации внешней политики на улице Елизаровой, близ Курского вокзала, меня принял Э.А. Шеварднадзе, который в драматичной форме подал в отставку с поста министра иностранных дел СССР в самом конце 1990 года. Он возглавил ассоциацию, затем, выйдя из КПСС, стал одним из организаторов Движения за демократические реформы, в начале 1992 года вернулся в Грузию и возглавил Государственный Совет республики, а в конце года был избран председателем Верховного Совета Грузии, а затем стал ее президентом.

Подробное интервью дал А.С. Дзасохов – многолетний фактический руководитель Советского комитета солидарности стран Азии и Африки, затем посол СССР в Сирии, позднее – глава Комитета Верховного Совета СССР по международным делам, член политбюро ЦК КПСС, позднее президент Северной Осетии, затем депутат Совета Федерации Федерального собрания. Беседа состоялась в особняке Комитета солидарности на Пречистенке (бывшей Кропоткинской).

Была также встреча на Старой площади с Б.Н. Пономаревым, бывшим кандидатом в члены политбюро ЦК КПСС и многолетним главой международного отдела ЦК. Даже удаленный из ЦК, он долго не мог расстаться с цековским кабинетом и сидел там, перебирая никому не нужные бумаги и собирая материалы для никому не нужного учебника по истории КПСС. Он – единственный, кто запретил мне пользоваться диктофоном и даже делать заметки, и беседу с ним, очень скудную по содержанию, автор, вернувшись домой, вынужден был тут же надиктовать по памяти.

Долго беседовал с автором и бывший заместитель Б.Н. Пономарева Р.А. Ульяновский в своей квартире на фешенебельной улице Алексея Толстого (сейчас Спиридоновка). Среди репрессированных и позже реабилитированных деятелей 30-х годов он единственный, кто смог после 1956 года подняться до сравнительно высокого уровня – заместителя заведующего международным отделом ЦК КПСС. По-человечески симпатичная личность, всю жизнь он искренне верил в те мифы, которые защищал, проповедовал, частично создавал, и сейчас непонимающими глазами наблюдал, как рушилось то, что казалось незыблемым.

В доме на улице Станиславского, где живут многие представители высшего эшелона бывшей советской элиты, я беседовал с Н.Г. Егорычевым, который в 60-х годах занимал пост секретаря Московского горкома КПСС и был восходящей политической звездой, опять-таки одним из потенциальных советских лидеров, потерпевшим поражение в столкновении с Л.И. Брежневым. Но времена были уже не те, что при Сталине, физически уничтожавшем политических противников. Н.Г. Егорычева «сослали» послом в Данию, а уже новое, горбачевское руководство направило его послом в Афганистан на время вывода оттуда советских войск.

На встречи и беседы согласилось немало послов и других дипломатических работников, бывших сотрудников международного отдела ЦК КПСС, Главного разведывательного управления Советской армии, Первого главного управления (ПГУ) Комитета государственной безопасности (ныне – Служба внешней разведки), внешнеэкономических ведомств. (Собирательные понятия «дипломат» или «работник международного отдела ЦК», используемые в тексте, – эквиваленты распространенного в журналистской практике термина «хорошо информированный источник»). Кто-то не возражал, чтобы его фамилия упоминалась, кто-то (особенно из сохранявших свои посты, а их большинство) предпочитал остаться анонимным, что, естественно, уменьшало достоинства книги. Автор в категорической форме заявляет, что, цитируя анонимных собеседников, он сохранял их высказывания, ничего не добавляя, и нередко считал их более надежными источниками, чем тех, кто выступал под своей фамилией.

Качество и надежность работы были обеспечены помощью бывших аспирантов автора, ставших кандидатами наук, Ирины Абрамовой и Олега Левина. Первая выросла в крупного ученого и организатора науки и в 2015 году сменила автора на посту директора Института Африки Российской академии наук, была избрана в член-корреспонденты РАН. Второй стал серьезным дипломатом и в 2015 году уехал советником-посланником в Иорданию.

…Минуло еще почти четверть века, и новое издание книги «От Ленина до Путина» охватывает сто лет и включает постгорбачевское время. Прежнее содержание потребовало обновления, хотя принципиальные оценки сохранились, а постгорбачевский период составил вторую часть книги – «Пределы прагматизма». Частые поездки в страны региона и встречи с западными коллегами позволили «держать руку на пульсе» все эти годы. Поэтому автор решил добавить во Введение некоторые новые впечатления.

Вашингтон. Январь 2011 года. Встреча группы российских востоковедов с американскими учеными. Телеэкраны полны передачами «сверхшоу» – арабскими революциями. С бурлящей площади Ат-Тахрир в Каире американский корреспондент с великолепно поставленной дикцией передает: «Митингующие не выражают никаких антиамериканских чувств». А за его спиной плакат на арабском «Ирхаль-ирхаль йа габбан йа амиль аль-американ» («Ты – трус, американский агент (имелся в виду президент Мубарак. – А.В.), уходи!»). Российские участники – все! – говорят об ожидаемом росте исламистских тенденций в арабском мире. Американские коллеги отмалчиваются.

…Площадь Ат-Тахрир. Каир. Февраль 2011 года. Мубарак уже отказался от власти. Гамаль аль-Гитани (ныне покойный), выдающийся арабский писатель, наверное лучший в арабском мире, не скрывает чувств: «Примерно за неделю до 25 января я был в президентском дворце на приеме – кому-то вручали высший орден «Ожерелье Нила». Я был подавлен. Я видел царский двор, с лакеями, церемониями, лжецами, лизоблюдами. Все казалось мертвым и безнадежным. «Неужели это на долгие годы?» – спрашивал я себя. Конечно, я слышал еще 24 января, что на следующий день с помощью Интернета молодежь организует демонстрацию. Но как человек старшего поколения я просто не верил в успех Интернета. И вот – свершилось! Алексей! Свершилось! Революция объединила всех, мусульман и коптов, богатых и бедных, интеллектуалов и неграмотных. Это был общенациональный порыв. Пусть будут трудности, страдания, жертвы! Но не вернется старый, мертвый режим!»

«Друг мой! Мой верный, честный, бесконечно талантливый друг. Мне так хочется тебе верить! Так хочется верить в будущее любимого мной Египта. Но я-то из страны, которая за век пережила столько революций и контрреволюций! И с какой горечью я смотрю на сегодняшний день моей родины»… Я не сказал этих слов, чтобы не причинить ему боль.

Само название Ат-Тахрир стало брендом египетской революции, символом стойкости, мужества, свободы. Восемнадцать дней без перерыва здесь кипели страсти, звучали речи, споры, стихи, песни, были схватки с полицией и с нанятыми полицией хулиганами и даже с верблюжьей кавалерией. Из миллионов глоток рвалось одно слово в адрес президента Мубарака: «Уходи!!!» Полиция тогда исчезла. Вокруг площади и в переулках стояли танки. Армия не вмешивалась в события. Президент Мубарак ушел. А дальше? А дальше были тяжелые времена для Египта.

Я задавал себе старый вопрос: «Что нам, то есть России, здесь надо?» Напрашивался ответ: «Только не вмешиваться! Ни в какие египетские и вообще арабские дела».

Не удалось.

Россия в ХХI веке стремится вернуться на Ближний Восток. Так получилось, что воротами стала Сирия.

…Дамаск. Апрель 2016 года. Мы беседуем с российским послом Александром Александровичем Кинщаком в его кабинете. Изредка слышны отдаленные залпы тяжелых орудий. «Бьют по целям в пригородах Дамаска, километрах в пяти – семи отсюда, – объясняет Александр Александрович. – Там кварталы под контролем боевиков – или ДАИШ (ИГИЛ), или Джабхат ан-Нусра. Бьют только по районам, где уже нет местных жителей, а боевики укрылись в туннелях под землей, и эти территории, и кварталы с оставшимися жителями блокированы армией». – «Могу ли я попасть на позиции?» – «Нет, я отвечаю за вашу безопасность. И по городу вы должны ездить только в нашей автомашине, она бронированная и надежная».

На сирийско-ливанской границе меня встретили две автомашины с нашими спецназовцами, в черной форме, с автоматами и радиотелефонами. Меня доставили в гостиницу в центре Дамаска и по договоренности уже в одной машине без сопровождения привезли в посольство, вокруг которого два кольца охраны, внутри – российское, снаружи – сирийское, подъезды – между выстроенными достаточно высокими бетонными стенами. Эстакада рядом с посольством закрыта для движения. В такой же машине меня возили по городу, на встречи, в университет.

Что ж, порядок есть порядок, но любопытство пересилило. Я взял такси, и за небольшой бакшиш водитель показал мне автобусную станцию, с которой можно было доехать до «столицы» боевиков ИГИЛ Ракки (то есть через фронт гражданской войны), кафетерии, где было полно народа, шумные улочки старого города, а затем он подвез к позициям сирийской армии, которые блокировали подступы к бывшему палестинскому лагерю Ярмук. Лагерем были не палатки, а просто бедные кварталы Большого Дамаска. После боев между двумя исламистскими организациями часть Ярмука контролировал ИГИЛ, часть – Джабхат ан-Нусра, некоторые кварталы были абсолютно безлюдны, а боевики скрывались в нарытых туннелях.

Молодой офицер покрутил в руках российский паспорт, выслушав просьбу, после пространных разговоров и звонков куда-то, согласился проводить меня на наблюдательный пункт. «Только ни шагу без моего разрешения, с той стороны работают снайперы». – «Хадыр (то есть согласен, слушаюсь)», – ответил я. По глубокой траншее мы прошли в безлюдный дом, где из-за бетонной стены с помощью перископа можно было наблюдать зону, контролируемую боевиками: пустынная площадь окружена полуразрушенными домами, торчали остовы взорванных автомашин. «Мы ведем наблюдение, и, если замечаем какое-то движение, передаем координаты артиллеристам, и они бьют по целям». Мне не разрешили задержаться. На прощание офицер повторил фразу благодарности в адрес России, почти слово в слово то, что в последней речи говорил президент Башар Асад. Политпросветработа в армии была поставлена хорошо.

Посещение Сирии, где Россия в первый раз после распада СССР продемонстрировала свои военные возможности, оставило немало вопросов, как по этой стране, так и по всему региону Ближнего и Среднего Востока. Попытаюсь ответить на некоторые из них во второй части книги под заголовком «Пределы прагматизма».

Но, чуть нарушив хронологию, вспомню о посещении Объединенных Арабских Эмиратов в декабре 2015 года. Именно их вместе с Оманом собирались «освободить» дофарские революционеры, чтобы построить здесь «счастливое социалистическое общество».

…Аравия. Дубай. Декабрь 2015 года. Лифт бесшумно поднял на 161-й этаж самого высокого в мире небоскреба «Бурдж-Халифа». Всего здесь 200 этажей и 828 метров общей высоты. Со смотровой площадки любуешься толпой небоскребов-«коротышек» этажей на шестьдесят – семьдесят, многоуровневыми развязками автострад, а дальше на восток – море, на запад – пустыня. Здесь были убогие глинобитные хижины рыбаков и палатки бедуинов, когда я в 1969 году первым из советских, а может быть, первым русским в истории посетил Объединенные Арабские Эмираты сразу после провозглашения независимости.

Можно переезжать с этажа на этаж «Бурдж-Халифа», этого, пожалуй, первого в мире вертикального города, способного вместить 35 тыс. человек. Здесь есть квартиры, отели, офисы, рестораны, магазины, все бытовые услуги. Можно спуститься на террасу нижней гостиницы и на закате солнца полюбоваться танцем фонтанов под арабскую или джазовую музыку над розовеющим искусственным озером. Или пройтись по бесконечным рядам универмагов, магазинов, магазинчиков. Или за чашечкой кофе перелистать русскоязычные журналы и местные толстенные газеты на арабском или английском языке. Можно вечером в отеле включить телевизор, выбрать любой из сотни каналов. И в печатных и в электронных СМИ ты утонешь в океане информации (или псевдоинформации) и тебя оболванит реклама автомобилей, драгоценностей, туфель, часов, духов, художественных выставок, концертов, туров – всего, что можно продать.

Нет, в мои-то лета нельзя быть 17-летним романтиком, но душа все равно протестует, когда читаешь рекламу ужина на двоих за 600 тыс. долларов в разных концах мира. Плати – и получишь «все включено»: перелет на двоих первым классом, а то и спецрейсом хоть на край света, соответствующий номер в отеле, напитки и кушанья. А ведь рядом, в соседнем Йемене, в жалких хижинах хорошо, если висят на веревках, спасаясь от крыс, мешочки с зерном, но часто не хватает пищи и воды, а облепленные мухами дети нередко ложатся спать голодными.

А вот сообщение о хоккейном матче между сборной русской командой Эмиратов и шведами. В багажнике автомашины молодого работника российского генерального консульства увидел ботинки с коньками. Он объяснил: да, он круглый год играет в хоккей в сборной русской диаспоры; соперники – десяток других команд, и в 45–48-градусную жару ледовые дворцы обеспечивают возможность тренировок и игр. Ну что ж, в Эмиратах есть и кондиционированные остановки наземного метро, и снежные горки для лыжного слалома.

В 2014 году Эмираты посетили 600 тыс. россиян, которые потратили 1,2 млрд долларов, в 2015 году – чуть меньше. Просто туристы, министры, бизнесмены. Но не только они. В ресторане дорогого отеля «оттягивались по полной» мужчины, громко восклицавшие что-то по-русски. Официант почему-то шепотом объяснил: «Это – «крестные отцы» (по-вашему «авторитеты») русских мафий. Их здесь никто не трогает, они никого не трогают – просто очень щедрые клиенты».

В Шардже, одном из семи эмиратов, недавно воздвигнут и освящен пятиглавый храм святого апостола Филиппа. Кто-то заходит окунуться в прохладную тишину единственной в Аравии православной церкви, кто-то замолить грехи и покаяться.

Только что в Эмиратах прошла выставка-продажа оружия «Дубай эйршоу-2015». Россию представляли 23 компании, которые продемонстрировали более двухсот образцов новейшей военной техники – от многофункциональных истребителей до систем наблюдения и связи. И не только продажа: корпорация «Ростех» создала с эмиратским холдингом «Тавазун» совместное предприятие по производству боеприпасов, в том числе для боевых машин БМП-3.

В ОАЭ я был участником международной конференции по безопасности в районе Персидского (Арабского) залива, организованной Эмиратским центром стратегических исследований. В нем более трехсот сотрудников различных национальностей. Их работы серьезны. Они затрагивают самые злободневные вопросы безопасности, экономики, социальных дел, религии. Директор центра Джамаль Санад аль-Сувейди подарил мне свою книгу «От племени до Фейсбука: роль социальных сетей в трансформации общества».

Эмираты, как и соседние Кувейт и Катар, уникальны: на немногочисленное коренное население пришлись колоссальные нефтяные и газовые богатства. Традиционные лидеры смогли ими рационально распорядиться. Для этого они привлекли и элитную и низкоквалифицированную иностранную рабочую силу, которая в ОАЭ в десять раз превышает по численности местных жителей.

Не об этом речь. Главный вопрос: что нам, то есть России, здесь надо? И ответ удивительно прост: взаимовыгодная торговля, поставки нашего оружия, совместные экономические проекты, привлечение в Россию капиталов из ОАЭ, туризм. Никакой идеологии. Безусловно, Россия заинтересована в стабильности в зоне Залива, хотя ее параметры требуют особого обсуждения.

Работая над этой, второй частью книги, понял, что многие тайны, механизмы принятия решений в постгорбачевский период остаются за семью печатями. О них удалось узнать меньше, чем раньше, когда многие деятели советского периода могли позволить себе говорить откровенно. Действующие дипломаты и разведчики даже на условиях анонимности сейчас были сдержанны.

Поэтому не могу не отметить с благодарностью беседы, которые были содержательными и помогли понять многое. В здании Торгово-промышленной палаты и в кабинете в Центре международной торговли проходили встречи с Евгением Максимовичем Примаковым. Мой прежний коллега по работе в «Правде», академик, ученый-политолог, экономист, публицист, был последовательно главой разведки, министром иностранных дел, председателем правительства РФ. После того как Б.Н. Ельцин, науськиваемый «семьей» и олигархами, отправил его в отставку, Е.М. Примаков многие годы занимал пост президента ТПП. На его 80-летии, где автор был в «узком круге» примерно 200 приглашенных, В.В. Путин назвал его «великим гражданином». Далее он сказал примерно следующее: «В годы, когда Россия находилась на грани пропасти, появлялись такие Примаковы, чтобы отвести ее от края». Потом вместе они исполнили песню о Ленинграде «Город над быстрой рекой…».

Много дали беседы с И.С. Ивановым, бывшим министром иностранных дел, секретарем Совета безопасности России. Мы встречались на Малой Якиманке, в офисе созданного им Российского совета по международным делам.

Роль энергетики во внешней политике РФ помог понять бывший министр топлива и энергетики, нынешний председатель Совета Союза нефтегазопромышленников России Ю.К. Шафраник.

Уйдя на пенсию, но сохранив свежий ум, убеждения и даже связи, откровенно говорил со мной бывший глава советской разведки на Ближнем Востоке, уже тяжелобольной А.С. Кулик. Он – из редкой породы почти аскетов, принципиально остался жить в хрущевской квартире, не переезжая в нечто более комфортабельное и престижное, заслуженное генерал-майором Первого главного управления КГБ.

Не отказался от встречи мой давний хороший знакомый шейх Равиль Гайнутдин, председатель президиума Духовного управления мусульман европейской части России, председатель Совета муфтиев России, в своем офисе напротив красавицы – Соборной мечети города Москвы. И как символ наших, российских надежд на сотрудничество и солидарность всех граждан России недалеко находятся и православные храмы, и армянский собор, и олимпийский стадион, не хватает только синагоги и буддийского храма.

Главки о российско-египетских отношениях до 2011 года были сделаны на основе диссертации заместителя министра иностранных дел, бывшего посла в Израиле и Египте М.Л. Богданова, которую автор имел честь курировать. Он же в своем кабинете в мидовской высотке несколько раз давал подробные интервью автору.

Деталями российской политики в Сирии, особенно в связи с участием воздушно-космических сил РФ в гражданской войне, поделился с автором академик В.В. Наумкин, ставший главным советником представителя ООН в Сирии Стаффана де Мистуры.

Фактически соавторством в ряде главок можно считать интервью с П.В. Стегнием. Бывший посол в Кувейте, Турции, Израиле, ученый-историк, блестящий публицист, он выступал как анонимный «дипломат» и в первой части книги, где большинство интервью принадлежало именно ему.

Старый товарищ по «Правде», затем сотрудник журнала «Азия и Африка сегодня», полковник Первого главного управления КГБ СССР Е.М. Русаков согласился не только пройтись по первой части книги в качестве редактора, но и дать интервью от своего имени, что помогло взглянуть на события с «американского угла».

Коллеги-востоковеды А.В. Коротаев, Л.М. Исаев, А.А. Ткаченко, Н.А. Филин, Л.М. Раванди-Фадаи, А.С. Ходунов, а также бывший генеральный консул РФ в Стамбуле Л.И. Манжосин участвовали в обсуждении отдельных эпизодов, изложенных в книге, снабжали автора фактами и событиями. К редактуре второй части книги немало труда и энергии приложил О.И. Тетерин, заместитель автора по журналу «Азия и Африка сегодня».

В начале работы огромный фактологический материал собрал помощник автора С.А. Чуканов. Он же вел переписку на русском, английском и арабском языках. Никаких слов благодарности не хватит, чтобы оценить его труд, прерванный смертью в результате тяжелой болезни.

Перевод на английский был сделан С.В. Костелянцем, который в процессе работы уточнял формулировки и факты русского текста. А перевод на арабский сверяла аспирантка К.В. Мещерякова. Конечно, без самоотверженной работы постоянной помощницы автора С.В. Полуниной, которая только и могла разобрать его каракули или быструю диктовку, данная книга не могла бы появиться.

Таким образом, книгу можно считать как бы коллективной работой. Но если ее достоинства безусловно разделили с автором те, кто с ним беседовал, или его коллеги и помощники, то все грехи и огрехи – исключительно на совести автора.

Часть первая

От мессианства к прагматизму

Глава 1

Истоки

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар в крови —

Господи, благослови! Александр Блок

Большевики совершили Октябрьскую революцию 1917 года под лозунгом «Долой!». Они несли колоссальный потенциал отрицания, содержавшийся в их декларациях и программах. Они отвергали войну, которая унесла в России около двух миллионов жизней, отрицали привилегии и само право на существование дворянства, владевшего едва ли не половиной обрабатываемых земель, зарождавшиеся как бы демократические структуры власти в лице Временного правительства, молодую российскую буржуазию, не успевшую еще выработать формы сосуществования и сотрудничества с рабочими, имперскую систему межнациональных отношений.

Крайние, радикальные лозунги в крайних обстоятельствах захватывали умы и сердца. Пропаганда и агитация большевиков опьяняли: «Мир – народам!», «Земля – крестьянам!», «Хлеб – голодным!», «Фабрики – рабочим!».

В Декларации прав народов России, которая была принята 2 (15) ноября 1917 года, провозглашались:

«1. Равенство и суверенность народов России.

2. Право народов России на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства.

3. Отмена всех и всяких национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений.

4. Свободное развитие национальных меньшинств и этнографических [этнических] групп, населяющих территорию России»1.

Здесь нет ни одного пункта, который не был бы нарушен за годы существования советской власти. Но отрицать привлекательность этой декларации и внутри и вне страны в то революционное время невозможно.

В обращении «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока» от 20 декабря 1917 года, подписанном В.И. Лениным, звучали те же мотивы. В документе говорилось, что арабы, как и все мусульмане, имеют право быть хозяевами своей страны, «устроить свою жизнь по образу своему и подобию»2.

Измученным, озлобленным народам большевики несли мессианскую идею спасения – Царства Божьего на Земле, названного новым, неизвестным, таинственным словом «коммунизм». Идеальное общество свободы, равенства, справедливости, благосостояния, любви было совсем рядом. Нужно только последовать за большевиками, поверить им. Тотальное отрицание старого – власти, собственности, права, нравственности, религии – позволяло разрушить «до основания» прежний мир, используя любые средства. И прежняя цивилизация, и сама человеческая жизнь рассматривались в лучшем случае как строительный материал для забора, ограждающего прекрасный, благоухающий сад коммунистического общества, в худшем – как удобрение для этого сада. Что за новое общество собирались строить, как строить – никто из «профессиональных революционеров», то есть разрушителей, и, как оказалось, умелых разрушителей старого, не знал. Но практика показала устойчивость на десятилетия новых, невиданных ранее форм государственности, партийной диктатуры, ее способность к самосохранению и самовоспроизводству, к обеспечению себе социальной базы сначала в лице части рабочего класса, затем – люмпен-пролетариата (маргиналов, как их сейчас называют).

Многослойная, разветвленная, тотальная пропаганда, несущая обновленную мессианскую идею, стала такой же необходимой составной частью системы, как и аппарат репрессий. Коммунистическая идеология – от марксистско-ленинской теории до газетных и радиоагиток – служила цементом, связывавшим не только отдельные блоки системы, но и живых конкретных людей, нуждавшихся в новой религии, новой вере для оправдания высшими идеалами своего поведения, своих или чужих страданий, нередко – преступлений.

Но сами эти идеалы завораживали и несколько поколений советских людей, особенно новую интеллигенцию, и левых интеллектуалов на Западе, и «борцов за национальное освобождение» на Востоке. «Манифесты новорожденного государства были совершенно новыми для человечества, – напишет спустя много лет египетский историк Ш.А. аш-Шафии. – «Мир между народами!»,

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Народы колоний, освобождайтесь!», «Мы оказываем моральную и материальную поддержку каждому народу, который хочет освободиться…». Впервые в истории человечества появилась великая держава, которая не хотела никого колонизировать, никого оккупировать, никого эксплуатировать, государство, которое встало на сторону всех освободительных сил мира. Это новое государство предложило Сааду Заглулу помощь оружием, но он испугался и ответил отказом»3. (Во время революционных событий 1919 года в Египте на местах возникали органы власти, которые действительно называли русским словом «советы».)

Пропагандируемые идеалы были оторваны от действительности советского общества, но это мало волновало сторонников социализма на Западе или «борцов за национальное освобождение» на Востоке. Во-первых, абсолютное большинство «друзей СССР» этой действительности просто не знали, питаясь пропагандистскими брошюрами и специально подобранной информацией. Во-вторых, они не хотели ее знать, так как им нужны были идеи, лозунги, примеры, подкрепляющие их собственное политическое поведение или установки. В-третьих, с их точки зрения, во имя светлого будущего человечества русские вместе с другими народами СССР могли и пострадать: в конце концов, любая мессианская идея требует жертв, и они оправданны, в особенности если жертвуешь не ты. В-четвертых, самым главным было реальное политическое поведение СССР на международной арене, которое находило поддержку, если оно соответствовало интересам, задачам или чаяниям как революционеров всех цветов и оттенков на Западе и Востоке, так и пришедших затем кое-где к власти новых политических элит.

Большевики, взявшие власть в России, не знали и не понимали Востока. Опыт работы в мусульманских районах Поволжья и Закавказья, который был у некоторых лидеров Октября, оказался недостаточным для сколько-нибудь дельного анализа ситуации, тенденций общественно-политического развития на тогдашнем Востоке. Находясь в плену некомпетентности и догматизма, они подгоняли сложнейшую действительность стран Азии и Африки под ленинские лозунги и теории. С послеоктябрьских лет до 90-х годов прошлого века основой подавляющего большинства (во всяком случае, политически значимых) исследований советских специалистов по Востоку была компиляция работ западных ученых, препарированных и сдобренных марксистско-ленинской фразеологией.

Почему же все это не мешало долгосрочной действенности некоторых лозунгов большевиков, как отдельно взятых, так и сведенных в «научную теорию»? Общественные истины постигаются или путем кропотливого анализа, изучения и синтеза фактов, сопоставления аргументов, или путем озарения, мгновенного охвата сути проблемы и пути ее решения. Таким «озарением» для большевиков было их отрицание всего прежнего мирового порядка, в том числе колониальной системы, политической зависимости одних стран от других. Слишком легко с позиций сегодняшнего дня критиковать ленинскую теорию империализма. Слишком много аргументов можно привести в доказательство того, что колониальная система была гораздо более сложным явлением, чем это было изображено в работах Р. Гильфердинга и А. Гобсона, положенных В.И. Лениным в основу его трудов. Но важно другое – политический вывод из этих посылок: отрицание и призыв к разрушению, то есть к революционной ломке, такого миропорядка, при котором один народ лишает политической независимости другой или резко ее ограничивает. А отсюда следовал практический вывод: признание законными и поддержка всех форм борьбы против колониальной и полуколониальной системы, за национальное освобождение, за право наций на самоопределение, за их политическую независимость.

Такой подход означал, что В.И. Ленин и его последователи до поры до времени шли в ногу с историческим процессом на Востоке, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке. Их лозунги полностью или частично отвечали политическим устремлениям руководителей национально-освободительных движений, особенно наиболее радикального их крыла, чаяниям народов. Это означало также, что лидеры Великобритании и Франции, восприняв свою победу над Германией и ее союзниками в Первой мировой войне как акт легитимизации своих имперских амбиций, стремясь сохранить и расширить свои колониальные империи на Ближнем и Среднем Востоке, шли против течения истории, против нарастающих требований политической независимости.

Еще до Октября 1917 года В.И. Ленин писал, что задача социалистов – поддерживать борьбу угнетенных народов за полное национальное освобождение «во всякой ее форме, вплоть до восстания или до войны…»4. О предпочтительности мирных методов борьбы руководство КПСС заговорит лишь четыре десятилетия спустя.

По мнению В.И. Ленина, Советская Россия должна была основывать свои отношения с молодыми государствами «на полном разрыве с варварской политикой буржуазной цивилизации, строившей благосостояние эксплуататоров в немногих избранных нациях на порабощении сотен миллионов трудящегося населения в Азии, в колониях вообще и в малых странах»5. Уже тогда закладывался тезис о необходимости союза «победившего пролетариата» в Советской России, то есть большевиков и их руководства, с «угнетенными народами Востока», противостоящими империализму, то есть Западу.

В.И. Ленин был убежден, что силу и богатство правящие классы Западной Европы черпают в эксплуатации колоний, а раз эти классы были главными противниками большевиков, то требовались средства для их ослабления, в частности лишение их колоний. Любопытно, что среди 21 условия приема в Коминтерн, разработанного В.И. Лениным, указывалось, в частности, что партия, желающая принадлежать к III Интернационалу, «обязана беспощадно разоблачать проделки «своих» империалистов в колониях, поддерживать не на словах, а на деле всякое освободительное движение в колониях, требовать изгнания своих отечественных империалистов из этих колоний…»6. Отношение отдельно взятой коммунистической партии к национально-освободительным движениям было для В.И. Ленина одним из важнейших показателей ее преданности принципам пролетарского интернационализма, иными словами, преданности Советской России, точнее – захватившей в ней власть партии большевиков, а еще точнее – ее руководству.

Идея враждебного окружения зарождалась в годы гражданской войны и иностранной интервенции. По ту сторону границы или линии фронта были враги, которых вот-вот должна была смести пролетарская революция, то есть немецкие, французские, английские большевики. А апокалиптическое видение мира рисовало советскому руководству эпоху гражданской войны пролетариата против буржуазии в передовых капиталистических странах, соединенную с национально-освободительными движениями угнетенных наций. «…Социалистическая революция, – писал В.И. Ленин, – не будет только и главным образом борьбой революционных пролетариев в каждой стране против своей буржуазии, – нет, она будет борьбой всех угнетенных империализмом колоний и стран, всех зависимых стран против международного империализма»7.

Национально-освободительное движение, по мнению руководителей Советской России, подрывает самые глубокие основы империализма, в результате чего он теряет сферы выгодного приложения капитала, огромные людские резервы, полезные ископаемые и стратегически важные территории. Империализм в этом случае лишается важных источников сверхприбылей, получаемых за счет эксплуатации колоний, сужается емкость его внешнего рынка, резко уменьшается возможность подкармливать верхушку рабочего класса метрополий, что создает благоприятные условия для борьбы пролетариата капиталистических стран, усиливает их внутренние классовые противоречия. Ни цифр, ни фактов, подтверждавших такую роль колониальной периферии Запада, естественно, не приводилось, да в этом и не было нужды. «Победившему пролетариату» Советской России нужен был союзник, а если его не было, его следовало выдумать.

Подразумевалась и пропагандировалась обратная связь: успехи национально-освободительного движения зависели от успехов Советской России и пролетариата развитых стран Запада. «В каждом буржуазном национализме угнетенной нации, – отмечал В.И. Ленин, – есть общедемократическое содержание против угнетения, и это-то общедемократическое мы безусловно поддерживаем…»8 Ведь противостояние Советской России Западу, пролетариата Запада своей буржуазии создавало благоприятные условия для победоносной освободительной борьбы угнетенных народов, так как ослабляло позиции империализма, отвлекало его силы, ограничивало свободу действий на колониальной и полуколониальной периферии.

«Мы всегда стояли, стоим и будем стоять за самое тесное сближение и слияние сознательных рабочих передовых стран с рабочими, крестьянами, рабами всех угнетенных стран. Мы всегда советовали и всегда будем советовать всем угнетенным классам всех угнетенных стран, колоний в том числе, не отделяться от нас, а как можно теснее сближаться и сливаться с нами»9, – писал Ленин в те годы. И еще: «Всемирный империализм должен пасть, – сказал он в июле 1920 года, – когда революционный натиск эксплуатируемых и угнетенных рабочих внутри каждой страны… соединится с революционным натиском сотен миллионов человечества, которое до сих пор стояло вне истории…»10 Пока же империализм не рухнул, «необходимо вести политику осуществления самого тесного союза всех национально- и колониально-освободительных движений с Советской Россией…»11. Этой схеме не откажешь ни в четкости, ни в формальной логике.

Она приобретала тем большую привлекательность, чем больше «запаздывала» революция на Западе. Руководство большевистской партии пробовало почву на Востоке – не развернется ли там массовое движение, которое облегчит положение советской власти, сталкивающейся с колоссальными трудностями, погруженной в кризис в результате политики военного коммунизма. С этой целью в Баку в сентябре 1920 года был устроен грандиозный по тем временам и материальным возможностям спектакль – съезд народов Востока, провозвестник многочисленных форумов солидарности с народами Азии и Африки в 50– 80-х годах. Среди участников были, в частности, представители Турции, Ирака, Ирана, Аравии, Сирии, Палестины. Представляли они только самих себя или группки своих единомышленников. Но апокалиптический тон манифеста, обращенного к народам Востока, соответствовал как безумному и трагическому времени созыва съезда, так и интеллектуальному и культурному уровню собравшихся. «Не пожрать вам, собакам, народов Востока, не обратить вам, жалкой кучке угнетателей, в вековое рабство сотни миллионов восточных крестьян и рабочих! – восклицали авторы манифеста, обращаясь к английским капиталистам, правящим кругам Великобритании. – Слишком большой кусок вы захватили, не по зубам вам окажется он, и этим куском вы подавитесь!» Манифест заканчивался призывом к угнетенным народам Востока «подняться на священную войну, за самостоятельную жизнь и счастье всех народов Востока, всех миллионов порабощенных Англией крестьян и рабочих его!»12.

О работе съезда народов Востока высоко отозвался В.И. Ленин. В своем выступлении 15 октября 1920 года он говорил: «Что сделали съезд коммунистов в Москве [II конгресс Коминтерна] и съезд коммунистических представителей народов Востока в Баку, – этого нельзя сразу измерить, это не поддается прямому учету, но это есть такое завоевание, которое значит больше, чем другие военные победы, потому что оно показывает нам, что опыт большевиков, их деятельность, их программа, их призыв к революционной борьбе против капиталистов и империалистов завоевали себе во всем мире признание, и то, что сделано в Москве в июле и в Баку в сентябре, еще долгие месяцы будут усваивать и переваривать рабочие и крестьяне во всех странах мира»13.

Из маленькой группы последователей Христа выросло бесчисленное воинство верующих христиан и мировая христианская цивилизация. Из «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» в России – большевистская партия, КПСС, Советский Союз с его союзниками. Съезду в Баку не была уготована подобная роль.

Он остался пропагандистским действом, не имевшим серьезных последствий. Большевизм как политическая теория, политическая практика, политическая организация не прижился в арабских странах, в Турции, Иране. Пройдет несколько десятков лет, прежде чем на короткий срок возникнут и исчезнут сильные компартии в Ираке и Судане, произойдут трагические эксперименты реализации марксистско-ленинской схемы на государственном уровне в Южном Йемене и Афганистане. Но о судьбе коммунистического движения в этом регионе мы будем говорить особо.

Частью усилий, направленных на разрушение прежней системы международных отношений, были декларативный «отказ от тайной дипломатии» и публикация тайных договоров из архивов дипломатического ведомства России. Среди них важное место занимал договор Сайкс – Пико[2] о разделе Азиатской Турции, заключенный Англией и Францией 16 мая 1916 года и согласованный с российским правительством. Договор Сайкс – Пико был доведен до сведения османского правительства, которое передало его текст шерифу Хусейну, возглавлявшему арабское восстание против турок в Хиджазе. Ни хода арабского восстания, ни планов колониального раздела Ближнего Востока эта акция большевиков не изменила, хотя и добавила горечи во взаимоотношения шерифа с англичанами. Тогдашний английский премьер-министр Ллойд Джордж писал в своих мемуарах, что опубликование тайных договоров, определявших судьбу арабских земель из состава Османской империи, «вызвало большое возмущение в арабских кругах»14.

В период между двумя мировыми войнами возможности СССР на Ближнем и Среднем Востоке были слишком мизерными, Великобритания и Франция слишком могущественными, их оппоненты в регионе слишком незрелыми и разобщенными, чтобы принципиальное различие в подходе к ближневосточной ситуации Москвы, с одной стороны, и Лондона и Парижа – с другой, принесло для СССР сколько-нибудь существенные плоды. Однако, как это не раз бывало в истории, пик чьего бы то ни было могущества означал начало его конца. Так было начиная с Римской империи и кончая распавшимся Советским Союзом. Великобритания и Франция на Ближнем и Среднем Востоке не составляли исключения. Но время крушения их империй и ограниченного триумфа Советского Союза наступит после Второй мировой войны. А пока что во внешней политике СССР на Ближнем и Среднем Востоке все более явственно проглядывал прагматизм великой державы, которая, заявив о полном отрицании прежнего миропорядка, все же обретала некоторые черты государства, вынужденного сосуществовать с другими государствами, подчиняясь давно выработанным, хотя и несколько видоизмененным правилам поведения на международной арене. Противоречивое единство идеологии и практики, мессианской идеи, заложенной в основу Советского государства, и реальных интересов огромной страны определяло и объясняло характер поведения СССР на международной арене, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке, и многие успехи и поражения.

В Кремле достаточно рано поняли, что революционный потенциал и Запада и Востока, на который возлагалось столько надежд, оказался иллюзией. Нужно было внутри страны консолидировать власть партии, а на международной арене обеспечить свою легитимизацию, безопасность границ, найти союзников. Когда стало ясно, что о «коммунизации» или «советизации» южных, пограничных с Россией стран – Турции, Ирана, Афганистана – говорить не приходится, советское правительство обратилось к установлению с ними нормальных межгосударственных отношений. Уже тогда стала опробоваться модель будущих отношений СССР со странами «третьего мира». В Москве закрывали глаза на внутреннюю политику этих государств (в том числе на преследование «братьев по классу», идеологических союзников-коммунистов) ради укрепления их независимости, нейтралитета, а в лучшем случае – углубления конфронтации с Западом и сотрудничества с СССР.

С Турцией у Советской России был общий противник – державы Антанты, которые не только уже поделили арабские владения Османской империи, но рвали на части собственно Турцию.

Мустафа Кемаль, возглавивший борьбу турецкого народа за возрождение независимости, установление республики, реформы, идеологически был противником большевиков, но это не помешало сближению двух стран.

16 марта 1921 года в Москве был подписан договор между РСФСР и Турцией «О дружбе и братстве», который урегулировал вопрос о советско-турецкой границе.

Советское правительство заявило о непризнании им международных актов, касающихся Турции, не признанных правительством Великого национального собрания Турции (ВНСТ) (в первую очередь имелся в виду Севрский договор 1920 года, расчленивший Турцию и поставивший ее в зависимость от стран Антанты).

Московский договор был дополнен Карсским договором от 13 октября 1921 года между Турцией и республиками Закавказья, которые к тому времени были «советизированы», и украинско-турецким договором от 2 января 1922 года (подписанным в Анкаре во время пребывания там М.В. Фрунзе). Наконец, 17 декабря 1925 года между Москвой и Анкарой был заключен договор о ненападении и нейтралитете.

21 февраля 1921 года персидскими казаками во главе с Резаханом в Иране был произведен государственный переворот («переворот 3-го хута»). Новое правительство во главе с Сеидом Зия эд-Дином (Реза-хан стал в нем затем военным министром, а через некоторое время объявил себя шахом Ирана) аннулировало фактически уже провалившееся англо-иранское соглашение 1919 года и решило подписать 26 февраля 1921 года советско-иранский договор. Согласно этому договору, Советское правительство торжественно заявило об отказе от насильнической политики империалистических правительств России, объявило утратившими силу все трактаты, договоры, соглашения, заключенные царским правительством с Ираном и ущемлявшие права Ирана. Оба государства обязались не допускать на своей территории образования и пребывания организаций, ставящих целью борьбу против Ирана и России. Договор в статье 6 предусматривал: «Обе Высокие Договаривающиеся Стороны согласны в том, что в случае, если со стороны третьих стран будут иметь место попытки путем вооруженного вмешательства осуществлять на территории Персии захватническую политику или превращать территорию Персии в базу для военных выступлений против России, если при этом будет угрожать опасность границам Российской Советской Федеративной Социалистической Республики или союзных ей держав и если Персидское Правительство после предупреждений со стороны Российского Советского Правительства само не окажется в силе отвратить эту опасность, Российское Советское Правительство будет иметь право ввести свои войска на территорию Персии, чтобы, в интересах самообороны, принять необходимые военные меры. По устранению данной опасности Российское Советское Правительство обязуется немедленно вывести свои войска из пределов Персии»15. И советские обществоведы, и советские политические деятели этот договор называли не иначе как «образец равноправных отношений».

В феврале 1919 года к власти в Афганистане пришел эмир Аманулла, правительство которого провозгласило независимость Афганистана, что обеспечило новому эмиру поддержку армии и населения.

Отвергнув предложения афганского правительства (3 марта 1919 года) об установлении англо-афганских отношений на основе равноправия сторон, Великобритания развязала третью войну против Афганистана. Советская Россия первой признала суверенитет Афганистана (март 1919 года) и объявила о готовности немедленно обменяться посольствами (письмо В.И. Ленина в Кабул в мае 1919 года). Английская армия потерпела неудачу. По Равалпиндскому договору 1919 года Англия предварительно признала независимость Афганистана. Окончательное признание последовало в 1921 году вслед за заключением советско-афганского Договора о дружбе 28 февраля 1921 года16.

В 1926 году между СССР и Афганистаном был заключен договор о нейтралитете и взаимном ненападении, аналогичный советско-турецкому договору, но содержавший, кроме того, некоторые дополнительные обязательства сторон. Статья 2, в частности, предусматривала, что каждая сторона будет противодействовать враждебной линии поведения третьих держав в отношении другого участника договора. Это положение вошло в советско-афганский договор 1931 года, продленный в 1936, 1955 и 1975 годах. Кроме того, в договоре содержалась статья, которая устанавливала обязательство взаимно воздерживаться от всякого вооруженного или невооруженного вмешательства во внутренние дела другой стороны и препятствовать на их территории всякой деятельности, направленной против другой стороны. В мае 1928 года состоялся визит в СССР короля Афганистана Амануллы-хана.

В 1924 году СССР установил дипломатические отношения с Хиджазом. В том же году в Джидду, где находились иностранные дипломатические миссии в Хиджазе, прибыл официальный советский представитель. В конце 1925 – начале 1926 года, когда соседний султанат Неджд завоевал Хиджаз и было создано объединенное государство (названное в 1932 году Королевство Саудовская Аравия), советское правительство первым его признало и установило с ним дипломатические отношения. В 1926–1927 годах из СССР в Хиджаз были направлены партии товаров – сахар, нефтепродукты, текстиль.

СССР в 1926 году признал независимость Йемена, у которого были серьезные противоречия и столкновения с Великобританией и Италией. В письме советскому правительству тогдашнего губернатора Ходейды принца Сейф уль-Ислама Мохаммеда говорилось: «Великое Российское правительство бдительно стоит на страже интересов Востока. С этим правительством борются империалисты, направляя на это громадные денежные средства, военные и политические силы, стремясь воспрепятствовать тому, чтобы восточные народы были просвещены духом свободы. Это правительство завоевывает симпатии угнетенных народов. Мы надеемся на установление хороших отношений между нашим и этим правительством»17.

В 1928 году, когда Йемен подвергался английскому военному давлению с юга и саудовскому – с севера, йеменские представители обратились к полпреду СССР в Хиджазе с просьбой установить официальные отношения между СССР и Йеменом и начать торговлю. Вскоре в йеменский порт Ходейду были доставлены из СССР необходимые товары.

В ноябре 1928 года СССР и Йемен заключили договор о дружбе и торговле. В преамбуле договора указывалось, что он основывается на «признании взаимного равенства Сторон во всем, что касается прав и общих положений, существующих между странами и народами…». В статье 1 подчеркивалось, что Советский Союз признает полную и абсолютную независимость правительства Йемена и его короля18.

Казалось бы, автору этих строк остается присоединиться к оценкам советской государственной политики по отношению к Турции, Ирану, Афганистану, а также независимым арабским странам как успешному проявлению прагматизма, здравого смысла, соответствия интересам населения России, Советского Союза. Во всяком случае, вся советская литература именно так трактует эти шаги, которые выгодно отличаются от призывов к революциям, борьбе с «лакеями империализма», «кровавыми собаками» и т. п. Но если учитывать, что экономика в глазах советских лидеров всегда была служанкой политики, личные амбиции лидеров стояли выше государственных интересов, а государственные интересы – всегда! – выше человеческих жизней, то можно обнаружить скрытый смысл в действиях тогдашнего советского руководства и элементы абсурда в советской и внутренней и внешней политике.

Внешнюю, как и внутреннюю, политику СССР определяли или люди убеждений, которые во имя своих идеологических принципов готовы были переступить через нормы морали и права, выработанные человечеством, пожертвовать другими, а иногда (гораздо реже) и собой, или люди, с самого начала готовые на все ради выживания, продвижения по иерархической лестнице, личной материальной выгоды. Они и поглотили первых, ибо для идеалистов-«идеологов» бюрократическая структура люмпен-пролетарской диктатуры в СССР не была приспособлена. Или же первые, «идеологи», перерождались во вторую группу, ни на минуту не отказываясь от марксизма-ленинизма и пытаясь применить его на практике. Наконец, среди исполнителей идеологических предначертаний были люди, принимавшие лозунги и идеи всерьез, хотя на деле самые честные из них становились соучастниками политической практики, далеко отстоящей от провозглашенных идеалов.

В.И. Ленин в ответ на просьбу Мустафы Кемаля помочь Турции распорядился отправить туда 60 тыс. винтовок, 2–3 тыс. патронов на каждую винтовку, 108 полевых и 12 тяжелых батарей и 10 млн рублей золотом (стоимость 30 тыс. т муки, равных 60 тыс. т хлеба)19. Дата отправки – 1921 год. Хлеб в те дни означал человеческую жизнь. Поволжье голодало. Имели место случаи людоедства. Миллионы людей умерли от голода. 10 млн рублей золотом, потраченные на импорт зерна, спасли бы от голодной смерти 2–3 млн человек, которые в течение 1,5–2 месяцев могли бы питаться этим хлебом. Дружественный жест в адрес Турции фактически означал отказ предотвратить ужасающие последствия голода в Поволжье.

Пусть эти расчеты неточны – не весь купленный хлеб и не вовремя дошел бы до голодающих. Но не вызывает сомнения, что во имя политических целей – сотрудничества с Турцией – на алтарь помощи этой стране, помощи в захвате (или возвращении ей) дополнительно нескольких тысяч квадратных километров территории вожди российского пролетариата положили жизни сотен тысяч своих сограждан. Даже с высоты прошедших десятилетий не поворачивается язык назвать подобные действия прагматичными, соответствующими национальным или государственным интересам.

И если бы такая акция была исключением!

Наступили 1930–1931 годы, когда в стране происходила разрушавшая крестьянство и сельское хозяйство коллективизация. Украина и юг России, обладавшие лучшими в мире черноземами, голодали. Миллионы людей умерли. Опять были зафиксированы случаи людоедства. А советские мука, зерно, сахар, нефтепродукты продавались в Хиджазе, Йемене, Эритрее, Джибути, Египте. В 1932 году советское правительство предоставило Турции кредит в размере 8 млн долларов для приобретения в СССР машин и промышленного оборудования20.

Пройдет еще полтора десятка лет, и из голодающей после войны страны в конце 40-х годов будет снова вывозиться зерно. На каких весах можно измерить абсурдность этой политики, этих «внешнеэкономических связей», обрекающих тысячи и тысячи собственных граждан не просто на затягивание поясов, а на голод и, возможно, смерть!

Само выражение «внешняя политика» представляется в таких конкретных проявлениях бессмысленным словосочетанием, как и политика внутренняя. На протяжении всего советского периода истории России как в ее внутренней, так и во внешней политике постоянно присутствовало сочетание высоких идеалов и преступного цинизма, логики и абсурда.

В 20–30-х годах СССР на Ближнем и Среднем Востоке проявлял мало активности. Продолжалась торговля и экономическое сотрудничество с Турцией и Ираном. В Турции с помощью Советского Союза были построены, в частности, текстильные комбинаты.

Экономические отношения с Египтом развивались неудачно, так как в начале 30-х годов советских торговых представителей обвинили в подрывной деятельности и выслали.

В 1937–1938 годах, в разгар кампании сталинских репрессий против партийных и советских кадров, СССР отозвал всех членов своей дипломатической миссии в Джидде. Посол К.А. Хакимов и многие другие дипломаты были уничтожены. При формальном сохранении дипломатических отношений они фактически были прерваны. В тот момент в Москве просто некому было оценить последствия.

Внимание советского руководства было сосредоточено на Европе. Для СССР нацистская Германия, другие державы оси представляли в те годы все более реальную опасность. VII (и последний) конгресс Коминтерна решил, что возвращение к широкому объединенному фронту было единственно правильной стратегией борьбы против фашизма. Одновременно было решено создавать общий фронт «всех демократических стран» против «авторитарных режимов». И коммунистические партии, и все трудящиеся должны были заботиться об интересах СССР, потому что «интересы защиты Советского Союза определяют отношения мирового пролетариата к войне»21. Антибританские и антифранцузские действия во всем мире, в том числе на Ближнем и Среднем Востоке, отходили на второй план, за исключением короткого периода, последовавшего за подписанием пакта о ненападении между СССР и Германией.

Во время встречи с министром иностранных дел нацистской Германии Риббентропом народный комиссар иностранных дел СССР В.М. Молотов говорил об общей заинтересованности СССР в направлении от линии Батуми – Баку к Персидскому заливу. Эта туманная формулировка позволила потом многим сторонникам интерпретации советской внешней политики как «имперского экспансионизма» говорить об «извечном стремлении» России к теплым морям. Пожалуй, я бы дал другое объяснение: переговоры и соглашения с Германией были вызваны стремлением не остаться один на один с немецкой военной мощью, на что была нацелена политика Лондона и Парижа. Если уж и намечался какой-то неопределенный раздел мира за пределами Европы, то Кремль в тот момент хотел бы в районах, лежащих к югу от советских границ, устранить преобладавшее английское влияние и не допустить установления там германского господства. В такой интерпретации советская политика, пожалуй, соответствовала задачам обеспечения безопасности СССР и вряд ли противоречила интересам народов региона.

Агрессия нацистской Германии против СССР заставила Советское правительство в политике на Ближнем и Среднем Востоке руководствоваться логикой войны и выживания. В советской пропаганде «империалистическая держава» Великобритания превратилась в «великую демократическую державу», сражавшуюся против «коричневой чумы». Иран, возглавлявшийся пронацистски настроенным руководством, было решено оккупировать.

25 августа 1941 года в Иран вошли советские войска. Газета «Правда» в соответствии с тоном и логикой тогдашних пропагандистских клише писала: «Старик с седой головой сказал: «Я приветствую вас во имя шестой статьи Договора 1921 года»22.

Одновременно в южные районы Ирана были введены английские войска. Шах Реза Пехлеви отрекся от престола и покинул страну.

Турция сохраняла нейтралитет в войне, пусть и не совсем дружественный. У турецкого руководства не было ни доверия, ни симпатий ни к коммунистам, ни к России. Пожалуй, Сталин и его окружение понимали, что неизвестно, как бы пошла война, если бы Япония нанесла удар не по Пёрл-Харбору, а по Хабаровску и Владивостоку и если бы Турция повторила авантюру 1918 года, рванувшись в Закавказье. Ведь говорил, как стало позднее известно, тогдашний премьер-министр Турции Ш. Сараджоглу гитлеровскому послу фон Папену, что он «как турок» желает поражения России23. Но у турецкого руководства хватило выдержки, государственного ума, чтобы придерживаться курса, завещанного Ататюрком, и не ввязываться в войну.

В 1943 году были установлены дипломатические отношения между СССР и Египтом.

С окончанием Второй мировой войны соотношение сил в мире коренным образом изменилось. Советские войска – самая мощная сухопутная армия на земном шаре – стояли в центре Западной Европы и в Маньчжурии. Поверженные Германия и Япония лежали в руинах, Франция временно перестала быть великой державой, шла быстрая «советизация» Восточной Европы, превращавшейся в социалистический лагерь, состоящий из «стран народной демократии».

В США, территория которых была фактически не затронута войной и которые обладали тогда половиной промышленного потенциала мира и ядерным оружием, предполагали, что наступила эра Рах Americana. Однако США противостоял сильно пострадавший, но нарастивший военные мускулы Советский Союз.

В арабских странах набирали силу антибританское и антифранцузское движения. Но эти страны мало интересовали Кремль. Соседи – Турция и Иран – другое дело.

Опьяненное победой над чудовищно сильным противником, зная количество своих дивизий и танков, советское руководство решило выжать из Турции максимум уступок, а именно военный контроль над проливами. Вскоре договор от 17 декабря 1925 года был денонсирован. Советское правительство потребовало баз в проливах («совместная оборона черноморских проливов») и возвращения Карса и Ардагана, принадлежавших царской России, но переданных Турции по договору 1925 года. Возможно, что требование вернуть эти нищие, не имеющие стратегического значения куски территории было разменной монетой для главного – баз в проливах. Сталин уже готовил войска для возможного вторжения в Турцию. Но занесенная для удара рука не опустилась. Военная акция против Турции была слишком затруднена: к военной конфронтации с США и Англией из-за баз в проливах Сталин не был готов. Ультиматум оказался блефом и произвел обратный эффект – сплотил турецкое общество на националистической, антисоветской, антирусской основе, столкнул турецкое правительство с пути нейтралитета и заставил его добиваться членства в НАТО, а затем выступать зачинщиком или соучастником антисоветских военных блоков на Ближнем и Среднем Востоке. Вместо укрепления безопасности на южных границах произошло значительное и длительное, на десятки лет, ухудшение стратегических позиций СССР: полумиллионная турецкая армия стала составной частью войск НАТО, южный фланг этого блока переместился непосредственно к границам СССР, в Турции появились американские военно-воздушные и ракетные базы с ядерным оружием (последние были размещены в 1961–1963 годах); в пределах радиуса действия американских ракет средней дальности «Юпитер» оказались Украина, юг России, Закавказье и Поволжье.

По мнению американских экспертов, притязания Сталина на проливы стали одной из главных причин и поводов для начала холодной войны. Необходимость оказания военной и экономической помощи Турции наряду с Грецией для защиты их «свободы» фигурировала в выступлении президента США Г. Трумэна перед конгрессом США в марте 1947 года. От этого выступления, которое получило название «доктрина Трумэна», обычно ведется отсчет холодной войны в западной историографии, хотя многие исследователи связывают ее начало с фултонской речью У. Черчилля в марте 1946 года.

Конфронтация с Турцией трагически отозвалась на невинных людях. Несколько десятков тысяч турок-месхетинцев, живших на территории Грузии, были высланы в Среднюю Азию. Здесь уже в 1989 году они стали жертвами погромов и вновь были сорваны с насиженных мест, разбросаны по всему Советскому Союзу, так как Грузия отказалась принять их обратно.

Не менее ошибочные и безответственные действия – правда, в другой форме – были совершены в Иране. Английские и американские оккупационные войска были выведены из Ирана к декабрю 1945 года. СССР был обязан сделать это в течение полугода – к маю 1946 года, но медлил с выводом. Соблазн поставить Иран под советское влияние для Сталина был слишком велик: перед ним лежала бессильная в военном отношении страна, в которой за годы войны резко активизировались и левое движение в лице партии Туде, и националистические движения в Иранском Азербайджане и Иранском Курдистане. А что, если?.. Был дан зеленый свет созданию Азербайджанской и Мехабадской (Курдской) республик в надежде укрепить под советским покровительством их автономию (или независимость), создать источник постоянного давления на Тегеран.

Но Сталин опять просчитался. На этих территориях еще не было сил, готовых всерьез сражаться против центрального правительства. При всей этнической пестроте населения Ирана центростремительные силы в этой стране были мощнее, чем центробежные, что и было в очередной раз продемонстрировано. Президент США Гарри Трумэн направил Сталину ноту, содержавшую почти открытый ультиматум с требованием вывести советские войска из Ирана. США в тот период производили все больше ядерного оружия, которого в СССР еще не было. И, как и в случае с Турцией, Сталин не хотел военной конфронтации с Западом из-за Ирана. Советские войска были выведены, а Азербайджанская и Мехабадская (Курдская) республики разгромлены шахской армией.

Стремясь сохранить лицо и получить кое-какие экономические льготы в Иране, Советское правительство подписало с иранским премьер-министром Кавамом ос-Салтане договор о предоставлении СССР нефтяных концессий и других привилегий в Северном Иране. Но после вывода советских войск и разгрома Азербайджанской и Мехабадской республик иранский меджлис (парламент) отказался ратифицировать этот договор. Отношения между Москвой и Тегераном на долгие годы стали враждебными. Правда, дела даже на том этапе обстояли отнюдь не так безнадежно, как в Турции. Противоречия между Ираном и Англией из-за нефти, из-за неравноправных договоров были настолько сильны, что более гибкая и умная политика СССР принесла бы дивиденды. Но к тому времени советский лидер вновь оказался во власти теории о враждебности национальной буржуазии – то есть всех националистических, реформаторских сил в Азии и Африке – интересам коммунизма, национального освобождения, а значит, и СССР.

Его видение определялось не только неудачами в Турции и Иране, но и в Израиле. О советско-израильских отношениях предстоит разговор в отдельной главе.

Но здесь отмечу, что надежды получить в лице Израиля дружественное СССР государство на Ближнем Востоке не оправдались. Очередной тяжелый политический провал в «третьем мире» не только спровоцировал антисемитскую кампанию внутри СССР, но обернулся негативным отношением вообще к антизападному («антиимпериалистическому») потенциалу в Азии и Африке.

«Беспощадное разоблачение реакционной буржуазно-националистической идеологии в ее различных формах – будь то кемализм или гандизм, сионизм или панарабизм – ускоряет процесс национального и социального освобождения народов колониальных и зависимых стран…» – писал партийный теоретик академик Е. Жуков. Он отмечал, что национал-реформисты в колониальных и полуколониальных странах «клеветнически» настаивают на своем желании «остаться в стороне» от борьбы между двумя лагерями и на своем «нейтралитете» в так называемом идеологическом конфликте между СССР и США, в то время как в реальности они «вместе с реакционной буржуазией клевещут на СССР и активно помогают империалистам»24.

Спустя несколько лет Государственный секретарь США в администрации Эйзенхауэра Дж. Ф. Даллес, говоря об этих же странах, назовет позицию нейтралитета аморальной. Крайности сходятся. А пока что на XIX съезде партии большевиков изрекли: «Буржуазия в развивающихся странах выбросила за борт знамя национальных свобод»25. И рептильное советское обществоведение на все лады стало повторять, растолковывать, иллюстрировать это бессмертное изречение. Поэтому и крупный иранский буржуазно-националистический лидер Мохаммед Мосаддык оказался «лакеем империализма», а антизападный националист Гамаль Абдель Насер в Египте – едва ли не американским агентом и фашистом.

Настрой советской пропаганды и официальные заявления отражали логику мышления советского руководства. Прежние союзники в войне против германского фашизма и японского милитаризма оказались разъединенными окопами и фронтами холодной войны. Сложился двухполюсный мир. Он был двухцветным – черным или белым. Они или мы, «силы мира и прогресса» или «силы войны и реакции». Третьего не было. Такова была дихотомия мира в глазах советского руководства, впрочем зеркально отражавшая подход Вашингтона.

Капитализм вступил во второй этап своего общего кризиса, утверждали советские обществоведы-теоретики. «Светлое будущее человечества – коммунизм» приближается. Социалистические революции грядут. Они будут происходить в формах вооруженных переворотов и гражданских войн, осуществляемых трудящимися массами под руководством коммунистов, против своей и иностранной буржуазии. Ведь насилие – повивальная бабка истории. Международные отношения – это всего лишь форма классовой борьбы. Учитывая, что война – это продолжение политики иными средствами, капиталистические страны во главе с США готовятся к войне против СССР, ибо «империализм знает», что СССР и «другие социалистические страны» представляют собой базу поддержки для пролетариата Запада и национально-освободительного движения.

Соответственно и Советский Союз, и его союзники должны превратиться в вооруженный лагерь, чтобы дать отпор «проискам империализма» и готовиться к неизбежной войне. Как учил В.И. Ленин, борьба народов за освобождение от колониальной и полуколониальной зависимости ослабляет империализм и поэтому заслуживает поддержки первой страны социализма и всего социалистического лагеря. Но она будет успешной, если ее возглавят не «лакеи» и «соглашатели», а «пламенные революционеры»-коммунисты.

Только что, в 1949 году, в результате гражданской войны коммунисты одержали победу в Китае, хотя Сталин относился с опаской к коммунистическому гиганту, появившемуся на границах СССР. Шли войны в Корее и Индокитае. Сила, и только сила решала судьбу народов, их продвижение в «светлое завтра».

Появление ядерного оружия поставило под вопрос методы его достижения. Конечно же Сталина не страшили никакие жертвы. Но возможное применение ядерного оружия угрожало существованию рода человеческого.

Появление атомного оружия в США и довольно откровенные заявления Вашингтона об эффективности ядерной «дубины» создавали непосредственную угрозу национальной безопасности СССР и его позициям в мире. Была поставлена задача создать собственное ядерное оружие, затем максимально нарастить ядерный потенциал и средства его доставки к цели. Даже у «либерального» лидера не было бы выбора. Что, в частности, доказало превращение Великобритании и Франции в ядерные державы, в том числе и для увеличения их политического веса в мировой политике.

Выходя за рамки темы, отметим, что жесткая конфронтация, начатая после фактического объявления холодной войны президентом США Г. Трумэном в марте 1947 года, отражала не только черно-белое видение мира, но и ошибочный подход к отношениям с СССР. Политика Запада (говоря позднейшим языком Мао Цзэдуна – «острие против острия») помогла консолидации советского режима, военно-промышленного крена в развитии экономики и науки.

Заметим для объективности, что даже оторванная от реалий Ближнего и Среднего Востока советская политика и пропаганда в сталинские времена набирала немало очков в арабских странах, где имидж Советского Союза становился все более положительным. СССР поддерживал требования о выводе английских войск из Египта, выступал за предоставление независимости Ливану и Сирии, а затем Ливии. С 1952 по 1955 год представители СССР в ООН неизменно активно участвовали в обсуждении марокканского и тунисского вопросов, поддерживая стремление этих стран к независимости.

Советское правительство, продолжая игнорировать нужды своего народа, находило экспортные ресурсы для того, чтобы продавать их в арабских странах в обмен на товары пусть и нужные для СССР, но второстепенные по сравнению с продовольствием, которого не хватало. В 1948 году, в условиях нехватки продовольствия в стране, СССР согласился поставить Египту 235 тыс. т пшеницы в обмен на 38 тыс. т хлопка26.

В октябре 1951 года правительства США, Англии, Франции и Турции предложили арабским странам и Израилю участвовать в так называемом Средневосточном командовании для совместной обороны Ближнего и Среднего Востока. Этот план предусматривал и посылку западных военных миссий, и размещение на территории этих стран иностранных войск, и предоставление баз Средневосточному командованию. Советское правительство в резкой ноте осудило этот план. Вот что заявило в те дни Каирское радио: «Египет полностью согласен с мнением советской ноты о том, что участие арабских стран в совместном Средневосточном командовании ограничило бы суверенитет этих стран и подчинило бы их эгоистическим интересам великих держав»27. Аналогичные заявления сделали руководители Сирии и Ливана.

20 октября 1951 года влиятельная египетская газета, орган правящей партии Вафд, «Аль-Мысри» («Египтянин»), писала: «События последних дней с полной несомненностью доказали, что Египту больше нечего ждать чего-либо хорошего от империалистических держав… Нам не остается ничего другого, как повернуться к новому союзнику, который одобряет нашу политику и который помог бы нам осуществить наши национальные чаяния»28. В мае 1951 года член сирийского парламента Абд аль-Латиф Юнис заявил: «Я требую от сирийского правительства, от правительств других арабских стран поскорее заключить договоры с Советским Союзом»29.

Глава 2

Взлеты и падения Хрущева

Сначала надо ввязаться в бой – а там видно будет. Наполеон Бонапарт

Мы вам покажем кузькину мать. Никита Хрущев

Когда в марте 1953 года наследники Сталина взяли в свои руки бразды правления гигантской страной и получили преобладающие позиции в еще более огромном социалистическом лагере, перед ними встал ряд политических приоритетов.

Первый и главный из них – борьба за власть. Эта борьба, в которой Никита Хрущев проявил незаурядное искусство и одержал ряд весомых побед, все же завершилась его падением. Второй – ситуация внутри страны. Третий – положение в социалистическом лагере. Четвертый – взаимоотношения с США и в целом с Западом, прежде всего в контексте холодной войны и военного соперничества. «Третий мир» в числе приоритетов не фигурировал.

Все советские лидеры находились под грузом идейно-политического наследия Сталина, разделяя с большей или меньшей искренностью его основополагающие взгляды. Но кругозор Никиты Хрущева, полуграмотного самородка, ставшего крупным политическим деятелем с богатейшим опытом практической работы за пределами Кремля, фигуры больше трагической, чем комической, был шире, чем у многих из его окружения. Политический инстинкт подсказал ему и его единомышленникам необходимость отказаться от наиболее одиозных форм правления его предшественника, закрыть концлагеря, искать новые формы сосуществования и борьбы с Западом. Постепенно в сферу его внимания попал и «третий мир».

Никита Хрущев фактически заменил сектантский большевистский лозунг «Кто не с нами – тот против нас» на новый: «Кто не против нас – тот с нами». Он установил дружеские отношения с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру и президентом Индонезии Сукарно. Посетив в конце 1955 года эти страны, а также Афганистан вместе с тогдашним председателем Совета министров Николаем Булганиным и убедившись, что обстановка там совсем не соответствует сталинским схемам, он понял, что курс афро-азиатских государств, которые провели в апреле 1955 года в Бандунге свою конференцию и приняли пять принципов мирного сосуществования («панча шила»), не противоречил интересам СССР, а скорее увеличивал дистанцию между этими государствами и Западом.

Хрущев и его окружение внимательнее стали присматриваться к значительному антизападному («антиимпериалистическому») потенциалу во многих арабских странах и без труда заметили их готовность сотрудничать с СССР.

В Отчетном докладе ЦК КПСС XX съезду партии (февраль 1956 года), сделанном Хрущевым, содержалось не только «разоблачение культа личности Сталина». Авторы доклада впервые большое внимание уделили и «третьему миру». Они отмечали, что наступил «предсказанный Лениным» новый период всемирной истории, когда народы Востока стали принимать активное участие в решении судеб всего мира. Обращалось внимание и на то, что, в отличие от довоенного периода, подавляющая часть стран Азии выступает теперь на мировой арене в качестве суверенных государств, отстаивающих свое право на самостоятельную внешнюю политику. «Международные отношения, – говорилось в докладе, – вышли за рамки отношений государств, населенных по преимуществу народами белой расы, и начинают приобретать характер подлинно всемирных отношений»30. Об этом же говорилось и в резолюции съезда, в которой было впервые указано, что «силы мира» значительно умножились «в связи с появлением на мировой арене группы миролюбивых государств Европы и Азии, провозгласивших принципом своей внешней политики неучастие в военных блоках». В результате этого создалась обширная «зона мира», включающая как социалистические, так и несоциалистические «миролюбивые государства Европы и Азии» и «охватывающая больше половины населения земного шара»31.

На XXI съезде КПСС (январь – февраль 1959 года) был сделан новый шаг в оценке реалий «третьего мира»: большинство колониальных и полуколониальных стран, которые еще не так давно представляли собой «резервы и тылы империализма», перестали быть таковыми. Эти страны «борются против империализма и колониализма, за свободу и национальную независимость»32. XXII съезд КПСС (октябрь 1961 года) пошел дальше: выход молодых независимых государств Азии и Африки на мировую арену, их активная роль в решении проблем войны и мира «существенно изменили соотношение сил в пользу миролюбивого человечества»33, то есть СССР и его союзников, привели к серьезным изменениям во всей системе международных отношений. На XXI и XXII съездах КПСС отмечалось, что национальная буржуазия, ставшая у власти в ряде освободившихся стран, еще не исчерпала своей прогрессивной роли и способна участвовать в решении насущных общенациональных задач. Но доверия к «национальной буржуазии» все же не было, потому что «по мере обострения классовой борьбы» внутри страны она проявляет все большую склонность к «соглашательству с империализмом и внутренней реакцией».

Более гибкая и успешная, чем раньше, политическая практика требовала видоизменения уцелевших мессианских лозунгов, без которых она пока что не могла существовать, отказа от заскорузлых формулировок. Хрущевское руководство достаточно быстро и для того периода успешно нашло новые клише для теоретического и пропагандистского оформления своей политики в «третьем мире»: «некапиталистический путь развития», «революционная демократия», «национальная демократия».

Итак, мир уже не выглядел черно-белым, не был разделен исключительно на «них» и на «нас». Мир приближался к «светлому будущему», но этот путь не обязательно лежал через кровавые войны. Изменилось и соотношение мировых сил «в пользу социализма», появилась возможность предотвратить «агрессивные действия империализма». Формы перехода к социализму могли быть разнообразными, включая мирное развитие революции.

Вряд ли Хрущев ставил под вопрос ленинско-сталинскую идею «общего кризиса капитализма», «научно обоснованного» перехода к «коммунистической формации». «Я в восторге от Нью-Йорка города. Но кепчонку не сдерну с виска. У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока» – Никита Хрущев с полной искренностью мог бы повторить наивные слова Владимира Маяковского. Однако новый советский лидер отверг идею обязательной кровавой бани при «смене формаций». И это было одним из выдающихся новшеств. Когда он говорил американцам: «Мы вас похороним», он имел в виду только социально-политическую, но не военную и не человеческую сторону. От войны как продолжения политики другими средствами в ядерную эпоху он отказывался (хотя, как показала практика, мог блефовать, и по-крупному). Он искренне выступал за мирное сосуществование, но на основе соревнования, в том числе в военно-политической сфере (без развязывания всеобщей ракетно-ядерной войны), с расчетом на победу социализма в лице Советского Союза.

Когда автор этих строк спросил Анатолия Громыко, сына бессменного на протяжении более четверти века руководителя советского внешнеполитического ведомства, какое событие больше всего воздействовало на образ мышления его отца и других советских лидеров, то услышал в ответ: «22 июня 1941 года»34. Подобный же ответ в разных вариантах и с разными акцентами давали все без исключения деятели старшего поколения, формулировавшие или осуществлявшие советскую внешнюю политику. Без понимания этого факта невозможно правильно оценить видение мира советским руководством вплоть до Михаила Горбачева, в том числе и оценку ситуации на Ближнем и Среднем Востоке.

22 июня 1941 года – дата начала самой жестокой, самой истребительной, самой большой по жертвам и разрушениям войны в истории нашей страны. Глубочайшая травма войны определила политическое поведение и внутри страны, и на международной арене последующих двух поколений. «Ах, милый, только б не было войны» – рефрен популярной в России песни означал, что граждане СССР были готовы на все, чтобы избежать войны. Чтобы не было войны, нужно было идти на лишения и жертвы. Чтобы не было войны, нужно было к ней готовиться, стать сильными, и тогда никто не посмеет напасть на СССР.

В Вашингтоне рассматривали ядерное превосходство как важнейший элемент сдерживания СССР; в Москве считали превосходство сухопутных войск и танковых дивизий в Европе, готовых «проутюжить» страны НАТО до Атлантики, средством сдерживания США. Понять друг друга лидеры противостоявших блоков были не в состоянии.

Пожалуй, правы западные политологи, которые писали, что советские лидеры были «одержимы» проблемой безопасности. Американские лидеры не могли их понять – через подобную национальную трагедию американское общество не прошло, ни одна бомба не упала на континентальную часть Америки. Но «одержимые» русские должны были десятилетиями жить в условиях близости американских и английских баз с находившимся на них оружием первого удара. Достаточно было взглянуть на карту, чтобы увидеть кольцо этих баз вокруг Советского Союза. Для «неодержимых» американских лидеров подобный уровень угрозы был абсолютно неприемлем. Умный, сдержанный, но решительный президент Джон Кеннеди подвел страну к грани ядерной войны, когда Никита Хрущев пошел на авантюру – попытался в 1962 году установить советские ракеты средней дальности на Кубе. С его точки зрения, он показывал американцам «кузькину мать», то есть подвергал их той же угрозе, какой они подвергали Советский Союз. Тогда Хрущев проиграл. Но менее чем через десять лет, нарастив свои арсеналы межконтинентальных ракет, две державы оказались-таки в равном положении, приобрели способность многократного взаимного уничтожения и начали договариваться об ограничении стратегических ядерных вооружений.

(Заметим в скобках: американцы не понимали, что происходит в голове советских руководителей, как и в Москве не понимали американской внешней политики, особенно определяющих ее внутриполитических факторов. Именно поэтому в Москве так высоко оценили ядерный шантаж участников «тройственной агрессии» в 1956 году – об этом ниже. Только после кубинского кризиса и особенно после прихода к власти Р. Никсона, начала переговоров об ограничении стратегических вооружений в 1969 году обе столицы, наконец, стали постепенно разбираться друг в друге. Но разрядка после Никсона под напором «ястребов» в обеих столицах стала постепенно угасать.)

Нас здесь интересует другое. Воздействовала ли психология людей, одержимых безопасностью и «комплексом 22 июня 1941 года», на формирование советской политики на Ближнем и Среднем Востоке? Ответ однозначно утвердительный. На Ближнем и Среднем Востоке были западные военные базы (или появились в Турции в результате ошибочной политики Сталина), нужно было их убрать, а значит – поддерживать тех, кто выступал за их ликвидацию. Напомним, что американские базы находились в Марокко, Ливии, Турции, Пакистане, Саудовской Аравии, а также в Греции, Италии и Испании, английские – в Ираке, Ливии, Египте, Судане, Палестине, Трансиордании, в аравийских владениях, на Кипре. Региональные военные союзы, с точки зрения советских лидеров, представляли собой продолжение НАТО и вероятный плацдарм для действий против СССР, поэтому нужно было их подрывать, поддерживать те силы – пусть националистические, религиозные, антикоммунистические, – которые добивались их роспуска.

По логике Никиты Хрущева, унаследованной от Ленина, помогая странам Ближнего и Среднего Востока завоевывать, а затем укреплять свою независимость, СССР ускорял процесс умирания капиталистического Запада: ведь без источников сырья, рынков сбыта и дешевой рабочей силы Запад не выживет. Таким образом, может быть, четко не сформулированная, но достаточно ясно ощущаемая и подразумеваемая задача состояла в том, чтобы превратить весь регион в группу политически независимых нейтральных государств, не имеющих иностранных войск и баз на своей территории, поддерживающих дружеские экономические, политические и другие отношения с СССР хотя бы на таком уровне, какие существовали с Турцией между двумя мировыми войнами.

Легко заметить, что, хотя лидеры СССР и местные националисты исходили из разных посылок и руководствовались разными стимулами, их политические цели временно совпадали или, по крайней мере, были близки.

Что касается поворота этих стран к социализму, то это было бы желательным венцом политических усилий СССР, но вовсе не стояло в качестве ближайшей задачи. В конце концов, «все человечество двигалось к социализму», должны были в свое время прийти к нему и страны региона. Да и дороговато обходились «страны народной демократии», чтобы расточать скудные ресурсы СССР на новые социалистические страны, если бы таковые появились в районе Ближнего и Среднего Востока.

Опять-таки не знание конкретной обстановки, а скорее наитие, озарение, политическое чутье, определенное осознание логики глобальной борьбы двух сверхдержав помогли Никите Хрущеву занять правильную позицию на Ближнем и Среднем Востоке, которая привела его к несомненным успехам. Этот регион – в особенности арабские страны – был для СССР чистым листом бумаги, tabula rasa. На этом листе Никита Хрущев смело начал писать свою собственную политику. Он был эмоциональным, волевым руководителем, готовым идти на риск.

События на Ближнем и Среднем Востоке и в «третьем мире» в целом развивались неудержимо, подчиняясь своим внутренним законам и собственной логике. Упорное нежелание руководителей Великобритании, Франции (как и Бельгии, Португалии) расстаться с «бременем белого человека», понять, что их время прошло, порождало вражду к ним народов «третьего мира», вызывало ненависть у политических элит, которые в принципе были готовы с ними сотрудничать. Практика показывала, что у колониальных держав для проведения имперской политики не было ни сил, ни средств, ни воли, и они обращали свои взоры за помощью и поддержкой к могущественному лидеру Запада – США. У США не было в странах Ближнего и Среднего Востока имперского прошлого, «американская мечта» захватывала умы представителей новых классов и многих интеллектуалов. Популярность США была необычайно высока.

Но, не одобряя действий своих союзников, США предпочитали не выступать против них. Для Государственного секретаря США Даллеса главным врагом был коммунизм, и он практически разделял сектантский лозунг коммунистов 20–30-х годов «Кто не с нами – тот против нас». Для противостояния «коммунизму» и «советской экспансии» страны Ближнего и Среднего Востока «должны были» вступать в военные блоки, возглавляемые державами Запада. Если лидеры Турции и Ирана эти призывы встречали благожелательно, то для арабов они были просто непонятны. А американское, английское, французское давление вызывало обратную реакцию. Усилия Дж. Ф. Даллеса просто облегчали советскую политику в «третьем мире», в частности на Ближнем и Среднем Востоке. Национальной задачей массовых политических течений, многие лидеры которых пришли затем к власти в арабских странах, было завоевание и укрепление государственной независимости, а значит – разрыв политически неравноправных договоров с метрополиями, ликвидация военного присутствия Запада, особенно военных баз, укрепление собственных вооруженных сил как средства защиты национального суверенитета и престижа, символа нового, равноправного статуса, развитие независимой экономики, что подразумевало устранение привилегированных позиций иностранного капитала, особенно иностранных нефтяных компаний. Та внешняя сила, которая могла отождествить свою политику с этими чаяниями народов и амбициями политических элит, естественно, становилась их союзником. Противник Великобритании и Франции в этом регионе автоматически превращался в друга арабов и других народов.

Итак, «стол был накрыт». Ждали лишь гостя. Им мог быть только Советский Союз, декларированная политика которого объективно отвечала общему направлению исторического процесса в регионе и настроениям народов. Но для окончательного «приглашения» СССР в регион обе стороны должны были преодолеть каждая свой барьер. Для лидеров региона барьер был выше – боязнь распространения коммунизма, вскормленная и собственными националистическими и социальными инстинктами, и долголетней западной пропагандой, и официальным советским атеизмом. Но слабость местных компартий и невосприимчивость масс к коммунистической идеологии уменьшали эти опасения. Что же до коммунизма в СССР, то, по их мнению, это – дело и выбор его народов, а имидж, создаваемый советской пропагандой, некоторые элементы советской социально-политической модели, военные и индустриальные успехи СССР, подкрепляемые грохотом танковых гусениц на эффектных парадах, производили немалое впечатление на местные политические элиты. Во всяком случае, слово «социализм» (хотя и не «коммунизм») стало привлекательным, а слово «капитализм» олицетворяло политическое, экономическое и военное господство Запада и приобрело ругательный оттенок.

Для советской стороны требовалось меньше усилий – нужно было лишь отказаться от выдуманного ярлыка «прислужников» и «соглашателей», которым наградили всех некоммунистических лидеров Ближнего и Среднего Востока и вообще «третьего мира», и понять, что развитие событий в регионе открывает новые возможности и вполне укладывается и в мессианское видение мира, и в задачу укрепления безопасности СССР, если к теории и практике подходить более гибко, чем в сталинские времена.

24 февраля 1955 года был создан военный союз между Турцией, Ираком, Великобританией, Пакистаном и Ираном, названный Багдадский пакт. На Египет, Сирию, Ливан, другие арабские страны оказывалось давление с целью заставить их присоединиться к этому договору. Против Багдадского пакта было направлено Заявление МИД СССР «О безопасности на Ближнем и Среднем Востоке» от 16 апреля 1955 года. В этом документе говорилось о том, что в основе политики создания военных группировок с участием ближне- и средневосточных стран «лежит стремление к колониальному закабалению этих стран некоторыми западными державами», которые «не имея возможности установить и сохранить свое господство старыми способами… пытаются втянуть страны Ближнего и Среднего Востока в агрессивные блоки под… фальшивым предлогом, будто это отвечает нуждам обороны стран данного района»35. В Заявлении говорилось, что Советский Союз «будет защищать свободу, независимость и невмешательство во внутренние дела государств Ближнего и Среднего Востока»36.

Для нового советского руководства в 1954–1955 годах было естественным желание перепрыгнуть пояс стран Среднего Востока и протянуть руку арабским режимам, которые по собственным соображениям отказались участвовать в планируемых Западом военных союзах. Египет, самая влиятельная и самая населенная арабская страна, ключ к арабскому миру, открывал наиболее захватывающие перспективы. Правда, всего лишь в 1952–1953 годах в Москве новых лидеров Египта называли «буржуазно-националистическими» деятелями и «агентами западного империализма». Но кого волнуют сказанные сгоряча слова, когда обнаруживаются общие политические интересы?

В Каире Советский Союз не считали врагом. Врагом была Англия. Арабским соперником Каира был Багдад, где правил монархический режим, тесно связанный с Великобританией.

Гамаль Абдель Насер стремился создать сильный Египет с хорошо вооруженной армией. Мечта о независимых, эффективных вооруженных силах жила в Египте еще со времен унизительного поражения Мухаммеда Али в середине XIX века и навязанного Англией после оккупации ею Египта в 1882 году сокращения египетских вооруженных сил до символических размеров. Западные державы были связаны обязательствами ограничить поставки вооружений на Ближний и Средний Восток, не желая усиливать здесь противников Израиля и предоставлять оружие непредсказуемым режимам. Они отказывались удовлетворить амбиции Насера. В любом случае условием поставки оружия они ставили участие Египта в планируемых военных блоках и прибытие туда американской военной миссии. Насер стал думать, хотя и не без опасений, о другом источнике оружия, и сейчас чистой схоластикой представляется вопрос: кто первым предложил заключить сделку – СССР Египту или Египет СССР? Две страны уже шли навстречу друг другу.

Гамаль Абдель Насер участвовал в выработке концепции и политики сначала позитивного нейтралитета, а потом и неприсоединения и был одним из основателей Движения неприсоединения. Молодой полковник установил тесные дружественные отношения с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру, президентом Индонезии Сукарно и президентом Югославии Иосипом Броз Тито. В середине февраля 1955 года Неру и Тито посетили Египет. Они решительно высказались против Багдадского пакта. У Египта соперником был Ирак, у Индии – Пакистан. Югославия питала незабытое недоверие к Турции. Насер глубоко уважал Неру как старшего по возрасту сподвижника и выдающегося политического лидера. Возможно, что Неру и Тито подсказали Насеру, как воспользоваться в своих интересах соперничеством между Западом и Востоком. На конференции в Бандунге в апреле 1955 года Насер встречался с премьером Государственного совета КНР Чжоу Эньлаем. Видимо, он пришел к выводу, что, идя на сближение с коммунистическим блоком, укрепит свои позиции в торге с Западом. Насер недооценил опасность этой игры, когда на Западе, тоже находившемся в плену собственных догм и стереотипов, его стали рассматривать как коммунистического агента и врага.

Принятие решения попросить о советской военной помощи было ускорено израильским военным рейдом на Газу 28 февраля 1955 года. Военное бессилие заставило Насера действовать незамедлительно. 27 сентября 1955 года он объявил о подписании египетско-чехословацкого соглашения о военно-техническом сотрудничестве.

Лидеры Запада, особенно США и Великобритания, были в ярости. Реакция на это сообщение была самой негативной. Но чем громче и резче критиковали Насера на Западе, тем выше поднимались его престиж и авторитет в Египте и во всем арабском мире.

Возможно, что для Хрущева, который вел крупную игру на Западе, пытаясь зондировать почву в вопросе о разоружении, действия через Чехословакию казались более приемлемыми. 26 июля 1956 года Насер признал, что на самом деле это было соглашение между Египтом и СССР. В соответствии с этим соглашением Египет должен был получить тяжелого вооружения на 225–250 млн долларов в обмен на будущие поставки хлопка. СССР обязался поставить истребители МиГ-15 и МиГ-17, бомбардировщики Ил-28, средние и тяжелые танки, артиллерию, подлодки, торпедные катера, два эсминца, снаряжение[3]. Египетские офицеры стали проходить подготовку в Чехословакии и Польше, а затем и прямо в СССР. Советские и восточноевропейские военные инструкторы появились в Египте.

В 1953–1956 годах Насер подписал ряд соглашений об экономическом, техническом и культурном сотрудничестве с Китаем и восточноевропейскими странами. В целях усиления безопасности Египет в октябре 1955 года заключил оборонительные соглашения с Сирией и – неожиданно для многих – Саудовской Аравией. В апреле 1956 года к оборонительному союзу трех арабских стран присоединился Йемен.

Мысль о необходимости «наказать» Насера и тем самым преподать урок всему «третьему миру» бродила в голове лидеров Запада еще до национализации компании Суэцкого канала. Когда же 26 июля 1956 года на митинге в Александрии Насер объявил о национализации, в Лондоне и Париже было принято решение вновь оккупировать зону канала, а заодно и расправиться с неудобным президентом.

Пока шли переговоры и конференции, тщательно планировалась и готовилась военная операция «Мушкетер», к которой был привлечен и Израиль.

Египетское правительство с самого начала кризиса заявило, что выплатит компенсацию держателям акций компании и будет уважать свободу судоходства в Суэцком канале в соответствии с духом и буквой Константинопольской конвенции 1888 года[4]. Западные правительства на Лондонской конференции пользователей каналом (август 1956 года) пытались вынудить Египет вернуть контроль над Суэцким каналом Великобритании и Франции. На конференции присутствовала и советская делегация во главе с министром иностранных дел Дмитрием Шепиловым. Из-за разногласий среди участников никаких решений принято не было. Советская делегация вместе с неприсоединившимися государствами сорвала антиегипетские планы. Но ни Англия, ни Франция, в которых полным ходом шли военные приготовления к операции «Мушкетер», не были заинтересованы в мирном решении конфликта.

В ночь с 29 на 30 октября 1956 года израильские войска вторглись на Синай. 30 октября вопрос о действиях Израиля был поставлен на обсуждение в Совете Безопасности ООН. Но, разыгрывая свой сценарий, Англия и Франция в тот же день направили Египту и Израилю ультиматум, требуя отвести их войска от канала. 31 октября англо-французская авиация бомбардировала зону канала, Каир, Александрию. Последовали резкие протесты СССР, дипломатические акции в ООН с целью поддержать Египет.

Операция «Мушкетер» оказалась не столь успешной, как предполагалось. Египетская армия потерпела поражение, но еще была способна оказывать сопротивление. Насеровский режим устоял, несмотря на военные неудачи. Еще до начала военных действий и в арабских странах, и во всем мире поднялась антизападная волна такой силы, что США отмежевались – и довольно решительно – от своих союзников, а впоследствии осудили их в ООН. (Поэтому обычное утверждение, присутствовавшее в советской литературе по Ближнему и Среднему Востоку, о том, будто бы США «попустительствовали», «потакали агрессорам», были с ними «в сговоре», – лишь дань обычной антиамериканской риторике.)

У советского руководства появился золотой шанс, и оно его не упустило. Всей мощью своей пропагандистской машины и дипломатического ведомства СССР обрушился на западные державы, завоевывая себе все больше сторонников. Совпадение военных акций против Египта с вспыхнувшим в Венгрии путчем против навязанного этой стране сталинистского режима позволило Никите Хрущеву с наименьшими политическими потерями подавить его. Но это не все. В разгар военных операций в зоне канала, зная о негативном отношении к ним США, Хрущев решился на мастерский ход – угрозу применить силу, – а затем и на ядерный блеф.

5 ноября 1956 года министр иностранных дел СССР Шепилов направил телеграмму председателю Совета Безопасности, в которой потребовал срочного созыва Совета для обсуждения вопроса о невыполнении Великобританией, Францией, Израилем решения Специальной чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН и о немедленных мерах по прекращению агрессии против Египта. В этой же телеграмме содержался проект резолюции, в которой предусматривалось, что если требования о прекращении агрессии не будут выполнены, то все члены ООН, и прежде всего СССР и США, окажут Египту военную помощь. Советское правительство заявляло, что оно «готово внести свой вклад в дело обуздания агрессоров, защиту жертв агрессии, в дело восстановления мира путем посылки в Египет необходимых для этих целей военно-воздушных и военно-морских сил»37. Отметим, что ни военно-воздушных, ни военно-морских сил, готовых для действий в районе Ближнего Востока, у Советского Союза тогда не было.

В ночь с 5 на 6 ноября глава советского правительства направил послания главам правительств Англии (Антони Идену), Франции (Ги Молле) и Израиля (Бен-Гуриону), в которых заявил о своей «решимости применением силы сокрушить агрессоров и восстановить мир на Востоке»38.

Этот ядерный ультиматум – первый и единственный такого рода ультиматум в ядерную эпоху – в общем-то замалчивается в западной литературе. Любопытно, что в раскрытых уже английских архивах как раз документы, фиксирующие реакцию на этот ультиматум и оценку возможного советского поведения, остались засекреченными.

Случайная удача позволила автору этих строк найти в английских архивах документ, проливающий свет на британскую (и, возможно, французскую) реакцию на ультиматум39. Речь идет о меморандуме, подготовленном британским Комитетом начальников штабов для правительства Новой Зеландии накануне суэцкой авантюры:

«Коммунистический блок не оставил свою долгосрочную цель установления мирового коммунистического господства… Советские лидеры пришли [однако] к заключению, что при современном оружии массового уничтожения глобальная война может привести к взаимному разрушению на совершенно неприемлемом уровне. [Советский] блок поэтому, если иметь в виду обдуманный акт политики, не начал бы глобальной войны и не пошел бы на рассчитанный риск там, где он считает, что существует опасность глобальной войны в результате этих действий. [Советский] блок поэтому предполагает, что политика «мирного сосуществования» представляет наилучшие возможности для расширения его влияния… Риск глобальной войны, следовательно, проистекает в настоящее время из ошибочного расчета. Это могло бы произойти в двух случаях:

а) антикоммунистические государства могут неправильно оценить реакцию другой стороны при данной сумме обстоятельств…

б) две стороны могут оказаться вовлеченными в спор, который в своей основе не был спором между ними. Из-за своей поддержки неблоковых стран или через «политику» конкурентного сосуществования [советский] блок может оказаться глубоко вовлеченным в споры между западными и неблоковыми странами, например между Англией и Египтом…

Мы заключаем, что:

а) в условиях отсутствия радикального изменения политической или военной ситуации глобальная война как акт намерен ной политики в наибольшей степени невероятна в ближайшие пять, возможно, десять лет. Несмотря на это, остается возможность глобальной войны из-за неправильных расчетов;

б) в настоящее время ограниченные войны, прямо вовлекающие китайско-советский блок, наиболее вероятно могут быть результатом неправильного расчета».

Итак, Сталин был предсказуем, но Хрущев мог «неправильно рассчитывать» свои действия. СССР, по оценкам, вряд ли был готов пойти на риск ядерной войны. Но что, если «этот мужик», Никита Хрущев, не блефует? Что, если он действительно не понимает степени риска? А что, если США не поддержат союзников? Лучше отступить.

Профессор Уолт Ростоу, бывший советник в администрации Эйзенхауэра, с которым автор встречался в Остине (Техас) 17 сентября 1990 года, рассказал: «Оценка возможного поведения Хрущева американской администрацией была примерно такой же, как об этом свидетельствует найденный вами документ. Об этом мне говорил приближенный к президенту Эйзенхауэру Генри Кэбот Лодж, бывший в то время постоянным представителем США в ООН»40.

Суэцкий кризис оказался звездным часом для советской политики на Ближнем и Среднем Востоке и личным триумфом Никиты Хрущева. Привожу почти полную запись беседы с тогдашним министром иностранных дел СССР и кандидатом в члены президиума ЦК КПСС Д.Т. Шепиловым, возможно, в то время последним из живых политических лидеров СССР той эпохи41. Оставляю некоторые подробности нашей беседы просто потому, что они характеризуют советских участников той исторической драмы и атмосферу тех дней.

Д.Т. Шепилов. Англичане и французы вели себя бесцеремонно. Начались угрозы, ультиматумы и т. д. Но в конце концов Суэцкий канал был построен на костях и крови египтян. Насер произвел на меня очень хорошее впечатление с первой поездки, с первого знакомства как очень честный человек, который действительно любит арабскую землю, арабский народ. Я был на одном митинге. Никогда не забуду – сотни тысяч людей и Насер выступал с речью: «Если нужно, я отдам всего себя, всю свою кровь, каплю за каплей, за дело освобождения арабских народов… А если Насер не выполнит своих обещаний – казните Насера!» Буря, рев стотысячной толпы! Было что-то мистическое во всем этом. Я почувствовал, как он популярен. Он возглавлял группу новых людей, разночинцев, которые пришли к власти и хотели освободить страну от иностранного господства. В числе главных мер была национализация Суэцкого канала. Акт был совершенно законным. Когда последовали ответные энергичные опасные меры со стороны Запада, мы решили предотвратить здесь военное столкновение. Главная наша линия заключалась в том, чтобы не допустить военного конфликта в этой очень чувствительной зоне мира.

Но у Хрущева все было по настроению: сегодня – так, завтра – по-другому. Поэтому можно было ждать любых неожиданностей. Я, забегая вперед, расскажу один эпизод. Когда Лондонская конференция пользователей канала заканчивалась, я вдруг получаю шифротелеграмму за подписью Хрущева и Булганина: «На одной из последних пресс-конференций разделайтесь как следует с империалистами, дайте им как следует…» Когда все кончилось, победа осталась на нашей стороне, мы оказались вместе с Индией, Индонезией, Цейлоном, предложения Даллеса не были приняты. Тогда я подумал: «Зачем я буду в итоговой пресс-конференции обострять отношения?» Я провел пресс-конференцию спокойно. Когда вернулся в Москву, позвонил Хрущеву, он говорит: «Ну, приезжайте ко мне».

Автор. Он на «вы» или на «ты» был с вами?

Д.Т. Шепилов. На «вы»… Первое время он относился ко мне очень хорошо. Принимал мои советы. «Ну что вы спрашиваете? Действуйте, решайте сами», – и в международных делах, и в идеологических вопросах. Он сам искал встреч со мной и ставил вопросы. С ним было интересно. Он был великолепный рассказчик с феноменальной памятью.

Автор. Он был малограмотный?

Д.Т. Шепилов. Он был практически неграмотный. Читать он еще научился, а писать нет. Но память у него была потрясающая. Это был самородок. Но на глазах шла эволюция человека, имеющего беспредельную власть. Он почувствовал вкус к власти, и начались все эти изобретения его: то ракеты к горлу Соединенных Штатов на Кубу, то от Сухуми до Якутска сеять кукурузу… Он относился очень ревниво ко всем. Малейшее возражение – и следовали меры, вплоть до организационных. («Организационные меры» на партийном жаргоне означали снятие человека с поста. – А.В.) Скажем, идет президиум ЦК. Начинается спор по вопросам металлургии. Тевосян говорит ему: «Никита Сергеевич, я же лучше тебя знаю! Я же все-таки у Круппа работал». За эту фразу Тевосян был снят с работы, направлен послом в Японию, затем заболел.

Короче говоря, бонапартизм. В этой связи он, конечно, накуролесил… Но первое время он почти каждое воскресенье приезжал ко мне или один, или с Ниной Петровной (жена Н.С. Хрущева. – A.B.), или даже со всем семейством. Мы гуляли, обсуждали проблемы. А теперь он вызывает меня после Лондонской конференции. «Слушайте, а почему вы не выполнили директиву мою и Николая? Почему вы по морде не вдарили империалистам?» Я говорю: «Никита Сергеевич, не было необходимости. Конференция прошла хорошо, мы выиграли, канал остался у египтян. План Даллеса о создании ассоциации пользователей каналом провалился. Зачем же нам обострять отношения? Выиграли в одном и портить отношения с другими странами, с теми же Соединенными Штатами? Не было нужды». – «Да, вы – опасный человек, вы – опасный. Вы что, хотите сами внешнюю политику вести?» Я говорю: «Я сам не хочу вести, я хорошо понимаю, кто у нас руководит внешней политикой. Ну не было, поймите, по совокупности обстоятельств, уверяю вас, что не было необходимости устраивать такой мордобой». «Нет, нет, нет! Вы – опасный человек. Поэтому мы за то, что вы так хорошо провели конференцию, отметим это дело, а за невыполнение нашей директивы – тоже отметим, но по-другому». Впрочем, в тот момент «оргвыводов» не последовало.

Автор. А вы знали тогда, к моменту этой конференции, что между США, с одной стороны, и Англией и Францией – с другой, были серьезные разногласия?

Д.Т. Шепилов. Конечно знал. Мы понимали значение этих разногласий. Особенно остро складывалась обстановка для ан гличан. Я приехал на знаменитую Даунинг-стрит. В нарушение протокола вышел на улицу Иден – умница, обаятельный, влиятельный политик. Но не чувствовал он, куда идут события. Он говорил: «Господин министр, вы поймите, отдать Суэцкий канал арабам, Насеру с его бурным темпераментом – это для нас, англичан, – вот… – И он провел рукой по шее. – Вот что такое для Англии Суэцкий канал. Поэтому я вас прошу понять, почему мы так резко реагируем на позицию Насера о национализации канала». Я говорил ему, что нельзя же так, все-таки это – египетская территория, канал построен египтянами, что за ними – право национализации. Вы можете обговорить свои условия, но не больше.

Автор. Вы уже знали, на какие меры СССР может пойти в противодействии англичанам и французам?

Д.Т. Шепилов. С самого начала я был твердо и категорически настроен, что ни при каких условиях нельзя довести это дело до военных осложнений. Что касается Хрущева, то с присущим ему темпераментом и колебаниями и его «мы им еще покажем кузькину мать» он был способен на что-то необычное. Но когда начинался трезвый и спокойный разговор, он понимал.

Автор. Советский ракетно-ядерный ультиматум – это продуманный блеф?

Д.Т. Шепилов. Конечно. Было твердое решение не доводить дело до военного конфликта. Но кое-какие меры психологического порядка я продумал и осуществил. Скажем, послов Франции, Англии и Израиля я вызывал ночью. Представьте – ночь, красные от бессонницы глаза, необычность обстановки, суровый тон, предупреждение. Русский язык богатый. Ведь слово «предупреждение» не обязательно означает, что мы будем действовать.

Автор. Но они не были в этом уверены?

Д.Т. Шепилов. Они не были уверены. Очень скоро мы почувствовали, что они начинают искать пути, как выпутаться из этой истории. На пользу дела пошла и экстравагантность Хрущева: «Черт его знает, что он может выкинуть…» И вот я из этого исходил. Мы, конечно, использовали психологический фактор до конца. Но твердо, твердо про себя имели в виду: ни в коем случае не допустить войны.

Автор. А у вас не вызывало опасения, что такая «политика на грани» чревата непредсказуемой реакцией с той стороны? А вдруг та сторона решится нанести упреждающий удар?

Д.Т. Шепилов. Тогда это было невозможно. В основном из-за американской позиции. У Англии кишка была тонка, а США из-за них начинать войну не хотели. У США не было веских и серьезных оснований, чтобы идти на военный конфликт. Это вот и сыграло важную роль.

Автор. Я хотел бы в подтверждение вашей мысли и правильности этого расчета привести один документ, который я нашел в английских архивах. Его авторы, оценивая намерения Советского Союза, как раз и высказали такую мысль: эмоциональность нового русского руководства придает элемент непредсказуемости, ошибочного расчета при развязывании ядерной войны. Меморандум был подготовлен недели за две до кризиса и, видимо, отражал точку зрения британского командования и британского правительства.

Д.Т. Шепилов. Я тоже исходил из того, что вот эта якобы неуравновешенность Хрущева, якобы отсутствие ответственности за каждое слово – то, что было у его предшественников, – и давали основания думать, что СССР будет готов вмешаться.

Автор. Но не считаете ли вы, что успех вот такого рода «политики на грани», а затем неправильная оценка Хрущевым президента Кеннеди после встречи в Вене подтолкнули его на такой авантюристический шаг, как размещение ракет на Кубе? Не действовал ли он под впечатлением суэцкого успеха?

Д.Т. Шепилов. Я думаю, что вы правы. Хотя меня уже не было в политике, я был уже в ссылке в Киргизии. Кеннеди мог пойти на конфликт, он был достаточно решительный человек, бывший моряк, человек с твердым характером.

Автор. Как вы считаете, политику больше определял Хрущев или Булганин?

Д.Т. Шепилов. Внешнюю политику со всеми ее плюсами и минусами, конечно, определял Хрущев. Булганин… Это был очень недалекий человек, узко мыслящий, серый. Иногда у Хрущева, с его экстравагантностью, находились какие-то зерна разумного, субъективно или объективно Булганин не был способен ни на инициативу, ни на свежую идею.

Автор. А вашего предшественника Молотова как вы оцениваете?

Д.Т. Шепилов. Очень сложный вопрос. Молотов – член партии с IV съезда, был вместе с Лениным, человек как будто бы безупречный, работает день и ночь и т. д. О его участии в сталинских преступлениях мы не знали. Сложилась такая репутация, что это второй после Сталина человек. Я вспоминаю похороны Сталина. Стоит Жуков Георгий Константинович, держит подушечку с орденом. Все маршалы несли подушечки с орденами Сталина. Я подошел и говорю: «Как ты думаешь, кто?» Он отвечает: «Что тут думать, наверное, судя по тому, как все идет до сих пор, – Молотов. Но ты знаешь мое отношение к нему. Молотов – жесткий исполнитель, способный на очень тяжкие меры. Но, по-видимому, другого выхода нет». Но Хрущев смог оказаться наверху.

Затем бывший министр рассказал свою версию, как он оказался вместе с Молотовым, Маленковым, Кагановичем против Хрущева, проиграл и приобрел «самую длинную в стране фамилию» – «И-Примкнувший-К-Ним-Шепилов». Но это – за рамками темы.

Кейс Кайл в очень объемистом труде «Суэц. Конец империи на Среднем Востоке по-британски» смог отразить реакцию в западных столицах на советский ультиматум. В письме на имя Бен-Гуриона единственный раз в истории советское руководство ставило под вопрос само существование еврейского государства. Это было холодным душем для Тель-Авива. Французам и англичанам пришло послание: «Мы преисполнены решимости сокрушить агрессоров, используя силу, и восстановить мир на Востоке». В послании президенту США предлагалось действовать совместно, чтобы пресечь агрессию, на что, естественно, он отрицательно отреагировал, но не поддержал союзников.

Советники Антони Идена обратили внимание на шифровку английского посла в Москве Уильяма Хейтера, в которой он утверждал, что лишь ясное совпадение английских позиций с американскими «остановит этих людей (русских. – А.В.) от совершения опасных актов сумасшествия». Многие его советники разделяли эти опасения. Опасение «реальных советских действий» на Ближнем Востоке существовало. Американский посол в Париже Дуглас Диллон в два часа ночи был приглашен в Матиньон, где премьер Ги Молле спросил посла, что США будут делать, если на Францию обрушатся советские ракеты. По мнению посла, члены кабинета, собравшиеся в Матиньоне, «были напуганы до смерти». Диллон заявил, что США будут действовать в соответствии с договором НАТО, но в ответ на пожелание Ги Молле получить подтверждение этому из Вашингтона ответил, что сейчас в США проходят выборы и никакого ответа в течение нескольких часов не будет. И Иден и Ги Молле были готовы на прекращение огня, но – чтобы сохранить лицо – «под американским спонсорством», а не под советским нажимом. Американская разведка сообщила из Москвы о возможной посылке добровольцев на Ближний Восток и советской авиации – на сирийские аэродромы.

Три государства-агрессора были полностью изолированы. Египет и Израиль к утру 6 ноября уже согласились на прекращение огня42. Фунт стерлингов падал, подталкиваемый американцами, и Великобритании грозило банкротство. К вечеру 6 ноября Лондон и Париж, не имея поддержки Вашингтона, согласились на прекращение огня43.

Уже 6 ноября 1956 года премьер-министр Великобритании Иден направил председателю Совета министров СССР послание, в котором сообщалось, что правительство Англии дало распоряжение своим вооруженным силам в Египте прекратить огонь в полночь с 6 на 7 ноября. В тот же день председатель Совета министров Франции Ги Молле направил Председателю Совета Министров СССР послание, гласившее, что Франция согласна на окончательное прекращение огня в Египте, как только подобное желание будет выражено Израилем и Египтом и как только вооруженные силы ООН будут в состоянии выполнить возложенные на них задачи. 8 ноября последовало такое же послание премьер-министра Израиля Бен-Гуриона, в котором сообщалось о прекращении израильскими войсками огня в Египте.

Видя, что успех достигнут, Советский Союз продолжал набирать пропагандистские очки. В связи с этим в Заявлении ТАСС от 10 ноября 1956 года указывалось, что советские люди не останутся пассивными наблюдателями международного разбоя и что, если агрессоры, вопреки решениям ООН, не выведут всех своих войск с территории Египта, советское правительство «не будет препятствовать выезду советских граждан-добровольцев, пожелавших принять участие в борьбе египетского народа за его независимость»44. Это был малый блеф в дополнение к успешному большому.

Прекращение вооруженных действий против Египта в арабских странах отнесли за счет позиции СССР. Так, 6 ноября 1956 года в телеграмме председателю президиума Верховного Совета СССР президент Сирии Шукри Куатли писал: «Справедливая, благородная и смелая позиция, занятая Советским Союзом в отношении варварской и преступной агрессии стран-колонизаторов против Египта, встретила горячее одобрение со стороны арабской нации, жаждущей мира, свободы и суверенитета». «Ваши бессмертные решения принять политические и военные меры для того, чтобы приостановить агрессию в соответствии с существующими принципами ООН, – говорилось в телеграмме председателя палаты депутатов Иордании, – обеспечили Вам вечную дружбу и признательность арабского мира»45.

В СССР предпочли замалчивать требование президента США Эйзенхауэра, направленное трем странам, прекратить военные действия и отвести войска с Синая и из зоны Суэцкого канала.

Не вызывает сомнений, что реакция на национализацию Суэцкого канала в правительстве Великобритании и Франции была последним серьезным всплеском имперских амбиций, тщетной попыткой помешать историческому процессу, который шел во всем «третьем мире».

Не только ради Суэцкого канала и свержения Насера пошли на «тройственную агрессию», обернувшуюся авантюрой, руководители Великобритании, Франции и Израиля. Англия бросила в бой значительные военные силы во имя сохранения Британской империи хотя бы в том виде, в каком она существовала в середине 50-х годов. Франция в Египте воевала за Алжир и колониальную империю в Африке. Израиль – за ослабление и возвращение в западный лагерь крупнейшей и опаснейшей для него арабской страны. Они политически проиграли войну на Суэцком канале и на международной арене. Вскоре Великобритания и Франция вывели войска из зоны канала, а Израиль – под давлением США – c Синайского полуострова. Спустя несколько лет Великобритания и Франция лишились практически всех своих колониальных владений.

В 50–60-х годах волны антизападного национализма на Ближнем и Среднем Востоке то вздымались, то опускались, сменяясь обычной для региона междоусобицей, но в целом нарастали. Пока Москва поддерживала арабов против Запада и одновременно (хотя и с оговорками) против Израиля, ставшего в глазах арабов символом «поселенческого колониализма» и «форпостом Запада в регионе», влияние и престиж СССР были высоки. Кризис и разочарование друг в друге наступят позднее. Пока что отношения в целом укреплялись, расширялось сотрудничество, затрудняемое или прерываемое иногда из-за репрессий против коммунистов и идеологических споров, кажущихся сейчас смешными.

Для американской администрации неспособность Великобритании и Франции удерживать позиции Запада в регионе, рост влияния и престижа СССР были в высшей степени тревожными сигналами и подталкивали к действиям. 5 января 1957 года президент США Д. Эйзенхауэр обратился к конгрессу со специальным посланием о политике Соединенных Штатов в странах Ближнего и Среднего Востока, которое получило впоследствии название «доктрина Эйзенхауэра». Президент охарактеризовал положение в регионе как «критическое» и потребовал позволить ему использовать там вооруженные силы США в любой момент, когда он сочтет это необходимым, не испрашивая разрешения конгресса. Президент настаивал также, чтобы ему были предоставлены полномочия оказывать странам данного региона военную и экономическую помощь. Одновременно он призвал арабские страны отказаться от сотрудничества с Советским Союзом и его союзниками. Ни для кого не было секретом, что «доктрина Эйзенхауэра» была направлена против СССР.

Советское правительство быстро на нее отреагировало. Уже 13 января 1957 года было опубликовано Заявление ТАСС в связи с посланием президента США конгрессу. «Доктрина Эйзенхауэра» была названа «грубым вмешательством в дела арабских стран», она «противоречила принципам и целям ООН» и «таила в себе серьезную угрозу миру и безопасности в районе Ближнего и Среднего Востока». Советское правительство заявляло, что цели «доктрины Эйзенхауэра» носят «явно корыстный характер» и заключаются в том, чтобы навязать региону «режим некоего военного протектората и отбросить развитие этих стран вспять на многие годы». Советская угроза арабским странам – «клеветническое измышление», так как Советский Союз заинтересован лишь в том, «чтобы в районе Ближнего и Среднего Востока, расположенном в непосредственной близости от его границ, существовал мир, а страны этого района добивались успехов в укреплении своей экономической и политической независимости». Предполагаемое правительством США использование своих вооруженных сил на Ближнем и Среднем Востоке, отмечалось в Заявлении ТАСС, может привести «к опасным последствиям, вся ответственность за которые целиком ляжет на правительство США»46.

11 февраля 1957 года советское правительство предложило свой проект «Основных принципов Декларации правительств СССР, США, Англии и Франции по вопросу о мире и безопасности на Ближнем и Среднем Востоке и невмешательстве во внутренние дела стран этого района». Эти принципы должны были включать:

1) сохранение мира путем урегулирования спорных вопросов исключительно мирными средствами на основе переговоров;

2) невмешательство во внутренние дела стран Ближнего и Среднего Востока, уважение их суверенитета и независимости;

3) отказ от всяких попыток вовлечения этих стран в военные блоки с участием великих держав;

4) ликвидацию иностранных баз и вывод иностранных войск с территории стран Ближнего и Среднего Востока;

5) взаимный отказ от поставок оружия этим странам;

6) содействие экономическому развитию стран Ближнего и Среднего Востока без каких-либо политических, военных или иных условий, несовместимых с их достоинством и суверенитетом47.

Можно заметить, что в заявлениях советского правительства содержалось немало конструктивных элементов, на которых после соответствующей доработки и согласования могли бы основываться важные договоренности, направленные на укрепление мира и безопасности на Ближнем и Среднем Востоке. Но в целом принятие подобных предложений означало бы существенное отступление Запада и ослабление его позиций. Немало позитивных идей содержалось и в заявлениях США. Но вряд ли и в Москве, и в Вашингтоне думали о чем-либо большем, нежели о пропагандистских выигрышах в духе холодной войны. Учитывая атмосферу, которая господствовала в западных столицах в те дни, совсем не удивительно, что Дж. Ф. Даллес отвергал советские инициативы как игру, направленную на то, чтобы заставить Запад признать за СССР статус великой державы на Ближнем Востоке. Впрочем, можно предполагать, что в тот период, успешно используя антизападную риторику и добиваясь серьезных политических успехов в регионе, советское руководство действительно было не слишком заинтересовано в реальных договоренностях с Западом, которые могли бы ограничить свободу действий Москвы.

В августе 1957 года сирийский министр обороны Халид аль-Азм подписал в Москве соглашение о военном и экономическом сотрудничестве. После его возвращения в Дамаск три сотрудника американского посольства были объявлены персонами нон грата якобы за участие в заговоре с целью государственного переворота и возвращения к власти смещенного прозападного диктатора Адиба Шишекли. Все еще помнили о перевороте против Мосаддыка в Иране и роли США в этом перевороте. Поэтому возможность участия спецслужб США в действиях против сирийского правительства воспринималась почти как нечто само собой разумеющееся. Вскоре Халид аль-Азм назначил начальником генштаба Афифа аль-Бизри – офицера, известного своими прокоммунистическими симпатиями. В Вашингтоне и в других западных столицах складывалось мнение, что коммунисты вот-вот возьмут власть в Сирии. Доклады посольств и спецслужб из Бейрута, Багдада и Аммана преувеличивали влияние и силу коммунистов Сирии и возможности Советского Союза вмешиваться в сирийские события.

В конце августа на Ближний Восток был направлен личный посланник президента Эйзенхауэра Лой Гендерсон, представитель США в Совете Багдадского пакта. Он вел переговоры с руководителями Ирака, Иордании, Турции, Ливана, видимо, о возможном вмешательстве в Сирии. В своих мемуарах президент Эйзенхауэр писал, что в американской администрации был достигнут консенсус по поводу того, что «настоящий режим в Сирии должен уйти, в противном случае коммунисты скоро полностью возьмут власть в свои руки».

Турция сконцентрировала войска вдоль сирийской границы, американский 6-й флот был подтянут в Восточное Средиземноморье, США стали перебрасывать оружие в Иорданию, Ирак и Ливан.

СССР вел интенсивную пропаганду против Турции, США и Багдадского пакта и направил ряд жестких нот турецкому правительству.

10 сентября 1957 года председатель Совета министров СССР направил послание премьер-министру Турции, в котором подчеркивалось, что, принимая во внимание близость района Ближнего и Среднего Востока к советским границам и учитывая интересы своей государственной безопасности, СССР не может пройти мимо развития событий, чреватого возникновением вооруженного конфликта в этом районе. Правительство Советского Союза обращалось к турецкому правительству с призывом не принимать участие в вооруженной интервенции против Сирии и содействовать ослаблению напряженности на Ближнем Востоке и предупреждало, что Турция «могла бы навлечь на себя лишь большие несчастья, если бы она стала руководствоваться советами тех иностранных кругов, которые отнюдь не заинтересованы в поддержании мира на Ближнем и Среднем Востоке»48. В том же духе было выдержано и заявление ТАСС о положении на Ближнем и Среднем Востоке от 19 октября 1957 года. СССР призвал ООН немедленно вмешаться в происходящее, с тем чтобы «пресечь возможность возникновения и развертывания войны». В случае нападения на Сирию, говорилось в заявлении ТАСС, она не останется одинокой, ибо тогда Советский Союз «примет все необходимые меры к тому, чтобы оказать помощь жертве агрессии»49. В советской и западной пропаганде тон накалялся. Но Советский Союз вмешиваться не собирался, хотя соответствующие жесты были сделаны.

В сентябре советская военно-морская эскадра посетила сирийский порт Латакию с дружественным визитом. К концу сентября руководители арабских государств, которые планировали участие в антисирийских действиях, под давлением собственного населения, настроенного решительно антизападно, должны были отказаться от непопулярных и, возможно, опасных по внутренним соображениям действий. Оставалась только турецкая карта. Но разыгрывать ее и в политическом, и в военном отношении было чрезвычайно опасно.

В качестве дружеского жеста Насер 13 октября перебросил по воздуху египетские войска в Сирию. 24 октября маршал Константин Рокоссовский, прославленный полководец времен Великой Отечественной войны, был назначен командующим Закавказским военным округом. Начались комбинированные маневры сухопутных и военно-морских сил в Закавказье и районе Черного моря. Кризис достиг апогея.

Но и СССР, и США стремились избежать столкновения. Хрущев неожиданно появился 29 октября на приеме в Москве, устроенном по случаю национального праздника Турции, и высказался за мирное решение конфликта. В западных столицах отказались от прямого вмешательства в дела Сирии. Кризис пошел на убыль.

Международное давление на Сирию в конце октября прекратилось. Но внутри Сирии обстановка оставалась в высшей степени нестабильной, баланс сил был неясен. Сирийское руководство и сирийское высшее офицерство, опасавшееся коммунистов, решились пойти на объединение с Египтом. 1 февраля 1958 года возникло государство, названное Объединенная Арабская Республика.

Казалось, что политический процесс шел в сторону укрепления арабского единства под знаменем панарабизма и, возможно, расширения границ этой республики за счет новых стран. Прозападные режимы в Ираке, Иордании, Ливане чувствовали опасность. Тесное сотрудничество было налажено между хашимитскими династиями[5] в Ираке и Иордании.

В Ливане, принявшем в 1957 году «доктрину Эйзенхауэра», антизападные и пронасеровские настроения были сильны. Страна вползала в гражданскую войну.

В Восточное Средиземноморье начали стягиваться вооруженные силы США и Великобритании. Обсуждались планы интервенции в Сирию с возможным привлечением иракской армии.

В июле 1958 года премьер-министр Ирака Нури Саид, дядя короля, отдал приказ иракским войскам направиться в Иорданию. Предполагалась возможная совместная операция против Сирии в случае, если над Ливаном нависнет угроза победы сторонников Насера. Вместо этого бригада под командованием Аб-дель Керима Касема вошла в Багдад и осуществила переворот. Монархия была свергнута, Нури Саид повешен, король Фейсал II убит. 14 июля 1958 года была провозглашена Иракская Республика. Вскоре Ирак вышел из Багдадского пакта, переименованного потом в Организацию Центрального договора – СЕНТО. Насер совершил секретный визит в Москву.

Правительства Ливана и Иордании обратились к Западу за помощью. Американские войска уже 15 июля были высажены в Ливане, а 17 июля в Иорданию через воздушное пространство Израиля были переброшены британские войска. Гамаль Абдель Насер, только что побывавший в Москве, снова вылетел туда, чтобы узнать о советских намерениях. Но Хрущев явно не собирался вмешиваться. Были лишь объявлены совместные советско-болгарские маневры на болгарско-турецкой границе.

Правила поведения СССР и США на Ближнем Востоке становились почти ритуальными. Делались заявления, устраивались угрожающие демонстрации, но одновременно принимались все меры, чтобы избежать прямого столкновения.

Никита Хрущев 19 июля 1958 года направил политические послания главам правительств США, Англии, Франции и Индии. Советское правительство опровергало утверждения западных держав о «вмешательстве ОАР во внутренние дела Иордании и Ливана» и квалифицировало ввод туда британских и американских войск как «грубое нарушение Устава ООН и неспровоцированную агрессию». Вместе с тем советское правительство призывало немедленно созвать совещание глав правительств СССР, США, Англии, Франции и Индии при участии Генерального секретаря ООН, чтобы незамедлительно принять меры по прекращению конфликта50.

Советское правительство сделало и достаточно резкое предупреждение Анкаре, которая предоставила США право использовать военную базу в Инджирлике как перевалочный пункт для американских войск, перебрасываемых в Ливан.

Начались обычные взаимные обвинения, обмен нотами, заявлениями в ООН. Западные державы положительно высказались по поводу послания Хрущева, но ставили дополнительные условия, которые были отвергнуты советским правительством. Ни западные державы, ни Советский Союз не были готовы к встрече и не стремились к ней.

За время ливанского и иорданского кризисов США и Великобритания продемонстрировали готовность к решительным действиям во имя поддержки своих союзников. Прозападные правительства в Ливане и Иордании сохранились. Советский Союз проявил осторожность в смысле практических акций, но продемонстрировал разнообразие антизападных политических шагов и богатую палитру пропаганды, завоевывая все больше сторонников в арабском мире, 2 октября англичане вывели свои войска из Иордании, а 25 октября США – из Ливана.

Образование ОАР было воспринято в Москве со смешанными чувствами. С одной стороны, это был акт, как бы укрепляющий «антиимпериалистические» силы на Ближнем и Среднем Востоке. Но, с другой стороны, с левыми силами в Сирии, с сирийскими коммунистами связывались большие идеологические надежды, им больше доверяли. В этом смысле Насер еще вызывал подозрения, советские лидеры не могли расстаться со своими предубеждениями против его «мелкобуржуазного национализма». В Сирии, как и в Египте, он продемонстрировал, что не потерпит существования независимых политических организаций, в том числе коммунистических.

Когда ливанский и иорданский кризисы сошли на нет, оказалось, что коммунисты были против гипотетического объединения арабских стран. Иракские и сирийские коммунисты вели интенсивную антинасеровскую кампанию. Насер ответил широкой антикоммунистической и антисоветской кампанией в своих органах массовой информации, а затем отправил коммунистов за решетку и в Египте, и в Сирии.

В Советском Союзе нехотя вступили в полемику с египетскими органами пропаганды. Еще 27 января 1959 года Хрущев в Отчетном докладе XXI съезду КПСС сказал: «Мы, коммунисты, и все прогрессивные силы, естественно, симпатизируем тем, кто сражается за социальную справедливость. Мы не отрицаем, что у некоторых лидеров ОАР есть идеологические различия с нами. Но по вопросам борьбы с империализмом, укрепления политической и экономической независимости стран, которые освободились от колониализма и борются против опасности войны, наша позиция совпадает с их позицией»51.

В январе 1961 года «Правда» перепечатала информацию из итальянской коммунистической газеты «Унита» о том, что египетские власти арестовали 200 коммунистов и сочувствующих им и выслали их в район, где уже в течение нескольких лет находятся 800 «борцов за демократию»52.

29 мая 1961 года была опубликована статья по поводу смерти Фараджаллы Хелу – лидера ливанских коммунистов. Он был арестован в Дамаске, и его «пытали до смерти в египетской секретной полиции»53. Советские газеты приводили заявления международных организаций, требующих освободить Хелу. 31 мая «Правда» дала ответ на антикоммунистические выпады «Аль-Ахрам» и «Аль-Мусаввар» в статье за подписью «Комментатор», то есть санкционированной международным отделом ЦК КПСС54.

Тем временем в Сирии широко распространилось недовольство объединением с Египтом. Оно усилилось после издания Насером декретов о национализации собственности сирийской средней и крупной буржуазии. 28 сентября 1961 года высшее офицерство Сирии совершило антинасеровский переворот, и Сирия вновь стала независимой. Удар по панарабским иллюзиям и по гордости Насера был велик. Но президент ОАР реалистически оценил тот факт, что за переворотом в Сирии не стояли ни Советский Союз, ни коммунисты, и вновь вернулся к прагматической политике сотрудничества с СССР.

Советское руководство понимало, что необходимо делать ставку на Египет, ибо это была ключевая, самая влиятельная, самая стратегически важная страна арабского мира.

Непросто развивались отношения СССР с послереволюционным Ираком. Попытки наладить с ним тесное сотрудничество принесли Москве много горечи и разочарований. После первоначальной эйфории в связи с приходом к власти режима Касема в советском руководстве возобладали обеспокоенность и тревога. Все более неопределенной становилась внутренняя ситуация в Ираке. Когда в Багдаде отмечали первую годовщину революции, кровь текла по улицам Киркука, крупного города на севере Ирака. Там происходили столкновения между курдами и туркоманами (туркменами). В них вмешались местные коммунисты, или те, кто называл себя коммунистами, и стали сводить счеты со своими политическими противниками, «реакционными элементами». В Мосуле были убиты сотни баасиcтов. Касем подавил волнения силой.

Но коммунисты и их союзники осуществляли террор против политических противников и посредством возглавлявшихся полковником Махдауи революционных трибуналов, через которые прошли сотни, другие говорят – тысячи людей. Многие были казнены.

Опасаясь коммунистов и не доверяя им, иракский диктатор начал их преследовать. Некоторые из них были приговорены к смертной казни. Но пока сохранялся этот режим, коммунисты не решались открыто выступить против него.

Коммунистический террор в Ираке не вызвал никакого отклика, ни одного слова осуждения или неодобрения ни в одном советском издании.

Расплата пришла и в арабском мире, где усилиями и западной, и насеровской пропаганды образ коммуниста слился с карикатурой «мясника-убийцы», в том числе в самом Ираке.

Летом 1961 года возник кувейтский кризис. В связи с событиями в Персидском заливе, произошедшими летом 1990 – зимой 1991 года, нелишне вспомнить тогдашнюю позицию правительства СССР по отношению к Кувейту.

19 июня 1961 года Великобритания отказалась от договора 1899 года о протекторате над Кувейтом. Через шесть дней Касем заявил, что Кувейт – «неотъемлемая часть Ирака». Саудовское правительство настаивало на том, что Кувейт – «часть Саудовской Аравии». 1 июля по просьбе шейха Кувейта британские войска высадились в княжестве. 6 июля Касем заявил, что, хотя «объединение», точнее, «воссоединение» Ирака и Кувейта остается официальной целью правительства, оно будет достигнуто мирными средствами. Советское правительство, подыгрывая руководству Ирака, воспротивилось приему Кувейта в ООН.

Когда режим Касема 8 февраля 1963 года пал, СССР быстро переменил позицию. 7 мая 1963 года Совет Безопасности единодушно рекомендовал принять шейхство в члены ООН.

Потеряв всякую социальную опору, нанося удары по всем направлениям, Касем обрек себя на гибель. Новый переворот не заставил себя ждать. Некоторые советские дипломаты, работавшие в тот период в Ираке, да и многие уцелевшие иракские коммунисты утверждали, что у компартии были силы, чтобы этот переворот осуществить самой. Почему она не решилась на переворот, пока остается тайной. Возможно, что Советский Союз был против, возможно, что компартия уже потеряла поддержку в вооруженных силах. Правительство Касема было свергнуто группой, в которой доминировали члены партии Баас[6]. Пост президента занял генерал Абдель Салям Ареф, а бригадный генерал Ахмед Хасан аль-Бакр, связанный с баасистами, стал премьер-министром; Али Салех ас-Саади, генеральный секретарь иракской партии Баас, – заместителем премьер-министра, министром внутренних дел и командующим так называемой национальной гвардией – вооруженными силами радикального крыла партии. Третьим лицом в правительстве был полковник Салех Махди Аммаш, министр обороны.

Начались массовые аресты и уничтожение без суда и следствия коммунистов и насеристов, осуществлявшиеся в основном национальной гвардией. Это был кошмар арестов, пыток, расстрелов, охвативший все слои общества.

Масштабы убийств были таковы, что 16 февраля 1963 года ЦК КПСС пошел на редкий шаг и опубликовал официальное заявление, осуждавшее «кровавый террор» против иракских марксистов и коммунистов.

9 марта военный генерал-губернатор Багдада Рашид Муслих заявил, что три лидера коммунистической партии – Салям Адиль, Мухаммед Хусейн Абу галь-Ис, Хасан Увейни – казнены. 14 марта состоялась массовая демонстрация перед иракским посольством в Москве, сопровождавшаяся угрозами и битьем стекол (редчайшая форма протеста в те годы, выражавшая глубокую обеспокоенность советского руководства). В июле были казнены члены политбюро ЦК ИКП Джамаль аль-Хайдари и Мухаммед Салех аль-Абаджи.

Восстание курдов, начавшееся еще при Касеме, тогда Советским Союзом было поддержано. Курдская проблема обеспечивала рычаг давления на любое иракское правительство, если возникала такая необходимость. Но само восстание, как показало дальнейшее развитие событий, приобрело собственную динамику и совершенно не контролировалось из Москвы. 16 июня СССР официально обвинил иракское правительство в геноциде «беззащитных миролюбивых жителей курдских деревень и городов». В заявлении говорилось, что иракское правительство проводит политику, «которая противоречит элементарным человеческим правам и Хартии ООН»55. Через четыре дня «Правда» напечатала статью за подписью «Комментатор» «Остановить преступления в Ираке»56.

К осени 1963 года, хотя дипломатические отношения между двумя странами сохранялись, антииракская пропаганда в советских органах массовой информации была жесткой и непримиримой по тону.

Но уже летом 1963 года произошел глубокий раскол в партии Баас, более умеренные элементы, как и их временные союзники из числа насеристов и Движения арабских националистов, отошли от Саади. Успешный военный переворот генерала Абдель Саляма Арефа 18 ноября 1963 года был обеспечен расколом в иракской партии Баас на три соперничавшие фракции. В Москве переворот восприняли со вздохом облегчения. Хотя новое правительство отнюдь не симпатизировало коммунистам, оно распустило национальную гвардию. Ослабление репрессий против коммунистов, во всяком случае прекращение их физического уничтожения, облегчило положение Хрущева.

Советское правительство стало подталкивать Багдад и курдов к примирению и приветствовало прекращение «братоубийственной войны против курдов» в телеграмме, направленной Хрущевым Арефу 15 февраля 1964 года57.

На западе арабского мира национально-освободительная борьба народов Северной Африки привела к провозглашению в 1956 году независимости бывших французских протекторатов Марокко и Туниса, сохранивших, впрочем, тесные связи с Западом. В Алжире шла кровопролитная война за освобождение от французского господства. Советский Союз поддерживал временное правительство Алжирской республики. После провозглашения независимости Алжира в 1962 году и последовавшего за ним резкого ухудшения франко-алжирских отношений советское руководство первым пришло на помощь правительству Бен Беллы, который к тому же заявил о своей приверженности «социалистическому выбору».

Однако, каков бы ни был «антиимпериализм» Ирака, каковы бы ни были советские симпатии к Алжиру, главной опорой хрущевской политики на Ближнем Востоке (как и в Африке) оставался Египет. Сотрудничество между двумя странами становилось все более тесным и увенчалось триумфальным многодневным визитом главы советского правительства в Египет. Гамаль Абдель Насер создал для него подходящую атмосферу, освободив из заключения большую часть коммунистов.

9 мая 1964 года Никита Хрущев, возглавивший большую партийно-правительственную делегацию, прибыл в Александрию на борту теплохода «Армения». Египет встречал гостя так, как не умеет встречать, пожалуй, никто в мире. Эмоциональный, восторженный накал людского моря далеко выходил за обычные нормы вежливости и вряд ли мог оставить равнодушным зарубежного политического деятеля. Прием был искренним. В глазах многих египтян Хрущев был лидером великой страны, который пошел на риск, чтобы остановить «тройственную агрессию» против Египта, предоставил египетским вооруженным силам современное оружие и сделал их могучими, оказал Египту крупную экономическую и техническую помощь, что позволило стране начать широкую индустриализацию, наконец, согласился помочь воплотить в жизнь народную мечту – построить высотную Асуанскую плотину.

Перед этим в Египте побывал китайский премьер Чжоу Эньлай. Ему был оказан нормальный, вежливый, немного холодный прием. Насер сделал ставку на Хрущева и не желал раздражать его братанием с китайскими соперниками.

Гамаль Абдель Насер вручил Хрущеву высший орден страны – «Ожерелье Нила». Хрущев сделал ответный шаг, наградив Насера и его тогдашнего сподвижника маршала Абдель Хакима Амера званием Героя Советского Союза и орденом Ленина к их немалому смущению и недовольству внутри Советского Союза. Из некоммунистических лидеров такой награды удостоился в 1963 году лишь президент Алжира Ахмед Бен Белла. Анатолий Громыко рассказывал автору этих строк: «С отцом, да и ни с кем другим Хрущев по этому поводу даже не советовался»58.

13 мая 1964 года, нажав вместе на кнопку, Хрущев и Насер взорвали перемычку, чтобы направить нильские воды в отводной канал и позволить начать новый этап строительства ас-Садд аль-Аали – высотной Асуанской плотины.

Гамаль Абдель Насер, безусловно, импонировал советскому руководству. Его личное обаяние, такт и калибр государственного деятеля не могли не вызвать симпатий у Хрущева. Он стал ценным союзником и в арабском мире, и в Африке, и в Азии. Когда в Йемене в сентябре 1962 года произошла революция, скоординированная с Египтом, но республиканский режим оказался под угрозой со стороны роялистов, поддержанных Саудовской Аравией и Западом, Насер послал в эту страну экспедиционный корпус на помощь республиканцам. Египет был одним из столпов Движения неприсоединения, Организации африканского единства, а Каир стал Меккой для многих антизападных революционеров из арабских и африканских стран. Насер изгнал или «египтизировал» иностранный капитал, национализировал собственность крупной и средней буржуазии, провел две аграрные реформы, объявил о 50-процентной квоте «рабочих и крестьян» в органах власти, принял Хартию национальных действий, многие из формулировок которой были близки советским идеологическим штампам. Это позволило «Правде» писать в передовой статье, что «могучие революционные силы современности – мировая социалистическая система с ее растущей мощью, борьба пролетариата в странах капитала и национально-освободительное движение, сливаясь в один поток, наносят решающие удары по системе империализма и колониализма»59.

Всем хорош был Насер, но… Вот если бы он, как Фидель Кастро, постиг «научный социализм» и стал марксистом, тогда наступила бы полная гармония в советско-египетских отношениях. Примитивная мессианская идея продолжала сидеть в голове Никиты Хрущева и временами прорывалась в его выступлениях.

10 мая на митинге молодежи в Каире Хрущев выразил восхищение «свободолюбивым египетским народом», который «успешно восстал против капиталистической эксплуатации», и добавил: «Перед молодежью вашей страны большое поле для трудовой деятельности. Социализм – это единственный путь, который позволяет в короткие исторические сроки избавиться от лишений и отсталости и обеспечить свободную и счастливую жизнь для всех тружеников. Желаю вам, молодым гражданам ОАР, вступающим на путь социалистического строительства, больших успехов на этом пути»60. Официальная насеровская пропаганда уже говорила о египетском обществе как социалистическом, но высокий гость утверждал, что развивающиеся страны лишь «вступили на путь социалистического строительства». Это означало, что они предприняли только первые шаги в этом направлении, а как им, в том числе и Египту, идти дальше? Просто следовать советскому примеру. Упомянув такие «свершения Страны Советов», как национализация промышленности и коллективизация сельского хозяйства, Хрущев искренне сделал вывод, что «благодаря этому» Россия «из экономически отсталой страны превратилась в могущественную социалистическую державу». Короче говоря: следуйте за нами по «единственно правильному пути»61.

В Асуане Никите Хрущеву не понравилось выступление президента Ирака Абдель Саляма Арефа с его упором на арабский национализм и ислам. Хрущев отошел от подготовленного текста и стал говорить то, что у него действительно было на уме. По его словам, у СССР не было намерения помогать «арабам вообще». Советский Союз пришел на помощь египетскому народу, «который вступил в борьбу против империализма и колониализма… чтобы рабочий класс, крестьянство и трудящаяся интеллигенция и все прогрессивные силы нации могли двигаться более быстро вперед, строить новую жизнь». Таково, отметил он, было применение ленинской философии, которая одержала победу в Советском Союзе и которая в конце концов одержит победу «во многих других странах». Понятие «арабское единство» для него означало «братское единение всех арабских трудящихся, всех людей труда против империалистов и эксплуататоров, колонизаторов, монополий и за победу трудящихся». По сути, он предложил, чтобы лозунг «Арабы, объединяйтесь!» был заменен таким призывом: «Арабские пролетарии, арабские крестьяне, прогрессивная арабская интеллигенция, все люди труда должны объединиться в борьбе за свободу и независимость, за лучшую жизнь, за свои права против национальных и иностранных эксплуататоров!»62[7]

Президент Насер в мягком ответе гостю повторял свои собственные соображения по поводу арабского единства. Он заявил, что этот лозунг «отнюдь не является расистским, а отражает глубокую историческую реальность». Арабы, по его мнению, всегда представляли единую нацию, которую отличало «единство материального существования, общее сознание, единое мировоззрение»63.

В конце визита был назначен день отдыха – рыбалка в Суэцком заливе с яхты «Хуррия». На яхте находились Хрущев, Насер, Бен Белла, Ареф. Но Хрущев вновь эмоционально сцепился с арабскими лидерами по вопросам национализма и религии. О рыбалке забыли.

Вот что рассказывал автору покойный ныне переводчик, дипломат, литератор, нумизмат и коллекционер египетских древностей, интеллигентнейший Олег Ковтунович64: «И Хрущев, и его окружение в советском руководстве считали, что арабские лидеры «слишком увлекаются» религией. И вот Хрущев решил их просветить. Тогда, на яхте он стал рассказывать: «Помню – был у нас один поп. А у него была любовница. Так вот – он ее убил, а тело расчленил. Видите, куда заводит религия и вера в бога». Его собеседники были смущены. Но Насер мягко сказал: «Видимо, религия здесь ни при чем. Бывают хорошие и плохие священники. Возможно, что некоторые коммунисты тоже совершают преступления…» Хрущев неожиданно обиделся. «Ну, свое говно малиной пахнет», – сказал он. Я долго мучился с переводом».

И все же итоги визита Хрущева выглядели для обеих сторон в высшей степени позитивными. Советский лидер одобрил, несмотря на эмоциональные взрывы, принципы арабского единства и право Насера строить египетское общество по своему усмотрению. Как обычно, он с энтузиазмом поддержал требование Насера вывести иностранные военные базы из региона, осудил Израиль как «базу империализма», поддержал арабскую позицию по поводу использования вод реки Иордан. Египет показал себя весомой частью «национально-освободительного движения», направленного против империализма, то есть против враждебного Советскому Союзу Запада. Сотрудничество с Египтом отвечало слившимся в тот период воедино и мессианским, и прагматическим установкам советского руководства.

Щедрость Хрущева не ограничилась Звездами Героя Советского Союза для двух египетских лидеров. Он обещал четвертьмиллиардный (в рублях) долгосрочный заем на экономические цели. Конкретные экономические объекты были согласованы во время визита премьер-министра Египта Али Сабри в Москву в сентябре того же, 1964 года. СССР принял обязательство оказать содействие в строительстве металлургического комбината мощностью более 1 млн т стали в год в Хелуане, теплоэлектростанции мощностью 200 тыс. кВт около Александрии, завода по переработке нефти в Суэце.

Никита Хрущев был свергнут 14 октября 1964 года в результате «тихого» заговора большинства членов политбюро. Недовольство его правлением вызывалось внутренними причинами. Партийный аппарат резко воспротивился хрущевским попыткам ослабить его контроль над обществом, скрытые сталинисты были недовольны разоблачением культа Сталина, массы – волюнтаристскими экспериментами, интеллигенция – его растущим авторитаризмом и хамством.

Отдадим должное Никите Хрущеву. Он соединил в себе и наивнейший мессианизм, и политический прагматизм. Он, видимо, лелеял мечту увидеть всех – и белых, и черных, и желтых – под красными коммунистическими знаменами. Но действовал он и в арабском, и во всем «третьем мире» чаще всего умело, соединяя и решительность, и осторожность, и мужицкую грубость, и государственный ум.

Отметим, что Хрущеву вплоть до его падения еще и везло. Не только потому, что, как отмечалось, его политический курс совпал с направлением общего исторического процесса в «третьем мире», в частности на Ближнем и Среднем Востоке. Он действовал как лидер огромной страны, наращивавшей свой индустриальный потенциал, как тогда казалось, быстрее Запада. Вместе с индустриальным потенциалом росли гигантская военная машина и военная мощь СССР. Еще не были закрыты возможности экстенсивного развития экономики. Еще не было видно дна «неисчерпаемым» богатствам СССР. Еще не полностью надорвалось сельское хозяйство, хотя СССР уже стал ввозить пшеницу. Еще не проявилась в полной мере неэффективность административно-командной системы, и потому робкие попытки экономических реформ были легко задушены. Запад еще только вступал в постиндустриальное общество информатики, компьютеров, услуг, и качественный разрыв его с советским обществом еще принципиально не сказался. В период правления Никиты Хрущева получили развитие советско-арабские экономические и культурные связи, опиравшиеся на растущие технико-экономические возможности Советского Союза. В 50–60-х годах были заключены соглашения об экономическом и техническом сотрудничестве Советского Союза с Египтом и Алжиром (в лице временного правительства Алжирской республики) (1958), Ираком (1959), Йеменом (1956), Сирией (1957) и Суданом (1963).

Наиболее динамичным образом развивалось сотрудничество с Египтом. Объем торговли между двумя странами в 1965 году в 10 раз превысил уровень 1953 года. С 1956–1957 годов СССР в течение ряда лет занимал первое место в общем товарообороте Египта, являясь главным покупателем египетского хлопка. 29 января 1958 года было подписано советско-египетское соглашение об экономическом и техническом сотрудничестве, которое предусматривало содействие СССР в сооружении в Египте свыше 120 промышленных и других объектов. Расширяемый с помощью СССР металлургический комбинат в Хелуане уже в 70-х годах стал давать до 1,5 млн т стали в год. С помощью Советского Союза сооружались станкостроительный завод в Хелуане, завод антибиотиков и фармацевтических препаратов в Абу-Заабале, два нефтеперерабатывающих завода, судоверфь в Александрии, радио технический завод в Каире.

Главным объектом сотрудничества была высотная Асуанская плотина. 27 декабря 1958 года было подписано соглашение о предоставлении Советским Союзом экономической и технической помощи для сооружения первой очереди, а в августе 1960 года – второй очереди плотины. Асуанский гидроузел – крупнейшее тогда гидротехническое сооружение в Африке. В его комплекс входят плотина, гидроэлектростанция мощностью 2,1 млн кВт, высоковольтная линия передач протяженностью более 2 тыс. км, а также связанные с ними ирригационные объекты, водохранилище емкостью 130 млрд куб. м. Сооружение Асуанского гидротехнического комплекса было полностью завершено в январе 1971 года.

В Ираке Советский Союз стал строить завод сельскохозяйственного машиностроения, тракторосборочный завод и завод по производству электродвигателей и силовых трансформаторов, позднее содействовал освоению национализированных нефтяных месторождений Северной Румейлы. В Ираке при содействии СССР построена железная дорога Багдад – Басра протяженностью 570 км. В Сирии стала сооружаться железная дорога Латакия – Халеб – Камышлы длиной 737 км. В Йемене с советской помощью был построен морской порт Ходейда65.

Многие тысячи арабских специалистов и военных готовились с помощью советских специалистов на местах, а также в вузах и средних специальных учебных заведениях СССР.

С меньшим размахом, но успешно шло культурное сотрудничество – обмен артистами, художниками, спортсменами. В 1959 году в Каире было создано Государственное хореографическое училище, в котором стали преподавать советские мастера балета, а к середине 60-х годов сформировалась первая труппа египетского балета.

Практически с первых месяцев после смерти Сталина советское руководство начало делать жесты доброй воли по отношению к Турции, Ирану, Афганистану. Главные сложности были с Турцией, которая в 1952 году присоединилась к НАТО. Но в советской ноте от 30 мая 1953 года уже выражалось стремление возобновить хорошие отношения, которые существовали с 20-х годов, и провести переговоры по существующим разногласиям. В ноте было заявлено, что у Советского Союза нет «каких-либо территориальных претензий к Турции», и это было редким примером публичного признания того, что прежняя, сталинская политика была ошибочной. Инерция враждебности турецких лидеров по отношению к СССР сохранялась еще несколько лет, хотя советское руководство продолжало делать авансы, предлагая кредиты и расширяя торговлю и экономическое сотрудничество. С 1963 года началось постепенное движение Турции к ограниченному сближению с СССР. В Турции набирало силу антиамериканское движение и американское военное присутствие сокращалось.

Иран тоже осторожно реагировал на советские предложения и вступил в Багдадский пакт, игнорируя недовольство Москвы. Интересы двух стран привели к улучшению отношений, и в июне 1956 года шах посетил Москву, где его приняли с помпой. Значительное улучшение настало после того, как в 1963 году шах заявил, что не предоставит иранскую территорию для американских ракетных баз.

В 30–40-х годах Афганистан держался на расстоянии от Москвы. Но в 50-х годах премьер-министр Мухаммед Дауд-хан решил получить советское оружие, чтобы укрепить армию для сопротивления пакистанскому давлению; он рассчитывал на советскую поддержку по проблемам Пуштунистана. 27 января 1964 года Кабул и Москва подписали соглашение об экономическом сотрудничестве на небольшую сумму – 3,5 млн долларов. Затем последовала советская помощь в создании ирригационных проектов, электростанций, развитии портов на реке Сырдарье, строительстве нефтехранилищ, политехнического института в Кабуле, расширении дорог, модернизации аэропортов. В конце 50-х годов Афганистан вышел на третье из «несоциалистических стран» место после Индии и Египта среди получателей советской экономической помощи. Его внешняя политика, пожалуй, полностью удовлетворяла советское руководство.

Баланс деятельности Никиты Хрущева на Ближнем и Среднем Востоке был положительным. Арабские страны в целом и Афганистан оказались эффективно нейтрализованными или даже дружественными, укрепили свою независимость. Приближался двенадцатый час британского колониализма на Аравийском полуострове. Иностранные базы были ликвидированы в Египте, Иордании, Ираке, Судане. Египет, Сирия, а в какой-то мере и Ирак могли быть названы советскими союзниками.

Когда Насер узнал о том, что Хрущева свергли, он, по словам М.Х. Хейкала, сказал: «…Нужно начинать все сначала»66. Видимо, его слова со вздохом повторили другие арабские лидеры.

Ни им, ни наследникам Хрущева не пришлось начинать игру сначала. Они просто продолжили и прежний курс, и прежние отношения. Другое дело, что противоречия, заложенные в этом курсе, все углублялись и достигли такого размаха, что менее чем через десять лет стали рвать ткань отношений между СССР и странами Ближнего и Среднего Востока. Другое дело, что начали меняться социально-политические и экономические условия и на Ближнем и Среднем Востоке, и в СССР, и на Западе; что экономические возможности СССР стали сокращаться и в абсолютных и в относительных размерах; что на все наложилась разрушительная конфронтация с США, гонка вооружений, наносящая ущерб обеим сторонам, но прежде всего – Советскому Союзу.

Глава 3

Вверх по лестнице, ведущей вниз

В развивающихся странах, как и повсюду, мы на стороне сил прогресса, демократии и национальной независимости и относимся к ним, как к своим друзьям и товарищам по борьбе… Советский Союз полностью поддерживает законные устремления молодых государств, их решимость полностью избавиться от империалистической эксплуатации. Леонид Брежнев

В каждом из отдаленных очагов волнений копните достаточно глубоко – и вы обнаружите Советский Союз, который размешивает свое дьявольское зелье, продвигая свои собственные империалистические амбиции. Рональд Рейган

Время Леонида Брежнева

Политика СССР на Ближнем и Среднем Востоке, сформировавшаяся при Никите Хрущеве, не изменилась после его падения. Прежняя логика конфронтации с США вела новое, брежневское руководство к сближению с антизападными режимами. Идея подрыва «тылов империализма» означала поддержку тех, кто перенимал некоторые элементы советской социально-политической модели и чей курс в Москве окрестили «социалистической ориентацией». Интересы безопасности страны вели по пути «нормализации» и «добрососедства» со странами северного яруса региона, требовали политических и пропагандистских усилий, направленных против военных союзов в регионе с участием стран Запада и против иностранных военных баз. Военная опасность со стороны американских флотов в Средиземном море и Индийском океане подталкивала советское руководство на меры военно-стратегического характера.

Сотрудничество с Египтом оставалось стержнем советской ближневосточной политики. Уже 23 октября 1964 года было объявлено, что Гамаль Абдель Насер получил послание от советских лидеров, в котором подтверждалось, что в советской политике по отношению к Египту не будет изменений и что эта политика будет продолжаться в соответствии с духом мирного сосуществования. Последовал обмен высокопоставленными делегациями.

27 августа – 1 сентября 1965 года Гамаль Абдель Насер посетил Советский Союз с официальным визитом. Обе стороны стремились установить личные связи, и Насер как будто нашел общий язык с новым советским руководством. Включение бывших египетских коммунистов в официальные структуры власти создавало дополнительный благоприятный фон для советско-египетского сотрудничества. 10–18 мая 1966 года в Египте находилась делегация во главе с председателем Совета министров СССР А.Н. Косыгиным.

В 50–60-х годах внутреннее социально-политическое развитие Сирии – другой важной для СССР страны в регионе – настраивало ее как против Израиля, так и против Запада, что создавало основу для расширения сотрудничества с СССР. Сирийская баасистская версия арабского национализма и социализма открывала возможность найти достаточно точек соприкосновения, установить диалог и взаимопонимание с советским руководством, а стратегическое положение делало страну нужным партнером СССР. После переворота 23 февраля 1966 года, который привел к власти левобаасистскую фракцию во главе с Нур ад-Дином Атаси, сближение с Советским Союзом ускорилось. Были увеличены поставки советского оружия67. Москва согласилась построить Евфратскую плотину, которая политически должна была стать эквивалентом Асуанской плотины. Проект предусматривал орошение 1,5 млн федданов земли и строительство большой гидростанции. Западная Германия обещала участвовать в проекте, но, когда Дамаск в 1965 году порвал отношения с Бонном, протестуя против признания им Израиля, возникла нужда в новом спонсоре. Им стал Советский Союз. Правда, сирийские руководители не подумали о необходимости достичь предварительного соглашения о распределении вод Евфрата ни с Турцией, ни с Ираком, что создало в дальнейшем серьезные проблемы во взаимоотношениях с соседями.

В январе 1967 года начались контакты с Советским Союзом на партийном уровне. Москва несколько романтически отнеслась к сирийским баасистам, надеясь на их эволюцию в «правильном», то есть советском, направлении.

Но для большинства участников последовательных переворотов, в том числе для многих армейских офицеров, социалистическая фразеология была лишь сменной одеждой в борьбе за власть и личное обогащение. Их «социалистические идеалы» и радикализм вызывали недоверие в арабском мире, а принадлежность значительной части баасистски настроенного офицерства к секте алавитов[8] внушала подозрения, что ими движут совсем другие мотивы, не имевшие отношения ни к национализму, ни к социализму.

В Сирии нагнеталась, прежде всего по внутренним соображениям – с целью консолидации власти, атмосфера кризиса, возможных военных провокаций со стороны «сионистов, империалистов, реакционеров», формировалась психология осажденной крепости. Конечно, были и реальные заговоры извне и попытки переворотов, но обстановка осадного положения, иногда с элементами истерии, поддерживавшейся нередко советскими органами массовой информации, подталкивала сирийских руководителей к повышению уровня конфронтации с Израилем. С территории Сирии палестинские партизаны устраивали вылазки против Израиля. Существовали трения с Израилем и из-за распределения вод реки Иордан.

Пока Советский Союз поддерживал арабов в их противостоянии Западу (не доводя дело до прямого столкновения с ним), в их стремлении укрепить независимость, вооруженные силы, развить экономику, его курс имел достаточно четкие параметры и приносил плоды. Но чем больше СССР вовлекался в дела региона, тем больше его политика должна была учитывать местные факторы, локальные источники конфликтов, которые все чаще ставили лидеров Советского Союза в затруднительное положение. Больше влияния – больше вовлеченности – больше головной боли. Такая ситуация была слишком хорошо известна прежним имперским хозяевам региона – Великобритании и Франции и новой доминирующей державе – США. Вряд ли СССР мог ее избежать. В результате советским оружием велась гражданская война в Йемене, правительство Багдада воевало против курдов и угрожало Кувейту, Хартум вел операции против южан. СССР умело маневрировал между арабскими странами, благоразумно избегая принимать сторону какой-либо из них в межгосударственных конфликтах, хотя ставка на Египет заставляла Москву смотреть на события глазами египтян.

После выхода в 1961 году Сирии из ОАР ее отношения с Египтом были прохладными, что ставило советское руководство в затруднительное положение, но внешнеполитические интересы Дамаска и Каира все больше совпадали. На их сближение были направлены и усилия СССР. В 1966 году А.Н. Косыгину удалось добиться примирения между Дамаском и Каиром, и в декабре 1966 года они подписали соответствующее соглашение.

В центральном конфликте Ближнего Востока – арабо-израильском – советские приоритеты с самого начала были искажены. Советское руководство, однозначно признавая право Израиля на существование, считало его «базой империализма» в регионе. А раз так – вполне законным считалось стремление арабов укреп лять свои вооруженные силы против возможного израильского нападения. Разве не продемонстрировал Израиль свою роль и намерения во время суэцкого кризиса, или, по советской терминологии, в «тройственной агрессии против Египта» в 1956 году? Но для Израиля увеличение военного потенциала соседних арабских националистических и зачастую экстремистских режимов ставило под угрозу само его существование. Разве не поддерживали арабские правители призыв тогдашнего палестинского лидера Ахмеда Шукейри «Сбросить евреев в море!»? Вопрос чистой схоластики: что было раньше – яйцо или курица, кто раньше – арабы или Израиль – начал гонку вооружений, принявшую невообразимые размеры и превратившую к 80-м годам Ближний и Средний Восток в сопоставимый с НАТО и Варшавским договором регион мира по насыщенности оружием?

Для пропагандистского объяснения сотрудничества с арабами в Советском Союзе предпочитали игнорировать тот факт, что в основе арабо-израильского конфликта лежат столкновение двух национализмов и спор двух народов – израильского и палестинского – из-за одной территории. Впрочем, палестинская проблема более выпукло встанет в 70–80-х годах.

Поражение, обернувшееся успехом

Накануне третьей арабо-израильской войны руководство СССР было убеждено, что за одиннадцать лет после 1956 года египетская и сирийская армии с советской помощью хорошо подготовились к возможному конфликту. Баланс сил – количество вооружений и личного состава с двух сторон, бесконечно больший людской потенциал арабского мира, наивное убеждение, что евреи «не умеют воевать», которое не развеяли прежние кампании Израиля, – внушал советскому руководству более или менее спокойное отношение к надвигавшемуся военному конфликту: уничтожить Израиль арабам не позволят, а слегка потрепать его даже полезно. Лучше, чтобы войны не было, но уж если начнется, она должна быть ограниченной и не привести к поражению арабов. Автору этих строк сообщали, что разведданные из Израиля о реальной бое готовности противостоявших армий, об израильских планах проведения кампании просто отметались как дезинформация.

Поверить этим предупреждениям означало бы усомниться в мудрости и прозорливости политического руководства СССР, поставить под вопрос многолетнюю работу военного ведомства в Египте и Сирии как раз в тот момент, когда Леонид Брежнев был заинтересован в поддержке командования вооруженных сил, чтобы укрепить свои позиции внутри страны.

«Гром не грянет – мужик не перекрестится». Гром грянул.

Представляется, что израильское руководство в тот момент было не против войны, а возможно, и стремилось к ней, считая для себя условия ее проведения благоприятными. Наивная уверенность арабских лидеров в мощи и боеспособности своих вооруженных сил притупляла их бдительность и реальные меры по боевой подготовке и мобилизации. Значительная часть египетских вооруженных сил – около 70 тыс. человек – была скована в Йемене в войне на стороне республиканцев против роялистов, поддерживаемых Саудовской Аравией и западным оружием. Борьба на вершине сирийской военно-политической иерархии ставила под сомнение эффективность ее руководства военными действиями. После кубинского ракетного кризиса СССР уже исключил из своего арсенала возможность прибегнуть к ядерному блефу и еще не располагал силами и средствами для быстрой переброски войск в зону конфликта.

Стратегический выигрыш представлялся израильскому руководству слишком очевидным. Оккупация арабских земель увеличила бы глубину контролируемой Израилем территории, передала бы в его руки Голанские высоты, Западный берег и Синай. В те годы понятие «стратегическая глубина» многими воспринималось всерьез. Сейчас трудно сказать, ставилась ли тогда задача полной или частичной аннексии Восточного Иерусалима, Западного берега, Газы, Голанских высот, их освоения для поселенцев-иммигрантов, или израильское руководство было тогда готово к мирному решению по формуле «мир за землю». Свержение националистических, антизападных и антиизраильских режимов в Сирии и Египте и замена их на умеренные, готовые к миру и компромиссу, устроили бы израильское руководство.

Авантюристические действия Гамаля Абдель Насера, увязанные с сирийскими, дали израильтянам желанный предлог для удара.

В начале 1967 года антиизраильская пропаганда сирийского руководства, вызывавшаяся прежде всего соображениями внутриполитического характера, все больше сочеталась с военными демонстрациями на линии перемирия с Израилем[9]. Антисирийская риторика израильского руководства также сопровождалась угрожающими военными маневрами, хотя масштабы их, видимо, преувеличивали и сирийская разведка, и советские органы массовой информации. Ряд воинственных заявлений был сделан израильскими лидерами. Из Иерусалима поступила телеграмма Юнайтед Пресс, в которой цитировался высокопоставленный израильский источник, заявлявший, что «если Сирия продолжит кампанию саботажа в Израиле, это немедленно вызовет военные акции, направленные на свержение сирийского режима»68.

18 мая Насер потребовал вывести войска ООН с линии перемирия с Израилем и с берега Тиранского пролива, ввел на эти позиции египетские войска и закрыл выход для израильских судов из залива Акаба в Красное море.

«Надо признать само собой разумеющимся, что большинство советских лидеров ни в коей мере не хотели войны между Израилем и арабскими странами, – справедливо писал Уолтер Лакер. – И были искреннее удивление и конфуз, когда конфликт обострился, а Насер закрыл Тиранский пролив. Сомнительно, чтобы Насер заранее информировал Советский Союз об этом шаге»69.

Пожалуй, речь идет не о большинстве, а обо всех лидерах. Нет никаких данных о том, что кто-либо из советского руководства хотел войны на Ближнем Востоке. Но советские лидеры были вынуждены морально и политически поддерживать арабов. Из Заявления советского правительства от 23 мая 1967 года однозначно следовало, что Москва будет на стороне арабов, если на них нападут70. Но Насеру дали понять, что Советский Союз не будет вместе с Египтом, если он начнет военные действия против Израиля.

Советская дипломатия, оказывая политическую поддержку Насеру, стремилась выработать «взаимоприемлемое и справедливое мирное решение» кризиса71. Для советских стратегических интересов было безразлично, в чьих руках находится Тиранский пролив и могут или нет по нему плавать израильские суда. Поэтому СССР был готов поддержать любые компромиссные решения, считая, что из-за прохода нескольких судов из Эйлата в Красное море нельзя начинать войну.

Москва не контролировала Египет и Сирию. Вместе с тем СССР в тот момент не считал возможным оказывать давление на ООН, чтобы принять решение о возвращении к status quo ante, неприемлемое для Насера, чтобы не унижать ценного союзника. Вашингтон не выказывал особого желания сотрудничать в поисках политического решения.

Советские органы массовой информации предавались вовсе уж неуклюжим упражнениям. По сообщениям печати, Сирии угрожало чуть ли не совместное израильско-иорданское вторжение, руководимое ЦРУ и нефтяными магнатами72. А 30 мая король Иордании Хусейн подписал с Насером в Каире Договор о взаимной обороне, присоединился к антиизраильскому фронту и оказался втянутым в войну и в результате потерял Восточный Иеру салим и весь Западный берег.

В первые два дня войны, начавшейся 5 июня, советская пресса и радио передавали заранее заготовленные арабские сообщения о том, что египетская и сирийская армии якобы продвигаются вглубь Израиля, арабские ВВС атакуют цели. Когда на второй день стало ясно, что арабские ВВС полностью уничтожены, а поражение сухопутных армий катастрофическое, СССР не был готов к военному вмешательству в конфликт.

Осуществлялась ожидаемая политическая и пропагандистская активность СССР в поддержку арабских стран. 5 июня 1967 года советское правительство в специальном заявлении осудило «агрессию Израиля», заявило о своей «решительной поддержке» правительств и народов арабских государств и потребовало от Израиля в качестве первой неотложной меры «немедленно и безусловно прекратить военные действия, отвести войска за линию перемирия»73. Аналогичное предложение было выдвинуто представителем СССР Н.Т. Федоренко на экстренном заседании Совета Безопасности. Представители США и Англии возражали против включения в резолюцию пункта об отводе войск. «Несмотря на очевидный факт поддержки Советским Союзом и Соединенными Штатами различных сторон в войне 1967 года, обе сверхдержавы стремились не допускать перерастания этой войны в глобальное столкновение, – пишет Е. Примаков. – Между руководителями двух стран действовала «горячая линия»74.

«…В ходе решающих событий, – пишет посол СССР в Вашингтоне А.Ф. Добрынин, – президент Джонсон вместе с Раском, Макнамарой и основными советниками постоянно находились в «ситуационной комнате» Белого дома. В Кремле непрерывно заседало политбюро. Наличие «горячей линии» сыграло неоценимую роль в поддержании постоянного контакта между Москвой и Вашингтоном, оно позволило Белому дому и Кремлю держать руку на пульсе развития событий и предотвратить опасную неопределенность намерений и действий обоих правительств»75.

6 июня 1967 года Совет Безопасности единогласно принял резолюцию, которая призывала все заинтересованные правительства в качестве первого шага безотлагательно принять все меры для немедленного прекращения огня и военных действий на Ближнем Востоке.

Однако израильские войска продолжали наступление.

7 июня представитель СССР потребовал вновь созвать Совет Безопасности. Советская делегация предложила Совету Безопасности установить точный срок прекращения военных действий, то есть в качестве первого шага потребовать немедленного прекращения огня и всех военных действий в 20 час. 00 мин. по Гринвичу 7 июня 1967 года. Соответствующая резолюция была единодушно принята в тот же день.

7 июня Иордания сообщила, что она готова выполнить резолюцию о прекращении огня, а 8 июня правительство Египта информировало Генерального секретаря ООН У Тана о том, что оно решило согласиться на требование о прекращении огня при условии, что другая сторона поступит так же. Но в этом согласии не было пункта о возвращении к status quo ante.

8 июня советское правительство выступило с новым заявлением, которое предупреждало Израиль, что если он немедленно не выполнит требование о безотлагательном прекращении огня, содержащееся в резолюции Совета Безопасности, то СССР пересмотрит свое отношение к Израилю и примет решение, касающееся дальнейшего поддержания дипломатических отношений с ним76.

9 июня У Тан информировал Совет Безопасности о согласии Египта, Сирии и Иордании прекратить огонь. Но израильские вооруженные силы к этому моменту начали воздушные и наземные военные операции на всем протяжении линии фронта с Сирией. В тот же день Совет Безопасности в третий раз потребовал, чтобы военные действия были немедленно прекращены. Израильские вооруженные силы продолжали продвижение по сирийской территории, подвергая Дамаск воздушной бомбардировке.

На заседании Совета Безопасности 10 июня представитель СССР призвал принять «срочные и решительные меры, чтобы остановить агрессора и осудить его по всей строгости международного закона»77. Представитель США, призывая обе стороны прекратить огонь, высказался против осуждения Израиля.

10 июня СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем. Советское правительство заявило, что если Израиль не прекратит немедленно военные действия, то Советский Союз «совместно с другими миролюбивыми государствами применит в отношении Израиля санкции со всеми вытекающими отсюда последствиями»78.

Советское правительство, используя прямую линию связи с Вашингтоном, предупредило, что если Израиль не прекратит военные действия, то Советский Союз не остановится перед принятием мер военного характера79.

10 июня через три часа после получения советской ноты израильские войска прекратили огонь на всех фронтах. Руководители страны посчитали, что выполнили поставленные военно-стратегические задачи. Возможно, они могли рассчитывать и на большее расширение зоны оккупации, чтобы приобрести дополнительные козыри для торга. Но разрыв Советским Союзом и большинством стран Восточной Европы дипломатических отношений, хотя и истощал на тот момент арсенал средств политического давления на Израиль, создавал атмосферу неопределенности. Дальнейшая советская реакция могла быть неожиданной. Это заставило израильское руководство остановиться. Видимо, в Вашингтоне решили, что нельзя провоцировать СССР на какие-то не просчитанные заранее действия, что Израиль уже добился всех необходимых успехов и теперь может спокойно пожинать их политические плоды.

В какой степени Израиль рассчитывал на поддержку США, начиная войну? Решение принимало само израильское руководство, уверенное в успехе, но рассчитывало на помощь Вашингтона в случае осложнений. В интересах Вашингтона было нанести удар по престижу и позициям СССР, что неизбежно стало следствием разгрома его арабских союзников и друзей, в результате которого, возможно, последовала бы смена режимов в Египте и Сирии. Задача вытеснить Советский Союз с Ближнего Востока не снималась с повестки дня американской политики.

Президент США Л. Джонсон в своих мемуарах утверждает, что он якобы уговорил израильтян не начинать войну и война стала для него неожиданностью80. США, увязшие во вьетнамской войне, не хотели быть втянутыми в какие-либо военные действия на Ближнем Востоке. Весь вопрос, «каким тоном» президент США «уговаривал» своего фактического союзника не начинать войну. Правда, быстрая победа Израиля его устраивала81. США фактически дали «зеленый свет» израильским действиям. Л. Джонсон, однако, поддержал в июне советское предложение о принятии резолюции Совета Безопасности ООН о прекращении огня. Она была единогласно принята. 7 июня Израиль дал согласие, но с условием возвращения к status quo ante, то есть открытию залива Акаба и выводу египетских войск с Синайского полуострова. Каир и Дамаск не откликнулись сразу на поддержанное американцами советское предложение, что позволило, по версии Л. Джонсона, Израилю захватить Синайский полуостров, Восточный Иерусалим и Голанские высоты. 8 июня Каир принял предложение о прекращении огня. 9 июня согласился и Дамаск, утром 10 июня о согласии сообщил и Израиль. Но время уже было потеряно.

Подводя итоги Шестидневной войны, Л. Джонсон писал: «…Я сожалел, что Израиль решил нанести удар по стянутым к его границам арабским войскам, как и об отказе Насера незамедлительно принять наше предложение о прекращении огня, сопровождавшееся открытием залива Акаба и взаимным выводом войск с Синайского полуострова. Войну начать намного легче, чем установить мир. Если бы Насер принял наше предложение, осложнения, которые привели к нападению Израиля, были бы быстро устранены. Синай был бы очищен от войск… Промедление арабов привело к войне, по окончании которой израильские войска остались на оккупированных территориях Сирии, Иордании и ОАР»82.

Конечно, Джонсон субъективен и стремится обелить и американцев, и израильтян. Но в трактовках арабов, которые, помимо израильтян, во всем винят не себя, а американцев, концы с концами не сходятся.

«С момента образования Израиля в 1948 году мы поддерживали территориальную целостность всех государств региона, – писал Джонсон. – Наше обязательство не было зафиксировано ни в каком договоре, но оно имело силу. Оно основывалось на Трехсторонней декларации 1950 года, в которой США, Великобритания и Франция обещали противостоять любой попытке изменить путем применения силы национальные границы на Ближнем Востоке. Четыре президента – Трумэн, Эйзенхауэр, Кеннеди и я – публично подтвердили это обязательство»83. Но проблема и в том, что в 1967 году у Израиля вообще не было международно-признанных границ.

С позиций сегодняшнего дня легко считать разрыв дипломатических отношений с Израилем ошибкой советского руководства. Ведь можно было отозвать посла, снизить уровень отношений, оставить бюро связи под нейтральным (например, финским) флагом, сохранить канал постоянной связи с израильским правительством и другими политическими силами в Израиле, а тем самым – облегчить советское участие в будущем мирном процессе. Обычно этот шаг интерпретируется западными да и российскими исследователями как жест в пользу арабов. Но вот какое объяснение дал автору один из ответственных работников МИДа.

Дипломат. Иногда МИД шел на шаги, которые оказывались вредными для нашей политики, например, разрыв в 1967 году дипломатических отношений с Израилем. Ясно, что это был ошибочный шаг, который нам стоил многого. Но почему мы на него пошли? Я вспоминаю рассказ Льва Исааковича Менделевича, который участвовал во всей этой кухне в то время. Предложение о разрыве было выдвинуто в последний момент на политбюро Громыко, чтобы не ввязываться в крупную военную авантюру, на которой настаивали наши «ястребы». Это была кость, брошенная нашим «ястребам».

Автор. А кто у нас был среди «ястребов» в то время?

Дипломат. Менделевич никого не называл… Громыко опасался, что мы столкнемся с США и это будет повторением ракетного кризиса 1962 года. Разрыв отношений с Израилем был прежде всего не жестом в пользу арабов, а ходом во внутриполитической игре.

9 июня 1967 года Гамаль Абдель Насер заявил о своей отставке. Началось формирование нового руководства страны. Но в тот же день миллионы египтян вышли на улицы, требуя его возвращения к власти. Насер вернулся на пост президента 11 июня. Попытка военных во главе с маршалом Амером организовать военный переворот была пресечена Насером. Амер покончил жизнь самоубийством.

Будучи не в состоянии предотвратить поражение арабских стран в военных действиях, СССР смог помочь им уйти от политического и стратегического краха. Через несколько дней после окончания войны начались массированные переброски оружия, снаряжения, инструкторов в Египет и Сирию. Была выделена чрезвычайная экономическая помощь.

В советских органах массовой информации развернулась антиизраильская, антисионистская кампания. Израильтян обвиняли в варварских действиях. «Агрессоры убивают военнопленных и беззащитных крестьян. Они публично расстреливают мужчин, женщин и детей… Даже западные корреспонденты сравнивают эти преступления с нацистскими»84. «Правда» использовала термин «геноцид»85. Министра обороны Израиля Моше Даяна стали называть Моше Адольфович. Международный сионизм изображался как банда гангстеров и орудие банкиров Уолл-стрит, а иногда как хозяин Уолл-стрит. Сионизм объявляли не политическим движением, а «преступным заговором, направленным против всех миролюбивых народов». Черпая вдохновение в иудаизме, он всегда был расистским. Конечная цель его – мировое господство. Но главной конкретной задачи «израильская агрессия» не достигла. «Прогрессивные» арабские режимы не были свергнуты86.

Политике СССР на Ближнем Востоке был посвящен пленум ЦК КПСС 21 июня 1967 года. В постановлении пленума отмечалось, что «израильская агрессия» – «результат заговора наиболее реакционных сил международного империализма, в первую очередь США, направленного против одного из отрядов национально-освободительного движения, против передовых арабских государств, вставших на путь прогрессивных социально-экономических преобразований в интересах трудящихся и проводящих антиимпериалистическую политику»87. Определяя задачи советской внешней политики в связи с обстановкой на Ближнем Востоке, пленум указал на необходимость «и в дальнейшем укреплять дружбу и сплоченность между Советским Союзом и арабскими государствами, давать решительный отпор проискам империализма, разоблачать его истинную антинародную суть, вести борьбу против клеветнической кампании и раскольнических действий группы Мао Цзэдуна, направленных на разъединение антиимпериалистических сил, подрыв доверия между народами арабских государств и народами социалистических стран»88.

Эти тезисы и «аргументы» были бессчетное количество раз повторены затем советскими исследователями и журналистами.

Автор89. Сейчас, спустя много лет, вы по-прежнему считаете, что США были заинтересованы в войне 1967 года?

Е.Д. Пырлин (бывший заместитель заведующего отделом Ближнего Востока МИД СССР, затем научный работник). Пожалуй, да. Ведь часть правды в том, что мы тогда писали, была. Им нужно было все-таки Насера и сирийских баасистов прижать или свалить – или поодиночке, или вместе.

Автор. Но ведь и израильские политические деятели, и израильские авторы пишут, что не было тогда концентрации израильских войск на сирийской границе.

Е.Д. Пырлин. Мобилизационный срок Израиля – сутки. Нужно было политическое решение начать войну, а оно, видимо, было. Тут Насер и дал им предлог, сняв войска ООН и заблокировав Тиранский пролив. Мы могли бы вмешаться, резко сказать Насеру, чтобы он отменил решение. Но не решались, опасаясь с ним поссориться. Потому что, как всегда, смотрели на события через чьи-то очки. Не через свои очки великой державы, а через очки египетские. Потом стали смотреть через сирийские очки.

Часть арабского общественного мнения и многие политические деятели обвиняли Советский Союз в том, что он не предотвратил поражения своих арабских друзей. Это, по словам «Правды», были «грязные обвинения».

В арабском национальном характере вообще очень редко присутствует чувство раскаяния, самокритики, характерное, напротив, для русского национального характера. В неудачах и поражениях виноваты судьба (кадар), империалисты, Советский Союз, но не сами арабы. Правда, на этот раз масштабы военного поражения и унижение арабского национализма были таковы, что спустя несколько месяцев прошла волна очистительной самокритики, но она охватила лишь тончайший слой левой интеллигенции.

Советская печать объясняла израильские военные успехи и внезапностью нападения, и западными вооружениями, и сотрудничеством с США, и шовинистическим настроем израильского населения. Насера же предала «военная буржуазия», в особенности командование ВВС. Отмечалось, что экстремистские антиизраильские лозунги нанесли большой урон арабскому делу. Прогрессивные режимы Египта и Сирии потерпели поражение потому, что были недостаточно прогрессивными. Нужно вычистить реакционеров, изгнать антисоветские элементы из всех политических и военных структур, тогда арабы станут сильнее и вернут потерянные земли.

Оказывая своим союзникам – Египту и Сирии – военную и экономическую помощь, Советский Союз активно использовал и дипломатические карты в ближневосточной политике.

17 июня 1967 года собралась V Чрезвычайная сессия Генеральной Ассамблеи ООН, в которой принял участие председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин. 19 июня он внес проект резолюции, в соответствии с которой Генеральная Ассамблея, в частности: 1) решительно осуждала агрессивные действия Израиля и продолжавшуюся оккупацию Израилем части территории ОАР, Сирии и Иордании, отметив, что это является актом признанной агрессии; 2) требовала, чтобы Израиль немедленно и без всяких условий отвел все свои войска с территории указанных государств на позиции за демаркационными линиями перемирия, установленными Общими соглашениями о перемирии; 3) требовала также, чтобы Израиль возместил полностью и в кратчайший срок весь ущерб, причиненный ОАР, Сирии и Иордании и их гражданам своей агрессией, и возвратил им все захваченное имущество и другие материальные ценности90. Отметим, что в проекте еще нет палестинской проблемы, которой спустя несколько лет еще предстоит стать сердцевиной арабо-израильского конфликта.

США и их союзники воспрепятствовали принятию Генеральной Ассамблеей советского проекта, но не провели и свой.

В июне – июле 1967 года Москву посетили президент Алжира Х. Бумедьен, президент Иракской Республики А. Ареф, затем прибыл президент Сирии Н. Атаси.

Председатель президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный в июле – августе направился в Каир, Дамаск и Багдад. В октябре 1967 года король Иордании Хусейн прибыл в Москву.

Г.А. Насер посетил Москву в июле 1968 года.

Вопрос о принципах политического урегулирования ближневосточного кризиса рассматривался на заседаниях Совета Безопасности, проходивших 9–22 ноября 1967 года.

22 ноября 1967 года Совет Безопасности единогласно принял проект резолюции № 242, предложенный Великобританией и носивший компромиссный характер. Резолюция предусматривала, в частности, «вывод израильских вооруженных сил с территорий, оккупированных во время недавнего конфликта». Выступая после голосования, представитель СССР заявил, что он голосовал за английский проект, понимая его так, что речь идет о выводе израильских войск именно «со всех захваченных ими арабских территорий в результате агрессии 5 июня 1967 года». Для читателя даю пояснение: в русском языке нет определенного или неопределенного артикля. Поэтому если понятие «оккупированные территории» употреблять по-английски или по-французски с определенным артиклем, то на русский язык это надо переводить словом «все». В английском тексте резолюции определенный артикль отсутствует, во французском варианте он есть, поэтому израильтяне используют как базу для дипломатического торга только английский вариант.

Резолюция признавала право Израиля на существование, а палестинскую проблему рассматривала только как проблему беженцев.

Неизвестную деталь дипломатической борьбы тех дней привел в беседе с автором бывший посол в Сирии Ю.Н. Черняков91.

Ю.Н. Черняков. Американцы не считались и не считаются с арабами, потому что у них есть Израиль – их хозяин.

Автор. Вы считаете, что Израиль определяет американскую политику?

Ю.Н. Черняков. Во всяком случае, в арабских странах.

Автор. Я – сторонник сбалансированного отношения к этому делу.

Ю.Н. Черняков. Я приведу пример. В 1967 году во время войны я поддерживал контакты с Вашингтоном. Американцы радели об Израиле больше, чем о себе. Советский посол в США Добрынин приехал тогда в Нью-Йорк в составе советской делегации во главе с Громыко. Потом Громыко уехал, а он остался. Главной фигурой при выработке резолюций с американской стороны был Голдберг, представитель США в ООН. Когда позиции расходятся, то часто делают такой текст, который можно толковать по-разному. Сделали такой обтекаемый текст и на этот раз. Голдберг, видимо, не понял сути дела и дал согласие на формулировку, которая устраивала нас и арабов. Когда израильтяне увидели ее, видимо, ему основательно досталось. Голдберг решил взять свое предложение обратно. Он раньше передал его не в виде печатного текста, а написал бумажку от руки и дал ее Добрынину. А тот не отдал эту бумажку. Когда Голдберг стал кричать, что он не давал такого предложения, Добрынин спросил: «А кто писал эту бумагу?» Голдберг был смущен, но все равно отказался от своего же предложения. Потом был принят английский вариант.

В конце 1968 года для выполнения резолюции № 242 Совета Безопасности от 22 ноября 1967 года советское правительство предложило свой план урегулирования: Израиль и соседние арабские страны одновременно делают заявление о готовности пойти на прекращение состояния войны между ними и достижение мирного урегулирования после вывода израильских войск с оккупированных арабских территорий. В связи с этим Израиль заявляет о своей готовности начать с зафиксированной даты вывод войск с оккупированных арабских территорий. Кроме того, в день начала вывода израильских войск, который осуществлялся бы под наблюдением представителей ООН, арабские страны, а также Израиль должны были бы депонировать в ООН соответствующие документы о прекращении состояния войны, об уважении и признании суверенитета, территориальной целостности и политической независимости всех государств данного района и их права жить в мире в безопасных и признанных границах, согласно резолюции Совета Безопасности. В соответствии с договоренностью, которая могла бы быть достигнута посредством ООН, можно было бы согласовать вопросы, касающиеся безопасных и признанных границ, обеспечения свободы судоходства в международных водах данного района, справедливого урегулирования проблемы беженцев, обеспечения территориальной неприкосновенности и политической независимости каждого государства района Ближнего Востока92.

Через год, в январе 1970-го, СССР вновь выступил с основными положениями этого плана93.

Тем временем кризисная обстановка в регионе подтолкнула руководство СССР, США, Великобритании и Франции на совместные поиски решения. Главы дипломатических ведомств четырех великих держав провели консультации по вопросу о путях выполнения резолюции Совета Безопасности. В коммюнике, опубликованном 21 сентября 1969 года после встречи четырех министров с Генеральным секретарем ООН, отмечалось, в частности, что участники четырехсторонних консультаций подтвердили необходимость поддержки и выполнения резолюции Совета Безопасности от 22 ноября 1967 года, согласились с тем, что на Ближнем Востоке должен быть установлен прочный мир, и признали, что все государства на Ближнем Востоке имеют неотъемлемое право существовать как независимые и суверенные94. Казалось бы, Советский Союз становился полноправным участником политического процесса на Ближнем Востоке. Но совещание в таком составе больше не созывалось.

Вскоре в советских предложениях по ближневосточному урегулированию стал присутствовать новый элемент – требование «удовлетворить законные права арабского народа Палестины»95. Об этом говорилось в решениях XXIV съезда КПСС, который состоялся в марте 1971 года.

Арабо-израильская война 1967 года, которая нанесла серьезное поражение союзникам СССР и немалый ущерб его престижу, отнюдь не означала крушения советского влияния на Ближнем и Среднем Востоке, созданного за предыдущее десятилетие. Скорее наоборот. Общественно-политические процессы, набиравшие силу в 50-х – начале 60-х годов, по инерции продолжались. Война 1967 года их даже ускорила. В арабском общественном мнении она воспринималась как «агрессия Израиля в сговоре с США» и совпадала, таким образом, с советской версией. Антизападные («антиимпериалистические») настроения усилились. На этой волне в июле 1968 года произошел новый баасистский переворот в Ираке, в мае 1969 года – леворадикальный переворот в Судане, а 1 сентября 1969 года – революция в Ливии.

Привлекательность многих элементов социально-политической модели, скопированной с Советского Союза, пока еще не окончательно потускнела. Разве не показывали военно-политические успехи Вьетнама или Кубы, каким мобилизационным потенциалом обладают леворадикальные режимы? Разве Египет – лидер арабского мира – не шел все дальше по этому пути?

Но главное было в другом.

Советское руководство продемонстрировало, что оно не допустит крушения дружественных ему режимов и обладает для этого средствами и возможностями. Широкомасштабная военная помощь Египту и Сирии была призвана полностью восстановить и увеличить их военный потенциал. Строительство крупных объектов, таких как высотная Асуанская плотина и плотина на Евфрате, Хелуанский металлургический комбинат, продолжалось при сотрудничестве с СССР. Все большее число египтян, сирийцев и иракцев обучалось в СССР.

Но одновременно проявлялись и усиливались те тенденции, которые уже в первой половине 70-х годов начнут подвергать эрозии советское влияние на Ближнем Востоке. Дело было даже не в неспособности революционно-авторитарных режимов решать внутренние проблемы. В конце концов, неудачи можно было списать на «происки империализма и сионизма», на обстановку военного времени – частично это было действительно так, да и в полной мере этот их внутренний кризис скажется позднее.

Дело было в имманентной противоречивости советской позиции по отношению к арабо-израильскому конфликту.

Вооружая Египет и Сирию, Советский Союз не хотел и не планировал военного решения проблемы, решительного перевеса сил у арабов, изменения статус-кво.

С одной стороны, советские лидеры боялись нового поражения арабов. В этом случае для спасения своих друзей и своих вложений СССР вынужден был бы поднять уровень своей вовлеченности в конфликт. Такие его действия вызвали бы реакцию США и опасность прямой конфронтации. С другой стороны, урегулирование означало бы уменьшение зависимости арабских стран от советской поддержки.

Фактически СССР был заинтересован в сохранении состояния «ни мира, ни войны», хотя формально советская дипломатия не жалела усилий для урегулирования конфликта. Бывший заместитель министра иностранных дел СССР, затем посол в Египте В.М. Виноградов в беседе с автором категорически отверг мысль об этой заинтересованности96. Он мог бы сослаться и на официальное заявление Брежнева: «Советский Союз был, есть и будет кровно заинтересован в быстрейшем, прочном и справедливом мирном урегулировании на Ближнем Востоке»97. Арабские лидеры, выработав на Хартумском совещании 30 августа – 1 сентября 1967 года свои знаменитые «три «нет» («нет» – признанию Израиля, «нет» – миру, «нет» – прямым переговорам с Израилем), не были готовы к политическому урегулированию и компромиссам. Однако затяжка в решении конфликта расшатывала фундамент власти и египетского, и сирийского режимов и подталкивала их лидеров к военным акциям, которых советское руководство не желало.

Г.А. Насер постепенно восстанавливал контроль над страной, избавляясь от соперников из числа военных, в том числе от своего бывшего друга, тоже Героя Советского Союза, маршала Аб-дель Хакима Амера. Египетский лидер осторожно маневрировал между левыми, пользовавшимися советскими симпатиями, и правыми, склонявшимися к необходимости сотрудничества с Западом и отказа от социалистических экспериментов. Но свободу действий ограничивало клеймо национального унижения в июньской войне 1967 года и израильская оккупация Синая. Жесткое противостояние Израилю и Западу вынуждало Г.А. Насера идти на дальнейшее сближение с СССР. Для советского руководства сотрудничество с Египтом оставалось приоритетным в регионе. Боеспособность и вооружение египетской армии с помощью поставок советского оружия и направления советников быстро восстанавливались.

Состоялось несколько визитов высокопоставленных советских делегаций в Египет и египетских – в СССР. Сотрудничество Г.А. Насера с левыми и марксистами создавало в Москве иллюзию, что Египет движется в «правильном» направлении.

В качестве доказательства справедливости этой мысли привожу фрагмент моей беседы с Б.Н. Пономаревым.

Б.Н. Пономарев98. Насер был прогрессивным человеком, другом СССР. Он хотел, чтобы Египет шел по пути социального прогресса.

Автор. Под социальным прогрессом вы понимаете постепенное приближение к советской модели?

Б.Н. Пономарев. Конечно, именно так. Помню, как Насер лечился у нас в Барвихе. Я поехал к нему беседовать. Мы разговорились, и он начал откровенно со мной говорить. Он сказал, что хочет развивать социализм, социальный прогресс, быть ближе к социализму. Было видно, что он развивается в положительном, с нашей точки зрения, направлении. И в смысле движения по пути сближения с СССР, и по пути борьбы с империализмом, за социализм. Я доложил об этом руководству.

Поток советского оружия шел и в Сирию, чтобы компенсировать военные потери. В марте 1968 года советский министр обороны маршал А.А. Гречко посетил Дамаск.

Одной из причин сирийского поражения был отвод ряда боеспособных подразделений с фронта, чтобы усилить охрану баасистской верхушки и внутреннюю безопасность. Сирийские лидеры больше боялись внутренних противников, чем Израиля. Их политика принесла плоды. Оппозиция была слабой, разрозненной. Правительство правило железной рукой. Сирийская армия стала выполнять часть функций политической полиции.

Параллельно с военным советско-сирийским сотрудничеством шло и «идеологическое». Делегация баасистов приехала в Москву для «идеологических дискуссий».

Гибким сирийцам было несложно находить приятные для уха Москвы лозунги и тем самым повышать свои шансы на получение помощи. Сирия нуждалась в защите, у нее было кое-что взамен – и в стратегических позициях, и в экономике. Но для СССР Сирия оставалась трудным союзником, действия которого не поддавались контролю, часто были непредсказуемыми и вызывали осложнения.

В СССР без энтузиазма воспринимали левацкие идеи, исходившие из Дамаска, типа «народной войны» против Израиля. Новый начальник сирийского Генерального штаба Мустафа Тлас был «теоретиком» партизанской войны и даже переводчиком Че Гевары, который не пользовался особой популярностью у советского руководства.

Для укрепления престижа внутри собственных стран и для оказания давления на Израиль египетские и сирийские лидеры должны были предпринять какие-то шаги против Израиля. Они решились на военные действия малой интенсивности. Стоит отметить, что к этому их подталкивали и выборочные военные акции Израиля против Египта, Сирии и Иордании.

В марте 1969 года египтяне начали «войну на истощение». Она включала артиллерийские перестрелки, воздушные бои, рейды коммандос через Суэцкий канал. Израильские войска, окопавшиеся на линии Бар-Лева на восточном берегу, несли потери.

В апреле 1969 года Египет официально заявил, что не считает себя более связанным обязательством о прекращении огня.

В Москве после колебаний не стали возражать против таких операций, хотя на берегу канала были жертвы и среди советских военнослужащих. Может быть, в те месяцы возникло на короткое время чувство «братства по оружию» между русскими и египтянами.

Египетские руководители не скупились на заявления угодные Москве99. «Советская помощь вооруженным силам ОАР оружием, боеприпасами и специалистами за прошедший период трудно переоценить. Эта помощь имела и имеет огромное значение в оказании отпора Израилю, которому США поставляют современное оружие и боеприпасы», – говорил в октябре 1970 года тогдашний военный министр Египта М. Фавзи. «Благодаря советской помощи нам удалось полностью восстановить оборонную мощь ОАР, и мы теперь оказались в состоянии проводить в широких масштабах военные операции в ответ на израильские атаки», – заявил Г.А. Насер в апреле 1970 года100.

Однако вскоре Израиль, опираясь на более высокую боеспособность своей армии и более совершенную военную организацию, а также на превосходство в авиации, перенес «войну на истощение» вглубь Египта. Совершались воздушные налеты на военные, экономические, гражданские объекты.

В декабре 1969 года действия израильской авиации против Египта достигли пика. Это настолько обострило политическую обстановку в стране и нанесло такой ущерб престижу президента Г.А. Насера, что он решился на беспрецедентный шаг – просьбу о посылке регулярных советских частей противовоздушной обороны и авиации в Египет. С этой целью он тайно прибыл в СССР 22 января 1970 года. Выполнение просьбы Насера настолько превосходило все прежние обязательства СССР, что решение о ее удовлетворении было принято на заседании политбюро ЦК КПСС вместе с командованием советских вооруженных сил101. Очевидно, не только стремление сохранить насеровский режим, но и военно-стратегические интересы самого Советского Союза определили решение советского руководства.

Ближний Восток в советской военной стратегии

Непосредственно после Второй мировой войны стратегическая угроза СССР с южного направления определялась наличием там американских и английских военных баз. Однако с конца 50-х годов авианосцы 6-го флота США стали получать на вооружение реактивные самолеты, которые могли достигать южных районов СССР и территории его балканских союзников.

Глобальное стратегическое предназначение флота было ясно для советского военного командования еще в 30-х годах. Но географическое положение континентальной державы, слабость индустриальной базы и скромные военно-технические возможности накануне Второй мировой войны ограничили размеры советского военно-морского флота и предопределили его применение в качестве вспомогательной силы для поддержки наземных операций. Правда, уже в те годы была разработана программа строительства нескольких десятков линейных кораблей и тяжелых крейсеров, рассчитанная на пятнадцать – двадцать лет. Мировая война отодвинула эти планы, но не отменила их.

У автора нет документальных данных, которые бы определяли цифры и сроки программы развития ВМФ. Но на основе бесед с работниками Главного штаба ВМФ и данных из западных источников складывается следующая картина.

В начале 50-х годов на стапелях уже были заложены серии крупных военных кораблей. Ко времени смерти Сталина в 1953 году из запланированных 24 крейсеров класса «Свердлов» 6 были в строю и 14 строились102. Естественно, что их должны были спроектировать за несколько лет до этого, возможно накануне Второй мировой войны. В 50-х годах шло также проектирование океанских подводных лодок с атомными энергетическими установками. Утверждение, что обширные военно-морские программы СССР были начаты в середине 50-х годов, видимо, неточно. Середина 50-х годов как точка отсчета появилась потому, что в это время главкомом ВМФ стал С.Г. Горшков. Автор этих строк недостаточно компетентен и не обладает достоверным материалом, чтобы обсуждать достоинства или недостатки этого крупного военачальника. Известно, однако, что, когда Никита Хрущев в упоении от успехов советского ракетостроения отдал лихое распоряжение резать почти готовые крейсеры на стапелях как «ненужные», С.Г. Горшков не подал в отставку. Возможно, он поступил правильно, потому что затем смог убедить Хрущева и политическое руководство хотя бы в необходимости строительства океанского подводного флота (ядерного и обычного) и современных надводных кораблей различных классов, включая противолодочные103.

Именно в 1955 году в США вступила в строй подлодка с ядерным двигателем, а затем авианосец «Форрестол», который мог нести на борту реактивные самолеты. Появление советских океанских подводных лодок (дизельных – в 50-х, атомных – в конце 50-х – начале 60-х годов) показывает, что программа их строительства была разработана в конце 40-х – начале 50-х годов.

Неудача на Кубе в 1962 году, видимо, была дополнительным стимулом к совершенствованию и развитию военно-морского флота с большим радиусом действия. Расширялись возможности и советской военно-морской авиации.

Однако к началу 60-х годов Черноморский флот был практически заперт в Черном море, выполняя сугубо оборонительные функции. К тому времени, когда Великобритания потеряла свои военно-воздушные базы в Египте, Ираке, Палестине, военная мощь США в регионе выросла. Угроза для СССР резко усилилась, когда США с 1963 года стали развертывать в Средиземноморье подводные лодки, вооруженные ракетами «Поларис» с дальностью примерно 2500 км. Ракеты стали существенным дополнением к оружию первого удара, уже имевшемуся на 6-м флоте в виде самолетов с ядерными бомбами.

В Москве было принято решение вывести советские корабли в Средиземное море. Быстрое развитие советского военно-морского флота позволяло решиться на этот шаг.

Если вспомнить историю, то окажется, что русский флот появлялся в Средиземном море еще в XVIII веке. Эскадры под командованием адмирала Г. Спиридова и контр-адмирала Д. Эльфинстона в феврале – мае 1770 года поддержали восставших против Турции греков, активно действуя против турецкого флота в Архипелаге. 24–26 июня (5–7 июля) 1770 года произошло победоносное для русского флота Чесменское сражение. Русские военные корабли находились в Средиземном море во времена Наполеоновских войн. Император Павел I стал даже гроссмейстером Мальтийского ордена. Но это не привело к военно-политическим результатам. Русские моряки под командованием вице-адмирала Д. Сенявина разгромили турецкий флот в бою у острова Лемнос, близ полуострова Афон (в Эгейском море) в 1807 году и участвовали в победоносном сражении против турок при Наварине в 1827 году в составе англо-франко-русской эскадры. Результаты Крымской войны 1853–1856 годов означали поражение и русского флота: накладывались ограничения на его размеры в Черном море и на возможности плавания в Средиземном. Но в конце XIX – начале XX века русские корабли вновь стали появляться в Восточном Средиземноморье и показывать флаг в Красном море, Персидском заливе, Индийском океане… чтобы исчезнуть с горизонта после Октябрьской революции. Но это лишь исторический экскурс.

В программной статье, опубликованной в июле 1963 года в «Коммунисте Вооруженных Сил», главнокомандующий советским ВМФ С.Г. Горшков писал: «Раньше наши военные корабли и морская авиация играли второстепенную роль, поддерживая сухопутные войска. Теперь… мы должны быть подготовлены к широким наступательным операциям, чтобы нанести сокрушительные удары по морским и наземным целям империалистов в любой точке Мирового океана и на прилегающих территориях»104.

Через четыре года в статье по поводу Дня советского военно-морского флота Горшков отмечал, что «крупные империалистические державы уже потеряли господство на морях» и что рано или поздно «они должны будут понять, что у них нет господства совсем». «Советский морской флаг теперь гордо развевается на морях и океанах»105, – добавлял он.

В 1963–1964 годах в Средиземноморье стали регулярно появляться советские военные корабли, превращенные в 1968 году в Средиземноморскую эскадру. Они не имели авианосцев и авиационного прикрытия и были слабее американского 6-го флота, хотя, по американским данным, имели развитую систему противовоздушной обороны и средства для действий против подводных лодок, включая вертолеты. В случае ядерной войны им, очевидно, отводилась роль обреченного на гибель передового отряда – успеть нанести удар, погибнуть, но ценой своей ги бели нейтрализовать или ослабить американский ядерный удар со средиземноморского направления. Но, по логике холодной войны, обреченная эскадра была неприкосновенной, как и, например, американские сухопутные войска в Западной Европе, явно уступавшие здесь вооруженным силам СССР. Нападение на те или другие означало бы начало глобального и безумного военного конфликта.

Не имея баз, военные корабли должны были ходить со «свитой» – судами с топливом, водой, ремонтными мастерскими, баржами с боеприпасами. Это было дорого и, безусловно, снижало боеспособность эскадры. Без отдыха на суше боевые дежурства были изнурительны для экипажей, особенно для команд подводных лодок.

Уязвимость и дороговизну содержания советской эскадры в Средиземноморье могли уменьшить только базы на суше. Наверное, такой логикой руководствовалось командование флотом. Только что Советский Союз потерял в результате политического разрыва с Албанией удобную базу для своих подводных лодок в албанском порту Флера, существовавшую с 1958 по 1961 год. Видимо, советская сторона не раз в осторожной форме зондировала почву в Египте, надеясь, что Каир предоставит советскому флоту какую-то возможность пользоваться египетскими базами106.

Но получение баз на чужой территории – как бы они ни назывались: местами отдыха или ремонта, были ли они предоставлены в качестве льгот, под каким бы флагом ни существовали – в корне противоречило тем принципам советской внешней политики в регионе, которые столь эффективно привлекали друзей и вербовали союзников, а именно: ликвидации иностранного военного присутствия на Ближнем и Среднем Востоке. Ведь арабы добивались ликвидации английских и американских баз и не позволяли создавать новые, хотя им «объясняли», что это необходимо для их «защиты от коммунистической агрессии» и «советских экспансионистских замыслов». Тут же вставал вопрос о создании советских военных баз для «защиты от сионистской экспансии» и «происков империалистов».

Поражение Египта и Сирии в 1967 году заставило эти страны пойти навстречу пожеланиям СССР. Г.А. Насер в интервью с английским политиком Энтони Наттингом в ноябре 1968 года заявил: «Только русские помогли нам после Июньской войны срочной помощью от пшеницы до истребителей, в то время как американцы помогли нашим врагам. Русские ничего не попросили за это в обмен, за исключением льгот для военно-морского флота в Порт-Саиде и Александрии»107. Были созданы склады для горючего и запасных частей в Александрии и Порт-Саиде, облегчена процедура захода советских кораблей.

Заинтересованность была обоюдной. Египет нуждался в присутствии советских военных кораблей, чтобы обезопасить себя от возможного израильского удара.

10 июля 1967 года восемь советских кораблей ошвартовались в Порт-Саиде: ракетный крейсер, эсминцы и десантные суда. Шесть других вошли в Александрийский порт108. Советские корабли начали наносить визиты в сирийский порт Латакию.

Решение создать систему ПВО в Египте было, как представляется, политическим решением с целью спасти режим Г.А. Насера. Но нетрудно предположить, что были приняты во внимание и нужды советского ВМФ.

Советский боевой персонал начал прибывать в Дельту в феврале 1970 года. В Египте были развернуты 18 батарей ракет САМ-3, размещены 80 истребителей МиГ-21 и МиГ-23, а также несколько МиГ-25. Число советских военнослужащих, включая советников в египетских вооруженных силах, достигло примерно двадцати тысяч. Ряд аэродромов и ракетных комплексов был под полным советским контролем109.

К середине 1970 года советский флот использовал гавани в Александрии, Порт-Саиде, Эс-Саллуме. Позднее к ним были добавлены Мерса-Матрух и Бернис110. Присутствие в Египте советских частей ПВО и авиации было, очевидно, каким-то подкреплением для советской эскадры в Средиземном море, не имевшей авианосцев.

Отмечу, что данные, приведенные здесь, почерпнуты из западных источников. Когда будут опубликованы советские документы, цифры могут быть уточнены.

Автор. Было ли у военного руководства СССР впечатление, что и Средиземноморская эскадра, и аэродромы, и базы военно-морских сил в Египте предназначены для глобального столкновения с США?

Работник ГРУ. Базы в Египте предназначались и для того, чтобы усиливать эскадру, продлевать ее жизнеспособность. Но для Ближнего Востока и Северной Африки роль эскадры была больше политической: показывать флаг, демонстрировать союзникам, что мы – под боком, и сковывать американские действия политически. Всерьез о большой войне не думали.

Автор. Вы не считаете, что наша политика в арабском мире была окрашена военно-стратегическими соображениями?

Работник ГРУ. Нет, она была больше окрашена политическими и стратегическими соображениями. Чисто военные задачи не стояли на первом месте. В том же русле мыслили и в МИДе, видимо по этому вопросу не имея разногласий с военными.

Автор. Какова роль Латакии для нашей эскадры? Ведь кроме заправки продовольствием и водой и отдыха для экипажей там ничего не было. Ну, может быть, госпиталь…

Работник ГРУ. Мне кажется, что в Латакии мы даже не реализовали всех договоренностей с сирийцами. Поэтому сейчас это просто суша, на которую может ступить нога измученного советского моряка… Американцам в этом отношении куда проще.

Автор. Сам наблюдал. Когда эти молодые люди приходят в Марсель, в борделях праздник, стены ходят ходуном. Кажется, что весь Марсель танцует и пляшет. Сколько они денег там оставляют!

В 1968 году началось постоянное советское военное присутствие в Индийском океане, куда стали заходить корабли советского Тихоокеанского флота. Они показывали флаг в Персидском заливе, Могадишо, Мадрасе, Бомбее. Эти демонстрации совпали по времени с английским уходом с позиций «к востоку от Суэца», а также с обострением советско-китайских разногласий. Освоение советским военно-морским флотом Мирового океана шло полным ходом. В Индийском океане для СССР появилась неизвестная ранее угроза – американские подводные лодки с баллистическими ракетами – сначала с «Поларисами», затем с «Посейдонами» с дальностью действия 5300 км, а в 80-х годах и с «Трайдентами I» (7 400 км) и уже в постсоветское время – «Трайдентами II» (11 300 км). Правда, некоторые американские авторы утверждают, что такие подводные лодки несли боевое дежурство в Атлантическом и Тихом океанах.

Продолжала закручиваться адская спираль гонки вооружений. Забегая вперед, отметим, что логичные военные требования получения баз в Индийском океане противоречили беспроигрышным политическим установкам прошлого: «Долой иностранные базы на чужих территориях!» У СССР появились базы («льготы») в Бербере (Сомали) и в Адене (Южный Йемен). После того как две державы «рокировались» союзниками (СССР «обменял» Сомали на Эфиопию, а США – наоборот), у СССР появилась база в Эфиопии, а США стали использовать Берберу.

Реакция США – ведущей военно-морской державы мира в ХХ веке – на развитие советского ВМФ была предсказуемой. К тому же она накладывалась на общее обострение международной обстановки, споров из-за развертывания ракет средней дальности в Европе, на действия советских войск в Афганистане. «Американское командование считало развитие военно-морского флота Советского Союза угрозой, – писал американский исследователь Э. Рубинштейн. – Оно считало, что это будет мешать перевозкам по морским коммуникациям, а наличие различных видов ядерных ракет у советского военно-морского флота угрожало Соединенным Штатам… Это было толчком к американской русофобии. Есть сходство с тем, как подобное соревнование способствовало англо-германскому антагонизму накануне Первой мировой войны»111.

Важность военно-морского присутствия СССР в Восточном Средиземноморье и Индийском океане определялась и ростом значения водного пути из Черного моря через проливы, Суэцкий канал, Баб-эль-Мандебский пролив на Дальний Восток, вес которого в советской экономике увеличивался.

Но вернемся к Средиземноморью.

Еще в апреле 1967 года Леонид Брежнев предложил вывести американский 6-й флот из Средиземноморья112. Тогда, как и потом, Вашингтон игнорировал этот призыв. Слишком велико было превосходство ВМФ США в этом регионе, чтобы от него отказываться.

Андрей Громыко заявил в мае 1968 года: «Будучи черноморской державой и вследствие этого средиземноморской державой, Советский Союз заинтересован в мире и безопасности в районе, который прямо прилегает к советским южным границам… Присутствие советских кораблей в Средиземном море является фактором, облегчающим сохранение безопасности всей средиземноморской зоны»113. Эту точку зрения разделяли Египет и Сирия, представители которых не раз заявляли, что они считают советский флот своим щитом против агрессивных намерений американского 6-го флота.

Франция, Италия, Испания выражали обеспокоенность тем, что в связи с появлением советской Средиземноморской эскадры американские позиции ослаблялись. У западных союзников в Восточном Средиземноморье – Греции, Турции, Израиля – опасений было больше. В 1968 году турецкое министерство иностранных дел опубликовало цифры, которые показали, что за 1967 год через проливы проследовало рекордное число советских кораблей, в том числе 107 – после начала арабо-израильской войны114.

У Израиля был свой резон беспокоиться. Египтяне, использовав советскую ракету, потопили в октябре 1967 года израильский эсминец «Эйлат». Возможные морские сражения приобретали новые качественные характеристики.

Однако каких-либо реальных сил для вмешательства на Ближнем и Среднем Востоке, даже не принимая во внимание Турцию и Иран, у СССР в те годы не было. Преобладающие позиции США и их союзников в этом регионе сохранялись.

Когда к началу 60-х годов рухнула американская доктрина «массированного воздействия» и опасность взаимного уничтожения становилась все более реальной, Москва и Вашингтон стали принимать предупредительные меры, чтобы избежать ядерной войны. В 1961 году в США родилась доктрина «ограниченной ядерной войны», которая подразумевала, что ядерное оружие может быть использовано не непосредственно против Советского Союза, а лишь на том театре военных действий, где создается угроза для интересов США и Запада в целом.

Между Кремлем и Белым домом была установлена «горячая линия». В 1963 году был заключен Договор о запрещении ядерных испытаний в трех средах, в 1968-м – Договор о нераспространении ядерного оружия, а в 1972-м – Договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-1).

Через систему договоров и соглашений две державы стремились снизить риск ядерной катастрофы. Процесс был трудным и неровным. Как сосуществовать в новом мире, не знали ни лидеры СССР, ни лидеры Запада. Они шли к договоренности методом проб и ошибок.

Но Ближний и Средний Восток оставался полем холодной войны. Взаимопонимание между Москвой и Вашингтоном не распространялось на этот регион.

Советское военное присутствие в Египте не обошлось без трагических потерь: израильтяне сбили несколько самолетов, пилотируемых советскими летчиками. Советские военные сначала недооценили электронную вооруженность израильской авиации и возможности наведения на цель, но потом приняли меры. Укрепление египетской ПВО и потери израильтян заставили их воздержаться от налетов. Патовая ситуация подтолкнула все стороны к принятию американского «плана Роджерса», выдвинутого в декабре 1969 года, и к прекращению огня 7 августа 1970 года.

Египтяне затем передвинули ракетные комплексы к западному берегу Суэцкого канала, восстановив всю систему противовоздушной обороны. В Израиле это сочли нарушением соглашения о прекращении огня, но ничего не решились предпринять в ответ. Возобновлять военные действия было в тот момент не в интересах Израиля.

К концу 60-х годов на Ближнем Востоке все громче заявляли о своих требованиях палестинцы. Дело уже не ограничивалось проблемой беженцев и защитой их прав. Палестинское движение превращалось в военно-политический фактор. Захват Израилем всей Палестины, создание израильских поселений в ее арабской части лишали палестинцев даже иллюзии существования у них национального очага, которым могли считаться не присоединенный к Египту сектор Газа и включенный в Иорданию Западный берег реки Иордан. Судьба изгнанников, лишенных родины, все больше создавала у палестинцев чувство единого народа с попранными правами. Возникли палестинские военно-политические организации, объединившиеся в 1964 году в Организацию освобождения Палестины. Правда, в конце 80-х годов новое поколение отчаявшихся и отчаянных молодых людей, выросших под израильской оккупацией, создаст властям Израиля проблему в виде невооруженного восстания – интифады. А пока что военно-политические организации палестинцев дестабилизировали не Израиль, а наиболее пострадавшую от войны страну – Иорданию. Ливан еще стоял на очереди.

В Иордании палестинские вооруженные формирования укрепились в лагерях беженцев и бросили вызов королевской власти, расшатанной поражением 1967 года. Громкую известность приобрели угоны самолетов международных авиакомпаний боевиками из левоэкстремистских палестинских организаций, базировавшихся в Иордании. В стране сложилось двоевластие. Для короля Хусейна встал вопрос о политическом выживании, и, опираясь на верные ему части, он начал боевые действия против вооруженных формирований палестинцев.

В августе – сентябре 1970 года в Аммане и других районах Иордании шли бои, в которых тысячи людей были убиты или ранены. Иорданская армия взяла верх, а после столкновений в июле 1971 года установила полный контроль над страной.

Ситуация в Иордании вызвала серьезнейшие международные осложнения и опасность новой вспышки конфликта на Ближнем Востоке. Палестинские военные формирования пользовались поддержкой прежде всего Сирии, которая была готова прийти к ним на помощь, а также Ирака. На Сирию было оказано колоссальное военно-политическое давление со стороны Израиля и США, сосредоточивших в разгар кризиса флот в Восточном Средиземноморье. Президент Никсон заявил, что либо США, либо Израиль должны будут осуществить военное вмешательство в Иордании, если Сирия или Ирак придут на помощь палестинским партизанам115.

Советский Союз не был готов к вмешательству в конфликт. Экстремизм палестинцев отталкивал советских руководителей. Поэтому и в Заявлении ТАСС от 20 сентября 1970 года116, Заявлении МИД от 24 сентября117 и в выступлении Леонида Брежнева в Баку 2 октября118 содержались обычные выпады против «происков империалистических и реакционных сил» и заверения в поддержке «справедливой борьбы арабских народов». На конкретные акции не было и намека, хотя советские органы массовой информации выражали симпатии к палестинцам.

Внимание советского руководства было занято гораздо более важным для него событием – смертью президента Насера.

Кончина тяжелобольного Насера 28 сентября 1970 года означала конец целой эпохи в советско-арабских отношениях. Когда в 50-х годах Насер пошел на исключительный по смелости шаг, начав закупать советское оружие и бросив вызов Западу, он не ожидал, что к концу жизни и само его политическое выживание, и судьба Египта окажутся теснейшим образом связаны с Москвой. Насер пользовался высокой репутацией и уважением советских лидеров, и это помогало ему вести египетско-советские отношения через пороги и подводные камни.

Приведу слова ныне покойного А.А. Громыко из его книги воспоминаний: «При всем риске впасть в крайность, подчеркивая роль субъективного фактора в конкретных условиях Ближнего Востока, беру на себя смелость сказать: «Проживи этот человек еще несколько лет, обстановка в районе могла бы сложиться и по-другому»119.

Вернемся к беседе с Е.Д. Пырлиным120.

Е.Д. Пырлин. Из всех, с кем я общался, наибольшее впечатление оставил Насер, и я вовсе не оригинален в своих оценках. Насер – это личность. Эта личность на десять голов выше других деятелей Арабского Востока – и нынешнего, и прежнего поколений. Беседы с Насером запоминались его хваткой, то есть он мог с ходу ответить на трудный вопрос и схватывал проблему целиком. Садат в этом отношении был чем плох? Он мог ухватиться за какую-то деталь, раскручивать эту деталь в ущерб главному. Насер видел проблему всю сразу. Я участвовал в восьми-девяти беседах, и каждая беседа оставляла огромное впечатление, тем более они все продолжались по пять-шесть часов. Насер под конец уже был тяжелобольным человеком. У него было сужение сосудов… Он не мог сидеть в одной позе больше трех минут и все равно выдерживал эти утомительные беседы, утомительные переговоры.

Трижды – в 1956, 1967 и 1970 годах – советская поддержка спасала режим Насера. Советско-египетское сотрудничество достигло беспрецедентных для «третьего мира» масштабов и в военной, и в экономической области. Оно же нанесло ущерб Египту в результате временного разрыва части сложившихся связей с Западом и ограниченного переноса на египетскую почву некоторых элементов советской социально-политической и экономической системы, оказавшихся неудачными и в СССР.

Насер знал и победы, и очень жестокие поражения, но, как бы то ни было, он стоял в ряду гигантов «третьего мира» вместе с Неру, Сукарно, Нкрумой, олицетворявших целую эпоху избавления от политического господства Запада и перехода к сотрудничеству с Советским Союзом. И эпоха, и лидеры, и их политика были противоречивы, и еще предстоит дать им окончательную оценку. Да и возможно ли что-либо «окончательное» в подходе к историческим деятелям и к самому историческому процессу?

Во время правления Насера шло быстрое расширение советского влияния на Ближнем и Среднем Востоке – в хрущевское десятилетие и первые годы после него.

«Советские позиции на Среднем Востоке сегодня сильнее, чем десять лет назад, – писал У. Лакер в конце 60-х годов. – Это произошло не в результате вторжения, не в результате хитрого проникновения. Советский Союз стал средневосточной державой по приглашению. Он не захватил никаких военных баз, но правительства Египта, Сирии, Алжира и Йемена по своей собственной воле предложили ему льготы, к которым он стремился.

Ни одна страна не была захвачена. Не было сделано никакой попытки навязать сверху коммунистическую политическую и социальную систему. В некоторых странах произошли перемены, но в результате внутреннего брожения, а не внешнего давления. Советское влияние выросло не потому, что распространялась коммунистическая идеология, но в результате усилий, предпринятых на различных уровнях для того, чтобы создавать друзей и оказывать воздействие на людей: займы, поставки оружия, политическая помощь, поддержка арабских стран против Запада и Израиля… В ответ Советский Союз не требовал ни баз, ни нефти, ни политического конформизма. Он был готов сотрудничать как с королями и шейхами, так и с ультрарадикальными революционерами. Факт, что некоторые из этих лидеров были воинственными антикоммунистами, не служил препятствием… Израиль был единственным исключением, но и в этом случае причины советской враждебности не были идеологическими. Поставленная между необходимостью выбирать между арабами и Израилем, Москва выступила за более многочисленные батальоны, и сначала она считала, что это – более сильные батальоны…

Советские цели на Ближнем Востоке легко определить: убрать западное влияние из региона и усилить, насколько возможно, советские позиции. Турция и Иран в значительной мере были нейтрализованы»121.

«В результате полутора десятилетий противоречивого, но постоянного проникновения Советский Союз теперь стал средиземноморской державой с признанными интересами на Ближнем Востоке, где он регулирует экономические вложения, осуществляет политическое влияние и использует военные базы», – писал исследователь Шимон Шамир в начале 70-х годов122.

Можно привести десятки высказываний подобного рода, сделанных политическими деятелями и политологами на Западе и в Израиле. Легко по прошествии десятилетий опровергать их или критиковать. Но тогда ситуация воспринималась именно так и на Западе (за редким исключением), и в арабских странах, и в СССР.

Были ли в те годы скептики в Советском Союзе, ставившие под сомнение основополагающие принципы и критерии успеха? Да, были, но только не среди идеологов внешней политики, не в советском руководстве. Если не считать горстки диссидентов, то в успехе ближневосточного предприятия сомневался кое-кто из экспертов-интеллектуалов. Но их мнение не могло стать достоянием общественности, да и заглушалось внутренними сомнениями (может быть, «мы все равно победим»?), и успехами Вьетнама, и появлением советских танков на улицах Праги, вернувших Чехословакию на путь «реального социализма», и переворотом в Чили, который показал отнюдь не «улыбающееся лицо» Запада, если затрагивались его политические интересы.

…Пять миллионов египтян вышли проводить гроб с Насером. Неуправляемая рыдающая толпа оттеснила прибывшего на похороны А.Н. Косыгина от кортежа с телом покойного президента.

Советское руководство не очень доверяло новому президенту Мухаммеду Анвару Садату, но не вмешивалось в борьбу за власть в Египте после смерти Насера. В мае 1971 года Садат смог переиграть и отправить за решетку своих противников – группу Али Сабри, считавшуюся просоветской, и укрепить свою власть. Но без каких-либо успехов в деле освобождения оккупированного Израилем Синая его положение оставалось шатким. Поэтому новый президент Египта начал двойную игру.

С одной стороны, он сделал вид, будто идет на укрепление отношений с СССР, заключив с ним 15 мая 1971 года договор о дружбе и сотрудничестве. Тем самым он рассчитывал максимально насытить свои вооруженные силы советским оружием для возможной войны против Израиля. Для советского руководства нужны были видимость сохранения прежних отношений и даже их формализация как для самоутверждения, так и для торга с США[10].

С другой стороны, Садат начал контакты с США, которым принадлежали его истинные симпатии, в тщетной надежде, что Вашингтон «окажет давление» на Израиль, заставив его пойти на уступки. Завязалась переписка между Садатом и президентом США Никсоном. Но пребывание советских войск на территории Египта было серьезнейшим препятствием для сближения с США, а в Вашингтоне не очень доверяли новому президенту Египта.

1 марта 1971 года Садат посетил Москву, пытаясь убедить советское руководство дать ему больше оружия и делая все необходимые заверения в дружбе и о готовности к «совместной борьбе против империализма».

Комплименты в адрес Советского Союза давались ему без труда. 10 июня 1971 года он заявил в публичной речи: «Наша дружба с СССР не временная, а принципиальная дружба, не этапная, а постоянная. Мы выступали и всегда будем выступать вместе в едином «антиимпериалистическом революционном фронте»123. В этой же речи президент отметил, что Советский Союз «без колебаний предоставляет весь свой опыт в распоряжение молодых независимых государств, борющихся за развитие своей экономики и защиту независимости, не выдвигая никаких условий. Это – действительность, в которой мы живем, а не слова, которые мы слышим»124.

Но поставки военного снаряжения из Советского Союза замедлялись. Росли раздражение и непонимание между Москвой и Каиром. Садат съездил в Москву в середине октября 1971 года, чтобы урегулировать разногласия. 1 февраля и 27 апреля 1972 года (накануне встречи Брежнева с Никсоном) он также побывал в Москве.

Садат убедился, что арабо-израильский конфликт потерял свое значение в советской внешней политике. Советский Союз не собирался жертвовать разрядкой для того, чтобы удовлетворить требования Садата. Встреча Брежнева и Никсона вызвала у Садата величайшие подозрения – он опасался договоренности за свой счет. В послании Брежнева от 6 июля 1972 года, направленном Садату, были лишь общие слова о содержании переговоров с Никсоном и устные заверения о продолжении советской поддержки арабов125.

Садат решил действовать. 7 июля он информировал советского посла Владимира Виноградова, что 15 тыс. советских специалистов должны покинуть Египет к 17 июля126. Он потребовал, чтобы из Египта было удалено все вооружение, которое использовалось непосредственно советскими военнослужащими.

Некоторые полагают, что не случайно это решение последовало за контактами с США, предпринятыми незадолго до этого. Но правильнее было бы считать это решение лично садатовским. Оно витало в воздухе. Садату нужно было сократить опасное для него советское военное присутствие, вызывавшее недовольство в вооруженных силах и среди населения, и сделать жест в сторону американцев. Если жест не удавался, то оставался еще военный выбор, а свободу действий в случае военного выбора сковывало бы присутствие советских войск.

А.С. Кулик. Надо учитывать психологическую особенность Садата, его комплексы человека, который всегда хотел быть наверху, но оказался в подчиненном положении у Насера. Он даже не был вторым человеком в стране. Когда он оказался у власти, он стремился все делать наоборот по сравнению с тем, что делал Насер. Отсюда его курс на сближение с Соединенными Штатами и на мир с Израилем и отстранение от СССР и даже враждебное отношение к СССР.

Личные психологические комплексы Садата накладывались на политический расчет и трезвый ум египетского феллаха.

Автор127. Садат знал, что с самого начала советское руководство ему не доверяло?

В.М. Виноградов (бывший посол СССР в Египте, бывший заместитель министра иностранных дел СССР). Он чувствовал. Конечно, с нашей стороны были всякого рода задержки и в ответе на его послания, и в реальных поставках. Американцы, зная черты Садата – взрывной характер, подозрительность, мнительность, – умело их использовали. Вот была встреча Брежнева с Никсоном в Москве в мае 1972 года. Садат очень ее боялся, потому что опасался договоренности за свой счет. Вышло коммюнике. Там была только одна фраза – о том, что обе стороны договорились вступить в переговоры о сокращении поставок вооружений на Ближний Восток. Ничего страшного. Но для него это было прямым свидетельством, будто мы стараемся его обмануть.

Автор. Если отвлечься от эмоций, от очень неприятных для СССР форм, в которых Садат проводил свой курс, была ли все-таки объективная основа для пересмотра Египтом своих внешнеполитических приоритетов?

В.М. Виноградов. Для Садата надо было выбирать стратегический курс. Видимо, он понял, что с Советским Союзом он далеко не пойдет. Он знал нашу сдержанность относительно развязывания военных действий. Наше отношение было такое: помогать нашим друзьям надо; но если это могло привести к международной конфронтации, то нужна ли эта помощь нам? Нет. Нужно действовать политическими средствами. Садат знал наши аргументы. И они его раздражали… Шла умелая политическая работа со стороны американцев. С приходом Никсона американцы объявили себя друзьями Египта. Мол, были недоразумения, мы поможем вам, только дайте совет – как. Для Садата освобождение оккупированного Синая из внешнего вопроса стало делом внутриполитической борьбы. Был затронут лично его авторитет. Все в Египте над Садатом посмеивались. В экономике он не разбирался совершенно. Не был сильным политическим руководителем. Случайно попал на пост президента в силу сложившихся обстоятельств. Он должен был искать способ, чтобы самоутвердиться, чтобы отойти от Советского Союза. Он стал предъявлять бесчисленные претензии к Советскому Союзу. Все время говорил, что американские самолеты лучше, чем советские, что артиллерия лучше, что ракеты лучше. Хотя все это спорно. Октябрьская война 1973 года показала превосходство советского оружия.

Автор. Не возникала ли при определенных обстоятельствах у вас мысль о возможном вмешательстве во внутриполитическую борьбу в Египте?

В.М. Виноградов. Это было абсолютно исключено. Курс был взят правильно: во внутренние дела нельзя вмешиваться. Внутренние дела непредсказуемы. Они – результат внутреннего развития.

Автор. Мы где-нибудь в арабских странах нарушали этот принцип?

В.М. Виноградов. Я думаю, нет. Были разные неприятности в обоих Йеменах, Сирии, Ираке, Судане. В Судане было несколько переворотов. Мы не вмешивались никогда.

Автор. У нас в арабских странах таких грехов, типа вмешательства ЦРУ в дела Ирана для свержения Мосаддыка, не было? Я не говорю о восточноевропейских странах и Афганистане.

В.М. Виноградов. Абсолютно нет. Наши люди не обучены этому.

А вот мнение Б.Н. Пономарева128. Садат сначала подписал хороший договор с нами, но он повернул от дружеских отношений, повел дело к разрыву, выгнал наших военных, потом других специалистов. Он не был человеком прогрессивным, умным и грамотным. Затем, жена его – полуангличанка, кажется, с Кипра. Она – типичная дамочка с буржуазными взглядами, цель своей жизни видела в обогащении, в возвеличивании Садата. Дочь вышла замуж, как мне кажется, за богатого нефтяного магната.

Во время съезда Арабского социалистического союза, на котором я был, в Судане произошел переворот, – продолжал Пономарев. – Но сторонники Нимейри собрались с силами и всех арестовали, в том числе коммунистов. Я получил телеграмму из Москвы: «Через Садата повлиять на суданское руководство, чтобы не казнили руководство компартии». Мы с послом поехали на дачу к Садату, километрах в сорока от Каира. Он сидел полураздетый под развесистым деревом. Была жара 40 градусов. На столе стояла бутылка водки и лед. Это в жару-то! Он пригласил нас за стол и налил по полному бокалу. Мы только пригубили. А он на наших глазах выпил полный стакан водки, предварительно бросив туда лед. Мы передали нашу просьбу. У него был прямой провод с Суданом. Он ушел, позвонил, потом вернулся и сказал, что было поздно. Он действительно страдал алкоголизмом. Видимо, этим пользовались люди, которые стремились свернуть Египет с пути дружественных отношений с СССР. Наконец патриотические силы организовались и покончили с ним. С тех пор наши отношения улучшились, стали крепче.

Предполагаю, что личная позиция Б.Н. Пономарева вряд ли нуждается в комментариях.

Высылка советского военного персонала из Египта была воспринята в Москве со смешанными чувствами. Конечно, это было политическое поражение. Конечно, ликвидация военных позиций в такой стратегически важной стране, как Египет, болезненно воспринималась советским руководством. Даже сама форма, в какой стала происходить эвакуация советских военнослужащих, была оскорбительной: в конце концов, их направили сюда по настоятельной просьбе Египта. Но одновременно пришло и чувство облегчения: Советский Союз уходил от угрозы прямого вовлечения в военную конфронтацию. Еще не умерла надежда на разрядку, и решение Садата как бы само собой убирало камень преткновения в отношениях с США.

Когда в ответ на столь драматичный жест ни со стороны США, ни со стороны Израиля не последовало никакой «платы», Садат понял, что войны с Израилем ему не избежать. А для этого нужно было пока продолжать сотрудничество с СССР.

В декабре 1972 года Садат дал распоряжение военному министру Ахмеду Исмаилу информировать советского посла в Каире, что египетско-советское соглашение 1968 года о военно-морских льготах будет продлено еще на пять лет129.

Надежды на сохранение «особых» отношений с Египтом в Москве сохранялись, поэтому военные поставки шли в необходимых размерах, продолжалось экономическое сотрудничество.

Полупобеда, ставшая поражением

Решение начать войну против Израиля было принято Садатом и Асадом летом 1973 года. Они шли на такой величайший военный и политический риск прежде всего потому, что отсутствие движения в деле вывода израильских войск и приемлемого урегулирования ставило их под невыносимое давление общественного мнения внутри своих стран. Египетские и сирийские вооруженные силы, казалось, извлекли уроки из поражения 1967 года, восстановили с советской помощью свою боевую мощь, их мораль казалась высокой, и можно было надеяться на ограниченный военный успех. Конечно же руководители Сирии и Египта понимали, что США не допустят тотального военного разгрома Израиля. Но, как и прежде, они возлагали надежду на то, что в случае неудачи Советский Союз не допустит полного поражения своих друзей.

6 октября 1973 года в три часа дня были нанесены удары с воздуха по израильским позициям на Синае и Голанских высотах. Египетские войска переправились через Суэцкий канал и закрепились на его восточном берегу. Сирийские войска начали наступление на Голанские высоты. Израильтяне сосредоточили все свои силы на северном направлении и, уничтожив почти все сирийские танки, участвовавшие в боях, продвинулись к Дамаску. Однако им не удалось установить господство в воздухе, так как в Сирии была оперативно развернута с советской помощью современная система ПВО. Во время израильского контрнаступления на севере египетские войска на Синае практически бездействовали.

Главным для Израиля был египетский фронт, и именно туда началась переброска основных израильских сил, прекративших интенсивные операции в Сирии.

12 октября Садат приказал начать наступление, но оно захлебнулось, и египетские войска вернулись на прежние позиции. Возможно, они опасались продвигаться вглубь Синая, так как на восточном берегу канала египтяне были прикрыты системой ПВО, расположенной на западном берегу. Возможно, Садат и не хотел реального продвижения египетских войск вглубь Синая.

К этому моменту потери Израиля в живой силе и технике были столь ощутимы, что его руководство обратилось к США с отчаянным призывом о помощи. Когда США приняли решение организовать воздушный мост, Израиль уже потерял около трети своей авиации и более трети танков, запасов некоторых видов боеприпасов оставалось лишь на несколько дней130. Его ядерное оружие «на всякий случай» было выведено на боевые позиции.

Согласно американским источникам, в основе крупных неудач Израиля в начале войны лежала цепь грубейших просчетов Тель-Авива и Вашингтона. Прежде всего, это касалось недооценки египетской армии и ошибки израильской разведки, на информацию которой понадеялось и ЦРУ.

Садат оказался гораздо хитрее и дальновиднее, чем считали израильтяне и американцы, и умел играть по-крупному.

…В июле 2007 года в Лондоне неизвестными был убит Ашраф Марван, зять Гамаля Абдель Насера, сохранивший доверительные отношения с Садатом. Он обосновался в Англии в качестве процветающего бизнесмена, торговца оружием. Оказалось, что перед войной 1973 года он добровольно стал платным агентом Израиля. Подлинность переданных им сверхсекретных документов государственной важности произвела на израильтян впечатление. Ему поверили. В 1973 году он дважды предупреждал израильтян о намерении Египта и Сирии начать войну. Израиль осуществлял дорогостоящую частичную мобилизацию – и впустую. За день до начала октябрьской войны Марван вновь сообщил о планах египетского и сирийского руководства. На этот раз израильтяне ему не поверили и были застигнуты впросак. Но была ли его деятельность в качестве израильского «шпиона» великолепно проведенной многоходовой операцией египетского руководства с целью дезинформировать Израиль о дне Х? На похороны Марвана прилетел сын египетского президента Мубарака и шеф египетской разведки. С таким почетом платного шпиона Израиля не хоронят…

К тому же Никсон уже увяз в уотергейтском скандале и отдал внешнюю политику на откуп Киссинджеру, который первый и последний раз в истории США совместил посты помощника президента по национальной безопасности и госсекретаря США. Как писал в своих мемуарах Никсон, полученное им в Ки-Бискейне (в окрестностях Майами) сообщение со слов Голды Меир о том, что остались считаные часы до начала войны с Сирией и Египтом, «застало нас полностью врасплох. Буквально накануне ЦРУ доложило, что война на Ближнем Востоке маловероятна, а крупные перемещения египетских войск – это очередные ежегодные маневры»131.

Весь драматизм ситуации, в которой оказался Израиль, не сразу дошел до Киссинджера, не говоря уже о Никсоне. Кроме того, Вашингтон оглядывался на арабские страны, прежде всего Саудовскую Аравию, а в Пентагоне имелось сильное проарабское лобби, возглавляемое заместителем министра обороны США У. Клементсом, техасским нефтяником. Его поддерживал соперничавший с Киссинджером министр обороны США Дж. Шлесинджер, который в первые дни был настроен против военных поставок Израилю, полагая, что это в дальнейшем помешает Вашингтону быть «честным посредником» между Израилем и арабами. Правда, тогда и он, и Киссинджер, и сам Никсон были уверены, что повторится сценарий Шестидневной войны 1967 года с быстрым разгромом арабов израильтянами. Поэтому обращения Тель-Авива за помощью нашли отклик далеко не сразу. В ночь с 9 на 10 октября, по приказу Голды Меир умоляя Киссинджера о помощи, посол Израиля в США С. Диниц довольно прозрачно намекнул, что Израиль готов к «крайним мерам»… Позднее было подтверждено, что в эту ночь кабинет министров Израиля принял решение о приведении в боевую готовность ракетных установок с ядерными боеголовками «Джерико»132. Но лишь 13 октября Никсон дал указание о немедленных и массированных военных поставках Израилю на американских военно-транспортных самолетах133.

По данным Пентагона, с 13 октября по 15 ноября 1973 года по воздушному мосту в Израиль было направлено 22 тыс. т вооружений, включая танки, артиллерийские орудия, ракеты и боеприпасы. Переброска военной техники Израилю продолжалась морем134.

Самое разумное, что сделало советское руководство в начале конфликта, – предложило Асаду и Садату добиваться прекращения огня. На тех выигрышных позициях, которые первые дни занимали египетские и сирийские армии, это была бы чистая победа, даже если бы израильтяне их где-то потеснили135. Возможно, что легкий удар по Израилю устраивал бы и США, так как заставил бы израильское руководство всерьез договариваться о мире. Но неудачи Израиля в первые дни оказались большими, чем предполагалось. Израильское руководство вынуждено было воевать всерьез, и США не оставалось ничего другого, как поддержать своего союзника (клиента). То же самое сделал СССР, оказав помощь Сирии и Египту.

Через четыре дня после начала военных действий СССР начал крупнейшую операцию по переброске вооружений самолетами Ан-12 и Ан-22. Они сделали более 900 вылетов, доставив в Сирию и Египет оружие, военную технику и боеприпасы. Подчеркиваю лишний раз, что эти данные взяты из западных источников.

Существенно больше грузов шло морем, но они стали прибывать лишь к концу войны. СССР развернул в Восточном Средиземноморье значительный флот, численность которого, опять-таки по западным данным, достигла к концу октября 96 единиц, включая 34 боевых корабля и 23 подлодки136. Это понималось как предупреждение Израилю против возможных попыток сорвать советские поставки. (В Латакии как раз был потоплен израильскими катерами советский сухогруз.) Советские корабли, очевидно, собирали информацию о ходе боевых действий и наблюдали за передвижениями американского 6-го флота. На Западе истолковали усиление советской Средиземноморской эскадры как признак того, что она может быть использована для поддержки советских войск, если они будут направлены в район конфликта.

Советский военный персонал перегонял танки от портов выгрузки к фронту, управлял радарами, ремонтировал танки и другую военную технику. У автора нет свидетельств того, что какие-либо советники участвовали в боях на фронте. Однако автору, находившемуся в то время в Дамаске, советские военные советники открыто говорили, что за пультами управления сирийской системы ПВО, усиленной сразу после израильских налетов на Дамаск, сидели советские офицеры. Могу подтвердить, что после довольно значительных потерь израильской авиации налетов на Дамаск больше не было.

С 16 по 19 октября в Каире находился член политбюро ЦК КПСС, председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин. Он пытался убедить Садата, что нужно было добиваться прекращения огня. Положение на фронте складывалось неблагоприятно для египтян, и Садат выступил с этим предложением.

16 октября израильтяне форсировали Суэцкий канал на стыке двух египетских армий в районе Большого Горького озера и стали наступать по направлению к Каиру и вдоль восточного берега канала к Красному морю. Как и в 1967 году, они игнорировали решения Совета Безопасности ООН о прекращении огня и продолжали наступление вплоть до 25 октября.

Главную роль в прекращении 25 октября боев на египетско-израильском, а 26-го – на сирийско-израильском фронтах сыграла позиция СССР и США.

9 и 12 октября 1973 года Совет Безопасности ООН рассматривал ситуацию, сложившуюся на Ближнем Востоке. СССР настаивал на том, что выход из создавшегося положения нужно искать прежде всего в выводе израильских войск с оккупированных арабских территорий. США требовали прекращения огня и отвода войск сторон на линии разграничения, существовавшие до вой ны 1973 года.

Представители СССР и США активизировали прямые контакты. С 20 по 22 октября в Москве Государственный секретарь США Генри Киссинджер встречался с Леонидом Брежневым и Андреем Громыко. Они выработали проект резолюции по ближневосточным вопросам, который правительства СССР и США совместно внесли 22 октября на рассмотрение Совета Безопасности. Египет поддержал этот проект.

23 октября Совет Безопасности большинством голосов принял резолюцию № 338, которая предусматривала немедленное прекращение огня и всех военных действий с оставлением войск на занимаемых ими 22 октября позициях. (Представитель КНР в голосовании не участвовал.) Призыв к прекращению огня выдвигался вместе с требованием практического осуществления резолюции Совета Безопасности ООН № 242.

Египет заявил о своей готовности выполнить резолюцию № 338 и прекратить военные действия на взаимной основе. О согласии с этой резолюцией сообщило и правительство Израиля.

Однако в ночь на 23 октября израильские войска начали наступление как на восточном, так и на западном берегу Суэцкого канала. Им удалось перерезать дорогу, связывающую Каир с Суэцем, выйти к Суэцкому заливу и фактически окружить 3-ю египетскую армию, которая удерживала позиции на обоих берегах канала в его южной части.

По просьбе Египта 23 октября было созвано экстренное заседание Совета Безопасности, на котором голосами 14 государств (КНР в голосовании не участвовала) была принята новая резолюция, внесенная СССР и США, содержавшая требование немедленного прекращения на Ближнем Востоке огня и всех военных действий, а также возвращения войск на позиции, занимаемые ими 22 октября.

Однако Израиль продолжал наступление.

«Обычно спокойный и не предрасположенный к крутым действиям, Брежнев был вынужден 23 октября по «горячей линии» передать Никсону отнюдь не дипломатическое послание, – пишет Е. Примаков. – В нем говорилось: «Почему Израилем допущено вероломство – Вам виднее. Мы видим единственную возможность исправить положение и выполнить договоренность – заставить Израиль немедленно подчиниться решению Совета Безопасности». В послании содержался намек на то, что бездействие США приведет к краху разрядки: «Слишком многое поставлено на карту – не только на Ближнем Востоке, но и в наших отношениях». В США поняли серьезность ситуации. В тот же день Никсон ответил, что Соединенные Штаты «берут на себя ответственность за то, чтобы полностью прекратить военные действия со стороны Израиля». «Мы с Вами достигли исторического урегулирования, – говорилось в послании Никсона Брежневу, – и мы не позволим, чтобы оно было взорвано».

Однако Израиль продолжал игнорировать требования Совета Безопасности ООН прекратить огонь и отвести войска на занимаемые ими позиции в момент принятия резолюции № 338. В Москве шло бурное заседание политбюро. Эмоции прибавились в результате того, что по специальному телефону Садат умолял сделать все, чтобы «спасти его и египетскую столицу, которую окружают израильские танки». Немедленно запрошенный главный советский военный советник в Каире доложил Брежневу, что Садат потерял голову, когда узнал, что несколько израильских танков перешли через Суэцкий канал, но непосредственной угрозы Каиру нет. Несмотря на это сообщение, ряд членов политбюро высказались за принятие острых военно-политических мер»137.

Советское правительство в специальном заявлении, опубликованном 24 октября, потребовало, чтобы Израиль немедленно прекратил огонь и все военные действия и отвел свои войска на линию прекращения огня 22 октября, и предупредило «о самых тяжелых последствиях», которые повлечет продолжение «агрессивных действий против Египта и Сирии»138.

Брежнев послал Никсону срочное послание: «Если Вы найдете невозможным действовать вместе с нами по этому вопросу, мы вынуждены будем столкнуться с необходимостью срочно рассмотреть вопрос о том, чтобы предпринять необходимые односторонние шаги»139.

24 октября в СССР была объявлена повышенная боеготовность семи дивизий воздушно-десантных войск. Некоторые западные аналитики считают, что часть этих войск могли послать, чтобы спасти окруженную египетскую 3-ю армию. Автор не уверен, что именно такими мотивами руководствовались советские лидеры, были ли просчитаны возможные ответные действия США. Скорее всего, это был просто сигнал США и Израилю, что СССР не может допустить разгрома Египта. Но американская реакция оказалась чрезмерной: была объявлена тревога в американских ядерных силах. Эта акция бросила в дрожь американских союзников. Американские источники утверждают, что акция была блефом, предпринятым Киссинджером без ведома Никсона, который одобрил ее постфактум. Имевшая все основания не ожидать такого поворота событий советская сторона приняла американское предложение направить гражданских наблюдателей140.

Холодная война имела свои неписаные правила, которые определяли, как сосуществовать и избегать столкновения. Заглянув в бездну, обе державы остановились и сделали по шагу назад. Израильтяне прекратили военные действия, но не вернулись на позиции, которые они занимали 22 октября. И в советских парашютно-десантных дивизиях, и в американских ядерных силах состояние повышенной боевой готовности было 25 октября отменено. «Возможно, в ходе кризиса я немного погорячился», – сказал президент Никсон советскому послу Добрынину141. В конце концов, зачем США была нужна проблематичная победа Израиля над Садатом, который уже убрал советские войска из Египта и тайно выразил готовность к сотрудничеству с США на антисоветской основе? Зачем СССР нужно было посылать войска для спасения режима, курс которого был сомнительным?

25 октября Советский Союз согласился с предложением непостоянных членов Совета Безопасности, чтобы войска ООН, направленные для наблюдения за прекращением огня, не включали войска пяти великих держав, но позволяли находиться при них наблюдателям из США и СССР.

Война 1973 года описана в мировой литературе – и советской, и арабской, и западной – достаточно подробно. Поэтому уделим больше места советским оценкам событий, ранее не публиковавшимся.

Автор142. Есть мнение американских исследователей, будто советское руководство до весны 1973 года было против войны арабов с израильтянами, а потом в результате борьбы различных фракций в советском руководстве те, кто знал, что эта война подорвет разрядку, и стремился к подрыву разрядки, стали подталкивать к началу военных действий.

Е.Д. Пырлин. Это до предела упрощает проблему. Дело не в том, что кто-то хотел подорвать разрядку: до самого последнего времени наше руководство выступало против войны и было какое-то единство мнений.

Автор. Хотя учили египтян форсировать канал, поставляли им понтонные мосты.

Е.Д. Пырлин. На первой же беседе с Косыгиным после смерти Насера Садат говорил: «А где понтонные мосты?» Косыгин разбудил ныне покойного Василия Васильевича Кузнецова, который заснул на переговорах: «Где понтонные мосты?» «Поставили понтонные мосты», – ответил тот. «Проследите, чтобы их не украли, как тот радар», – сказал Косыгин. Но дело не в этом: готовиться к войне и начинать войну – разные вещи. Примерно в июне 1973 года в нашем руководстве поняли, что терпение у арабов лопнуло. Если мы будем и дальше призывать к сдержанности, это может выйти нам боком.

Автор. Хотя никто не знал, что боком уже вышло. Садат уже тогда начал договариваться с американцами.

Е.Д. Пырлин. Но в это не хотели верить. Поэтому решили примерно так: как хотите, ребята, ввязывайтесь в войну, смотрите сами, что у вас получится.

Автор. В их успех не верили?

Е.Д. Пырлин. Очень сомневались.

А вот интерпретация событий, которую дал тогдашний посол в Египте В.М. Виноградов143.

Автор. Вы знали о готовящейся войне?

В.М. Виноградов. Я получил указание из Москвы сообщить президенту Садату, что в связи с напряженной ситуацией советское руководство приняло решение эвакуировать женщин и детей. Мы вывозили их ночью. Некоторых отправили теплоходом «Тарас Шевченко». Я не думаю, чтобы эти действия могли остаться незамеченными израильской разведкой. 6-го утром президент Садат пригласил меня к себе и сказал: «События развиваются напряженно. Израиль наглеет. Я хотел бы, чтобы вы находились все время рядом со мною. Всегда будьте там, где бы я мог с вами связаться по телефону». Едва я приехал в посольство, как Садат вызвал меня по городскому телефону: «Мы на восточном берегу Суэцкого канала». Затем со мной говорил военный министр.

Автор. Действительно ли Садат боялся наступать дальше, когда египтяне были на восточном берегу канала? Действительно ли ему достаточно было сделать жест – заявить, что это победа, и сказать американцам: «Давайте действуйте, развязывайте узел»?

В.М. Виноградов. Садат не ожидал, что египетские войска смогут форсировать канал за три часа, а не за трое суток, как планировалось. Потери при форсировании таких крупных водных преград должны были, по расчетам, составить много тысяч человек, до 30 % атакующих. Все оказалось гораздо проще и успешнее, с гораздо меньшими потерями. Армия оказалась подготовленной с помощью Советского Союза. Оружие было отличным. Египетская армия действительно совершила героический прыжок во имя благородных целей. Тут спору нет. Но некоторые считают, что все это было разыграно. Нельзя объяснить многих событий. Когда 2-я и 3-я армии высадились на восточном берегу канала, между ними оставались несомкнутые фланги. Почему? Азбука военных действий требует внимания к стыкам войск. Остался один израильский пост на восточном берегу, именно на том месте, где затем израильские танки переправились через Суэцкий канал в районе Горьких озер. Основные израильские силы были сосредоточены на севере против Сирии. Садат не пошевелил пальцем, чтобы провести дальнейшее наступление. Он дождался, пока Сирия была обессилена. Но после этого никто не мешал израильтянам двинуть войска на юг. Король Иордании Хусейн предлагал Садату и Асаду свою помощь. Асад согласился. Садат был против. Израильтяне сильно подорвали престиж американской техники. Египтяне воевали достаточно серьезно. Уничтожили целую бронетанковую бригаду.

Автор. Был ли сговор Садата с американцами и израильтянами?

В.М. Виноградов. Это – гипотеза, правильность которой может подтвердить только раскрытие секретных документов. Политические цели президента Садата – сотрудничество с американцами. Нужно было, чтобы американцы появились в какой-то благородной роли. Небольшое контролируемое поражение израильской армии и победа египетской армии обеспечили бы появление американцев в роли миротворцев. Когда после резолюции Совета Безопасности от 22 октября о прекращении огня продолжалось израильское наступление и израильтяне все больше и больше расширяли плацдарм на западном берегу, Садат звонил мне по телефону каждые два часа: «Американцы – обманщики. Они меня надули». В чем они обманщики? В Каире началась паника. Садат был в очень унизительном положении. Он обратился за помощью к Советскому Союзу и США, чтобы они прислали воинские контингенты – совместно или раздельно, если какая-то из держав откажется, – для того чтобы остановить наступление израильтян. Советское правительство предложило американцам послать воинские контингенты – и советский и американский, чтобы прекратить нарушение резолюции Совета Безопасности. Было сказано, что, если американцы откажутся, мы будем действовать сами. И вот тут-то израильтяне остановились, очевидно по сигналу из Вашингтона.

Автор. Это когда в СССР была объявлена тревога в воздушно-десантных войсках?

В.М. Виноградов. Я тогда об этом не знал.

Мнение В.М. Виноградова не особенно расходилось с оценками военных.

Автор. Было ли какое-то решение позволить арабам начать войну? Давало ли советское руководство арабам карт-бланш или это было без нашего позволения?

Работник ГРУ. Без нашего одобрения. Это я твердо могу сказать. Нам докладывали, что идет подготовка. Но мы не собирались ударять кулаком по столу. Мол, решайте сами – это ваше дело. Но мы не просчитали правильно итоги обеих войн. В 1967 году для нас неожиданным было поражение, а в 1973 году так же неожиданными были довольно успешные действия арабских армий на первом этапе. Предполагалось, что арабов быстро побьют. Мы заранее дистанцировались от них.

Автор. Почему?

Работник ГРУ. Впечатление 1967 года и несколько позорных неудач египтян во время «войны на истощение».

Автор. Мне рассказывали наши военные о реакции на потопление израильтянами советского судна в Латакии. Дело якобы обстояло так: когда Л.И. Брежневу доложили, он сказал: «Принять меры!» Какие меры – спросить не решались. Спустили команду по цепочке, в том числе командующему Средиземноморской эскадрой: «Принять меры!» Тот спустил ту же самую «команду» на боевые корабли. И какой-то командир эсминца, почесав в затылке, отдал приказ: «Орудия к бою!» Так же поступили и другие. Приняли ответственность на себя. Израильские летчики стали держаться подальше от советских военных кораблей и транспортных судов. Но если бы что-то случилось, те, которые приняли на себя решение, отвечали бы головой. Так было?

Работник ГРУ. Так могло быть. Это очень похоже на правду. Брежнев и его окружение просто боялись принимать решения, хотели, чтобы все делалось само собой.

В ответ на тот же вопрос Е.Д. Пырлин ответил: «Брежнев мог еще сказать: «Принять необходимые меры».

Автор. Считаете ли вы, что был сговор египтян с американцами?

Работник ГРУ. Был сговор. Разведка в одной из стран докладывала, что Киссинджер и Садат договорились о развязывании регулируемой небольшой операции.

Автор. Вы считаете, что Киссинджер договорился с Садатом о рамках ведения войны?

Работник ГРУ. Он дал понять, чего он ожидает. Единственное, что не могу пока точно сказать: кто из израильского руководства знал о такой договоренности, о таком варианте войны. У них была сложная расстановка сил в руководстве. Но вот факт: у израильтян были проведены трубопроводы, чтобы в случае начала военных действий залить весь Суэцкий канал нефтью и поджечь. Стена огня, не переправишься. И эта система не сработала.

Автор. Может быть, случайность или упредительный удар египтян? Я читал о действиях египетских коммандос.

Работник ГРУ. Слишком много случайностей. Израильтяне знали по крайней мере за сутки, что завтра – война. Скрыть приготовления к войне было невозможно.

Автор. Уже наши люди эвакуировались.

Работник ГРУ. Ну да, когда наши самолеты стали летать, теплоход подошел. Премьер-министр Израиля Голда Меир объявила мобилизацию. Но американцы сказали: «Ни в коем случае первыми не начинайте».

Автор. Вы считаете, что это не ошибка в оценке египетских и сирийских намерений, а просто распределение ролей?

Работник ГРУ. Я считаю, что было распределение ролей.

Автор. А смысл?

Работник ГРУ. Садат получал внутри Египта имидж победителя. Приглашал американцев для урегулирования, окончательно вытеснял русских. Американцы давали гарантии и Тель-Авиву, и Каиру. Вторая цель – свергнуть баасистское правительство в Дамаске. Ведь Садат сразу остановил наступление, когда израильтяне стали бить сирийцев. Но израильтяне не успели.

Автор. Я был там, в Дамаске, и видел, что успели подойти иракские бронетанковые части, а советские специалисты развернули новую систему ПВО. Сирийская отборная бронетанковая бригада, которой командовал брат Асада, так и не была брошена в бой – охраняла президента. Режим держался.

Работник ГРУ. А дальше война развивалась по своим законам. Израильтянам не нужно было перемирия, пока они не нанесут удара по египтянам.

Автор. Каково было отношение к войне советского руководства?

Работник ГРУ. Нам война была не нужна, ее боялись. Ситуация «ни мира, ни войны» нас устраивала. Мы не хотели сталкиваться с американцами. Но мы не могли, естественно, удержать арабов. Когда война началась, она вышла из-под контроля – и из-под нашего, и американского.

Автор. Советское руководство категорически было против уничтожения Израиля. М.В. Зимянин, главный редактор «Правды», а затем секретарь ЦК КПСС, сказал мне в 1973 году, когда я прилетел из Сирии: «Если бы была угроза существованию Израиля, то вместе с американскими «зелеными беретами» там оказались бы и наши парашютисты».

Работник ГРУ. Эта фраза точно отражала настроения нашего руководства.

Скольжение по наклонной плоскости

1973 год, казалось бы, означал успех советской политики на Ближнем Востоке. Арабо-израильская война кончилась вничью. В тех специфических условиях, которые сложились в регионе, для Израиля отсутствие победы означало поражение от арабских армий, снабженных советским оружием и обученных советскими инструкторами. Советский Союз продемонстрировал – в отличие от кризисов 1956 и 1967 годов – возросшие возможности проецировать свою военную мощь: сосредоточивать военно-морские силы в Восточном Средиземноморье, обеспечивать как морские коммуникации в Сирию и Египет, так и контрбаланс вероятному американскому вмешательству в конфликт. Одновременно стали зримыми возможности советской военно-транспортной авиации при организации воздушных мостов в Египет и Сирию. Наконец, были проявлены политическая воля и готовность идти на риск, чтобы не допустить поражения Египта и Сирии, в то время как США опять проявили себя произраильской и антиарабской силой. Нефтяное эмбарго больно ударило по западному миру, а возросшие цены на нефть создали кризисные явления в западной экономике, но принесли ощутимые прибыли СССР. (Впрочем, результаты повышения цен были в конечном счете благотворными для ускорения структурной перестройки западной экономики, уменьшения потребления энергии и сырья на единицу валового внутреннего продукта, но это другой вопрос.)

Казалось бы, и актеры на ближневосточной сцене, и их роли были такими же, как в 1967 году, и они должны были разыгрывать действо по прежнему сценарию, но развитие событий пошло в другом направлении. В чем же дело? Конечно, не просто в личности Садата.

Советский Союз действительно стал ближневосточной державой и получил военно-политические позиции в Египте «по приглашению» потому, что его политика в 50–60-х годах соответствовала общему направлению политического процесса в регионе. Но само противостояние «арабы против Запада» стало приобретать другое содержание. Речь уже не шла о стремлении обретших политическую независимость государств максимально – и чрезмерно – отстраниться политически от прежних метрополий и всего Запада, олицетворяемого теперь его лидером и покровителем Израиля – США. Местные политические элиты, как им казалось, получили возможность самим определять свою судьбу внутри арабских стран. Развитие внутренней социально-политической ситуации шло не в том направлении, что в 50–60-х годах.

В этом смысле Египет опять был пионером, обозначая тенденцию развития в арабском мире. Садат лишь наложил на объективный процесс отпечаток своей личности. Его действиям способствовал режим сильной президентской власти, унаследованной от Насера.

Несмотря на решительное ограничение крупного помещичьего землевладения, деятельности иностранного капитала, значительной части крупной и средней местной буржуазии, в Египте проявились естественные для режима тенденции, так сказать, к обуржуазиванию верхушки государственного, административного и военного аппарата. Серьезных преград этому процессу, кроме личной позиции президента Насера, не существовало. Рядом с египетской бюрократией и внутри ее росла на подрядах, спекуляции, просто на воровстве и взяточничестве «паразитическая» буржуазия. В деревне окреп слой богатых фермеров. Они превратились в доминирующую силу за пределами крупных городов, и объективные интересы этого класса, не совпадавшие с курсом на углубление радикальных преобразований и реформ, давили на верхи даже в последние годы правления Насера. «Национальная» египетская буржуазия оказывала все большее сопротивление мерам, которые заставляли ее жертвовать личными и классовыми интересами во имя туманных общенациональных целей.

Египетский правящий класс – сложный конгломерат, состоящий из верхушки административного и военного аппарата, «паразитической» буржуазии и «национальной» буржуазии, опирающейся на фермеров, городских торговцев и ремесленников, стремился освободиться от пут, мешавших его развитию. Верхние слои египетского общества, напуганные радикальными преобразованиями, были готовы на сделку с кем угодно, лишь бы помешать их углублению. Они не хотели идти на уступки низам и стремились использовать государственный сектор в своих собственных, а не в общенациональных интересах. Появился еще один важный фактор ближневосточной жизни – финансовое и политическое могущество нефтяных монархий Аравии, которые поощряли капиталистические тенденции внутри египетского общества.

Можно сказать, что в Египте к началу 70-х годов созрели возможности для бескровной смены курса. Такова была тенденция, и речь идет именно о ней, а не о тех, кто ее конкретно олицетворял.

Для поднявшихся или поднимавшихся представителей новых сил – буржуазии, городской или сельской, родившейся демократическим путем снизу (фермеры, торговцы, предприниматели) или сверху (бюрократическая, спекулятивная, подрядная буржуазия), как и для интеллектуальной элиты с ее либерально-демократическими или религиозными традициями, было естественным держаться на расстоянии от чуждого им по идеологии, по политическим и социальным структурам Советского Союза и стремиться к сотрудничеству с Западом.

Элементы модели, скопированной с советского образца, оказались неэффективными для социально-экономического развития, а военное противостояние Израилю истощало ресурсы Египта. Когда открылась возможность избавиться и от войны (пусть дорогой ценой), и от прежнего социально-политического устройства, и от прежних полусоюзнических отношений с СССР, это было решительно и быстро сделано переродившейся египетской политической элитой.

Как сейчас представляется, поворот Садата от революционного авторитаризма к рыночной экономике, то есть к капитализму, через установление либерально-авторитарного режима был исторически оправдан. Но если бы на его месте был лидер более крупного калибра, например сам Насер, то он бы мог все это сделать и продолжая получать помощь от СССР, и больше получив от США.

Е.Д. Пырлин144. Первые симптомы того, что Насер мог пойти по садатовскому пути, были.

Автор. Но был ли он как личность приемлем для американцев? Слишком много он нанес им политического, и не только политического, ущерба.

Е.Д. Пырлин. Египет важнее отношения к личности.

Против этой тенденции и как будто бы на интересы СССР работало сотрудничество США и Израиля – отождествление интересов Запада с «сионистскими замыслами». Но ведь было ясно, что «израильская экспансия», «сионизм», «палестинская проблема» давно стали политической риторикой, разменной монетой для большинства арабских руководителей. Клятвы верности палестинскому делу, освобождению Восточного Иерусалима с его мусульманскими святынями стали средством дополнительной националистической и религиозной легитимизации арабских политических элит, находившихся у власти. Антиизраильские заявления принципиально не затрагивали отношений большинства арабских правительств с главным покровителем Израиля – США. А раз так – они не играли существенной роли для СССР. Правда, исключение составляли до поры до времени страны, находившиеся в состоянии прямой конфронтации с Израилем, – Сирия и Египет, но, как показала политика Садата, опора на СССР тоже не была принципиально важной.

Конечно, не везде векторы политического процесса были направлены в одну сторону. В нескольких арабских странах развитие еще несколько лет шло влево (Южный Йемен, Алжир, Ливия, в какой-то степени Сирия), что позволяло режимам, существовавшим там, находить точки соприкосновения с СССР на прежней «антиимпериалистической» основе с широким набором антиизраильских высказываний.

Оговоримся, что неудача революционно-авторитарных режимов отнюдь не означала, что эта модель везде стала непривлекательной: в различных районах мира часы показывали разное историческое время. Поэтому эксперименты такого рода, вызванные противоречиями периферийного капитализма, продолжались или развивались. От Южного Йемена до Анголы, от Эфиопии до Мозамбика, от Конго до Афганистана многие элементы советской модели социально-политического устройства еще находили поклонников и в 80-х годах.

Но главное, что воздействовало на советскую политику на Ближнем и Среднем Востоке, – внутренняя обстановка в СССР и других социалистических странах. На пике военного могущества сама административно-командная система, созданная в Советском Союзе и навязанная десятку других стран, сталкивалась со все большими трудностями. Экстенсивное развитие за счет низко оплачиваемого труда многих десятков миллионов человек и богатейших природных ресурсов шестой части планеты выдохлось. Советский Союз и другие социалистические страны оказались не в состоянии вступить в новую эру. Сам характер общества и системы тормозил рост и инновации, качественное развитие. Нарастали кризисы – индустриальный, сельскохозяйственный, сырьевой, экологический, социальный, интеллектуальный, национальный, нравственный.

Единственное, что пока развивалось ценой бесчисленных жертв, перекоса всей социально-экономической структуры советского общества, – это производство орудий смерти, военной техники. И по этому критерию – то есть по способности многократно уничтожить все человечество – СССР был сверхдержавой.

Поражение США во Вьетнаме и достижение примерного военно-стратегического паритета между СССР и США, казалось бы, делало бессмысленным дальнейшее повышение ставок, давало возможность открыть эпоху разрядки. В Европе, как показывал Хельсинкский процесс, для нее были реальные перспективы. Но советское руководство не было готово к подлинной разрядке за пределами каких-то чисто военных договоренностей. Видимо, опыт и «оттепели» 1953–1956 годов, и Пражской весны 1968 года слишком хорошо напоминал, что ослабление авторитарного режима, почти любые щели в человеческих и деловых контактах с Западом немедленно становятся угрозой для системы, так как ставят под вопрос ее право на существование в глазах собственного населения и ее устойчивость. «Империалисты» просто должны «угрожать» социализму, чтобы он продолжал существовать. К разрядке не был готов и Запад. Правительства Запада достаточно последовательно проводили политику конфронтации, начиная с послания Г. Трумэна конгрессу США в марте 1947 года и кончая заявлениями Рейгана о советской «империи зла». Победа неоконсерваторов в ведущих странах Запада в конце 70-х – начале 80-х годов ужесточила их подход к отношениям с СССР.

Война 1973 года с полупобедой-полупоражением Израиля вновь настроила против СССР значительную часть влиятельной еврейской общины на Западе и способствовала срыву разрядки, хотя и не была, как представляется автору, решающим фактором этого процесса. Антисионистская кампания в СССР, одобренная сверху, была направлена против Израиля и влиятельных еврейских сил на Западе, но на деле приняла скрытый, и порой не очень скрытый, антисемитский оттенок. Это затруднило диалог и с евреями, и с либералами на Западе. А в самом советском обществе все более значительная часть евреев чувствовала себя отчужденной, и это было дополнительным элементом кризиса системы.

В «третьем мире» Москва и Вашингтон решительно не понимали друг друга и руководствовались разной логикой. Для США разрядка в Европе означала сохранение в «третьем мире» статус-кво. Но в Африке и кое-где в Азии Запад замешкался в 70-х годах с уходом, как Англия и Франция на Ближнем и Среднем Востоке в 50-х годах. В результате на смену колониальным властям в одних странах и феодальным монархиям – в других пришли революционно-авторитарные режимы, настроенные резко антизападно. Они стали получать военно-политическую и кое-какую экономическую поддержку СССР. Враждебная реакция на это США, конечно, была чрезмерной, но в любом случае конфронтация во всем мире усилилась. Для руководства СССР временные успехи новых друзей как бы подтверждали правоту прежних постулатов в советской политике и все больше отдаляли ее от действительности. Разве Вьетнам не показал, что в «третьем мире» США («империализм») могут отступить?

Отработанный пар прежних мессианских лозунгов принимался за свежий импульс распространения социалистических идей.

Инерция и ошибки Запада лили воду на мельницу иллюзий в Москве. И некоторые события в Азии, Африке и Латинской Америке, казалось, подтверждали правильность стратегии ослабления позиций Запада за счет периферии – «третьего мира».

Слишком долгое сопротивление ходу истории в португальской колониальной империи привело к радикализации руководства национально-освободительных движений, и они оказались восприимчивы к набору советских лозунгов и к копированию советских политических структур. В еще большей степени это оказалось действенным в Эфиопии, где императорский феодальный режим задержался с уходом с исторической арены, и его столкнули в пропасть засуха, голод и офицерство, все больше крутившее руль влево.

В Латинской Америке радовали кремлевских долгожителей молодые революционеры из Никарагуа, словно сошедшие с плакатных романов-идеологем вроде «Как закалялась сталь» Н. Островского. В Южном Йемене Национальный фронт всерьез преобразовывался в коммунистическую партию, хотя слово «коммунизм» там избегали употреблять.

Сигналы, приходившие из стран «социалистической ориентации», в Москве расшифровывать не хотели. И если раньше политические союзники СССР выступали как революционеры, партизаны, борцы и ценой небольших советских вложений наносили большой ущерб «проимпериалистическим» режимам, то теперь все обстояло иначе. С конца 70-х годов просоветские режимы вели войны против «контрреволюционеров», «бандформирований», «контрас», «реакционеров», «наймитов империализма» (Ангола, Мозамбик, Эфиопия, Никарагуа, Камбоджа), что влетало СССР в копеечку.

Трагический шаг в отношениях с Афганистаном уже был запрограммирован. Но принимать желаемое за действительное – обычная практика высшей советской иерархии, и от кремлевских геронтократов вряд ли можно было ожидать чего-либо другого. За противодействие ходу исторического развития приходилось расплачиваться и политически, и морально, и материально, а в Афганистане – и жизнью советских граждан.

Чем больше углублялся кризис социалистической системы, чем яснее были неудачи тех режимов, которые восприняли некоторые элементы советской модели, тем громче в Москве звучали голоса защитников теории «социалистической ориентации», тем упрямее на практике и в начале 80-х годов продолжалось сотрудничество с «революционными демократами». Хотя международные реалии подталкивали советское руководство на расширение связей с умеренными (будь то Марокко или Турция), иметь дело с лидерами, не скупившимися на клятвы в приверженности дружбе с Советским Союзом и «социализму», было проще и приятнее.

Советское руководство, в отличие от американского, по-прежнему считало, что разрядка – это для Европы и, может быть, Дальнего Востока, а в «третьем мире» надо поддерживать «революционный процесс», то есть ослаблять и подрывать позиции «противника». Единство мира игнорировалось. При этом все больше утрачивалось чувство меры и возможностей.

Правда, необходимость взаимопонимания и сотрудничества чувствовалась обеими сторонами. Обе державы находили области прагматического взаимодействия, параллельных курсов или в ряде случаев стремились хотя бы не углублять своих противоречий. Так они действовали и в ирано-иракском конфликте, и на Африканском Роге. Но это были исключения.

Второстепенным, но достаточно важным фактором, определявшим политическое поведение СССР на Ближнем и Среднем Востоке, стал Китай. Разрыв союза с Китаем и превращение в тот период тесного сотрудничества во враждебные отношения были самым крупным дипломатическим поражением СССР с начала холодной войны.

(Это большая и сложная тема. Разрыв был скорее закономерностью, а не результатом тех или иных выходок Хрущева и ошибок дипломатии. Двум медведям было тесно в «коммунистической избушке», да и у США никогда не было территориальных проблем с Китаем. Тайвань – особый разговор, но они договорились или просто поняли друг друга.)

Конфликты вплоть до вооруженных, на колоссальной по протяженности границе, раскол международного коммунистического движения, сближение Китая с США – все это создавало новые условия в мировой политике. На Ближнем и Среднем Востоке Китай в те годы не мог быть конкурентом Советского Союза ни в плане военном, ни в экономическом, ни в политическом. Однако Пекин почти всегда говорил «нет», если Москва говорила «да», и наоборот; ухаживал за палестинцами, всеми левыми и коммунистами в регионе, настраивая их против СССР. Это заставляло Москву «доказывать» свои «антиимпериализм» и «революционность», что усиливало догматически-мессианский настрой в политике и затрудняло прагматические шаги.

Однако главным и определяющим во всем «третьем мире» для СССР оставалось соперничество с США. Оно охватывало политическую, военную, экономическую области. Но именно в экономике СССР ничего серьезного не мог противопоставить Западу. Даже конкурентоспособность на уровне 60-х годов ушла в прошлое, и оторванному от экономических реалий советскому руководству все с большим трудом удавалось изыскивать средства для подведения хоть какой-то экономической базы под политику в «третьем мире», в том числе и на Ближнем и Среднем Востоке.

Отметим, что нет критериев для того, чтобы определить, выгодным или убыточным для СССР было экономическое сотрудничество со странами Ближнего и Среднего Востока. Дело не только в отрыве цен советских товаров от их действительной общественной стоимости. Дело и в отдаче средств, вложенных внутри СССР и за границей.

Советские расходы на строительство высотной Асуанской плотины были формально полностью покрыты египтянами. Весь долг выплачен. Является ли это выгодным экономическим вложением капитала для Советского Союза, учитывая, что СССР брал всего лишь 2,5 % годовых, а затраты на строительство плотины (по политическим соображениям, видимо) превышали первоначальные наметки? Не исключено, что это было сотрудничество себе в убыток. Но можно ли было заранее знать, что равные вложения в подобные же формы хозяйственной деятельности в Советском Союзе, например в Средней Азии или Закавказье, принесли бы такую же отдачу для Советского Союза, как высотная Асуанская плотина с ее электростанцией? Может быть, наоборот, они бы привели к усилению отравления и засоления почв, ускорили бы негативные экологические последствия, например усыхание Аральского моря.

С конца 60-х годов стал проявляться и усиливаться новый феномен в советской внешней политике – поворот от экономической помощи к военной. В хрущевский период экономическая помощь слегка превышала военную145. Но уже к концу 60-х годов в результате увеличения поставок вооружений Северному Вьетнаму, Египту и Сирии военная помощь стала преобладающей: к началу 80-х годов она соотносилась с экономической как 3:1 или 4:1, если пользоваться подсчетами западных экспертов146.

Во что обошлись военные поставки Советского Союза в страны Ближнего и Среднего Востока, также остается неясным. Нет даже несовершенной официальной статистики. Мы не знаем ни истинных сумм кредитов, ни стоимости оружия, ни того, что передавалось бесплатно, ни того, какие военные долги списывались. Мало того: любая попытка сопоставить цену на оружие с ее общественной стоимостью обречена на неудачу из-за совершенно нереалистичного соотношения цен, сложившихся в межотраслевых и внутриотраслевых поставках.

В военные отрасли советской экономики направлялось больше вложений и ресурсов, квалифицированной рабочей силы. Были выше качество материалов, надежнее сроки поставок, выше технология. Так как все это делалось за счет гражданской (прежде всего легкой) промышленности, за счет уровня жизни населения, то отвлечение капиталов и фондов от легкой промышленности и сельского хозяйства также нужно было бы учитывать при определении стоимости продукции тяжелой и военной промышленности.

Естественно, что любые цифры при этом выглядят сомнительными. Контроль за ними был полностью утерян. Поэтому оценить убыточность или прибыльность военных поставок ближневосточным странам для советской экономики очень трудно, хотя можно предположить, что торговля оружием была все-таки выгодной.

За редким исключением СССР поставлял не самые последние модели военной техники. На складах хранились большие запасы всех видов оружия на случай большой войны. Они морально устаревали и нуждались в регулярном сбросе. Но и новейшие образцы было выгодно продавать, так как их производство означало более полную загрузку оборонных предприятий. Наконец, решения о поставках вооружений выполнялись легче, в частности, потому, что в условиях нарастающего паралича советской системы управления военная промышленность действовала более эффективно, чем другие.

В коммерческих валютных ценах международного рынка могут быть сопоставлены похожие виды оружия, например танки советские и американские или МиГ-21 и «Мираж». В текущих конкурентных ценах, сравнимых с западными, это будет одна цифра. В рублях – абсолютно другая. Если учитывать способы и сроки выплаты – третья. Если принимать во внимание платежи местными товарами, которые неконкурентны на международных рынках, – четвертая.

Советский Союз обеспечивал в середине 80-х годов более сорока развивающихся стран оружием, но с середины 70-х годов более 90 % оружия направлялось в Ливию, Сирию, Вьетнам, на Кубу, в Алжир, Ирак, Индию, Эфиопию и два Йемена147. Поставляя некоторым странам, например Сирии, Ираку, Ливии, усложненное оружие, которое могло поддерживаться в рабочем состоянии и использоваться только с помощью советских техников, СССР обеспечивал в них присутствие значительного числа своих военных специалистов148.

От прорыва в западной торговле оружием в 1955 году, когда была заключена первая сделка с Египтом, до превращения в главного поставщика оружия в «третьем мире» – таков был путь, проделанный Советским Союзом за тридцать лет. Конечно, это давало кое-какое политическое влияние. Это означало также, что СССР мог поднимать на более высокую ступень региональные конфликты и не позволять им завершаться в пользу союзников США. Число затянувшихся конфликтов с ничейным результатом в 70–80-х годах росло. Впрочем, за ними отнюдь не всегда стояли интересы США или СССР, как продемонстрировали ирано-иракская война или конфликт, гораздо более мелкий, в Западной Сахаре.

Советское оружие шло главным образом тем, кто по внутренним соображениям выступал против США. Сейчас, пожалуй, невозможно определить, каким интересам СССР – политическим, государственным, идеологическим – отвечали поставки оружия в таких количествах Южному и Северному Йемену, Сомали, а затем Эфиопии, Сирии и, конечно, Ираку и Ливии.

Возможно, что советское военное командование просто заранее создавало склады оружия для своих войск, которые могли бы быть переброшены сюда в случае будущей большой войны. Видимо, горы американского оружия в Иране или Саудовской Аравии частично были предназначены для тех же целей. Но все это было из мыслей о немыслимом – о мировой войне.

Автор149. Поведение и взгляды людей определяются, в частности, их опытом, особенно опытом, приобретенным в критических ситуациях. Было ли это характерно для наших военных в их отношении к Ближнему и Среднему Востоку?

Ю.Н. Черняков. На сто пятьдесят процентов. С южного направления, как бы то ни было, нам угрожали и американский флот в Средиземноморье, и английские базы, и американские базы. А военные должны были думать по-военному. Опыт Великой Отечественной войны, конечно, сидел в каждом. Например, в Гречко. Он командовал 18-й армией под Туапсе. Он был хорошим командующим. Мир переменился, военная стратегия приобрела глобальные масштабы, появилось ракетно-ядерное оружие, а в его голове сидел Туапсе. Психология военного той, да и не только той войны состояла в том, чтобы получить военное преимущество, палку потолще – а у палки два конца.

Милитаризация дружественных режимов – будь то на антиамериканской или антисоветской основе – означала милитаризацию политики, то есть превращала использование военной силы в возможный политический выбор, а тем самым подогревала конфликты. Об этом говорят все межгосударственные и гражданские войны, произошедшие в регионе. И вряд ли объективные наблюдатели возложат за них вину порознь на СССР и США. Но трагедия СССР, шедшего по пути экономического упадка, заключалась в том, что поставки оружия становились главным, иногда единственным средством его политики. У США же был широчайший набор других средств, начиная от поставок продовольствия и кончая прямой финансовой поддержкой, чего не мог позволить себе Советский Союз.

Те режимы, которые осуществляли безудержную милитаризацию, получая иностранное оружие, как правило, шли по пути укрепления авторитарной власти, в лучшем случае притормаживали трансформацию политических структур в сторону большей демократии, игнорировали необходимость создания нормальной функционирующей экономики, в худшем – осуществляли жестокие репрессии. Чрезмерные вливания оружия со стороны СССР и США в ряд стран региона превышали уровень законных интересов обороны, подрывали элементы гражданского правления, создавали перекосы в сторону военного комплекса. Создание крупных вооруженных сил, даже если они получали оружие фактически бесплатно, подрывало хрупкие и недостаточно развитые экономические структуры, отвлекало из гражданских отраслей самые квалифицированные кадры. Так было с Гамалем Абдель Насером и шахом Ирана, Сиадом Барре в Сомали и Менгисту Хайле Мариамом в Эфиопии. Политический цинизм и иррациональность конфронтации заключались в поддержке Советским Союзом любого режима, заявлявшего о своем «антиимпериализме», и соответствующей поддержке Соединенными Штатами режимов, декларировавших «антисоветизм» и «антикоммунизм».

Гонка вооружений на Ближнем и Среднем Востоке не привела ни к увеличению безопасности, ни к миру. Войн стало больше, они стали более кровопролитными, стабильность оказалась расшатанной, физическая безопасность людей уменьшилась.

(Впрочем, как показало сохранение гонки вооружений после окончания холодной войны, у милитаризации внешней и внутренней политики стран региона имелись и имеются глубокие корни.)

Многие лидеры стран Ближнего и Среднего Востока для укрепления своих внутренних позиций нуждались в образе внешнего врага и – предпочтительно – в военной победе над этим врагом. Имея преувеличенное представление о своей военной мощи, они рассчитывали на нее и нередко шли к катастрофе или в лучшем случае к военной неудаче. Пример такого использования американского оружия – поведение шахского Ирана. Но факты говорят о том, что революционно-авторитарные режимы, получавшие в основном советское оружие, действовали таким образом гораздо чаще.

Они обращались к военной силе, а их поражения усиливали их уязвимость. Гамаль Абдель Насер, сирийские лидеры сами позволили втянуть себя в кризис, который кончился их поражением в июне 1967 года, потому что они верили в свою военную мощь. Сирийский и египетский лидеры едва не проиграли в 1973 году. В Сомали Сиаду Барре придала смелости для его авантюры военная машина, гораздо большая, чем было необходимо для обороны, которую Советский Союз создал для него. Сиад начал войну против Эфиопии и проиграл ее. Считая, что военная мощь служит средством достижения политических целей, авторитарные лидеры оказывались в ловушке иллюзий политических преимуществ, которые якобы давала военная мощь.

Уменьшение возможности оказывать технико-экономическое содействие странам Ближнего и Среднего Востока, курс на милитаризацию политики, упование на неверные ориентиры в оценке общего направления социально-политического развития, неспособность эффективно участвовать в ближневосточном урегулировании – все это начиная с 70-х годов приводило к ослаблению советских позиций в регионе. Но кризис переживала не только советская политика на Ближнем и Среднем Востоке. Все больше разлаживалась сама советская политическая структура, в том числе в звеньях, связанных с принятием внешнеполитических решений. Мы вернемся к этому вопросу в специальной главе.

После арабо-израильской войны 1973 года шло быстрое вытеснение Советского Союза с активных позиций на Ближнем Востоке. Садатовский Египет из союзника и главной опорной базы СССР в регионе превращался в страну враждебную СССР и открытую для широчайшего сотрудничества с США. Советская дипломатия стала оттесняться от участия в процессе ближневосточного урегулирования, который в тот момент принял характер двусторонних («сепаратных») соглашений между Египтом и Израилем при посредничестве США.

21 декабря 1973 года на короткое время собралась Женевская конференция (впрочем, без участия сирийцев). Но США, Египет и Израиль вели игру напрямую и не нуждались в сдерживающем советском присутствии. Больше Женевская конференция не собиралась. Попытки СССР реанимировать ее ни к чему не приводили.

Уже 18 января 1974 года египетские представители при американском посредничестве вне рамок Женевской конференции подписали с израильтянами на 101-м километре шоссе Каир – Суэц соглашение о разъединении войск. Израильтяне отходили на 32 км от канала к перевалам Митла и Гидди, египтяне соглашались на существенное ограничение численности своих войск и вооружений на восточном берегу канала. Появлялась возможность открыть канал для судоходства. Советское руководство сквозь зубы дало положительную оценку этому соглашению150.

Чувствуя, куда дует ветер на берегах Нила, Советский Союз расширял связи с Сирией, куда с марта по май 1974 года трижды летал А.А. Громыко, а Москву в апреле во главе партийно-правительственной делегации посетил Хафез Асад. Шло расширение военного, экономического, культурного сотрудничества с Сирией.

Это помогло Советскому Союзу сохранить лицо и 31 мая 1974 года присутствовать вместе с США в качестве сопредседателя Женевской конференции при подписании сирийско-израильского соглашения о разводе войск. Сирии была возвращена часть Голанских высот с Кунейтрой на условиях демилитаризации и размещения здесь войск ООН.

В Москве не оставляли надежду на улучшение отношений с Каиром. В 1974 году дважды шла речь о возможном визите Леонида Брежнева в Египет151. Это означало бы хорошую мину при плохой игре, фактическое благословение Советским Союзом нового курса Египта при сохранении остатков своих позиций и влияния. Но для брежневского руководства такая роль была неприемлемой. В Москве крепло убеждение в «предательстве» Садата, который действовал сначала мелкими уколами, а потом стал наносить все более серьезные удары по престижу и интересам Советского Союза152.

Так, Садат обратился к США, а не к СССР с просьбой помочь расчистить от мин и завалов Суэцкий канал, и в конце февраля 1974 года здесь уже появились американские подразделения и техника. 31 мая Советский Союз, чтобы не остаться в стороне, направил свои корабли из Владивостока в Суэцкий залив для его разминирования. В операции участвовал советский вертолетоносный крейсер «Ленинград». Но когда состоялась церемония открытия Суэцкого канала, Садат пригласил на нее американские корабли, а не советские. В мае 1975 года Садат сократил доступ советских кораблей в египетские гавани, хотя они еще продолжали пользоваться ремонтными службами Александрии.

Подписание 1 сентября 1975 года в Женеве второго соглашения о разводе войск Советский Союз уже бойкотировал. Напряженность между двумя странами нарастала, и Советский Союз отложил подписание торгового договора на 1976 год. Замедлились или были прекращены советские военные поставки в Египет.

В египетских средствах массовой информации нарастала антисоветская, антикоммунистическая, антинасеровская кампания. Шло быстрое разрушение политических структур, созданных при Насере. Законодательно оформлялся инфитах – политика, способствующая либерально-буржуазному развитию. Садат сжигал мосты между Египтом и Советским Союзом в такой оскорбительной для СССР форме, чтобы их было невозможно восстановить. Видимо, таким образом он доказывал американцам, что назад ему пути нет и с его «революционным прошлым» покончено.

14 марта 1976 года в речи перед египетским парламентом Садат заявил, что он разрывает советско-египетский договор о дружбе и сотрудничестве. Послушный парламент при двух голосах против на следующий день проштамповал это решение. В течение месяца все советские военные службы должны были быть выведены из Александрии. Попытки наладить отношения во время встречи министра иностранных дел Египта Исмаила Фахми с Андреем Громыко в Софии в ноябре 1976 года и в беседе Фахми с Брежневым в июне 1977-го не дали результата. В ответ на призыв египтян восстановить поставки оружия Советский Союз предложил платить за него наличными, так как «особых отношений» между двумя странами больше не существовало153.

А.С. Кулик. Я случайно оказался в Москве в марте 1976 года. Меня сразу же потащили к Андропову. Там было все руководство ПГУ. Состоялся большой разговор. Я высказал свою позицию – мол, ничего страшного. Когда заседание закончилось, Андропов вдруг подходит ко мне – ну вроде бы попрощаться – и так тихо мне говорит: «Александр Сергеевич, а все-таки, скажите, не может ли появиться в Египте какой-нибудь молодой подполковник, который сбросит Садата и будет проводить выгодную нам политику?» Я говорю: «Юрий Владимирович, таких данных у нас нет. Это во-первых. А во-вторых, я по ночам просыпаюсь иногда в холодном поту, когда мне приснится, что кто-то пришел из левых, сбросил Садата и взял власть». Он сделал большие глаза и смотрит, ждет объяснения. Я говорю: «54 миллиона египтян. (Это было в 76-м году.) Юрий Владимирович, 54 миллиона человек… ведь их же кормить надо, а у нас у самих-то не все в порядке». Он на меня ТАК посмотрел. Ну, я и решил, что на мне крест поставлен. Он попрощался. Остальные не слышали этой части разговора. Но что получилось? В 76-м году этот разговор состоялся, а в 81-м году Андропов меня делает начальником ближневосточного отдела здесь, в Москве. «Не арабист – ничего, справится». Против многие были, в том числе и Кирпиченко.

Автор. То есть запомнил он. И плюс был уже 81-й год. Андропов только что съел горький плод Афганистана.

А.С. Кулик. Да. Да.

Автор. А сколько вы на этом посту были?

А.С. Кулик. Пять лет. С 81-го по 86-й.

В 1976 году Египет стал получать первые американские военно-транспортные самолеты С-130, затем боевые самолеты, другое вооружение. В качестве платы за смену внешнеполитического курса Египту шла финансовая помощь из США, аравийских нефтяных государств, стран Западной Европы154.

Когда обострилась обстановка на границе между Египтом и Ливией вплоть до вооруженного конфликта (14–21 июля 1977 года), вину за это египетская пропаганда возложила на СССР. Затем египтяне отозвали своих студентов и военнослужащих из Советского Союза и стран Восточной Европы. 26 октября 1977 года Садат объявил о приостановке выплаты военных долгов на десятилетний период. Отношения с Советским Союзом были практически заморожены.

Однако ситуация в самом Египте была тяжелой, попытки поднять цены на продовольствие вызвали взрыв народных бунтов в январе 1977 года. Садату срочно нужны были мир и улучшение экономической ситуации в стране.

Для советской дипломатии забрезжил проблеск надежды на возможное партнерство с США в определении ближневосточной политики, когда 1 октября 1977 года А.А. Громыко и Государственный секретарь США С. Вэнс подписали советско-американское Заявление по Ближнему Востоку. Оно предусматривало, в частности, созыв Женевской конференции в декабре того же года. Пытаясь договориться с СССР по ряду глобальных вопросов, администрация нового президента США Дж. Картера предусматривала возможное согласие по Ближнему Востоку, потому и заговорила о правах палестинцев. Однако нежелание израильского руководства предоставить СССР такую роль в сочетании с убеждением значительной части американского политического истеблишмента о необходимости вытеснить СССР с Ближнего Востока похоронили эту договоренность буквально через несколько дней после ее оглашения155. Уже шли секретные переговоры между египетскими и израильскими представителями, которые подготовили путь к мирному договору между Египтом и Израилем под эгидой США.

9 ноября 1977 года в речи в парламенте президент Садат объявил о готовности поехать в Иерусалим для переговоров с израильскими руководителями. Визит, пропагандистски обставленный как беспрецедентное шоу, состоялся 19–21 ноября.

Было решено созвать конференцию в Каире в отеле «Мена-Хаус». Египет направил приглашения Сирии, Иордании, Ливану, Организации освобождения Палестины (ООП), так же как СССР, США, Израилю и Генеральному секретарю ООН. Прибыли только израильтяне и американцы. Вместе с ними египтяне начали мирный процесс, который привел к кэмп-дэвидским договоренностям.

17 сентября 1978 года в Кэмп-Дэвиде Израиль и Египет при участии США подписали соглашения «Рамки для мира на Ближнем Востоке» и «Рамки для заключения мирного договора между Египтом и Израилем». На их основе 26 марта 1979 года в Вашингтоне был заключен мирный договор между Египтом и Израилем, который вступил в силу 25 апреля 1979 года. В соответствии с договором Египет и Израиль установили дипломатические отношения; в апреле 1982 года завершился вывод израильских войск с Синайского полуострова, который затем был эффективно демилитаризован. На Синае появились боевые подразделения США. Конечно, это был мир, заключенный между более слабой стороной – Египтом и сильной – Израилем, мир, соответствовавший интересам Израиля и США. Прервав связи с СССР, Садат положил все яйца в американскую корзину. Но объективно Египту был нужен мир. Страна выходила из конфронтации с Израилем и получала обратно Синай.

Советскому Союзу осталась роль наблюдателя-критика, вынужденного делать ставку на достаточно разобщенных политических противников Египта – Ливию, Сирию, Алжир, Южный Йемен, Ирак, ООП.

Естественно, что в СССР кэмп-дэвидские соглашения назывались «сепаратной сделкой», «капитуляцией», «разрушением единства арабских рядов», «сговором за счет палестинцев», «действиями в интересах реакции и империализма». Вину за эту политику в Москве возлагали лично на Садата.

«Шаг за шагом все более отчетливо выявлялась линия Садата на то, чтобы внести изменения в египетско-советские отношения в направлении их свертывания, – писал А.А. Громыко в своих воспоминаниях. – Садат знал, что делает. Эти действия – не просчет и не ошибка. Они совершались по убеждению, являлись выражением его взглядов по существу»156.

Но если СССР не мог помешать мирному процессу между Египтом и Израилем, то у него пока оставалось немало рычагов, чтобы не допустить успеха американской игры в Сирии, Ливане, по палестинской проблеме.

Упущенные возможности

Действия Садата вызвали в арабском мире гнев и протесты и сплотили его против Египта. Особенно активно действовали Сирия, Ливия, Алжир, Южный Йемен и Ирак, а также ООП. В декабре 1977 года они создали так называемый Фронт стойкости и противодействия. Египет 5 декабря 1977 года порвал с этими странами дипломатические отношения.

Сразу же после подписания кэмп-дэвидских соглашений в сентябре 1978 года в Дамаске встретились лидеры Фронта стойкости и противодействия, которые не только объявили эти соглашения «незаконными», но и подчеркнули необходимость развивать и укреплять дружеские отношения с социалистическим содружеством во главе с СССР. В октябре 1978 года президент Сирии Хафез Асад, затем президент Алжира Хуари Бумедьен и, наконец, лидер ООП Ясир Арафат посетили Москву. Арабская встреча в верхах, состоявшаяся в ноябре 1978 года в Багдаде для противодействия кэмп-дэвидскому процессу, означала временное примирение между Сирией и Ираком, ООП и Иорданией, ООП и Ираком. Даже Саудовская Аравия присоединилась к общему хору осуждения. Египет подвергся бойкоту, его членство приостановили во всех общеарабских организациях. Штаб-квартира Лиги арабских государств была перенесена в Тунис. Все арабские страны, за исключением Судана, Омана и Сомали, порвали с Египтом дипломатические отношения. Вскоре после этой встречи Москву посетил президент Ирака Саддам Хусейн.

Казалось, кэмп-дэвидские соглашения, превращение Египта в американского союзника означали тяжелое политическое поражение для СССР. Но оно было временно смягчено общим осуждением кэмп-дэвидских соглашений практически во всем арабском мире, что существенно затрудняло политику США.

Особенно неблагоприятно для США и, казалось бы, в пользу СССР развивались события в северном ярусе Ближнего и Среднего Востока. В Афганистане 27 апреля 1978 года произошла революция, приведшая к власти местных просоветских марксистов. В Иране разваливался шахский режим.

Ни к одному из этих событий Советский Союз не имел прямого отношения. «Добрососедство» было не только лозунгом, но и реальной политикой. Когда Н.В. Подгорный, член политбюро ЦК КПСС и председатель президиума Верховного Совета СССР, еще в октябре 1971 года побывал по приглашению шаха Ирана на праздновании 2500-летия иранской монархии, он действовал в соответствии с установившейся практикой. Ни одного из лидеров «общенародного государства» не смущала ни безумная роскошь празднеств – сказочные, комфортабельные и… пуленепробиваемые шатры в Персеполисе, обеды, привозимые на самолетах из Парижа от «Максима», – ни, естественно, компания 20 королей, шейхов, императора, 5 королев, 20 принцев и принцесс, 16 президентов и т. п. – советское руководство делало жест доброй воли лично в адрес шаха Мохаммеда Реза Пехлеви.

Хотя шах заключил военное соглашение с США и насыщал страну американским оружием и советниками, хотя Иран был членом СЕНТО, хотя насквозь коррумпированный режим держался на репрессиях, убийствах и пытках политических противников и справа и слева, прагматизм оставался стержнем советской политики по отношению к Ирану.

Кое-чем шах расплачивался. Вдоль 2500 километров советско-иранской границы практически не было крупных соединений иранских войск, в страну не допустили американские военные базы, за исключением центров электронного шпионажа. Шли взаимные визиты, в том числе и на высоком уровне, и обмен посланиями; в 1972 году был подписан Договор о дружбе и добрососедстве; на компромиссной основе была демаркирована общая граница. Иран и СССР в 60–70-х годах заключили ряд взаимовыгодных торгово-экономических соглашений. Среди них – строительство газопровода к советской границе, Исфаханского металлургического комбината, машиностроительного завода в Араке и других объектов в обмен на поставки газа, товаров традиционного экспорта. СССР на коммерческой основе продавал даже кое-какую военную технику.

Все это не меняло и не могло изменить теснейшего военно-политического и экономического сотрудничества Ирана с США. В соответствии с «доктриной Никсона» (1971) Иран призван был играть роль главного регионального союзника, что совпадало с амбициями шаха. Тегеран, в сотрудничестве с Вашингтоном, помогал курдам в Ираке бороться против антиамериканского баасистского режима, чтобы затем предать их в 1975 году, договорившись с Багдадом, расправился с левоэкстремистским восстанием в оманской провинции Дофар, стремился превратиться в господствующую силу в Персидском заливе, поставлял нефть Израилю. Опираясь на неограниченные поставки американского оружия, Иран начал невиданную для страны его размера программу вооружений. Его военные расходы, питаемые учетверением, а затем и новым увеличением цен на нефть, подскочили с 1,4 млрд до 9,4 млрд долларов меньше чем за десятилетие.

Вместе с Израилем, Египтом, Саудовской Аравией Иран к середине – концу 70-х годов стал одним из столпов американского влияния в регионе. СССР был бессилен что-либо сделать.

Но ситуация изменилась сама.

Шахский режим, осыпанный золотым дождем нефтедолларов, шел к своей гибели. Любые реформы или видимость реформ, проводимых хищной, насквозь прогнившей бюрократией, представителям которой принадлежала реальная власть, давали самоубийственные результаты. Паразитизм бюрократии был абсолютным и вопиющим. Иранский капитализм развивался, но принимал уродливые, болезненные формы. Разрыв между верхами и низами увеличивался, вызывая недовольство, отчаяние, протест. Ответом режима на глухое или открытое сопротивление были аресты, пытки, казни. Массы людей, выбитых из традиционных форм хозяйственной жизни, уклада, морали, не находили себе места в обществе, переживавшем псевдомодернизацию, и обращались к религии как к духовной опоре и политическому знамени. Руководителем оппозиции стало местное духовенство. «Ислам – это все», – говорил его лидер аятолла Хомейни, и миллионы вторили ему. «Не Западу, не Востоку, а исламу», – провозглашал он, и миллионы повторяли его слова. Аятолла призывал свергнуть шахскую тиранию, освободиться от засилья американцев, расторгнуть соглашения с США, разогнать тайную полицию САВАК. И либералы, и революционные демократы, и коммунисты сыграли свою роль в крушении «павлиньего трона», но безусловным гегемоном революции было исламское духовенство – в то время уникальный случай во всем «третьем мире».

Советская политика не сыграла никакой роли в успехе иранской исламской революции, победившей в феврале 1979 года. Администрация Картера переоценила прочность шахского режима, заигралась с защитой «прав человека» и оказала мощнейшее давление на шаха с тем, чтобы он не спустил на оппозицию своих цепных псов – САВАК, десять тысяч «бессмертных» и т. д. Кроме того, шах, больной раком, был психологически надломлен.

Советское правительство заявило 18 ноября 1975 года, что оно «против вмешательства извне во внутренние дела Ирана кого бы то ни было в любой форме и под каким бы то ни было предлогом»157. В Москве помнили о 6-й статье договора 1921 года и в случае появления американских войск в Иране могли бы начать действовать.

Еще в 1974–1975 годах, то есть за несколько лет до Апрельской революции в Афганистане и последовавших за ней событий, задолго до иранской революции, Соединенные Штаты начали подготовку к посылке в район Персидского залива десантных частей – будущих сил быстрого развертывания. Идея создания таких сил была официально закреплена в президентской директиве № 18, подписанной в августе 1977 года158.

Пересматривая стратегию США на Ближнем и Среднем Востоке с учетом потери Ирана и революции в Афганистане, Вашингтон в 1979 году выдвинул «доктрину Картера», которая, в частности, гласила: «Любая попытка какой-либо силы извне добиться контроля над районом Персидского залива будет расценена как наступление на жизненно важные интересы США, и она будет отражена любыми средствами»159. В западной части Индийского океана США стали развертывать крупные военно-морские силы, создавали и расширяли базы, главной из которых была база на острове Диего-Гарсия. Там были оборудованы стоянки для кораблей, устроены склады оружия и снаряжения, реконструирована взлетно-посадочная полоса для использования стратегическими бомбардировщиками В-52, созданы другие военные объекты. Вашингтон добился от Омана, Сомали и Кении согласия использовать базы на их территории.

Американо-иранские отношения особенно ухудшились, когда в октябре 1979 года иранские студенты захватили американское посольство в Тегеране и вплоть до января 1981 года удерживали часть персонала в качестве заложников. Обычные ссылки Москвы на необходимость соблюдать принципы и нормы международного права, уважать дипломатический иммунитет не могли скрыть удовлетворения в Москве таким развитием событий.

Чувствуя свое политическое и военное бессилие, США и их союзники развернули пропагандистскую кампанию против СССР. Тогда по страницам западных газет стал бродить свирепый русский медведь, готовый захватить Иран, проглотить субтильную Западную Европу и запить злодейское пиршество ближневосточной нефтью. Вспомнили даже «завещание Петра Великого», якобы призывавшего Россию продвигаться к теплым морям. Оно было сфабриковано французским авантюристом д’Еоном и опубликовано по распоряжению Наполеона в 1812 году накануне его вторжения в Россию.

Казалось бы, перед Советским Союзом открывались новые возможности для решительного продвижения в регионе и возвращения своего влияния, несмотря на потерю позиций в Египте. Казалось, можно было начать новую политическую игру. Но у СССР уже не было ни сил, ни средств, ни политической воли. Американские потери не означали советских приобретений. Достаточно отметить отношение исламских лидеров Ирана к СССР, который был ими назван «вторым великим сатаной». Враждебность новых властей к коммунизму была не меньшей, чем к Западу. Они стали осуществлять репрессии, превосходящие по жестокости шахские, против левых внутри страны, оказывать реальную помощь афганской вооруженной оппозиции, временно разорвали экономические связи с СССР.

С началом ирано-иракской войны в 1980 году отношения с СССР слегка улучшились (был приостановлен экспорт советского оружия в Ирак), чтобы снова обостриться после того, как в 1982 году война была перенесена на иракскую территорию и СССР возобновил поставки оружия Багдаду. Были и антисоветские демонстрации в Тегеране, и антисоветские кампании в иранской печати, особенно в связи с репрессиями против Народной партии Ирана (Туде), и высылка советских дипломатов, и нападения на советские суда в Персидском заливе. Но требования реальной политики, взаимная заинтересованность в нормальных отношениях подталкивали двух соседей друг к другу, к поискам платформы для сосуществования и сотрудничества.

Совершенно не соответствовал прежней политике в «третьем мире» советский подход к Афганистану. Справедливости ради отметим, что Апрельская революция в этой стране свалилась Москве как снег на голову, и долгое время советское руководство отказывалось от военного вмешательства. Роковая цепь событий привела к этой ошибке, которая обернулась тяжелым политическим поражением. СССР столкнулся с резко отрицательной реакцией американской администрации: президент Картер наложил частичное эмбарго на экспорт зерна в СССР, еще более ограничил экспорт передовой технологии в СССР, отозвал из сената Договор ОСВ-2, запретил участие американских спортсменов в Олимпийских играх в Москве. В 1983 году при администрации Р. Рейгана американские силы быстрого развертывания получили военно-штабную надстройку в виде Центрального командования.

Советские отношения с Турцией знали и подъемы и падения, хотя резких зигзагов не было, несмотря на смену партий у власти или даже военные перевороты.

Отказ Вашингтона поддержать позицию Турции по Кипру в 1964 году воздействовал на мышление и поведение турецкого политического руководства. Оно приветствовало взвешенную позицию СССР в этом вопросе, хотя близкие отношения советского правительства с президентом Кипра архиепископом Макариосом вызывали в Анкаре раздражение. Турецкое правительство не собиралось изменять свой курс на сотрудничество с Западом, в частности с США, но допускало определенное потепление во взаимоотношениях с северным соседом. Более самостоятельная внешняя политика отвечала турецким традициям и политическим амбициям Анкары, и расширение советско-турецких отношений укладывалось в рамки этого более независимого курса.

В сентябре 1967 года в Советском Союзе побывал с официальным визитом премьер-министр Турции Сулейман Демирель. Было достигнуто взаимопонимание по экономическим, пограничным и некоторым политическим проблемам. По словам Демиреля, его визит покончил с последними остатками враждебности в советско-турецких отношениях. «Советский взгляд на Кипр достаточно близок к нашему», – заявил он160.

Основой отношений между советской и турецкой сторонами было соблюдение режимов проливов, которое де-факто отвечало интересам обеих сторон. Конечно, в век межконтинентальных ракет и ядерного паритета проливы отчасти потеряли свое стратегическое значение. Однако в моменты кризисов, например в 1967 и 1973 годах, через Босфор и Дарданеллы проходили десятки советских военных кораблей.

Турки были недовольны появлением советских военных кораблей в Средиземноморье, но они ничего не могли с этим поделать и благоразумно решили, что пусть лучше советские корабли будут в Средиземном море, чем в Черном. Появление советских вертолетоносцев, которые в советской терминологии назывались большими противолодочными кораблями, создавало определенные проблемы. Однако был найден компромисс: когда советская сторона уведомляла турецкую о проходе через проливы кораблей этого типа, турецкая сторона их пропускала, но затем заявляла протест. На этом дело и завершалось.

Экономические отношения развивались и были выгодны Турции. Шло строительство при советском технико-экономическом содействии Искендерунского металлургического комбината, алюминиевого комбината в Сейдишехире и других предприятий. Что касается СССР, то, как неоднократно отмечалось автором, при тех ценовых пропорциях, которые существовали в СССР, определить, что являлось выгодным, а что убыточным во внешнеторговых связях, зачастую невозможно.

События в Чехословакии и советское вмешательство во внутренние дела этой страны в 1968 году, вновь поставившие под вопрос советские намерения во внешней политике, возбудили подозрения Турции. Было неясно, совпадают ли советские и турецкие определения термина «невмешательство». В любом случае ввод советских войск в Чехословакию укрепил узы, связывающие Турцию с НАТО.

Однако продолжались взаимные визиты на высоком уровне, которые не только подкрепляли экономические отношения, но были формой интенсивного политического диалога. Н.В. Подгорный посетил Турцию в апреле 1972-го, А.Н. Косыгин – в декабре 1975 года.

Близкие отношения с Западом не снимали противоречий с Грецией. Турция в 1974 году ввела войска на Кипр после попытки переворота, организованного греческой военной хунтой, и заняла две пятых территории острова. Эти события довели почти до состояния войны отношения между Турцией и Грецией и расшатали юго-восточный фланг НАТО до такой степени, что использование Соединенными Штатами их военных баз в Турции было заморожено. Естественно, что без нейтралитета Советского Союза турецкое правительство не смогло бы осуществить кипрскую операцию. Советско-турецкие отношения поднялись на ступеньку выше.

В июне 1978 года премьер-министр Турции Б. Эджевит посетил с официальным визитом СССР, подписав политический документ. Каждая из сторон соглашалась воздерживаться от использования угрозы силы и не позволять использовать свою территорию в качестве базы против соседа. Одновременно были подписаны соглашения о разграничении континентального шельфа между СССР и Турцией в Черном море.

Но советское военное вмешательство в Афганистане вновь пробудило в турках старые опасения по поводу намерений северного соседа. Это происходило в условиях, когда раздираемая активизацией правого и левого экстремизма Турция вползала в гражданскую войну. Военный переворот 1980 года приостановил действие демократических институтов и гражданских прав, и лишь через несколько лет страна смогла вернуться к демократии, контролируемой сверху. Американские базы в Турции были вновь открыты в начале 80-х годов.

Стоит отметить, что, хотя в 60–80-х годах в турецкой печати использовались клише «коммунистическая подрывная деятельность» и «рука Москвы», для турецких лидеров – и военных и гражданских – было ясно, что СССР действительно воздерживался от вмешательства в события в их стране. Дальше выражения симпатий, и то очень ограниченных, левым силам и традиционного сотрудничества со слабой, действующей в основном в эмиграции Коммунистической партией Турции, дело не шло.

Определенная политическая напряженность не помешала прагматичным туркам подписать 26 декабря 1984 года долгосрочную программу развития экономического, торгового и научно-технического сотрудничества между СССР и Турцией161.

Не только в Турции, но и в мусульманском мире в целом результаты советского вмешательства в Афганистане были разрушительными. Прежний образ великой державы, которая выступает за укрепление политической и экономической независимости стран Ближнего и Среднего Востока, не вмешиваясь в их внутренние дела, был разрушен и сменился – не без участия западной пропаганды – образом «коммунистического агрессора», империи, которая «рвется к теплым морям», чтобы поставить Персидский залив под свой контроль. Только Южный Йемен и Эфиопия в осторожной форме высказались в поддержку советских действий. Алжир, Сирия, Северный Йемен, Ливия воздержались от осуждения. Все остальные (включая Ирак) заняли антисоветские позиции, хотя активную поддержку афганской вооруженной оппозиции стали оказывать прежде всего Пакистан, Иран и Саудовская Аравия. С осуждением советских действий регулярно выступала организация Исламская конференция.

Правда, единый антисоветский фронт мусульманских стран не сложился. Этому немало способствовала израильская политика, отвлекавшая внимание от Афганистана. Репрессии на оккупированных территориях, аннексия Восточного Иерусалима и Голанских высот, соглашения 1981 и 1983 годов между Израилем и США, израильское вторжение в Ливан в 1982 году – все это использовалось советской пропагандой, хотя уже не приносило существенных политических дивидендов.

Не вызывает сомнения, что советские действия в Афганистане помогли США резко укрепиться в регионе, преодолевая последствия и иранской революции, и негативной реакции арабов на Кэмп-Дэвид.

Ирано-иракская война, вспыхнувшая в сентябре 1980 года, на долгие годы вывела из активных действий в регионе два антиамериканских режима. Она расколола арабский мир, в котором Сирия и Ливия заняли проиранскую позицию, а Иордания, Саудовская Аравия, затем и Египет – проиракскую. Антисадатовский фронт был подорван, и возвращение Египта в «арабский концерт» облегчилось.

На вспышки напряженности на Ближнем Востоке в 1981 году – сирийско-израильский конфликт по поводу сирийских ракет ПВО в Ливане, израильскую бомбежку атомного реактора в Ираке, израильский налет на Бейрут – советское руководство реагировало в обычной манере, то есть беззубыми заявлениями и декларациями. Разоблачались «империалистические происки», раздавались призывы к мирному решению конфликтов, провозглашалась «солидарность со справедливой борьбой арабских народов».

С Египтом отношения шли по нисходящей. Еще в декабре 1977 года Садат закрыл советский культурный центр в Каире, советские консульства в Александрии, Порт-Саиде и Асуане. В Египте оставались лишь советские специалисты на объектах экономического сотрудничества, продолжались торговые отношения.

К осени 1981-го советско-египетские отношения достигли самой низкой точки с 1952 года. Садат заявил, что направляет помощь афганской вооруженной оппозиции. Он согласился на развертывание на Синае американских вооруженных подразделений как часть общего соглашения о выводе израильских войск, предоставил базу в Рас-Банасе на Красном море для американских сил быстрого развертывания. С 1980 года начались совместные американо-египетские военные маневры.

Но внутри Египта положение Садата уже стало критическим, и он стал метаться, нанося удары по левым, правым, буржуазным либералам, коптам, исламским фундаменталистам. Последовали обычные обвинения СССР в «подрывных действиях», и в сентябре 1981 года ряд советских дипломатов, включая посла, а также несколько сот остававшихся в Египте советских специалистов были высланы.

6 октября на параде по случаю начала октябрьской войны 1973 года Садат был убит исламскими боевиками. Удаление даже таким методом с политической арены одиозной для советского руководства фигуры было с облегчением воспринято в Москве.

«Он обладал какой-то удивительной способностью заниматься фальсификацией фактов, – писал А.А. Громыко. – Примечательно, что ни политики, ни журналисты, ни историки, как правило, не любили ссылаться на Садата и цитировать его, дабы не оказаться в неловком положении.

Всю жизнь Садат страдал манией величия, а в годы его президентства она приняла, можно сказать, патологические формы, определяющие его поведение и как политика, и как человека. Он не побоялся даже оказаться в смешном положении, когда попытался сопоставить значение своей личности с величием знаменитых египетских пирамид»162.

Когда Садата хоронили, улицы Каира были безлюдны. За гробом следовали лишь лица из его ближайшего окружения, три бывших президента США, тогдашний премьер-министр Израиля Бегин, несколько иностранных делегаций. На похоронах не было крупных арабских лидеров или политических деятелей. Народ безмолвствовал.

Вашингтон нервно реагировал на убийство Садата: 6-й флот в Средиземноморье и силы быстрого развертывания в США были приведены в повышенную боевую готовность.

События в Египте вызвали много тревожных вопросов в Вашингтоне и других западных столицах. Не будет ли в Египте иранского варианта? Сохранятся ли кэмп-дэвидские договоренности? Не повернет ли Египет вновь к союзу с Москвой?

На эти вопросы вскоре были даны успокоительные ответы. Социально-экономическая и политическая ориентация страны на США и в целом на Запад оставалась неизменной. Ни внутренняя расстановка социально-политических сил, ни экономическая, финансовая, продовольственная зависимость от США не позволяли Египту сменить ориентацию.

Новый президент Египта Хосни Мубарак наложил несомненный отпечаток своей личности и на внутреннюю, и на внешнюю политику. Он возродил в первые годы своего правления элементы египетской демократии, установив диалог и со светской, и с умеренной религиозной оппозицией. Он начал и успешно завершил через несколько лет процесс нормализации отношений с арабским миром. Шло сначала медленное, а потом убыстряющееся улучшение отношений с Советским Союзом. Однако в Москве и в тот момент, и позднее не ставили нереалистическую задачу оторвать Египет от США.

В 70-х годах, когда советско-египетские отношения быстро шли к почти полному разрыву, Сирия стала приобретать особое место в советской политике в регионе. По внутренним соображениям и в соответствии со своими общеарабскими амбициями сирийское руководство было резко настроено против ближневосточного урегулирования, и для президента Асада был неприемлем в тот момент путь, по которому во внешней политике пошел Садат.

Сирия стала одним из организаторов антисадатовского, антиамериканского Фронта стойкости и противодействия, что укладывалось в рамки советской политики в регионе. 8 октября 1980 года был заключен Договор о дружбе и сотрудничестве, формализовавший советско-сирийские отношения. Это обеспечило президенту Асаду дополнительную надежду на то, что Израиль не пойдет на военный разгром режима, ограничиваясь отдельными ударами и действиями в Ливане.

Дипломат. В 60-х годах мы смотрели на Сирию с известной долей романтизма, как сейчас говорят – идеологизированно. Но надо нам отдать должное: мы сумели поддерживать ровные отношения с сирийскими режимами – начиная с буржуазного, который возник сразу после провозглашения независимости, через Шукри Куатли, через левацких экстремистов к умеренному асадовскому баасистскому режиму. На всех этих этапах мы все-таки сумели соблюдать какую-то преемственность.

Автор. Но у меня ощущение, что с середины 70-х годов мы увлеклись. Мы слишком всерьез восприняли ставку на Сирию как на своего союзника, слишком много им давали оружия.

Дипломат. Не думаю, что была серьезная ставка на Сирию после кэмп-дэвидских соглашений. Мы не думали, что Сирия может заменить Египет. Но по инерции мы делали ставку на силу, на вооружение Сирии, хотя убеждения, что отношения с Сирией могут изменить баланс сил на Ближнем Востоке, у нас никогда не было.

Автор. Можно ли проследить колебания советской политики по отношению к Сирии?

Дипломат. Сирийцы всегда были для нас желанными, но трудными партнерами. Ведь для нас главным с 1973 года была международная конференция по Ближнему Востоку. Но тогда, в 1973 году, сирийский стол оставался пустым. Они приняли решение не посылать делегацию в Женеву. Это был один из факторов срыва конференции, но нам не удалось сирийцев уломать.

Автор. Были ли у них свои резоны?

Дипломат. Они не доверяли своим египетским партнерам. Они считали, что Египту проще решить свой вопрос с Синаем, ничем не рискуя. Они боялись остаться потом один на один с Израилем. Видимо, с их точки зрения, они сделали правильный расчет, надеясь получить больше, не участвуя в конференции. Ведь через два-три месяца они заключили соглашение о разъединении сил с Израилем на сирийском фронте, то есть обезопасили себя в военном плане. В политических шагах они решили не торопиться.

Автор. А в Ливане?

Дипломат. Вот здесь как раз явно прослеживается линия на получение компенсации в Ливане за Голанские высоты.

Сирийская позиция по отношению к Израилю после 1973 года представлялась достаточно гибкой и сбалансированной, хотя Дамаск время от времени говорил об «освобождении Иерусалима» и порой о «создании Великой Сирии». Реальная недостижимость этих целей позволяла «временно», на уровне реальной политики, достаточно широко маневрировать и достигать взаимопонимания с Израилем или идти с ним параллельным курсом. Фактически в Ливане было достигнуто разграничение на зоны влияния. Впрочем, были и прямые военные столкновения, как в 1982 году.

В июне 1982 года израильский премьер-министр Менахем Бегин, подталкиваемый своим министром обороны «ястребом» Ариэлем Шароном, решился на вторжение в Ливан. Прикрытием для израильских действий был и фолклендский кризис и короткая война между Великобританией и Аргентиной. Целью израильского вторжения было разрушить полугосударственные структуры и военные позиции Организации освобождения Палестины в Ливане, помочь произраильским силам из партии фалангистов в христианской части Ливана захватить власть в Бейруте. В качестве объектов нападения были намечены и сирийские части противовоздушной обороны в долине Бекаа. Израильтяне добились быстрого отката сил ООП в Бейрут, а израильские ВВС нанесли ряд сильных ударов по сирийцам. По израильским данным, было сбито около 90 сирийских самолетов в первые несколько дней военных действий, ракетные комплексы уничтожены163. Очевидно, что израильтянам была поставлена современнейшая военная техника с соответствующей электронной начинкой, что позволило им добиться на тот момент решающего военного превосходства.

Реакция Советского Союза на израильскую интервенцию в Ливане в июне – сентябре 1982 года и израильские удары по сирийским ВВС и подразделениям ПВО в долине Бекаа была в высшей степени сдержанной. Дело ограничилось заявлениями и протестами, резким осуждением Израиля и США и активностью в ООН. Леонид Брежнев доживал последние месяцы, среди кремлевских геронтократов шла борьба за власть, и им было не до Ливана, не до палестинцев, не до Сирии. К отчаянию палестинцев, со стороны Москвы не было сделано даже символического жеста, чтобы затруднить действия Израиля. Репутация СССР в арабском мире пострадала политически. Был нанесен и серьезный удар по престижу советской военной техники. Впрочем, арабский мир оказался в тот момент настолько разрозненным, что никаких действий в поддержку Сирии, палестинцев и Ливана предпринято не было.

«Многие официальные лица в США сделали… вывод, что нетвердое и стареющее руководство Брежнева испытывает кризис по поводу того, что делать и делать ли что-либо вообще, – писал Э. Рубинштейн. – Они, однако, не могли оценить того, что у Кремля были ясная перспектива и приоритеты»164.

Конечно, ни ясной перспективы, ни понимания приоритетов среди кремлевских лидеров не было. Была политическая инерция – не допускать чрезмерного ослабления Сирии, которое вызвало бы или смену режима, или меры против СССР, что означало бы резкое ослабление советских позиций в Сирии и усиление американских. И реакция была тоже обычной, тоже инерционной: поднять уровень военного противостояния, поставив такое вооружение, которое уменьшило бы израильское военное превосходство.

В Сирию уже осенью, когда во главе СССР встал Юрий Андропов, были поставлены усложненные ракетные комплексы «земля – воздух» (САМ-5) с соответствующим радарным обеспечением и направлено два полка ПВО, несколько тысяч советских военнослужащих, по западным источникам, 5–6 тыс., чтобы обеспечить функционирование системы ПВО и подготовку сирийской армии165. Израиль опять потерял полное господство в воздухе.

Это был второй после Египта случай направления нескольких тысяч советских военнослужащих для обеспечения обороны дружественной страны, которой угрожал Израиль. СССР вновь продемонстрировал, что не допустит резкого смещения военного баланса. Через два года появились сообщения, что значительная часть советского персонала ПВО эвакуирована из Сирии166.

Что касается Ливана, то палестинские боевые подразделения после многонедельной осады Бейрута были выведены из страны под наблюдением многонациональных сил, костяк которых составили американцы. Последовала израильская оккупация Западного Бейрута, массовые убийства палестинцев в лагерях Сабра и Шатила ливанскими правыми экстремистами при попустительстве израильских оккупационных сил. Казалось, что СССР потерпел дипломатическое поражение.

Однако маятник военно-политической борьбы в Ливане качался то в ту, то в другую сторону. Там продолжалась гражданская война с быстрой сменой союзников, постоянно чувствовались тяжелая рука Сирии и израильское военное давление. Часть палестинских военных формирований постепенно просочилась обратно в Ливан. Советская позиция сводилась к декларациям о необходимости установить мир в стране, соблюдать ее территориальную целостность.

Если характеризовать подход СССР к ливанским делам, начиная с 1975 года, его можно свести к формуле «отсутствие политики – это тоже политика». СССР не вмешивался в ливанскую гражданскую войну, хотя его симпатии были на стороне левых, мусульман и палестинцев. Он не мог позволить себе поссориться с Сирией, хотя ее действия в Ливане не вызывали одобрения в Москве, не решался открыто противодействовать Израилю, хотя выплескивал на него обширный запас отрицательных пропагандистских эпитетов. СССР выступал за мирное урегулирование конфликта, за независимость, суверенитет, территориальную целостность Ливана, за вывод с юга страны израильских войск.

Забегая вперед, отметим, что такой же курс продолжался и при Михаиле Горбачеве. Это позволило найти общий язык с США, что и выразилось в советско-американском заявлении по Ливану от 23 сентября 1989 года. «Советский Союз и Соединенные Штаты Америки подтверждают свое убеждение в том, что проблемы этой страны не имеют военного решения. Единственным разумным путем к национальному согласию является конструктивный диалог между ливанцами, которые сами должны достичь прочных договоренностей относительно мирного устройства в Ливане на основе баланса интересов… Обе стороны вновь подтверждают свою твердую позицию в пользу сохранения суверенитета, территориальной целостности и независимости ливанского государства. СССР и США осуждают любые акции захвата заложников и требуют их освобождения, где бы и кем бы они ни удерживались»167.

Беседа с А.С. Куликом168.

Автор. Возможно, последняя фраза отражала и собственный опыт СССР в Ливане, где в 1985 году палестинцы захватили советских заложников. Один из них был убит.

А.С. Кулик. Неофициально я обстоятельно работал с Хафезом Асадом. Причем он сыграл очень серьезную роль в освобождении наших заложников в 85-м году в Ливане. Я в этой истории принимал непосредственное участие, хотя по положению, которое я в это время занимал в Москве, должен был заниматься большой политикой. Но я сам предложил Крючкову, чтобы я поехал в Ливан и Сирию.

Хафез Асад принял меня 27 октября. Я ему сказал, что такая-то у нас информация, там-то они находятся. И говорю: «Товарищ президент (там переводчик был, переводил), учитывая нашу старую дружбу между странами, поспособствуйте». А мы знали, что он не хотел в это дело вмешиваться. Потому что в это время он начинал переговоры с американцами по поводу урегулирования обстановки в Ливане. Но на следующий день палестинцы наших ребят отпустили. Асад направил ультиматум всем палестинцам, включая и Арафата: если советские заложники не будут освобождены, мы начинаем полномасштабные операции против вас всех. Это, конечно, палестинцев очень серьезно напугало, и они освободили наших.

Отношения с Хафезом Асадом сложились… Да, особенно в 90-х годах. Сирийцы проводили выгодную нам политику. Поэтому я считал, что мы должны делать все, чтобы поддерживать Хафеза Асада. К сожалению, в 2000 году он умер….

Советско-иракские отношения временно стали более стабильными после баасистского переворота 1968 года, о чем формально свидетельствовал Договор о дружбе и сотрудничестве, заключенный 9 апреля 1972 года. В 1975 году Ирак подписал специальное соглашение с Советом экономической взаимопомощи – организацией, призванной создать «общий рынок» СССР и ряда других социалистических стран. Резкое увеличение цен на нефть после 1973 года позволило Ираку выбирать экономических партнеров на Западе и в Японии, уровень технологии которых был выше советского[11]. СССР устраивала внешняя терпимость иракских баасистов к компартии в начале 70-х годов, а экономические выгоды от продажи оружия и строительства ряда промышленных и других хозяйственных объектов были слишком очевидными. Обычная антиимпериалистическая риторика багдадских властей давала политический стимул для расширения сотрудничества.

«Практически мы способствовали закреплению баасистского режима в Ираке в 70-х годах, – считает работник МИДа. – Мы поддержали их и политически, и экономически. Мы же поддержали и их соглашение с курдами, и недолговечный национальный фронт с компартией, хотя многие у нас предсказывали, чем все это может кончиться. Мы помогли им освоить нефтяные промыслы Северной Румейлы по соглашениям еще 1967 и 1969 годов. А потом, когда режим стал показывать зубы и коммунистам, и курдам, тут уже играли роль чисто монетарные соображения. Ирак стал важнейшим источником наших валютных поступлений. Нам просто некуда было деваться, нам нужно было зарабатывать деньги. Достаточно цинично. У нас было безвыходное положение – если бы мы не поставляли Ираку оружие, это сделали бы другие».

В Москве с недовольством воспринимали острейшие разногласия между Багдадом и Дамаском. А.Н. Косыгин пытался лично их урегулировать, но безуспешно. Казни иракских коммунистов в 1978 году добавили горечи в советско-иракские отношения, но отказаться от сотрудничества с Багдадом в Москве не могли и не хотели. Деятельность Багдада, направленная против кэмп-дэвидских соглашений и попыток установить Рах Americana на Ближнем Востоке, хотя и носила экстремистский характер, вызывала в Москве одобрение и оправдывала стремление не возвращаться к длинному списку взаимных претензий. Отношения между СССР и Ираком улучшились, чтобы вновь резко охладиться после того, как в сентябре 1980 года Ирак начал войну против Ирана.

Естественно, что СССР был заинтересован в решении курдской проблемы. Когда в марте 1970 года было заключено соглашение, предоставлявшее курдам автономию, его в Москве приветствовали.

«Я никогда не поеду в Багдад. У меня нет к ним совсем доверия, – говорил автору лидер иракских курдов мулла Мустафа Барзани по-русски, с сильным акцентом, в своей ставке в Равандузе недалеко от границы с Ираном 17 июля 1970 года. – Мне кажется, что баасисты спрятали шпиона мне под чалму. Никаких свободных выборов баасисты не сделают. Позовут свои кагэбэ, эмвэдэ, своих агентов – напишут, что хотят»169.

После крушения Курдской республики в Иране в 1946 году ее лидер Мустафа Барзани, глава Демократической партии Курдистана и символ курдского национализма, чьи силы базировались в основном в иракском Курдистане, нашел убежище в Советском Союзе вместе с несколькими сотнями своих последователей. В июле 1958 года новый диктатор Ирака Абдель Керим Касем позволил бежавшим курдам вернуться. Но уже к лету 1961 года начались вооруженные столкновения между курдами и иракскими войсками.

В феврале 1963 года Касем был свергнут. Режим Абдель Саляма Арефа продолжал военные действия против курдов170. Соглашение по курдской автономии, подписанное сменившим его новым баасистским режимом в 1971 году, не собирались выполнять ни Багдад, ни курды.

Советский Союз не раз оказывался в сложном положении, когда надо было определять позицию по отношению к внутригосударственным этноконфессиональным конфликтам. Из них курдская проблема была одной из самых болезненных. Советское правительство не могло поддерживать курдское национальное движение, не вызывая мгновенной резко отрицательной реакции Анкары, Тегерана или Багдада.

Поэтому СССР вынужден был сидеть между двух стульев и закрывать глаза на репрессии против курдов. Сидеть между двух стульев было неудобно, но зачастую более комфортабельного места не было. При обострении отношений с соответствующими правительствами курдская карта разыгрывалась вновь.

В 1972 году в Курдистане снова начались военные действия. Курдам активно помогали иранцы и, видимо, США и Израиль. Советское оружие, в том числе самолеты, предназначенные для «борьбы с империализмом и сионизмом», использовалось иракской армией в курдских горах. Наконец, 11 марта 1974 года Багдад объявил о предоставлении Курдистану автономии, но и это не привело к миру.

В это время Иран предъявил требование, чтобы граница между двумя странами пролегала по тальвегу Шатт-эль-Араба, а не по иранскому берегу. Советский Союз благоразумно молчал, так как его граница в то время на тысячи километров пролегала по китайскому берегу Амура, а не тальвегу, что и было одной из формальных причин советско-китайского кризиса и даже ограниченных военных действий. Для Ирана главным было добиться признания границы на Шатт-эль-Арабе, и курды в очередной раз стали разменной монетой в политической игре. При посредничестве Хуари Бумедьена 5 марта 1975 года стороны договорились в Алжире о компромиссе, и Иран предал курдов в обмен на новую границу. Сотни курдов бежали в Иран или через Иран на Запад. Мустафа Барзанн кончил свою жизнь в США. Автор встречался с курдскими эмигрантами из Ирака, у которых были русские жены – советские гражданки. Они пытались выехать в СССР, но советские официальные власти, по их словам, чинили им препятствия и советовали: «В Ираке объявлена амнистия, вы можете вернуться туда». Но курды, очевидно, разделяли абсолютное недоверие Мустафы Барзани к режиму Саддама Хусейна и были правы.

Полублагожелательное отношение СССР к курдским требованиям не выплескивалось в публичную критику Багдада. Даже когда после прекращения военных действий с Ираном режим Саддама Хусейна начал физическое уничтожение курдов, в том числе с применением ядовитых газов, Москва молчала.

Хотя центр напряженности военных конфликтов в начале 80-х годов переместился в зону Персидского залива, где шла ирано-иракская война, попытки сдвинуть с места арабо-израильский конфликт продолжались – впрочем, не столько всерьез, сколько для демонстрации политических позиций. Но условия для урегулирования отнюдь еще не созрели, как показали неудачи и плана Рейгана, и плана Брежнева.

1 сентября 1982 года президент Рейган предложил свой план ближневосточного урегулирования. Он призвал остановить строительство израильских поселений на Западном берегу, не признавать израильского суверенитета над Западным берегом, изменить израильские границы по сравнению с линиями перемирия, существовавшими до 1967 года. Предусматривалось, что Иерусалим будет единым. Президент Рейган призвал к прямым арабо-израильским переговорам. Подтвердив, что США против создания палестинского государства на Западном берегу, Рейган предложил создать полностью автономную палестинскую единицу, связанную с Иорданией. На этот план советская пропаганда обрушила обычный арсенал критики. Это казалось тем более удобным, что вслед за планом Рейгана был опубликован принятый на Арабском совещании в верхах в Фесе арабский план урегулирования, близкий по содержанию к советскому. Перехватив некоторые его новые элементы, МИД СССР подготовил свои предложения, которые были изложены в речи Леонида Брежнева на встрече с президентом Южного Йемена Али Насером Мухаммедом 15 сентября 1982 года. Советский Союз предложил осуществить вывод израильских войск со всех оккупированных территорий, включая часть Ливана, к линиям перемирия 1967 года, создать палестинское государство на Западном берегу и в Газе, признать право всех государств региона на безопасное независимое существование, прекратить состояние войны между Израилем и арабскими государствами. Перекликаясь с арабскими предложениями, план предусматривал право для палестинских беженцев вернуться к своим очагам или получить компенсацию за оставленную собственность, возвращение Восточного Иерусалима арабам и его включение в арабское государство, свободу доступа верующих к святым местам трех религий во всем Иерусалиме. Предусматривались гарантии окончательного урегулирования со стороны Совета Безопасности ООН. Брежнев призвал осуществить урегулирование на международной конференции, в которой участвовали бы все заинтересованные стороны, включая ООП – «единственного законного представителя арабского народа Палестины»171.

Период, когда во главе СССР находились Юрий Андропов и Константин Черненко (с ноября 1982 по март 1985 года), не был отмечен сколько-нибудь серьезными советскими шагами на Ближнем и Среднем Востоке. Оба лидера были больны, и не было существенно важным, кто стоял во главе страны – крупный и самостоятельный политический деятель Андропов или безвольная кукла в руках собственных помощников Черненко. Ни у того ни у другого не доходили руки до Ближнего и Среднего Востока. Обещающее начало – встреча Андропова в декабре 1982 года с делегацией, сформированной в Фесе во главе с королем Хусейном и при участии министра иностранных дел Саудовской Аравии Сауда аль-Фейсала, – не имело серьезных последствий. Поставки Сирии ракет САМ-5 и СС-21 явно были запланированы заранее. И, видимо, Андропов просто не возражал против их отправки вместе с советским персоналом. Учитывая конфронтацию с США, Советский Союз пошел на укрепление отношений с Сирией и Ливией, хотя действия обеих стран не раз ставили Москву в затруднительное положение. Продолжались примирительные жесты в адрес Египта и «консервативных» арабских режимов.

В военные действия в Ливане включились американцы, которые стали обстреливать и бомбить позиции друзов, а затем и сирийцев, что вызвало обеспокоенность в Москве. Но в результате акции мусульманского боевика-«камикадзе» 24 октября 1983 года был произведен взрыв в штаб-квартире американских морских пехотинцев в Бейруте, оставивший 240 убитых. США несколько недель спустя благоразумно вывели свои войска из Ливана. Оставшийся без американской поддержки президент Амин Жмайель, который 17 мая 1983 года подписал мирное соглашение с Израилем, обратился за помощью к сирийцам, заплатив за это 5 марта 1984 года денонсацией соглашения. Москва, где скончавшегося Андропова в феврале сменил Черненко, реагировала лишь обычными пропагандистскими выпадами против США и Израиля.

Отзвук тех настроений попал в воспоминания А.А. Громыко:

«Весь мир назвал эти действия [американцев в Ливане] международным разбоем. Здесь не может быть места фарисейским ссылкам на какую-то опасность со стороны Ливана для стратегического союзника США – Израиля, поскольку сам Израиль развязал агрессию против Ливана и оккупировал часть его территории. Все значительно проще: в Ливане к агрессору меньшего калибра присоединился агрессор крупный…

Эта бесславная страница в истории США не будет забыта ни ливанским народом, ни миром в целом. Так же как не будет забыта и преступная агрессия США против Ливии в апреле 1986 года. Все, что делалось в этой связи Вашингтоном по линии дипломатического ведомства, ставилось на службу указанной политике»172.

Естественно, что при таком отношении к США никакого сближения позиций, взаимопонимания быть не могло. Но и воспользоваться неудачами США Советский Союз опять-таки был не в состоянии. На события в Ливане, Иране, на ирано-иракском фронте, в Персидском заливе Москва откликалась лишь вполне предсказуемыми заявлениями и статьями. Рутинные встречи с некоторыми арабскими лидерами продолжались. Подписанное в Аммане в феврале 1985 года соглашение Арафат – Хусейн о совместных действиях в деле ближневосточного урегулирования, направленное на поиски выхода из ближневосточного тупика, как и последующая «инициатива Мубарака», вызвало ожидаемую негативную реакцию в Москве, поскольку оно приветствовалось в Вашингтоне.

Советская политика на Ближнем и Среднем Востоке была в тупике.

Человеческое измерение

Если принять в качестве постулата, что любая политика – это не только отношения между государствами и правительствами, но и между людьми во плоти и крови, то человеческое измерение советской политики на Ближнем и Среднем Востоке оказывается необходимым объектом изучения. Исследователь не может пройти мимо того, как воспринимали СССР с «той» стороны и элита, и «человек с улицы».

Советские руководители обычно красили представителей политических элит «прогрессивных», «революционно-демократических» режимов в цвета идеализма и мессианских ожиданий. Но лидеры этих режимов в гораздо большей степени опирались на прагматичные расчеты. Исключения были: например, южнойеменские неомарксисты, увлеченные советским примером. Но чаще западное воспитание, знакомство с образом жизни на Западе делало политических союзников СССР из числа левых, даже коммунистов, психологическими поклонниками Запада. Лишь подъем фундаменталистского движения и включение в структуры власти в некоторых странах ярых исламистов приводили к отторжению западных ценностей не только в политическом, но и в духовном, культурном, бытовом, иногда личном плане. Но это не означало появления условий для сближения с советским образом жизни.

И все же прагматизм и авторитарные амбиции лидеров ряда арабских стран создавали психологическую основу для сотрудничества с СССР. Опыт общения с советским руководством в целом выглядел положительным. СССР действительно не вмешивался во внутриполитическую борьбу, в целом оставался верным своим обязательствам, хорошо реагировал на декларативную часть отношений – на заявления об «антиимпериализме», «солидарности революционных сил» и т. п. – и, несмотря на риск, приходил на помощь, когда возникала угроза существованию режимов со стороны местных, а порой и не только местных противников. СССР в тяжелых обстоятельствах четырежды протянул руку помощи Египту – в 1956, 1967, 1970 и 1973 годах, четырежды – Сирии: в 1957, 1967, 1973 и 1982–1983 годах. При этом наличие или отсутствие соответствующих договоров не было определяющим в поведении советского руководства. СССР стал на сторону Эфиопии, когда Сомали, связанная с СССР договором, вторглась в эфиопскую провинцию Огаден. СССР временно приостановил поставку оружия Ираку, когда тот начал войну с Ираном. Но Сирии или Египту оказывалась серьезная помощь и при отсутствии соответствующих договоров.

Хотя представители местных революционно-авторитарных политических элит понимали, что само их выживание в какой-то степени зависело от сотрудничества с СССР, в личном плане они нередко сталкивались.

Ю.Н. Черняков173. Были коллизии в наших взаимоотношениях с арабами. Мы не понимали их, а они – нас. Разный был менталитет. Наши арабские друзья в своем большинстве считали, что мы, Советский Союз, чего-то очень хотим от них, от арабов, поэтому самое главное – не продешевить. Это означало, что очень часто мы с арабами говорили на разных языках. Я думаю, что это происходит и сейчас. Меньше, но происходит.

Но проницательные арабские политические деятели более взвешенно оценивали Советский Союз, чем это представляется в Москве.

«Когда устанавливается доверие, советские руководители готовы слушать и даже уважать мнения, отличающиеся от их собственных, – писал бывший министр иностранных дел Египта Исмаил Фахми. – Они достаточно информированы, но у них на удивление малый опыт взаимоотношений с иностранными системами, культурами и традициями. Не говоря уже о понимании важности религии в некоторых странах. Русский медведь не так страшен, как его изображают, и у него много ограничений, которые должен понимать каждый, кто поддерживает с ним отношения.

Первое ограничение вытекает из непоколебимой памяти об ужасах Второй мировой войны. Абсолютное большинство русских, с которыми я говорил, указывали мне, что Советский Союз потерял 25 миллионов в этой войне. В результате советские лидеры не были готовы принимать решительные шаги, которые бы вели к войне и другим колоссальным потерям человеческих жизней. И меньше всего они были готовы предпринимать шаги, ведущие к ядерной конфронтации с США. Высший приоритет для советских политиков заключается в улучшении отношений с Соединенными Штатами и в том, чтобы найти согласие с ними по важнейшим международным проблемам. Нам, на Ближнем Востоке, поэтому не следует думать, что Советский Союз будет отдавать высший приоритет нашим проблемам и будет бряцать оружием против Соединенных Штатов за нас.

Второе ограничение заключается в том, что у Советского Союза – не такие большие ресурсы по сравнению с США… Третье ограничение – это характер советской системы. Процесс принятия решений медленный, и вряд ли можно ожидать быстрого изменения политики, идущего наравне с быстрым изменением международной обстановки»174.

Когда интересы советского руководства и местных лидеров переставали совпадать, «брак по расчету» нередко завершался разводом, с битьем посуды и даже уличными демонстрациями. Так было, скажем, в Египте и Сомали.

Но любопытно, что если в странах северного пояса – Турции, Иране, Афганистане – антисоветизм, наложенный на старые опасения перед экспансией Российской империи, мог стать лозунгом для определенной политической мобилизации масс, то антисоветизма снизу в арабских странах, на уровне массового сознания, почти не было. Он не выходил за рамки недовольств «недостаточной» советской помощью. Антисоветские взрывы бывали. Но, как правило, они были срежиссированы сверху (как в садатовском Египте), а не шли снизу и быстро выдыхались.

Масштабы, глубина, разнообразие связей арабов, турок, иранцев с СССР были несопоставимы с тем, что складывалось во взаимоотношениях с Западом. Там речь шла о десятках и сотнях тысяч деловых, личных контактов, поездках для отдыха, учебы, развлечений. Шло движение людей и капиталов в двух направлениях. Советский Союз не мог создавать таких связей ни по объему, ни по качеству.

Русские, советские в арабских странах, Иране, Турции оставляли конечно же противоречивый след. С одной стороны, практически нигде они не вели себя как «белые сахибы» и проявляли достаточно демократизма в общении. С другой – они жили исключительно замкнуто – по ряду причин. Специалисты или офицеры приезжали сюда по контрактам. Для многих это был единственный шанс в жизни приобрести автомашину, кое-какую бытовую технику и аппаратуру, товары ширпотреба. Поэтому они в ряде случаев неприлично экономили, покупая, скажем, дешевые продукты там, куда их местные коллеги соответствующего социального статуса, не говоря уже о западных специалистах, никогда не пойдут. Такой образ жизни не располагал к общению с местными жителями и не вызывал уважения. Питьевым спиртом, купленным в аптеке и разведенным в кока-коле, можно было угостить своего приятеля – советского специалиста, но не коллегу – араба, турка или иранца. Для большинства советских граждан существовал языковой и культурный барьер в общении. Наконец, что до недавнего времени было не менее существенным: офицеры безопасности и партийные функционеры строго контролировали и в лучшем случае не поощряли «несанкционированных» контактов за пределами работы. Поэтому общительные переводчики и некоторые специалисты, знающие языки, попадали под подозрение – или официальное («что-то они предпочитают связи с местными жителями нашим кинофильмам, вечерам или собраниям»), или бытовое («слишком широко живут, принимают гостей, откуда деньги?»). В результате чем большая колония советских людей находилась в какой-либо стране, тем хуже было к ним отношение «человека с улицы».

В.М. Виноградов175. Я предлагал нашему руководству сократить число советских специалистов в Египте еще до решения Садата, до 1972 года. Уже были трудности. Наши товарищи очень часто слабы по части психологического подхода. Ведь египетская армия была воспитана англичанами, со своими порядками, традициями, особенно среди офицеров. Наши офицерские нравы во многом отличались от того, что существовало в английской армии. Многие наши советники выглядели неуклюже в светском общении, хотя, может быть, они были прекрасные специалисты. Они не умели устанавливать человеческие контакты. Много раз я старался создать условия, чтобы наши офицеры подружились с египетскими офицерами. Они делали одно большое дело – строили армию, готовили ее. Пытались организовать контакты во внеслужебное время. Не получалось. Организуется, скажем, египтянами большой вечер: в одном углу стоят египетские офицеры, в другом – советские. Наши не знали ни арабского, ни английского языка. Атмосфера в целом в наших коллективах была такая, что не рекомендовалось устанавливать личных контактов. Это не могло не приводить к тому, что в египетской армии ходили разного рода слухи о советских военных.

О сложностях во взаимоотношениях с советскими военными писал видный египетский журналист и политический деятель М.Х. Хейкал: «Иногда казалось, что русские заигрывают с солдатами и холодны с офицерами, потому что это была «классовая армия»176.

Со временем, особенно когда многочисленные советские специалисты и их жены уезжали, прежние бытовые трения забывались. Даже торговцы, в целом относившиеся к советским людям недоброжелательно, в основном из-за того, что они по мелочам и неприлично торговались, вспоминали о них с теплотой: советские покупали товары ширпотреба, на которые западный турист или специалист даже не смотрел. И свойство человеческой памяти сохранять только хорошее, и реальный вклад в экономику стран, с которыми СССР сотрудничал, были все-таки больше позитивными, чем негативными. Но друзей, сохранившихся личных связей почти не оставалось. Исключение составляли отдельные представители тончайшей прослойки дипломатов, журналистов, ученых.

Подготовка кадров в СССР стала единственным серьезным мостом связей на человеческом уровне между СССР и странами региона. В 1961 году в Москве Никита Хрущев создал Университет дружбы народов им. Патриса Лумумбы. Конечно, ожидалось, что молодежь из стран «третьего мира», прошедшая через советские вузы, со временем займет важные или руководящие позиции у себя на родине, будет оказывать существенное воздействие на политику и сделает ее более просоветски ориентированной. Однако если выпускники западных университетов нередко возвращались в свои страны с левыми убеждениями, то многие из тех, кто познакомился с «советским образом жизни», становились антикоммунистами. У выпускников советских вузов появлялись проблемы дома с признанием их дипломов, а если эти вопросы были урегулированы, то все равно их советские дипломы и степени часто ценились ниже западных. Многие из них были под подозрением как потенциально «завербованные» советскими спецслужбами.

Все же эффект от учебы в СССР был в целом благотворным для двусторонних отношений. Выпускники советских вузов, как правило, сохраняли хорошие воспоминания о стране, где они провели лучшие, студенческие годы жизни, и теплые чувства к народу, среди которого они жили, хотя и не к коммунистическому режиму.

Естественно, что студентов из Турции, Ирана, Афганистана было меньше, хотя после апрельского переворота 1978 года в Кабуле в СССР были направлены десятки тысяч афганцев.

Почти четвертая часть арабских студентов возвращались с советскими женами, как правило русскими. По неофициальным подсчетам, в арабских странах к концу ХХ века около ста тысяч человек жили в семьях, где хотя бы один – русский.

Однако десятки тысяч женщин, вышедших замуж за граждан других стран, считались отрезанным ломтем. Советские чиновники именовали их с презрительным оттенком «совгражданками». Их грубо отпихивали от советских колоний, от посольств, не пускали детей от смешанных браков в советские школы за рубежом.

«Мы не могли ничего сделать, – говорит Е.Д. Пырлин, – это наша беда, а не вина. Тот строй, который у нас был, не позволил осуществлять нормальные человеческие связи»177.

А.Ф. Смирнов (журналист-арабист)178. Развитию связей с арабским миром у нас крайне препятствовала закрытость советского общества. Десятки тысяч арабских граждан получили образование в Советском Союзе. Тысячи политэмигрантов и других выходцев из арабских стран обосновались (правда, с большим трудом) в Советском Союзе. Но взаимопроникновение русской и арабской культур, участие арабов в тех или иных наших делах крайне незначительны. В то же время в США, например, правой рукой президента Буша был ливанец Сунуну, послом США в Марокко до недавнего времени был также выходец из Ливана. Выходцы из арабских стран – врачи, бизнесмены, политические деятели, дипломаты – играют большую роль в США. Многие из них не забыли арабский язык. В нашем АПН, чтобы побеседовать с арабским журналистом, которого я знаю тридцать лет и который оказал нашей стране услуг не меньше, чем некоторые наши сограждане, я должен заполнить несколько бланков, принять его в специально защищенном и изолированном помещении, сделать запись беседы и т. д. Роль арабских граждан в наших органах информации, работающих на Ближний Восток, чисто техническая – переводчики, стилисты. В крупнейших американских и британских университетах совместно работают арабские и западные востоковеды, на равных готовят и публикуют научные труды. Я же до сих пор не видел ни одной серьезной книжки, если не считать словарей, написанной совместно советским специалистом и его арабским коллегой[12].

Автор. Наши внутренние проблемы сказывались вовне.

А.Ф. Смирнов. Еще как. Подбор кадров для командировок бывал сомнительный. На наших стройках и совместных объектах в арабских странах работало слишком много «блатных», в том числе средних и малых начальников, не знающих непосредственно своего дела и не заинтересованных в изучении новых технологий, арабского или даже европейских языков. В военных же контрактах царил полнейший произвол.

Прежде, в хрущевские времена, многие советские специалисты отличались подлинным интернационализмом и энтузиазмом в работе. Но дух стяжательства был нередким.

Автор. Наши люди нередко вынуждены были неприлично экономить.

А.Ф. Смирнов. Ну не дипломаты же! У них были частые загранкомандировки. Но конечно, наша практика обрекала за границей советского специалиста, независимо от его квалификации, зачастую на полунищенское и бесправное существование на глазах у десятков арабов, хорошо обо всем осведомленных.

Автор. Но если отвлечься от быта, то, может быть, картина предстанет другой.

А.Ф. Смирнов. И да и нет. Наши военные специалисты нередко проливали кровь и погибали в ряде стран, например в Египте. Это останется в памяти египтян. Убивали или брали в плен советских гражданских специалистов и в странах, где разгорелись гражданские войны, нередко вызванные догматической, тоталитарной политикой дружественных Москве режимов. Но наша гуманитарная помощь нередко отсутствовала там, где приходила помощь Запада.

Автор. Ну а общий итог?

А.Ф. Смирнов. И все-таки я бы ни в коем случае не стал перечеркивать все то положительное, что сделано, – от Асуана до профтехучилища в Йемене. Мы же в 50-х годах начинали с нуля. Сейчас есть большой задел.

Оглядываясь на период, охваченный настоящей главой, обнаруживаешь, что в ней нашлось очень мало места для описания взаимоотношений Советского Союза и местных компартий. Означало ли это исчезновение идеологического компонента во внешней политике Советского Союза? Отнюдь нет. Хотя относительный вес прагматизма и мифологии изменился, мышление и поведение советского руководства были по-прежнему пронизаны мессианскими идеями, искажающими внешнеполитические приоритеты и конкретные действия. Груз инерции и пропагандистских установок давил на принятие политических решений.

А.С. Кулик179. Большинство коммунистических партий, с которыми мне приходилось работать, создавались с нашей помощью, а не потому что это отвечало той реальной обстановке, которая складывалась в арабских странах. Тот факт, что мы поддерживали так называемые левые движения, социалистические, коммунистические, это оказывало зачастую негативное влияние на выработку нашей ближневосточной политики.

Глава 4

«Пламенные революционеры, верные друзья». СССР и коммунистическое движение

Гвозди бы делать из этих людей:

Не было б в мире крепче гвоздей! Николай Тихонов

Если империализм был высшей и последней стадией капитализма, то кто-то и в угнетенных империализмом странах капиталистической периферии, и в его бастионах должен был возглавить победное шествие народов к апофеозу развития человеческого общества – социализму в форме советской сталинско-брежневской модели.

Такая роль, естественно, предназначалась «пламенным революционерам, верным друзьям СССР» – коммунистическим партиям и на Западе, и на Востоке. Именно они – в идеале – должны были стать авангардом борьбы за освобождение своих народов на Западе от гнета буржуазии, а на Востоке – от колониального или полуколониального ига, создавая себе социально-политическую базу среди рабочих и других трудящихся.

Большевики считались как бы одной из секций Коммунистического интернационала, в который на тех же правах входили другие партии-секции. Одной из главных задач зарубежных коммунистов была защита интересов и безопасности Советского Союза – страны, где взяла в руки власть одна из секций Коминтерна и откуда шла поддержка других секций, конечная цель которых – пролетарская революция и приход их к власти в своих странах. Эти идеалы не вызывали до поры до времени сомнений ни у советских, ни у зарубежных коммунистов. Разве не сказали еще классики, что «рабочие не имеют отечества»? Разве поддержка СССР не соответствовала интересам «своих трудящихся» и делу освобождения от колониального гнета своих стран? Лояльность по отношению к СССР была в принципе составной частью убеждений «настоящих коммунистов».

В 20–40-х годах реальные процессы, проходившие в СССР, лишь немногих из зарубежных коммунистов отталкивали от их мессианской идеи. Образ страны победившего социализма, доносимый до них советской пропагандой, начисто заслонил реалии сталинского режима. Те из иностранных коммунистов, кто жил в СССР, уцелел в период «чисток» 30-х годов и сохранил убеждения и идеалы, переживали трагический надлом: разрыв между лозунгами и реальностью был слишком велик. Кое-кто превратился либо в манкуртов, которые с постоянством магнитофона повторяли изречения «вождя народов», либо в циников, готовых ради выживания и куска хлеба с маслом на все. Судьба отдельных арабских, турецких, иранских коммунистов, сгинувших в сталинских застенках, еще ждет своих исследователей.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

В арабских странах Персидский залив именуется Арабским.

2

Д о г о в о р  С а й к с – П и к о – секретное соглашение о разделе азиатских владений Османской империи. Заключен в Лондоне в мае 1916 г. в форме обмена нотами между Францией и Англией. Назван по имени дипломатов, подготовивших его проект, – англичанина П. Сайкса и француза Ф. Жорж-Пико. Текст договора был опубликован правительством Советской России в ноябре 1917 г.

3

Конкретные данные по этому вопросу взяты автором из западных источников. Несчастье любого российского исследователя состоит в том, что до сих пор он не может пользоваться официальными советскими/российскими публикациями по данным вопросам.

4

К о н с т а н т и н о п о л ь с к а я  к о н в е н ц и я  1 8 8 8  г о д а – международная конвенция об обеспечении свободного плавания по Суэцкому каналу. Заключена Австро-Венгрией, Великобританией, Германией, Испанией, Италией, Нидерландами, Россией, Турцией и Францией. Впоследствии к ней присоединились и другие государства.

5

Х а ш и м и т с к и е  д и н а с т и и – династии мусульманских правителей, основанные Хашимитами – представителями рода, к которому принадлежал пророк Мухаммед. Правили Хиджазом (1908–1925), Сирией (1918–1920), Ираком (1921–1958). Находятся у власти в Иорданском Хашимитском Королевстве (с 1921 г.).

6

Б а а с – Партия арабского социалистического возрождения – основана в 1947 г. Мишелем Афляком и Салахом Битаром в Сирии, объявила себя общеарабской партией. Ее организации имеются в Сирии, Ираке, Ливане, Иордании и других арабских странах.

7

Отметим, что эти выступления отражали искреннее убеждение Н.С. Хрущева. Подтверждением этому стал опубликованный в «Азии и Африке сегодня» отрывок из отдиктованных им «Воспоминаний» (Беляков В.В. СССР – Египет: этапы сближения. (Из Воспоминаний Н.С. Хрущева) // Азия и Африка сегодня. 2016. № 4. С. 58–64), который по каким-то причинам не вошел в его книгу, появившуюся на Западе в 1997 году (Хрущев Никита. Воспоминания: В 4 кн. М., 1997).

8

А л а в и т ы – члены мусульманской общины, образовавшейся в X в. в среде шиитов северной Сирии. Вероучение алавитов включает в себя некоторые элементы христианства и дохристианских культов.

9

Между Израилем и арабскими странами не было общепризнанных границ.

10

Этот договор стал образцом для похожих договоров СССР с 12 другими странами Азии и Африки: Индией (1971), Ираком (1972), Сомали (1974, разорван в 1977), Анголой (1976), Мозамбиком (1977), Эфиопией (1978), Вьетнамом (1978), Афганистаном (1978), НДРЙ (1979), Сирией (1980), Конго (1981), ЙАР (1984).

11

СССР тоже выиграл от прыжка цен на нефть, а их падение усилило экономический кризис в годы, когда у власти оказался М. Горбачев, и это стало одной из причин развала страны.

12

Хотя бы в этом вопросе времена за последние четверть века изменились к лучшему.