Михаил Любимов

Как убивали Бандеру

Предисловие

«Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда», – писала Анна Ахматова. Прозаикам не легче, они тоже не алмазы огранивают, в голову лезет порой такой мусор, что хоть лети в кабак. В этой книге очень много о разведке, которая, как стрела, вошла в мою душу с молодых лет. Я вербовал, меня вербовали, изымал из тайников, бегал по закоулкам, проверяясь от вражеской наружки, искал иностранные контакты с не меньшей энергией, чем в молодости девочек на ялтинской набережной. И конечно же, как не мне, дружившему с великим разведчиком Кимом Филби, написать о блестящей «кембриджской пятерке», гордости нашей разведки? О некоторых «фигурантах дел», о пресловутых «агентах влияния» (кагэбэшный термин, которым вдруг словно с бодуна начали пользоваться почти все политики и журналисты)? И тут вдруг Иосиф Сталин. Не вдруг. Грозный Иосиф держал советскую разведку и все органы под личным неусыпным контролем и прекрасно разбирался в этом незамысловатом ремесле, имея опыт подпольной революционной работы и партийных интриг. Бесспорно, он наматывал на ус все донесения разведки (часто противоречивые), но больше верил своему стратегическому мышлению и интуиции. Ничто не могло изменить его мнения, что Гитлер никогда не начнет войну на два фронта, скорее (особенно после полета Гесса) пойдет на мировую с Англией. Но Гитлер допустил роковую ошибку и начал! Отсюда и сталинский катастрофический промах в оценке даты начала вторжения в СССР. Заметим, что Сталин постоянно разносил в пух и прах нашу разведку на пленумах партии и отправил на тот свет львиную долю его состава (пожалуй, именно в 30–50-е годы наша разведка достигла вершин). Разведка отнюдь не самостоятельное учреждение, она подчиняется и выполняет задачи, поставленные руководством страны. Начальник разведки является политической фигурой, своего рода связующим звеном между службой и руководством страны, он транслирует его решения в аппарат, он спускает указания и несет ответственность. Но абсурдно приписывать начальнику все заслуги (и просчеты) разведки, ведь в работе участвуют множество разведчиков и нашей агентуры, завербованной в разное время. Какое отношение имел партийный чиновник в Грузии Берия к вербовке «кембриджской пятерки» в 30-е годы? (На эту агентуру он опирался, когда был у власти.) Какая заслуга молодого журналиста Павла Фитина, назначенного Сталиным шефом разведки (1939–1946 гг.), в вербовке агентов, добывших атомные секреты в США и завербованных еще до войны? Как он мог радикально повлиять на работу по атомному проекту блестящих разведчиков в США Квасникова, Яцкова, Барковского? Разве что посадить? Может, и американский шифровальщик Уокер, и шеф русского отдела Эймс предложили нам свои услуги благодаря тому, что у руля советской разведки в те годы находился Владимир Крючков? А может, автор просто не любит начальников?

Чернорабочие разведки и их зарубежные агенты – вот она плоть и кровь службы, они пашут и пашут день и ночь, вгрызаясь, как кроты, в чужую землю. Они показывают чудеса храбрости, им на хрен бабло, они порой дают слабину, они сгорают, как мотыльки, в пламени холодной войны, они пьют с горя и с радости, их поражают инфаркты, иногда им достаются ордена. Это настоящие герои, которым не устанавливают памятники.

Но не хлебом единым – не одной разведкой сыт читатель. О кинозвезде Наташе Фатеевой я не мог не написать, как и о «шпионском писателе» Джоне Ле Карре, есть рассказы и о ревности разведчика к иностранному агенту, возникшей из-за прекрасной модели, о киллере, о заблудшем японце, об английской королеве и даже о герое нашего времени агенте 007 Джеймсе Бонде.

Шагай же вперед по страницам, дорогой читатель, тебя ждут необыкновенные приключения, ты будешь замирать от ужаса, смахивать слезу и жутко хохотать. Мир прекрасен и полон неожиданностей, даже если в нем царит абсурд. Автор

Жар-птицы советской разведки

От слова «агент» у многих стынет кровь: в голову лезут отнюдь не литературные и страховые агенты, а агенты империализма, агенты вражеских разведок, враги народа – ими нас долго и сытно кормили. Речь пойдет об агентах советской разведки (некоторые застенчивые чекисты публично называют их «помощниками»), о великолепной «кембриджской пятерке», эдаком экзотическом букете из золотых роз. Давно уже погребен прах этих героев, а Англия все содрогается и бурлит: как же так? Как они решились? Ведь они принадлежали к сливкам английского истеблишмента! Предатели, чего им было нужно? Зачем связались с варварами-русскими? И в России охают девицы в шиншилловых пальтецах: вау, какие идеи? Ворчат пофигисты: ох уж эти марксизмы-троцкизмы-ленинизмы! Уж нахлебались мы ими вдоволь! А они, воспитанники Тринити-колледжа славного Кембриджского университета, не нахлебались.

Дыхание эпохи

Они дышали идеями социальной справедливости, они штудировали старика Карла, они презирали тупых мещан, не видевших дальше недожаренного бифштекса с кровью, сами они не страдали от бедности, но не выносили страдания других (бушевал мировой экономический кризис), они люто ненавидели свое правительство, заигрывавшее с Гитлером, который уже брызгал слюной, нацеливаясь на соседей. А где-то далеко-далеко слабо маячило загадочное пролетарское государство, к нему тянулись и парадоксальный Бернард Шоу, и литературный гений Герберт Уэллс, и даже глубоко немарксистский философ Бертран Рассел. Никто не знал истинной правды о нашей стране, откровения редких туристов страдали противоречиями, многие передержки и преступления объяснялись происками буржуазной пропаганды, да и вообще для настоящих большевиков кровь была естественной необходимостью на каменистом пути к построению нового, счастливого общества. Вообще «кембриджской пятерки» как группы типа детского сада с наставником в виде умного, как Вольтер, резидента из иностранного отдела ОГПУ-НКВД, никогда не существовало, не все знали друг друга, с каждым работали отдельно, соблюдая принципы конспирации (порой они нарушались), у каждого была своя судьба.

Ким Филби

Харольд Адриан Филби, прозванный отцом Кимом в честь лазутчика из одноименного романа Р. Киплинга, родился и провел детство в Индии, его отец служил в колониальной администрации, хотя остров фарисеев ненавидел (правда, иногда он туда наведывался поболтаться в ресторанах и клубах). С годами он превратился в крупного ученого-арабиста, страстно влюбился в арабскую культуру и для пущей арабистости принял ислам, одевался по-арабски, стал советником короля Саудовской Аравии. Разведясь с мамой Кима, женился на рабыне короля и счастливо жил с ней в туземном домике, по которому расхаживали два огромных бабуина. Сен-Джон Филби (произносили на французский манер: Сенжен) любил и строго воспитывал свое дитя, подавляя его многие влечения, сын обожал его до конца дней и рос скромным, доверчивым ребенком, к несчастью, он всю жизнь чуть заикался. Окончив Вестминстерский колледж в Лондоне (котируется наравне с Итонским), он поступил в Кембриджский университет, где глубоко увлекся марксизмом, посещал левые тусовки. В 1933 году выехал в Германию и увидел, как после поджога рейхстага Гитлер преследует коммунистов, связался с Коминтерном (там работала своя разведка под эгидой Москвы), затем выехал в Вену, где активизировались австрийские фашисты, вскоре убившие канцлера Дольфуса. Ким активно участвовал в помощи австрийским «левым» и связал свою судьбу с коммунисткой-еврейкой Литци Кольман, которую спас от нацистских преследований, увезя в Англию как свою жену. В Коминтерне на Кима уже давно положили глаз, и Москва решила привлечь его к сотрудничеству. Делалось это под соусом подпольной борьбы с угрозой фашизма, вначале о советской разведке речи не было, заметим, что эта схема применялась и к остальным «пятерочникам». Первым вербовщиком Кима был нелегал Арнольд Дейч, австрийский еврей, доктор философии, блестящий разведчик и психолог, живший в интеллектуальном лондонском районе Хемстед. Дейч с симпатией относился к симбиозу Маркса и Фрейда, был терпим к теориям любви славных коминтерновок Клары и Розы. Вербовочная беседа состоялась в Риджент-парке, куда Кима привела его приятельница Харт, агент нашей разведки, привела и исчезла. Риджент-парк довольно пустынен, Дейч сидел на скамейке, а Кима попросил лечь рядом на траву и смотреть в другую сторону, словно они не знакомы. Приучал к конспирации? опасался захвата? – в любом случае Ким согласился на подпольную работу. Помнится, когда я работал с Филби по линии английского отдела в 1975 году в Москве, он нежно вспоминал товарища Отто (кличка Дейча), еще он высоко ценил Большого Билла – «настоящего большевика» Александра Орлова, выдающегося советского разведчика, который в разгар репрессий предпочел сбежать из Испании (там он служил резидентом) в Канаду, а затем в США, не желая подставлять шею под сталинское топорище. Проклятый навек системой, он умно использовал чекистские методы: проинформировал Берия, что, если тронут его или его родственников, он выдаст всю «пятерку». Такое ласковое увещевание подействовало, и англичане продолжали благополучно работать. Увидев в Киме перспективного агента, его начали умело «отмывать» от прилипшей левизны: работа в англо-германском обществе, связанном с нацистами, командировка в качестве корреспондента «Таймс» в стан генерала Франко (английские ненавистники республиканской Испании радовались его профранкистским репортажам), там Ким чуть не погиб от снаряда, угодившего в машину (один человек убит, другого тяжело ранило, Ким же отделался царапинами и получил из рук Франко орден за мужество, что укрепило его статус). И наверняка погиб бы, если бы выполнил поручение всемогущего Центра убить самого Франко. К счастью, обстоятельства не позволяли этого сделать, к тому же его сочли профнепригодным для роли киллера (он говорил мне, что никогда не держал пистолет в руках, не прыгал с парашютом и уж, конечно, не мог бегать по крышам вагонов, отстреливаясь из пулемета, как в наших кинобоевиках). Вскоре пробил роковой час: началась Вторая мировая, и Кима сами англичане пригласили в разведку Сикрет Интеллидженс Сервис (СИС) – сбылась мечта его советских наставников. Сначала он работал в центре по подготовке агентов для заброса в Европу, затем был переведен на иберийское направление (Испания, Португалия), после войны возглавил отдел по борьбе с СССР (!). В 1945 году нависла страшная угроза: сотрудник советской разведки Волков, служивший в нашем консульстве в Стамбуле, предложил свои услуги англичанам, пообещав выдать неких бриттов, проникших в самое сердце старой доброй Англии. Дело особой важности СИС поручил Филби, он тут же сообщил о предателе в Москву, оттуда в Стамбул под видом дипкурьеров прибыли два дюжих молодца. Волкова, угостив снотворным, быстренько отправили на родину – в то время с предателями не цацкались. Кима переводят резидентом в Анкару (заброска агентуры в Армению, Грузию), и вскоре на трамплине небывалой удачи он назначается представителем СИС в США, должность феерическая, прямой путь в шефы СИС. Именно в Вашингтоне он получает доступ к дешифрованным советским телеграммам (операция Венона) и узнает, что его друг по Кембриджу Дональд Маклин находится на грани ареста как агент КГБ. Экстремальная ситуация 1951 года. Москва организует побег Маклина в СССР в сопровождении другого «пятерочника» Берджесса (Маклин настаивает на бегстве через любимый Париж, но боится там «запить и сорваться», посему Берджесс его сопровождает). Оба остаются в Москве, тем самым сразу же подставив Филби как «третьего», который их информировал. Филби отзывают в Лондон и подвергают жесткому допросу. Все это сопровождается грандиозным скандалом в прессе и парламенте, увольнением Кима, впрочем, никаких доказательств для передачи дела в суд не наскребли, сам премьер-министр Гарольд Макмиллан делает заявление о его невиновности. Киму регулярно выплачивают пенсию, и английская разведка направляет его в Бейрут в качестве корреспондента «Обсервера», там он продолжает трудиться на нас. Сам Ким всегда возмущался, когда газетные грамотеи называли его «двойным агентом»: «Я всегда работал только на Советский Союз и никого не предавал». Очередной информированный перебежчик из КГБ, очередные доносы о «красном прошлом», и в январе 1963 года Кима экстренно вывозят из Бейрута в Одессу на советском судне.

Дональд Маклин

Высокий, худощавый красавец Дональд Маклин оказался первым удачником во всей этой компании, несмотря на то что больше других был засвечен своими левыми взглядами и чуть не вступил в компартию. Именно ему уже в 1934 году удалось поступить без всяких проблем в вожделенный Форин Оффис и в 1938 году получить назначение в английское посольство в Париже. (Маклин был сыном известного либерала и бывшего члена кабинета, что не могло не сыграть свою роль.) Без памяти влюбившись в Париж, Маклин бурно циркулировал в богемных кругах, там он женился на богатой американке Мелинде, которой раскрыл свою тайную связь с советской разведкой, она восприняла это с энтузиазмом и старалась ему помогать. С началом войны оба на последнем катере перебрались в Англию, там он продолжал работать на важных участках при Форин Оффисе. В 1944 году Дональд уже первый секретарь в английском посольстве в Вашингтоне, а в феврале 1947 года он уже и директор по координации англо-американо-канадской ядерной политики. Затем важное назначение советником британского посольства в Каире… Однако постоянное напряжение и двойная жизнь в связке с зеленым змием частенько приводили Маклина к пьяным срывам, так, напившись до положения риз, он открыто признавался в «работе на русских» (это не принимали всерьез, объясняя спецификой английского юмора), однажды устроил жуткий дебош, расколошматив мебель и разбив вдрызг зеркало. Его отозвали из Каира на должность… заведующего американским отделом, порекомендовав подлечиться у психиатра. Бежать в Москву в 1955 году он жутко не хотел, но в результате вместе с Берджессом оказался в закрытом для иностранцев городе Куйбышеве (ныне Самара).

Гай Берджесс

Третий мушкетер – Гай Берджесс, пожалуй, был самым колоритным и неуправляемым, однако высокоэффективным агентом. Помимо приверженности Коминтерну, он не мог обходиться без «гоминтерна», это открывало ему доступ в самые неожиданные и важные места, многие источники информации рождались прямо в постели. Советский разведчик Юрий Модин, тогда кудрявый и симпатичный молодой человек, недавно окончивший высшее военно-морское училище, вспоминает, что чувствовал себя не в своей тарелке перед ярко одетым, светским джентльменом. Модин старался организовывать конспиративные встречи с Берджессом в пригородах Лондона, где можно безопасно и обстоятельно общаться, а агент тянул его в кабачки центрального Сохо, где вереницы проституток, криминала и, конечно же, полиции. Однажды при разработке легенды встреч (на случай случайной проверки полиции) Гай, похохатывая, предложил: «Вы красивый молодой человек, а все в Лондоне знают, что я – большой охотник до хорошеньких мальчиков. Просто скажем им, что мы – любовники и ищем кроватку». «Но я же дипломат, у меня жена…» – смутился разведчик и покраснел. «Чего только не сделаешь ради мировой революции!» – расхохотался Берджесс. Он действительно считал мировую революцию неизбежной и Россию рассматривал в качестве форпоста этой революции. Таких же взглядов придерживались и остальные агенты. Ох и непросто было работать с Гаем! Иногда он являлся на встречи сильно подшофе, да еще по старой аристократической привычке одевался дорого, но небрежно (измятый, в пятнах пиджак, такие же брюки, правда, ботинки обычно начищены до блеска), да еще громко пел в пабе шлягер «Сегодня мальчики дешевле, не то что пару дней назад». Однажды при выходе из паба у него раскрылся атташе-кейс, откуда вывалилась кипа секретных документов. Такое случалось и у других агентов, однажды полиция задержала Маклина и его куратора с мешками (!) секретных документов, думая, что это воры тянут товары из магазина (обошлось), а Филби пришлось проглотить бумажку с кодами, когда его случайно арестовала испанская полиция. Берджесс работал журналистом, подвизался и в Форин Оффисе, и в разведке – ценная информация шла от него валом, не говоря о потоке идей и смелых инициатив. Кроме того, он был прекрасным вербовщиком.

Энтони Блант

Четвертый агент, Энтони Блант, тоже любил мальчиков и был завербован самим Берджессом, а потом передан на связь нашему оперработнику. Интеллектуал и эстет, с детства живший в Париже и впитавший французскую культуру, Блант происходил из семьи, связанной дальними родственными узами с правящей королевской династией, довольно долго он преподавал в Тринити-колледже, активничал в антифашистских кружках, а в 1938 году добровольцем пошел на военную службу и вскоре попал на работу в английскую контрразведку МИ-5, что было с энтузиазмом встречено советскими кураторами. Блант добросовестно и в больших количествах фотографировал и передавал нам документы (после фотографирования их в микропленке отправляли в Москву), хотя двойная жизнь его изнуряла. Будучи по натуре ученым академического склада, Блант после войны уволился из контрразведки, предался изящным искусствам и отошел от работы с нами. Он стал директором королевской картинной галереи, получил титул «сэра», написал несколько трудов по истории искусства эпохи Возрождения. Отметим, что королевский двор не обладал секретами, необходимыми советской разведке, посему ни к королеве, ни даже к принцессе Диане мы интереса не проявляли, иначе давно бы увязли в склоках, интригах, хитроумных подсидках и прочих тайнах королевской жизни, в которые так рвутся проникнуть читатели всего мира. Скорее всего, Блант сознался в своей работе на нас, однако шпионом себя не признал, улик против него не было, МИ-6 в своей манере замолчало дело. В конце жизни в конце семидесятых непредсказуемая мадам Тэтчер неожиданно нарушила «молчание ягнят» и вокруг Бланта была поднята шумиха в прессе, до суда дело не дошло, но королева лишила его рыцарского звания.

Джон Кернкросс

Немного особняком в кембриджском букете таится фигура Джона Кернкросса, тоже выпускника Тринити-колледжа, но шотландца из семьи рабочего – он, наверное, единственный, кто прошел бы по анкетным данным в кадры КГБ. Кернкросс посещал лекции Бланта, быстро уловившего левизну своего студента и подключившего к нему своих боевых кураторов. Джон поступил в Форин Оффис на год позже Маклина, переходил в разные отделы. Секретарь Уинстона Черчилля считал его «очень умным, хотя иногда и невнятным занудой», труженик и аналитик, он по характеру был неуживчив, потому долго нигде не задерживался. С 1938 по 1940 год «великолепная пятерка», включая Джона Кернкросса, бездействовала, ибо резидентура испарилась – все сотрудники попали под чистки, были отозваны и частично расстреляны. В 1940 году Кернкросс стал личным секретарем члена правительства лорда Хэнки, куда шла информация из военного кабинета Черчилля (тогда впервые прошли сведения о работе в США над атомной бомбой), а в 1942 году проник в самое сердце английской государственной машины – дешифровальную службу в Блечли-парк, мечта любого разведчика. Собственно, самым большим успехом английской разведки по праву считается операция по дешифровке телеграмм абвера с помощью шифровальных машин «Энигма». Кернкросс проработал там недолго (ни в резидентуре, ни в Москве не хватало кадров для обработки монбланов документов), затем перешел в разведку. После бегства Маклина и Берджесса в Москву Кернкросс решил «завязать», признался в контактах с русскими, отрицая шпионство (это устраивало СИС, не желавшую скандалов), уволился и уехал в США, затем работал во Франции, где и скончался в 1995 году в живописном Провансе.

Хождения по советским мукам

Как же жили-поживали прославленные агенты в Москве? Это было трудное время во всех отношениях. Потерявший все возможности агент вполне естественно попадал под жесткий контроль, каждого тщательно допрашивали, выкачивая информацию, запрещали общаться с иностранцами, обязывали соблюдать общие правила игры и согласовывать все свои действия с КГБ. В то же время мы выбивались из сил, чтобы угодить своим подопечным, возили по курортам, подбирали приличное жилье, доставали дефицитные товары, обеспечивали полное хозяйственное обслуживание. Берджесс оказался самым проблемным: он пил и гулял, а самое страшное – непрерывно заводил знакомства среди иностранцев (в то время каждый иностранец считался потенциальным шпионом). Берджесс не скрывал, что он агент КГБ, открыто жил с каким-то смазливым слесарем-гитаристом (на это закрывали глаза – чем бы дитя ни тешилось…), ухитрялся заказывать себе костюмы в Лондоне через заезжих англичан (до сих пор его размеры хранят лучшие портные с Сэвилл-роу, я сам видел в фешенебельной обувной лавке в центре Лондона очертания его ступни в альбоме знаменитых конечностей лавки). В Москву приехал на гастроли английский театр Олд Вик, пьяный Гай проник за кулисы, ошеломил всех актрис (его по прессе знала вся Англия), имел ланч со звездой театра актером Майклом Редгрейвом, повествовал о своих шпионских подвигах на благо России. Но разгульный образ жизни уже в 1963 году свел этого героического агента в могилу, измученный КГБ облегченно вздохнул.

С Маклином было намного легче – он сразу настроился на научную стезю и был определен в Институт мировой экономики и международных отношений в качестве старшего научного сотрудника (с КГБ отношения были холодноватыми). Приехала Мелинда с детьми (вообще англичане вели себя корректно и допускали выезд родственников к беглецам), но вскоре закрутила роман с Филби и на время покинула мужа. Маклин вступил в КПСС, регулярно посещал партийные собрания, пользовался популярностью у сотрудников, поскольку был доброго нрава и давал взаймы. Защитил докторскую, написал фундаментальную книгу о внешней политике Англии, переведенную на русский язык.

Филби, прибыв в 1963 году, с трудом привыкал к советской действительности, мучился от безделья, злоупотреблял спиртным, пока не влюбился в красавицу Руфу Пухову, работавшую в НИИ (это был четвертый брак, от второго брака Ким имел пятерых детей). Вернувшись в англо-скандинавский отдел нашей разведки в 1974 году, я вскоре установил с ним контакт и консультировался по организации нашей работы в Англии. Его уже хорошенько «выдоили» по Англии, но он был в курсе английских дел. Вскоре решили использовать его как педагога, чему он был несказанно рад. Так появились учебные курсы Кима, на конспиративной квартире молодые разведчики, попивая умеренно виски, общались с ним, расспрашивали об английском национальном характере, быте и нравах. Ким с Руфой жили в весьма скромной квартире в Трехпрудном переулке, дом был завален книгами, мы весьма откровенно общались за прекрасно приготовленной курицей с карри (он любил индийскую кухню, вырос же там). Ким был весьма сдержанным и тактичным человеком, конечно, ему не нравилось, что его опекали, но он понимал реальности тогдашнего бытия. Конечно, эта была не та страна, о которой он мечтал в Кембридже, ни Хрущев, ни Брежнев не могли ему, типичному англичанину, импонировать, не нравилась ему ни жесткая цензура, ни отстраненность от реальной работы. Но мы делали все, чтобы поднять дух и укрепить его веру, он регулярно ездил в соцстраны, включая Кубу, его принимал Андропов, впервые его пригласили выступить в штаб-квартире разведки в Ясеневе. Присылали ему из-за рубежа чай «Эрлс Грей», серые фланелевые штаны, без которых джентльмену нет жизни, оксфордский мармелад, который обожают англичане на завтрак. Все это сглаживало как-то жизнь жар-птицы в золотой клетке, но открыть клетку было невозможно. Курил Филби дешевые сигареты «Дымок», находя в них сходство с французскими «Голуаз», от дачи и машины отказался. Отметим, что и Ким, и его друзья очень щепетильно относились к деньгам, все они отвергли весьма приличную, пожизненную пенсию, подчеркнув, что работают во имя идеи. Свежий воздух перестройки Ким приветствовал, однако сразу же почувствовал знакомые когти капитала и вряд ли смирился бы с властью олигархов. Умер он в 1988 году и похоронен на Кунцевском кладбище (Маклин и Берджесс завещали захоронить свой прах в Англии). Постаревшие ученики Кима чтут память своего великого гуру, мы иногда собираемся своим «Филби-клубом» вместе с неувядаемой Руфиной Ивановной.

Царство подозрительности

Жизнь агента разведки – не только скольжение по тонкому льду, но и прыжки из огня в полымя. Иосиф Виссарионович считал себя не только знатоком языкознания, но и гением разведки, посему, как истинный марксист, все подвергал сомнению и постоянно стегал разведку на партийных пленумах и разных совещаниях (именно в то время она достигла высот). В результате репрессий мы постоянно испытывали недостаток и чехарду в кадрах, новое пополнение разведчиков чуть ли не «от сохи» порой не понимало английские реалии. Особенно удивлялись, что «пятерка» ничего не сообщает о зловещих английских шпионах в СССР – а ведь партия и пресса прожужжали о них уши, совсем недавно прошли процессы. Почему «пятерка» молчит? Значит, они сами – коварные подставы, гнусные изменники. Дело дошло до полного идиотизма: в Лондон направили восемь чекистов для организации слежки за предателями. Никто не знал английского языка, да и одеты были в такие коверкоты, что за версту было видно. К счастью, эту группу не задействовали. Однако в Москве был сделан анализ работы «провокаторов» с перспективой доклада Сталину, однако охотники за ведьмами образумились, иначе наверняка выслали бы в Англию заплечных дел мастеров для физического уничтожения предателей.

Судьбы кураторов

С «пятеркой» работали разные люди, иногда грубоватые, иногда мягкотелые, иногда не шибко сведущие, разведка – это не организация безукоризненных штирлицев, шагающих от Эвереста к Эвересту, поговаривают, что даже в Кремле, как и на солнце, бывают пятна. Тем не менее все они блестяще обеспечивали работу с кембриджцами. Разведчики-нелегалы – товарищи Рейф, Графпен, Малли (бывший венгерский священник, перешедший на сторону революции) расстреляны как враги народа, Арнольду Дейчу в известном смысле повезло: он погиб от немецких бомб, переправляясь морем на работу в США. Орлов выступил с разоблачениями Сталина в 1953 году, но на родину не вернулся (никого и не выдал). Анатолий Горский, активно работавший всю войну с агентурой, во время борьбы с космополитами был уволен (говорили, что он якобы скрыл принадлежность отца к царской жандармерии, до сих пор ломаю голову, были ли евреи жандармами?). Эффективно и смело работал с агентами Юрий Модин, однако вошел в клинч с грозным резидентом – генералом Родиным и был отброшен от английских дел в другие подразделения, а потом ушел на тихую преподавательскую работу. Были и другие товарищи, растворившиеся в пучинах разведки. Помнится, в конце пятидесятых по указанию свыше мы просматривали дела расстрелянных коллег в целях их реабилитации. В делах сохранились описи имущества расстрелянных: воротнички для гимнастерки, срезанные пуговицы, запонки, ремни – удивительная честность… Письма из «глубины сибирских руд» измученных цингой, совершенно больных вдов и сестер с мольбой о помощи, рассказы об изломанных судьбах детей. Слезы и кровь. Великая Мечта обернулась нечеловеческим экспериментом над человеками.

Бочки информации

Что они сделали для нашей страны? Благодаря «пятерке» довоенная политика Англии и других европейских стран была как на ладони: тут и маневры западной дипломатии перед гитлеровской угрозой, и подноготная переговоров Запада с СССР, и подоплека тайного визита друга Гитлера Гесса в Англию, и план вторжения в СССР «Барбаросса». Война застала врасплох не только армию, но и разведку. Нелегальные резидентуры в оккупированной Европе потеряли связь с Москвой, и к 1942 году почти все были разгромлены, наши посольства накрылись вместе с надежной радиосвязью. Английская резидентура, по сути дела, оказалась главным источником информации (шифровальщики в посольстве работали на износ). Отметим, что англичане в то время пересылали секретные материалы из ведомства в ведомство для ознакомления, это расширяло наши возможности. Во время войны через «пятерку» мы получали дешифрованные телеграммы германского командования, особенно важно, что до битвы на Курской дуге мы имели информацию о новых немецких танках «Пантера» с утолщенной броней и успели создать новые бронебойные орудия, имелись планы дислокации вражеских аэродромов, это помогло уничтожить на земле сотни самолетов перед Курской битвой. Сталин особенно пристально следил за намерениями союзников открыть второй фронт и опасался сепаратного мира, во времена холодной войны доходило до крайнего обострения отношений с бывшими союзниками, разразилась война в Корее. Невозможно оценить информацию от «пятерки»: например, только в 1942 году от Маклина было получено 42 тома документов! Сколько агентов, заброшенных в СССР и соцстраны, было схвачено благодаря Филби! Да разве возможно описать тот огромный вклад «пятерки» в нашу победу? Разве можно подсчитать, сколько жизней наших солдат они уберегли? Сталин любил читать документы в переводе, особенно стенографические отчеты о заседаниях английского кабинета, сам делал выводы (иногда неверные), разведка иногда подавала свой собственный голос, но чаще подпевала или сама себе затыкала рот – кому хочется гнить в общей яме? Вклад огромен, но никто из «пятерки» так и не получил «Героя», хотя Пушкин писал, что «они любить умеют только мертвых».

…В разгар кубинского кризиса 1962 года как пресс-атташе советского посольства (заодно рыцарь плаща и кинжала и пламенный коммунист) я был приглашен прочитать лекцию в Тринити-колледж Кембриджского университета. Кеннеди заявил, что не допустит наши корабли с ракетами на Кубу, навстречу выдвинулся американский флот, Хрущев запальчиво отрицал наличие наших ракет, стороны медленно и неумолимо сближались. Запахло самой настоящей ядерной войной. Смутно осознавая всю нелепость собственной гибели в Лондоне от своих же ракет, я отстаивал перед студентами и профессорами Кембриджа хрущевскую позицию – нет на Кубе наших ракет, и точка! Боже, что творилось! «Выходит, президент Кеннеди врет?» – орал какой-то горлопан, многие свистели и улюлюкали, просвистело над головой яблоко, а я бессильно размахивал мечом. И вдруг невидимые тени героев Тринити-колледжа выползли из углов, они улыбались мне, они ободряюще кивали: «Давай, парень, не подкачай, будет и на нашей улице праздник, знай наших, мы свой, мы новый мир построим!» – и поднимали руки со сжатыми в Рот Фронт кулаками. К концу скандальной полемики стало известно, что Хрущев признал присутствие ракет, я чувствовал себя как оплеванный, сел в свою «Форд» – газель и помчался в Лондон. Ничего, ребята, думал я, мы победим, мы увидим все небо в алмазах, и всем вам, кембриджским титанам разведки, поставим по памятнику! Тут хлынул ливень, грянул гром, автомобильные дворники почему-то вышли из строя, и пришлось остановиться. А дождь все шел и шел, гремела стихия, сверкали молнии…

Какое счастье, что я не знал, какое будущее всем нам уготовила судьба!

Наши Штирлицы

Однажды мой приятель после туристической поездки в Париж рассказал жуткую историю. Шагал он радостно по Елисейским Полям и вдруг увидел своего близкого друга Яшку Силина, с которым учился в институте и с тех пор не видел. «Яшка! – заорал он так, что затряслись платаны. – Какая встреча!» И бросился на грудь Яшке, который состроил надменную рожу и что-то возмущенно залопотал по-французски. «Ты что? Не узнал меня? – возмутился приятель. – Ты что тут делаешь?» Но Яшка осторожно оттолкнул его, буркнул что-то по-французски и пошел дальше. Но мой приятель не отставал и пошел вслед за ним, удивляясь его наглому поведению. Тогда Яшка ускорил шаг и вдруг побежал. Приятель – за ним! И неизвестно, чем закончился бы этот странный эпизод, если бы Яшка вдруг не остановился и не сказал на чистейшем русском: «Послушай, старик, вали подальше! Я тут по важному государственному делу! Прошу тебя!» Услышав слово «государственный», мой приятель тут же обмяк и отстал, так и не поняв, в чем дело…

А дело все заключалось в том, что друг его был разведчиком-нелегалом, жившим во Франции по голландским документам, короче говоря, занимался шпионажем на благо Родины.

Нелегалы в отличие от разведчиков, работающих под «крышами» дипломатов или корреспондентов, проходят очень сложную и длительную подготовку. Во-первых, для них специально добывают или изготовляют документы, вплоть до метрики, водительских прав, не говоря уж о паспорте.

Во-вторых, тщательно разрабатывают легенду прошлой жизни: где и когда родился, с кем дружил, кто были родители и соседи. В-третьих, нелегала натаскивают на «родном» языке несколько лет, пока он не достигнет совершенства и станет неотличимым, допустим, от уроженца Англии или США. Наконец, нелегал должен овладеть профессией, которой он будет заниматься в стране пребывания. Он может работать бизнесменом, поваром, художником – все зависит от его способностей и наклонностей.

Разведчик-нелегал появился вместе с созданием ЧК на волне подпольной работы большевиков и эсеров в царской России: фальшивые документы, тайные явки и конспиративные квартиры были тогда обычной практикой. Реализация идеи мировой революции, опирающейся на коммунистические партии, требовала мощного разведывательного аппарата за границей, причем в случае войны, когда официальные советские учреждения закрывались, как было, например, во время войны с фашистской Германией, разведке предписывалось работать с нелегальных позиций.

В двадцатые-тридцатые годы блестящим нелегалом был Дмитрий Быстролетов, работавший под именами чехословацкого гражданина Йозефа Шверма, греческого подданного Александра Галласа, венгерского графа Перельи, английского лорда Роберта Гренвилля и еще под многими именами. Заметим, что Быстролетов не владел в совершенстве языками указанных стран и поэтому в Англии выступал как венгр, а в Венгрии как англичанин. Быстролетов родился в крымской деревне и был незаконным сыном сельской учительницы, дочки священника. Отца своего он не знал, в 1919 году окончил Мореходную школу в Анапе, поступил вольнонаемным матросом на пароход и, чтобы избежать призыва в белую армию, сбежал в Турцию. Затем скитался по разным странам, пока не попал в поле зрения советской резидентуры в Праге, с 1925 года начал выполнять разведывательные поручения. Быстролетову были свойственны безграничное мужество, романтизм и авантюризм, к тому же он был красив и умел покорять женские сердца. В 1927 году он обольстил шифровальщицу посольства одной крупной западноевропейской державы и регулярно получал от нее секретные документы. Кстати, о своих романах по служебной линии он сообщал своей жене, красавице чешке, как он сам пишет: «Мы дали друг другу слово, что, как бы мы оба ни грешили физически, духовно останемся друг для друга самыми близкими людьми». Бывали и накладки: например, Быстролетов вербовал «в лоб» технического секретаря Союза промышленников Чехословакии, предложив ему крупную сумму денег, тот встал, набрал в рот побольше слюны и плюнул ему в лицо, – в результате пришлось покинуть Чехословакию. У генерального консула Греции в Данциге (еврея из Одессы) разведчик купил себе греческий паспорт, но всем говорил, что вырос в Англии и греческого языка не знает. Затем, изучив много литературы о Венгрии и поездив по этой стране, он переехал в Англию, там выступал как венгерский аристократ и завербовал крупного чиновника Форин Оффиса. Для лучшего контроля за агентом он познакомился с его женой, которая по уши в него влюбилась и однажды, закинув подол платья и расставив ноги, потребовала ответной любви – естественно, разведчик не стал портить отношений с женщиной. Впоследствии этот чиновник попал на подозрение у английской контрразведки, и однажды, прибыв домой к агенту, Быстролетов застал там контрразведчика, допрашивавшего жену. Контрразведчик недвусмысленно заявил, что ищет «человека, который крутится около агента», однако Быстролетов ничем себя не выдал, наоборот, расположил к себе посетителя и даже пригласил его на ланч в шикарный ресторан.

В качестве графа он начал разрабатывать фанатичную нацистку, работавшую в секретном архиве крупного германского концерна, где хранились важные документы экономического и политического характера, сначала она воспитывала «графа», «ничего не понимавшего в политике», он просил для собственного просвещения некоторые документы, давал ей дорогие подарки. Так эта дама и не узнала, что работала на советскую разведку.

Однажды Быстролетову поручили перевезти из Италии в фашистскую Германию армейский газозащитный комбинезон и ручной пулемет. Утром в Риме к вагону люкс явились хорошенькая монашенка и служитель из больницы, которые вели под руки скрюченного больного, закутанного так, что из пледов был виден лишь его желтый, трясущийся нос. Сзади шел слуга и тащил сумку, откуда торчали клюшки для гольфа (там лежал и пулемет). Сестра по-итальянски с английским акцентом объяснила проводнику вагона, что больной – сумасшедший английский лорд, страдающий буйными припадками, его не следует беспокоить. Проводник, получив хорошие деньги, проявлял потрясающую заботу о больном, рассказывал всем таможенникам пограничникам, включая немцев, о припадочном лорде, показывал его паспорт и просил не тревожить. Заглянув в купе, у ложа больного контролеры видели монашку, шепчущую молитвы, и почтительно закрывали дверь без всякого досмотра.

В 1938 году легендарный разведчик был арестован и посажен в тюрьму (сталинские репрессии «очистили» разведку процентов на 90), где находился до 1957 года, затем работал референтом-переводчиком в одном не очень престижном НИИ. Получил пенсию по инвалидности, жил в комнате площадью десять квадратных метров в коммуналке и занимался литературной деятельностью. Характерно, что КГБ вспомнил о своем герое лишь в 1968 году и даже предложил пенсию, от которой разведчик отказался.

Фантастическую жизнь прожил нелегал-«испанец» (на самом деле караим) Иосиф Григулевич. Он воевал на стороне республиканцев в Испании, затем вместе с великим художником Сикейросом участвовал в налете на виллу Троцкого в Мехико, правда, первая попытка уничтожить врага № 1 товарища Сталина не удалась, несмотря на огонь, открытый внутри виллы: Троцкий с женой спрятались под кроватью и избежали гибели.

Во время войны Григулевич обосновался в Аргентине, где создал агентурную группу и занимался саботажем: взрывами на судах с германским грузом. После войны он под «крышей» бизнесмена функционировал в Латинской Америке и Европе, а в 1950 году случилось невероятное: по протекции друга Григулевич был назначен послом Коста-Рики в Ватикане, там он развернулся, собирая необходимую информацию. Характерно, что после ареста и расстрела Берия его отозвали из Рима, но, к счастью, не репрессировали. Но Григулевич оказался без средств к существованию, с женой-испанкой и грудным ребенком. Блестящий эрудит, он начал новую жизнь на научном поприще, поступив на работу в Институт этнографии, специализировался по Испании, Ватикану, Латинской Америке, стал член-корреспондентом Академии наук СССР и приобрел широкую известность как автор книг в «ЖЗЛ», выступая под псевдонимом «Лаврецкий».

С ним тоже случались веселенькие истории. Например, после войны ему поручили убрать одного военного преступника, укрывавшегося в США. Григулевич под легендой договорился с ним о встрече, но накануне преступник покончил жизнь самоубийством. Разведчик направил об этом шифровку в Центр, который в ответ поздравил его с успешным выполнением задания и наградил орденом. Григулевич написал в ответ, что не имеет к смерти преступника никакого отношения, Центр тоже ответил: вы устали после тяжелого дела, подлечите нервы, поезжайте недельки на три отдохнуть куда-нибудь в Ниццу.

В историю мирового шпионажа вошел полковник КГБ Рудольф Иванович Абель, настоящее имя которого Вильгельм Фишер. Он родился в Лондоне в семье немецкого коминтерновца, вскоре переехавшего в Москву, и связал свою судьбу с разведкой. После войны, въехав в США по фальшивому паспорту, он открыл радио- и фотобизнес, имел художественную мастерскую в Бруклине (Абель неплохо рисовал, совсем недавно СВР устраивало вернисаж его картин). Абель выступал в США под разными фамилиями, он имел на связи некоторых агентов, причастных к американским атомным секретам, лично фотографировал некоторые военные объекты. 11 мая 1957 года агенты ФБР окружили отель, в котором проживал Абель под фамилией Мартина Коллинза, ворвались к нему в номер и взяли с поличным: в карандашах-тайниках нашли микропленку с письмами от родных на русском языке (он так любил жену и дочку, что не в силах был их уничтожить, соблюдая конспирацию, – ничто человеческое не чуждо и разведчику), расписание радиосеансов с Центром, мощный радиопередатчик и коды. ФБР с ходу предложило сотрудничество, но полковник отказался.

На суде выяснилось, что его завалил помощник, по национальности финн, который спился и спутался с проститутками, об этом Абель хорошо знал и планировал отправить его в Москву. Предчувствуя такой исход, этот подонок явился с повинной в ФБР и рассказал всё, что знал. Судебный процесс над Абелем всколыхнул всю Америку. Москва, естественно, отмалчивалась, лишь инспирировала статью в «Литературной газете» о провокации ФБР и «превращении некоего фотографа Абеля в главу шпионского центра, естественно, существующего на золото Москвы».

Впервые в истории публично судили нелегала КГБ, который совсем не выглядел как исчадие ада, а больше походил на честного и скромного семьянина. Допрашивали свидетелей (у него было много друзей), дававших ему отменные характеристики, зачитывали вслух письма от дочери: «Дорогой папочка! Уже три месяца, как ты уехал… я собираюсь замуж… у нас новость: собираемся получить квартиру из двух комнат… как ты живешь? как твой желудок? …все друзья желают тебе здоровья и счастья, счастливого и быстрого возвращения домой».

Абель ни в чем не признался, отрицал свою связь с разведкой, хотя признал, что являлся гражданином СССР. Ему впаяли тридцать лет, он чудом избежал смертной казни (незадолго до его ареста американцы повесили чету Розенберг, обвиненных в шпионаже на СССР): ему сохранили жизнь лишь как заложника на случай ареста в СССР американского агента.

Как в воду глядели: через несколько лет наши ракетчики сбили американский разведывательный самолет и захватили в плен пилота Пауэрса, над которым тоже состоялся публичный процесс. В конце концов на него в Берлине обменяли Абеля, который благополучно возвратился в Москву, получил награду, занимался в основном преподавательской работой внутри КГБ. Повышать его не стали, так и остался полковником. Умер через несколько лет от рака горла, оставив после себя двухкомнатную квартиру на проспекте Мира и убогую дачку.

Фильм «Мертвый сезон» начинается с выступления этого скромного, незаметного человека, который совершенно не похож на героя-разведчика в советских или иностранных фильмах, скорее его можно принять за бухгалтера или мелкого клерка, но именно таким и должен быть нелегал: стараться не выделяться из толпы, не привлекать внимания.

В основе этого фильма лежит деятельность другого советского разведчика Гордона Лонсдейла, в миру подполковника Конона Трофимовича Молодого, русского по национальности.

Он родился в небольшом городке в Сибири, затем родители переехали в Москву, отец преподавал физику в Московском университете, мать, дочь высокопоставленного царского чиновника, была известным профессором, специалистом по протезированию. Высокий образовательный и культурный уровень семьи Молодых отличал Конона от его сверстников того времени. Он говорил по-английски, читал и писал по-немецки. Когда ему исполнилось десять лет, мать направила его жить к тетке в Беркли (штат Калифорния), где он пошел в престижную частную школу и в совершенстве овладел английским. В 1938 году, вместо того чтобы принять американское гражданство, он вернулся в СССР, окончил школу и в 1940 году был призван в армию. В годы войны он служил сначала рядовым в разведывательном дивизионе, а затем помощником начальника штаба дивизиона, осуществлявшего фронтовую разведку. Лейтенант Молодый неоднократно переходил линию фронта, добывал языков и вел визуальную разведку. Все это требовало смелости, находчивости, быстрой, точной реакции и физической силы. Был награжден орденом Красной Звезды, орденами Отечественной войны первой и второй степени, многими медалями.

После войны Конон поступил в Институт внешней торговли, окончил его и остался преподавать китайский язык в стенах альма-матер.

В 1952 году ему сделали предложение перейти на работу в разведку, которое он охотно принял, – тогда ему было 30 лет. Подготовку он проходил по сокращенной программе, ибо язык знал в совершенстве. В 1954 году Молодый прибыл по фальшивому паспорту в Канаду, где достал метрику умершего канадца финского происхождения Гордона Арнольда Лонсдейла и присвоил себе его имя.

В 1955 году новоиспеченный канадский гражданин приехал в Лондон и записался на курсы китайского языка в Школе стран изучения Востока и Африки при Лондонском университете и на средства КГБ открыл собственный бизнес, став директором нескольких компаний по прокату игральных, музыкальных и торговых автоматов. Как он потом сообщил в интервью с журналистом, «напомню: весь оборотный капитал и прибыль моих четырех фирм (а это миллионы фунтов стерлингов!), умножаемые каждый год не без моей помощи, были «социалистическим имуществом».

На курсах вместе с Молодым училось множество западных разведчиков, один сокурсник как-то сказал ему: «Гордон, наверное, кроме нас с вами, остальные здесь все шпионы».

В Лондоне Лонсдейл имел на связи ценных агентов – клерка в Управлении подводных вооружений в Портленде Гарри Хафтона и его любовницу Этель Джи, работавшую там же, от них регулярно поступала совершенно секретная информация о противолодочной обороне и ядерных подводных лодках.

До Лонсдейла советские разведчики работали с Хафтоном «под польским флагом», но затем решили перейти под «советский флаг» и признались, что они русские и служат в нашем посольстве в Лондоне. Хафтон заметил, что он уже давно сомневался в том, что с ним контактируют поляки: он немного знал польский, долго жил в Варшаве и наши «поляки» постоянно «прокалывались» в разговорах, никак не реагировали на польские идиоматические выражения, которые он знал, уклонялись от перехода на польский язык.

Интересно, что Лонсдейл не хотел, чтобы Хафтон знал о его нелегальном положении, и представился как сотрудник советского посольства. Однако Хафтон, наученный горьким опытом с «поляками», не поверил ни в русское происхождение Молодого, ни в его принадлежность к советской разведке: на английском он говорил как на родном, по-западному одевался и имел хорошие манеры джентльмена, этим он резко отличался от посольских товарищей.

Собственно, Хафтон и явился косвенной причиной провала Лонсдейла в 1961 году: он был завербован в Польше с участием польской разведки (отсюда и «польский флаг»), а через несколько лет поляк, знавший об этом, деранул на Запад и выдал агента.

Англичане очень тщательно подготовили операцию по захвату Лонсдейла, арестовали и его радистов – чету Крогеров (Коэнов), старых нелегалов, работавших до этого в США с Абелем по добыче атомных секретов. На суде Лонсдейл держался мужественно, не признал ни своей вины, ни принадлежности к КГБ. Он получил срок – 25 лет, более трех лет просидел в тюрьме и в 1964 году был обменен на английского бизнесмена Винна, арестованного за связь с английским шпионом, полковником ГРУ Пеньковским.

Нелегалов, особенно посидевших в тюрьме, не принято выдвигать на повышение, и Конон Молодый, как и Абель, занимался преподавательской работой, написал по заданию КГБ и издал на Западе книгу мемуаров «Шпион». Молодый неожиданно умер в 1970 году, ему было только 48 лет…

Речь шла лишь о разведчиках-нелегалах, о которых по той или иной причине стало известно. А сколько героев осталось в тени!

Мне довелось крепко дружить с Виталием Шлыковым, мы учились на одном курсе в МГИМО, там у нас сложилась небольшая компания. По окончании института меня взяли в МИД (через год я перешел в разведку КГБ), а Виталия рекрутировало Министерство обороны, определив его в нелегальную разведку ГРУ. Виталий родом из Воронежа, весьма бедно жил в коммунальной комнате вместе с мамой (лет через 15 министерство сделало ему квартиру). Мы частенько проводили время в компании прелестных девочек (он до них был весьма охоч, о себе из скромности молчу), ездили купаться в Химки, трапезничали и у меня, и у него. Отметим, что Шлыков пил очень мало, говорил, что у него от спиртного болит голова. Спецподготовку он проходил на отдельных конспиративных квартирах, и, вернувшись из Англии, я очень удивился, услышав его безукоризненную английскую, точнее американскую, речь (в институте он изучал немецкий). Мы никогда в жизни не обсуждали оперативные вопросы, хотя были прекрасно осведомлены, кто где работает. Однажды Виталий исчез почти на год, впоследствии оказалось, что его арестовала швейцарская полиция и он несколько месяцев просидел в тюрьме – ею оказался знаменитый Шильонский замок, воспетый Байроном. Швейцарцам не удалось установить его виновность, его выпустили. Гораздо позже арестовали двух наших агентов в ЮАР – чету Герхардов, передававших нам секреты ядерного вооружения ЮАР. Оказалось, что с ними поддерживал связь Виталий Шлыков, периодически выезжая на эти встречи за кордон. Как я понимаю, от нелегальной работы его отодвинули, но назначили начальником информационного направления, в перестройку он неожиданно занял пост заместителя министра обороны России (СССР еще существовал). Виталий Шлыков обладал исключительными научными способностями, блистательно знал военные дела и особенно экономику США. Будучи кандидатом военных наук, он неоднократно выступал в печати с весьма неординарными статьями, вызывавшими острую дискуссию. (Известный писатель Леонид Млечин снял о нем фильм, имеющийся в Интернете.) Отличался большой скромностью и аккуратностью, помнится, присылал мне в Данию (я там трудился) в химчистку свою шикарную дубленку, боялся, что в Союзе ее испортят. Близкие друзья постоянно упрекали Витеньку – так мы его звали – за чрезмерную бережливость, в частности он закупил в «Березке» несколько ящиков коньяка «реми мартен», однако на наших сходках выставлял не больше пары бутылок, это возмущало до слез. Я тогда увлекался эпиграммами на друзей, и вот о Шлыкове с его больными рыками:

То Кеннеди, то Збигнев он,

Хитрейший тип, хамелеон.

Ах, Шлыков, лыком шиты Вы.

Мы все немного Шлыковы.

Последние годы стал жаловаться на сердце, иногда заезжал ко мне на дачу (как правило, с очередной пассией). Очень значительная личность, по-своему уникальная, чрезвычайно конспиративен, умен, уверен в себе. Умер внезапно – тромб. ГРУ и вся страна должны гордиться такими героями. Но помалкивают.

Однако не следует думать, что весь мир нашпигован бизнесменами, сапожниками и художниками, которые на самом деле работают в российской разведке. Нелегал – это «штучный товар», подготовить его сложно, стоит это очень дорого и далеко не всегда окупается. Один поиск русского, который, допустим, походил бы на француза, изучил бы в деталях прелести «родной» кухни, хорошо знал бы «свое» место рождения и жительства где-нибудь в Провансе и всю свою легенду-биографию, – задача трудная.

Тем не менее, хотя у нас в стране разрешили упоминать без санкции КГБ о разведке лишь со времен перестройки, в народе имеется свой любимый нелегал – великолепный Штирлиц, он же полковник Максим Максимович Исаев. Вера в Штирлица настолько велика, что российская разведка в своих официальных очерках опровергает сам факт существования русского нелегала в высших кругах гитлеровской Германии. Были блестящие агенты-немцы («Красная капелла»), были высокопоставленные английские разведчики Филби и Берджесс – асы своего дела, было множество других ценных агентов, но вот Максима Максимовича не воспитали.

Вообще внезапное нападение Гитлера и чистка Сталиным нашей разведки привели к хаосу в работе резидентур во время войны. Сложно было со связью в оккупированных Гитлером странах, гестапо удалось запеленговать и арестовать нелегалов военной разведки в Бельгии и Франции. Парижскому нелегалу Трепперу удалось убежать и примкнуть к Сопротивлению, однако после войны его и бельгийского нелегала Гуревича ожидала тюрьма Лубянки. Такая же участь ожидала и резидента ГРУ в Швейцарии Шандора Радо, его резидентура оказалась единственной нелегальной точкой в Европе. Так что руководство страны «отблагодарило» своих героев.

Тем не менее, шла важная информация о Германии из нейтральной Швейцарии, из Англии, из США – например, наши агенты в Англии («кембриджская пятерка») передавали шифровки абвера, которые расшифровали англичане.

Фольклор о Штирлице подмечает много черт, свойственных разведчикам, в жизни, например, был случай, когда нелегал плыл саженками у Лазурного Берега, а с пляжа кричали: «Это русский! Только в России плавают саженками!»

Очень обиден и несправедлив анекдот о том, что русского нелегала можно определить при выходе на улицу из общественного туалета: он обычно застегивает ширинку. Сколько я видел французов и испанцев, поступающих таким образом!

О Штирлице:

Штирлиц получил шифровку: «У вас родился сын». Скупая слеза скатилась по щеке разведчика. Двадцать лет, как он не был на Родине.

Или: – Штирлиц, где вы научились так хорошо водить машину?

– В ДОСААФ, – сказал Штирлиц и подумал, а не сболтнул ли он лишнего.

Или: Штирлиц подошел к окну и высморкался в занавеску. Ему еще раз хотелось почувствовать себя полковником Исаевым.

Другой анекдот: Штирлиц заметил связную сразу. Она была в красном купальнике с яркой звездой на груди. В руке она держала газету «Правда». Он незаметно подошел к девушке.

– Который час? – игриво спросил он.

– Я забыла часы на Лубянке, – улыбнулась девушка. Это был пароль.

Кстати, пароли в разведке бывают очень странными, вот, например, пароль при установлении контакта с упомянутым Хафтоном у входа в Далвичскую картинную галерею в южной части Лондона. Наш разведчик: «Не откажите в любезности сказать, как можно отсюда попасть в Вестминстер?» (центр Лондона). Хафтон: «Думаю, лучше всего добираться в Вестминстер через Вашингтон».

Абсурд, но зато исключено, что по ошибке будет установлен контакт с другим человеком. А ведь такие нелепости случались!

Мир населен разведчиками-нелегалами. Так что, наступая на ногу в бельгийском автобусе или задевая плечом пассажира нью-йоркского метро, стоит помнить, что это может быть российский разведчик. Менее вероятно, что, передвигаясь по Сахаре на верблюде, вы наткнетесь на бедуина, на самом деле – майора Службы внешней разведки, но это тоже не исключено…

Секретная миссия

Прекрасны, ох как прекрасны секретные миссии за рубеж – не рутинные инспекционные поездки с занудными совещаниями в резидентуре и метаниями по магазинам во имя семьи, а именно Секретные Миссии. От гордости надуваются щеки и пружинят ноги на ковровых дорожках учреждения. «На днях уезжаю, важное дело», – роняешь небрежно, не говоришь ни куда, ни когда, ни зачем, коллега все это понимает и лишних вопросов не задает. Дома на время стихает суматоха будней, жену распирает любопытство, она напряжена, она незаметно для себя играет амплуа Спутницы Героя («Когда ты вернешься?» – «Не знаю, не от меня зависит…» – «Будь осторожен!» Пожатие мускулистых плеч, сдержанная улыбка). Наконец, служебный автомобиль у подъезда, легкий саквояж, Шереметьево – и туда, туда, во вражеский стан…

А начиналось вот так.

Однажды прилетела неприметная депеша из провинции о том, что кустарь-одиночка Федор уже многие годы ведет переписку с некой Марлен, сотрудницей западнобельгийского посольства в Дании. Предыстория: в конце войны переселенка Марлен и красноармеец Федор были схвачены за прелюбодеяния в городе Кракове грозным Смершем, неисповедимо узревшим в этом страстном акте руку западных спецслужб. У Марлен отобрали расписку как условие возвращения на земли родной Западной Бельгии: «Я, Марлен, даю обещание секретно сотрудничать с Красной армией, обязуюсь работать честно и добросовестно и т. д.». Смерш смотрел далеко вперед, расписки клепали под диктовку в массовом порядке, кто знает, может, на эти клятвы появился бы особый спрос в момент победы мирового коммунизма и создания глобального Министерства Любви? Нагрешивший Федор по приговору военного трибунала отсидел два года в лагерях и благополучно вернулся домой, обнаружив на столе тревожные письма от своей возлюбленной. Его тут же завербовал местный КГБ, возрадовавшийся «заграничному каналу», столь редкому в глубинке. Однако проку для местных органов от этого дела не было никакого, Марлен работала в какой-то захудалой конторе, переписка шла ни шатко ни валко, секретных сведений (о ходе сеноуборки?) Федор ей не пересылал. И вдруг… вдруг Марлен поступила в западнобельгийский МИД и вскоре получила место секретарши в посольстве в Дании. Органы провинции, естественно, сами навострились в страну Андерсена, однако энтузиастам дали по носу, ибо тут требовался опытный зубр с иностранным языком и заграничным опытом, а не малограмотный провинциальный опер. Кто подходил на эту роль больше, чем ваш покорный слуга, шеф датского направления и партайгеноссе отдела?

И вот на герое невидимого фронта белый плащ, кашне модной шотландской расцветки, в руках – изящный «самсонайт», набитый икрой и прочей отечественной гордостью, в боковом кармане пиджака (рядом с горячим сердцем) – расписка Марлен, страстное письмо Федора своей возлюбленной. Весьма не хватало для понта крошечного бельгийского браунинга в кобуре под мышкой (приятно вроде бы случайно сбросить пиджак в компании друзей перед отъездом!), впрочем, дипломатический паспорт при таких миссиях надежнее любого оружия.

Самолет взвился к небесам и через несколько часов уже сделал первый круг над Копенгагеном.

Резидент встретил меня прохладно (кому понравится, если боевая операция родилась не в окопах на передовой, а в комфортабельных кабинетах Центра!), а контрразведка, прекрасно знавшая меня по положительному вкладу в датско-советскую дружбу, просто рассвирепела, будто в мои планы входила по крайней мере высадка советских войск на Ютландии или взрыв фолькетинга. Взяли меня, бедного, в такой оборот, который не приснится разведчику в самых страшных снах: мощнейшее наблюдение днем и глубокой ночью, плотный и жесткий контроль, когда служба сыска не считает нужным особо маскироваться, а демонстративно идет сзади почти «бампер в бампер» и ставит цель не выследить, а сорвать операцию.

Мои активные походы к старым друзьям в надежде, что мышки-норушки усмотрят в моем вояже лишь желание попить «туборг» с креветками в хорошей компании, успеха не имели: машины исправно дежурили у подъезда и четко провожали меня до гостиницы. Последовать примеру Шерлока Холмса, загримироваться под бродягу на костылях? Сесть на метлу и вылететь в трубу? Или залезть в бутылку, которую выбросят из машины у синего моря? Как назло, в инспекционную поездку приехал сам генерал, курирующий отдел, он не прочь был заодно тряхнуть стариной, поруководить на месте и урвать у меня часть лавров в случае успеха. Какие безумные сны виделись, должно быть, шефу датской контрразведки, ломавшему голову над тайной приезда двух волкодавов…

Что делать в этом железном мешке, как вырваться на волю? Лучшие лбы резидентуры мучительно размышляли об этом и пришли к единственному выводу: только тайный вывоз, причем в машине «чистых», то бишь мидовцев. А дальше? Домашний телефон Марлен заполучить нам не удалось, звонить в посольство было опасно, оставалось переть прямо на квартиру – вариант рискованный. Разработали легенду: я – отныне советский гражданин Семен, друг Федора и провинциальный простак, оказался в датском королевстве во время туристского круиза и по просьбе Феди без всяких церемоний решил забросить его старой подружке личное письмецо и сувениры. Моветон, конечно, но мы в гимназиях не обучались и обожаем у себя в деревне запросто хаживать друг к другу, запасшись водкой и зернистой икрой. Изобретательный генерал неожиданно предложил мне записать беседу на портативный магнитофон: идея прозрачная – доверяй, но проверяй, да и запись всегда пригодится как «закрепляющий фактор» в вербовке. К нашей родной подслушивающей технике, способной издавать самые страдальческие звуки в самые неподходящие моменты, я относился без всякого пиетета, правда, я об этом умолчал, но заметил, что дама может выкинуть неожиданные фортеля, вплоть до вызова полиции, которая весьма удивится, обнаружив под моими кальсонами вершины научно-технической революции. Аргумент этот за спиной интерпретировался как позорная трусость и был отвергнут.

Всё уперлось в проблему преодоления «хвоста». Конечно, при желании мы с водителем-профессионалом из московской «семерки» (службы слежки) могли от «хвоста» и оторваться, бешено прокрутившись по переулкам, презрев и одностороннее движение, и светофоры (и зазевавшихся инвалидов), водитель знал город получше датчан и мгновенно определял мышек-норушек своим натренированным оком. Однако такие грубые трюки считались непозволительными: зачем приводить контрразведку в ярость? Ведь она могла мобилизовать все ресурсы, подключить полицию и начать тотальный поиск по всему городу. Зачем размахивать красной тряпкой у носа быка? Итак, порешили: «чистая» машина, бросок в никуда, и, по Бродскому, «он взял букет и в будуар девицы отправился. Унд вени, види, вици».

Долго примеривали меня к багажнику завхозной «Волги», куда бренное тело умещалось, лишь преломившись вдвое, как складной стул, но посольство, увы, не имело ни «Линкольна», ни «Шевроле» – в их багажниках можно было бы запрятать целые резидентуры.

В результате приняли соломоново решение и уложили меня на пол у заднего сиденья, покрыв сверху зловонным ковром, на который бросили пустые картонные ящики. За руль уселся трепетавший завхоз, который вечно метался между рынками и магазинами, выглядел затурканным и никак не походил на Джеймса Бонда. «Волга» тронулась, и мы резво выехали из ворот.

– Что-нибудь видите сзади? – спросил я, подыхая от тошнотворных запахов.

– Вроде идут за нами! Идут! – хрипло забормотал завхоз. Он нервничал и чувствовал себя участником операции, равной по масштабу вывозу из Италии Муссолини отрядом эсэсовца Отто Скорцени.

– Где мы сейчас? – Вопрос из удушливого космоса.

– В Сёборге! – лопотал завхоз. – За нами прут три машины! Вот гады! Что же делать?! Ах, батюшки… ведь выгонят меня датчане…

– Держитесь спокойно, не дергайтесь, вы отобьете мне все бока! Не нервничайте, внимательно следите за машинами!

Я уже прикидывал, как скупо-романтично опишу всю эту проверку в отчете и потом генерал где-нибудь на высоком совещании скажет: «Вот в каких условиях нам приходится работать, товарищи!»

– Я не нервничаю! – дергался завхоз. – Они действительно идут! – Он так мандражил, что я даже испугался: как бы он не врезался в столб.

– Поверните направо в переулок, но не давайте заранее сигнала поворота. Пошли за нами машины?

– Идут… – Он шумно сглотнул слюну. – Нет, кажется, ушли в сторону. Нет, идут! Капут!

– Еще направо и налево! – приказывал я, входя в роль то ли раненого Чапаева, ведущего за собою отряд, то ли попавшего в переплет д’Артаньяна.

После получасовых кружений стало ясно, что затея удалась и страхи завхоза напрасны. Кстати, даже профессионал-новичок на первых порах дрожит от страха, видя слежку на каждом углу, – со временем этот синдром уступает место беспечности. В районе Багсверда, вдохнув более приятные запахи креветочного ресторана, я пересел к нашему виртуозу-водителю. Еще час поколесили мы по пустым окраинам, где только слепой не увидит «хвоста», и свернули к лесу. Там я, друг природы, и был высажен, не хватало лишь сачка для ловли бабочек.

До вечера оставалось часа четыре, я побродил по полянам, усеянным белыми грибами (разборчивые датчане ели только шампиньоны, зато мы и поляки белыми отнюдь не брезговали, наоборот, мощно укрепляли подножным кормом семейные бюджеты и даже, засолив, высылали в банках голодным родственникам на родину). Потом сел в автобус, добрался до «нон-стопа», подремал на какой-то киноерунде и часов в семь направился на рандеву, изящно помахивая «самсонайтом» с сувенирами от пламенного Федора. Сердце, однако, изрядно колотилось, и умнейшая голова проигрывала вариант за вариантом. Вдруг Марлен надолго задержится и мне придется топтаться у ее дома? Рядом лишь одно кро (пивная), но дом оттуда не виден, да и каким образом идентифицировать Марлен? Фотография отсутствовала, имелись лишь описания Федора, расплывчатые, как передовицы: «интересная блондинка», «хорошо улыбается», «карие глаза» и «вроде бы полная». А что, если Марлен вообще откажется со мной говорить или, допустим, выползет из ванной в халате, густо намазанная кремом, а рядом джентльмен с дубиной в руке? Незваный гость хуже татарина, даже если это уважаемый во всем мире советский турист. Догорал рабочий день. Я пополз к городу на автобусе, тревожась, что на пути от остановки к дому Марлен случайно столкнусь с наружником, спешившим домой и знавшим мой прекрасный лик, – центр города всегда опасен, там больше всего уголовщины, а потому и полиции.

А вот и дом заветный, обыкновенный семиэтажный дом, открытый подъезд. На пятый этаж я поднимался пешком – вдруг в лифте окажется соседка по площадке или еще кто и заговорит со мной по-датски… У двери я замешкался, перевел дух и вспотевшей от волнения рукой нажал на звонок. Дверь отворила чуть пухловатая, но складная, с голубыми (!) глазами, совсем не дряхлая блондинка, отнюдь не Сивилла со вставной челюстью и ниспадающей на живот грудью. Дрожа от страха, я вошел. Ослепительно улыбаясь и глупо переминаясь с ноги на ногу – как мне казалось, именно так ведут себя жители провинции, залетевшие в западную столицу, – я представился как Сема – друг Феди, вывалил роскошные сувениры, передал письмо и приготовился к лучшему. Блондинка залучилась от счастья (думается, от вида черной икры) и потащила меня в комнату. К моему ужасу, там сидела хмурая пожилая пара (хорошо, что не в полицейской форме), как оказалось, родители моей Марлен, приехавшие на побывку из Западной Бельгии именно в день операции. Все рухнуло, не обсуждать же любовь и страдания заброшенного Феди в таком широком составе? Однако минут десять пришлось пожурчать о неповторимости Копенгагена, сослаться на неотложные дела, а уже в коридоре попытаться вытянуть блондинку на рандеву в этот же вечер. Договорились с Марлен на следующий вечер. Путь обратно в посольство был не менее тернист, чем выезд оттуда: снова автобус, оперативная машина, перегрузка в «Волгу» под родимый ковер и счастливое возвращение.

В резидентуре царило напряжение – так ожидают разведчика с ценным языком перед началом наступления. Я доложил об итогах дня самому генералу, озабоченному, как Кутузов на Бородино при прорыве правого фланга неприятельской конницей, вышел из здания посольства под очи наружки (показался!), как невинный агнец, будто бы и не покидавший его, и вальяжным шагом дошел до гостиницы.

На следующий день премьеру пришлось повторить. Правда, генерал, желая явственнее обозначить свой вклад в операцию (после установления контакта с Марлен как-то сами собой забрезжили розовые перспективы в виде ливня орденов и благодарностей), высказал заботу о моей безопасности и повелел выставить наблюдателя за местом встречи с Марлен: мало ли что! Правда, было неизвестно, что делать наблюдателю, если вдруг участников операции закуют в кандалы блюстители порядка? Выхватить «маузер» из деревянной кобуры и отбивать коллегу? Кричать «караул» (по-русски?), обращаясь к прохожим? Звонить в посольство и условной фразой «Прачечная уже закрыта» предупредить резидента о ЧП, дабы он, как в добротном чекистском фильме, не мучился всю ночь от бессонницы?

Погрузившись на дно «Волги», я вскоре почувствовал, что в завхозе проснулся великий разведчик. Трепет новичка исчез, и он мчался, как ковбой на мустанге, преследовавший бедных индейцев, смело шел на светофоры и резко поворачивал, совершенно не заботясь о моих боках. Завхоз вошел во вкус оперативной работы, обобщал и критически осмысливал вслух и методы проверки, и маршрут (совсем недавно он видел фильм, где преступника заматывали в бинты и уносили на носилках, обманув полицию). «Все чисто! Все чисто! Хвоста нет!» – ликующе орал он, быстро усвоив профессиональный новояз. «Мы же на автостраде, они могут отстать на километр!» – сдерживал я его. «Куда они от меня денутся? У меня ведь глаз – как ватерпас!» – «Не гоните, давайте сойдем с автострады в сторону! – «Нет никого за нами, что вы боитесь? Нет «хвоста», я вам гарантирую, я слов на ветер не бросаю!» Так, купаясь в диалогах, мы добрались до машины аса – дальше все повторилось.

Марлен явилась на рандеву в темном платье, шею обвивали нити жемчуга, платье стягивала на груди белая камея. Ресторан я подобрал дорогой, с интимной полутьмой. Стены украшали натюрморты, доводящие аппетит до кипения, горели свечи на столе, горели свечи… По высочайшему указанию генерала ужин надлежало провести широко, как требовала необъятная и загадочная русская душа, известная на Западе из Достоевского: она, душа, любит жечь деньги, рыдать, когда все хохочут, стрелять и стреляться в момент счастья, прожигать состояние, пить днями и ночами у цыган… Сёма хоть и советский турист, но ничем не хуже ублюдков дворян.

Начали мы с французского шампанского, чокнулись за здоровье Федора (чокнулись! какой пассаж! – ведь это словно плавать саженками в океане у Рио-де-Жанейро или застегивать штаны при выходе из парижского писсуара – вдруг заорут: «Это русский!»), закусили хвостами лангустов, далее был живописный кусок мяса, именуемый на родине неаппетитным словом «вырезка». Это чудо официант жарил прямо рядом с нами на спиртовке, поливал коньяком, поджигал, и вверх вздымалось голубое пламя.

Я не спешил развертывать все декорации, наоборот, создавал, как говорится, непринужденную атмосферу, когда легка душа, светел ум и мир кажется прекрасным. Разумеется, стержнем беседы были незабвенный Федор и его доброе сердце, в котором и целые рощи березок, и милые церквушки, и бездны щедрости (икра произвела впечатление на Марлен, а я тут же вспомнил отзыв о жлобе Федьке). Ну а стоит ли говорить о его беспредельной верности старым подругам? (Похотливый старый козел, покрывший весь городок, – это тоже было в характеристике.) От изысканных вин и нежных воспоминаний глаза Марлен как-то зеленовато (!) заискрились, она окунулась в прошлое и вспомнила военную юность: как все было прекрасно, когда молодой освободитель случайно проходил мимо домика, где две девушки пели под гитару, сунул голову в окно, наполнил комнату своею улыбкой и быстро проник в комнаты…

Но меня беспокоили не воспоминания, я все прикидывал, как ее вербовать? Как подвести к пресловутой расписке? И как на это она отреагирует? Аполитичный Федор не оставил впечатления о ее политических взглядах, в письмах этот центральный вопрос не поднимали. Вдруг… вдруг Марлен сердцем со всем прогрессивным человечеством? Тогда все проще.

Но увы, через пятнадцать минут стало ясно, что Марлен наплевать на политику и тем более на коммунистов, да и оплот мира, Советский Союз, она не жаловала, зато ценила свое место в посольстве, где неплохо зарабатывала. Оставалась надежда, что у нее сдвинутые и экзальтированные мозги – ведь в практике бывали случаи, когда и на почве комплекса неполноценности или просто из мести сослуживцам соглашались работать на чужую разведку. Рухнула надежда, что она – сексуальная психопатка или маниакальная однолюбка (почему, почему она вела долгую переписку с этим дурнем?!), преданная Федору до гробовой доски, – тут бы мы ее живо заарканили. Устроили бы встречу где-нибудь в пансионате на швейцарских лугах, где жуют жирную траву добродушные коровы с колокольчиками на шеях, втащили бы туда пейзана Федьку, приодев его в твидовый пиджак и нахлобучив тирольскую шляпу с пером, и, конечно же, закадычного его дружка Сёму-путешественника…

Была замужем, родила дочь, потом развелась – обыкновенная скучная история, на которой разведке не сыграть. Пила умеренно (ах, если бы надралась! Излила бы душу!), на нищенскую жизнь и долги не жаловалась (а ведь в письмах намекала, что еле сводит концы с концами), свое правительство не ругала. Не рви волосы на голове! Неужели ты вернешься в столицу ни с чем?! Оставалось (о, дьявол!), оставалось (неприятный холодок в животе), оставалось… хотя, конечно, такой разворот был предусмотрен (недаром же я снял копию с расписки). Оставалось приступить к плавному исполнению. Пианиссимо. Без удара волосатым кулаком по столу («Если откажетесь, то пожалеете…»). Я трусил, но, не сознаваясь в этом, прикрывал свой страх жалостью к бедняжке Марлен, такой непосредственной, наивной и честной.

Но Рубикон следовало переходить.

Начал пианиссимо: «Все мы о Федоре да о Федоре, хороший он человек, Федор, конечно, стоит о нем говорить, ведь он славный парень (размазывал кашу по тарелке, мазал и мазал…), но у вас ведь еще были друзья из нашей страны, правда?» – «Конечно, конечно (то ли усекла, то ли нет), вы долго будете в Копенгагене?» (Куда поехала, задница, при чем тут это?) – «Несколько дней… а друзья вас помнят…» (Жми, старина, не слезай с кобылки!) – «Кто помнит?» (Ну и мадам!) – «Как кто? Друзья!» – «Ах, друзья…» – «Ну да! Они просили передать вам привет…» Шаг сделан, пауза, она задумалась – неужели отшибло память? Не спеши, дай ей шанс адаптироваться к неожиданному ходу – ведь не каждый день она давала расписки Смершу, чтобы об этом забыть, – все равно что Фауст забыл бы о расписке кровью Мефистофелю. «Спасибо…» – растерялась, чуть побледнела, но еле-еле, совсем незаметно, – и вот рука легко коснулась бусинок жемчуга и прошлась по ним тонкими пальцами, прошлась и задержалась, и как будто ничего не произошло…

«Вы раньше бывали в Копенгагене, Сэм?» – «Никогда не был, чудесный город!» Опять, черт побери, ушла в сторону, скользкая бабища! А вдруг она хлопнет меня бокалом по лбу? (Такое у меня бывало – правда, в обстоятельствах неоперативных.) «Друзья вспоминали, как вы работали вместе, Марлен…» Карты на стол, я выдержал паузу, сейчас бы заглотнуть стакан, чтобы снять напряг. «Работали?» – Она выигрывала время, пытаясь прикинуть, что же мне стало известно.

В этот кульминационный момент в наш разговор и вперся официант с кофе, испортил песню, дурак, бряцанием чашек и блюдец, все сломал, негодяй, словно чеховский злой мальчик. Официант отошел, я уже в отчаянии, все уже в печенках, сколько можно тянуть кота за хвост?

И тут ва-банк: «Марлен, вы обещали работать, вы обещали помогать делу мира! (Ха-ха.) Друзья помнят о вас и хотят вам добра…» Ежу все понятно, а она удивленно улыбалась. Боже, я удавил бы ее салфеткой, если бы она вновь спросила, как мне понравился Копенгаген, и посоветовала обязательно посетить бы Эльсинор, где жил Гамлет, принц датский, о котором знаменитый английский драматург Шекспир написал трагедию. Так наживают инсульты и инфаркты.

Я вспотел от напряжения и вытер лоб платком. Что делать, если она притворяется, что не понимает? А вдруг это какая-то страшная путаница – ведь прошло так много лет! Послушай, а на фига тебе приключений на жо? Не поняла, значит, не поняла. Забудь об этом деле, закажи еще шампанского, фокус не удался, в разведке это бывает.

Стоп.

А долг перед Родиной? А офицерская честь? Где же твоя совесть?

Гордыня поборола трусливый здравый смысл, рука сама потянулась за распиской: «Не узнаете этот документ?» Марлен побледнела (я тоже, наверное, напоминал тень отца Гамлета – так, во всяком случае, хочется думать), допила шампанское и встала. Глаза у нее потемнели (!!!). «Какой вы мерзавец! Сейчас я вызову полицию!» Она пружинисто пошла к выходу, жемчуга подрагивали на открытой шее, она шла к выходу, а я семенил сзади, хватал за руки, бормотал, что пошутил, и просил вернуться к столу. Все очень напоминало семейный скандал. Как ни странно, она возвратилась, и только тут я заметил печать утомления, даже изнеможения на ее лице – в один момент пробились на свет все прилежно замаскированные морщины и складки, глаза потеряли всякий цвет и поблекли, она вмиг постарела на сто лет и уже годилась мне в бабушки. Кофе она пила скорбно, как на поминках, я бормотал нечто светское и общее, будто ничего и не произошло, нет, надежда еще теплилась во мне, еще жила – ведь глупо ожидать мгновенного согласия на сотрудничество.

Вспомним клерка английского адмиралтейства Джона Вассала, которого прихватили в Москве на гомосеках, его ломали, его шантажировали целый вечер, ему в нос совали фото, а он отказался, чуть не застрелился, возвратившись домой. А потом? Потом подумал трезво и дал согласие. И блестяще таскал секретные документы целых 9 лет.

Спокойно, пусть она привыкнет, главное – расстаться друзьями. Выждать, дать успокоиться, потом подойти снова, не потерять контакт, плод еще вызревает, и требуется время, чтобы он упал на землю, прямо к ботфортам. Она пила кофе, пожилая некрасивая женщина с тусклым взглядом, слушала меня и равнодушно кивала. Наконец пытка окончилась, я усадил ее в такси, пообещав позвонить на следующий день. Она лишь вяло улыбнулась в ответ.

– Прощайте…

Я звонил ей два дня подряд, но к телефону никто не подходил, наконец услышал ее голос, но от встречи она отказалась, правда, говорила вежливо, полицией больше не грозила и скандала не затевала. Дело рухнуло (скорее всего, она призналась в своих прошлых грехах посольскому офицеру безопасности). Оставалось лишь завернуться в пресловутый белый плащ, купить пару бутылок датского аквавита и восвояси отправиться, домой.

В Москве меня не ругали. Пути разведки усеяны шипами, а не только розами, и если бы все вербовки удавались, то на этой прекрасной планете яблоку некуда было бы упасть: одни агенты, все население Земли – агенты! И мамы, и папы, и дети, и внуки! Не жалея красок, я расписал всю героическую эпопею начальнику отдела, у старого волка даже пасть опустилась после рассказа о катаниях под слежкой, не говоря уже о смертельной конфронтации в ресторане.

«Хорошо, когда секретарь парторганизации показывает пример другим коммунистам!» – заметил он удовлетворенно.

В тот же вечер мы зверски накачались датским аквавитом.

Метаморфозы киллера

Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!» В. Эйдук. «Улыбка ЧК». Тифлис, 1922 год

Только идиоты считают, что убийцы не имеют ни нервов, ни сердца, только круглые дураки убеждены, что убийцы не страдают, переламывая шейные позвонки.

Стояла поздняя осень, в подъезде дома было душно, как в аду, солоноватый пот ручьями тек по лицу, руки словно слезились, и приходилось вытирать их о брюки, он менял площадки, всматривался в окно, беспрерывно глядел на часы, ожидая Льва Ребета. Подъехала грохочущая машина, он встрепенулся, ощупал мокрой рукой баллончик со смертельным газом, напрягся, словно Ребет уже был рядом, но машина оказалась совсем другой марки, и не объект вылез оттуда, а чахлая дама с зонтом.

Он с ненавистью наблюдал, как она вошла в подъезд, он слышал гудение лифта и на всякий случай перебрался на площадку между этажами. Мелькнула кабина, почти рядом распахнулась дверь, и прямо на него покатился по лестнице юный шалопай, пролетел, даже не взглянув на Богдана, хотя тот успел набросить на лицо маску равнодушия. Сердце билось так громко, как будто в голове орудовал кувалдой кузнец.

И тут бесшумно подкатил «Опель» с Ребетом, толстым, лысым, благодушным и совсем не подозревавшим, что это его последняя поездка на этом свете перед переселением в департамент иной. За руку видный бонза ОУН (организация украинских националистов) попрощался с телохранителями, отпуская, по-видимому, веселые шутки, ибо спина его тряслась от хохота, повернулся и медленно, вразвалку зашагал к подъезду.

Загудел лифт, захлопнулась дверца, снова гудение, гудение и гудение, которому нет конца. Богдан подтянулся к третьему этажу, на котором проживал Ребет, тот лениво вывалился из лифта, доставая на ходу из кармана ключи, увидел Богдана и сразу понял, что это – конец.

Даже вскрикнуть не успел – невидимая ядовитая пыль окутала и нос, и глаза, и главный идеолог украинского национализма мягко развалился на площадке, раскинув руки.

Богдан слетел вниз по ступеням, как на крыльях, быстро добежал до автомобиля, запаркованного метрах в пятистах от дома, уселся за руль. Заметил, что рукав пиджака вымазан в штукатурке, достал из-под сиденья щеточку с мельхиоровой ручкой и тщательно очистил пиджак, а заодно и брюки, приобретенные во франкфуртском филиале английского магазина Остин Рид. Он посмотрел в зеркальце и поправил галстук такой прозрачной голубизны, какая бывает у раннего утреннего неба, и не в какой-нибудь пошлой Германии, а далеко-далеко, где просторно и легко, и солнце выползает из-за укрытого дымкой горизонта, словно недовольное тем, что его разбудили, и плещет море у Николаева, куда он часто выезжал из родного Львова.

Включил мотор, и тут его вырвало прямо на переднее стекло. Все это произошло настолько неожиданно, что он сначала ничего не понял. Добрался до вокзала, оставил машину на стоянке и сел в электричку до аэропорта. Там ему снова стало плохо, пришлось выйти в тамбур. В памяти встали огромные, неимоверно расширенные от ужаса глаза Льва Ребета, и от этого сделалось еще тоскливее.

Утром Богдан уже сидел в самолете Франкфурт – Берлин, радио радостно докладывало о неимоверной высоте полета, словно с нее гораздо приятнее падать, особенно когда за бортом минус пятьдесят по Цельсию, стюардесса с механичностью заводной куклы демонстрировала все прелести надувного жилета, а потом вывезла на тележке стопку свежих журналов и газет.

Он схватил самую толстую газету и помчался по страницам, задерживаясь на крупных заголовках и траурных объявлениях. И тут опять его прихватило, да еще прямо в газету – хорошо, что гул самолета заглушал. Брезгливый сосед, наверняка проклятый немец, нажал кнопку вызова и пересел на другое место, придав физиономии рассеянный вид. Вот они, немцы! Богдан Сташинский не любил их еще со времен оккупации Львова, правда, ничего особо дурного они ему не сделали.

Подлетела стюардесса, протянула пакет, побежала за нашатырным спиртом и еще какими-то снадобьями, которые совала ему прямо с руки, как малому ребенку, а он сидел, беспомощный, бледный и совершенно мокрый, тяжело дышал и слабо улыбался – не хотелось выглядеть совсем слабаком перед милой дамой. Она погладила его по руке, заботливо и очень профессионально, как и подобает хорошо вымуштрованным стюардессам, которые даже во сне видят только безупречный сервис. Исполнив свой долг, Инге Поль – так было написано на пластиковой карточке, приколотой к лацкану пиджака, – встала, оставив у него в ноздрях некий весенний аромат, блеснула улыбкой, исчезла, а Богдан закрыл глаза и подумал, что, в сущности, он никому не нужен: одинокая птица без гнезда, летучий голландец, бродяга.

Фрейлейн Поль высоко оценила качество костюма на заболевшем молодом человеке и весьма удивилась, когда увидела, что в Берлине прямо к трапу самолета подъехал «Фольксваген» и забрал пассажира – такое случалось лишь при прибытии очень важных персон…

Огромный, рыжий, жизнерадостный, как солнце, Петровский до боли сжал ему руку в машине:

– Поздравляю!

– Но в газетах ничего нет!

– Чего фрицам писать о разном дерьме? – успокоил он. – Эмигрантский листок уже сообщил сегодня, что пан Ребет внезапно умер от инфаркта при выходе из лифта в собственном доме. Они уже успели сделать вскрытие, но никаких следов! Тебя ждут в Москве! Чистая работа!

Но тут на Богдана поползли, надвинулись, словно локомотив, тоскливо-предсмертные, слезящиеся глаза Ребета, вдруг все поплыло, и он потерял сознание.

В Москве его направили в ведомственный госпиталь, выстроенный в добротном стиле сталинского классицизма.

– Ничего не понимаю, – бормотал бородатый профессор. – Анализы превосходные. Что за приступы рвоты?

Богдан пожал плечами, а профессор, уже легко подыхая от страха (еще со времен «дела врачей»), сформулировал вопрос гладко и пристойно, как и полагалось в столь богоугодном заведении.

– А может, была какая-нибудь внешняя причина? Вы не употребляли алкоголь? – он был деликатен, как врачи в рассказах Чехова, предупредительные и всегда страдавшие, если им прямо в руку совали деньги. – Впрочем, и невропатолог дал отличное заключение, – продолжал профессор вроде бы про себя…

Двери резко отворились, словно от удара сапога, и на пороге появился полковник Петровский, полный необузданной энергии и с горящими от ретивости глазами.

– Немедленно одевайся, тебя ждет сам председатель!

– Но у меня тут нет приличного костюма, – возразил Богдан. – Надо заехать домой и переодеться.

– Я тебе приказываю! – заорал Петровский голосом протодиакона. – Ты понимаешь, что нам будет за опоздание?!

– Я должен переодеться… – настаивал Богдан, упрямый от рождения и доводивший этим мать до слез.

Петровский зашелся от злости, даже его рыжая шевелюра встала торчком, глаза его метнули в Богдана громы и молнии, он подошел к телефону и осторожно, словно священнодействуя, набрал номер.

– Товарищ генерал, он в этот момент проходит рентген, мы опоздаем на полчаса.

В трубке прозвучало нечто матоподобное, увесистое, но выслушанное Петровским с должным почтением.

Поехали переодеваться.

Визит к председателю планировали использовать для выбивания ресурсов на расширение отдела «мокрых дел». Враги советской власти были, есть и будут, никуда они не переведутся, традиции и опыт у органов в этом трудном деле – дай бог каждой спецслужбе, убирали красиво и не совсем, убирали Савинкова, Рейли, Петлюру, вывозили из Парижа и пристреливали генералов Кутепова и Миллера, славно почистили еврейчиков-троцкистов в республиканской Испании и самому папаше Льву проломили голову ледорубом, агентуру подозрительную и некоторых своих сотрудников тоже отправили к праотцам, после войны пошуровали среди русских антисоветчиков, кое-кого выдернули, сейчас дошла очередь до националистов украинских, которых и раньше били, пора пришить, точнее, зашить эту «самостийную дирку».

На Лубянку подкатили к солидному председательскому подъезду, выходившему прямо на площадь Дзержинского, там стояла специально подобранная охрана, там лифт пахнул одеколоном, дабы главу безопасности не раздражали запахи старательных подчиненных, там на этаже лежал не линолеум, как во всем здании, а толстые паласы, там сортиры сияли белизной и даже имели рулоны с туалетной бумагой, будто соревновались с «Националем» или «Метрополем», где жили злодеи-иностранцы.

В приемной уже ожидал генерал Густов, начальник отдела, ведавшего мокрыми делами, он вопросительно и даже с некоторым страхом посматривал на величественного помощника председателя, тот осторожно, словно входя к тяжелобольному, открыл дверь, на цыпочках вошел в кабинет, вернулся и мягко промолвил: «Заходите!» И они двинулись все втроем: впереди приосанившийся генерал Густов, худой верзила, известный в прошлом борец общества «Динамо», за ним – виновник торжества, успевший переодеться дома в костюм от Остин Рида, не в тот, облеванный, а в другой, тоже мышиного цвета. Выглядел он намного моложе своих двадцати шести, совсем школьник, и Петровский опасался, что это вызовет удивление большого шефа.

Председатель Шелепин, известный в узких кругах как «железный Шурик», эрудит на тусклом фоне своих малограмотных коллег из ЦК (все-таки окончил Институт философии и литературы, знаменитый ИФЛИ, откуда вышла целая плеяда советских писателей), сановно поднялся из-за стола. Слыл он демократом, хотя был жесток и надменен, невыразительное лицо, волосы, словно каракулевая шапка, бесцветный взгляд.

Руки пожимал значительно и смотрел прямо в глаза, зная хорошо, что это производит впечатление прямоты и проницательности. Затем взял с письменного стола маленькую коробочку, раскрыл ее, вынул оттуда орден Красного Знамени на планке, сдвинул брови (все уже боялись даже дышать) и торжественно приколол его прямо к лацкану остинридовского пиджака – у Богдана на миг мелькнула мысль, что такую дырку не заштопать, пиджак погиб.

– Поздравляю вас, товарищ Сташинский! Вы сделали большое дело для нашей родины и для нашей партии!

– Служу Советскому Союзу! – ответил Богдан, как учили.

Пока Густов и Петровский присоединялись к поздравлениям, Шелепин возвратился к себе на трон, привычно пошелестел бумагами и царственным жестом указал всем на стулья, стоявшие у длинного совещательного стола, перпендикуляром упиравшегося в массивный хозяйский.

– Коммунисты, как известно, не успокаиваются на достигнутом и не упиваются победами, – мягко начал председатель. – Еще много существует мерзавцев и за границей, и здесь, которые спят и видят гибель советской власти. Но есть один самый большой мерзавец из мерзавцев, который погубил тысячи наших людей… – тут председатель сделал небольшую паузу, чтобы все прочувствовали драматизм фразы, он умел обращаться с аудиторией и всегда, когда выступал на важных форумах, собирал самые бурные аплодисменты. – Имя его вам хорошо известно: это Степан Бандера. Ему вынесен приговор советского суда. Остальное вы продумаете сами, на то вы и профессионалы…

Проводив подчиненных до двери (!), Шелепин позвонил Хрущеву:

– Никита Сергеевич, только сейчас принимал нашего героя, специалиста по националистам. Как договорились, поставил задание по Бандере.

Украинец Хрущев, немало сделавший для превращения Украины в колхозную житницу страны (сколько на этом потеряли голов, никто не считал, да и зачем?), лично организовывал борьбу с бандеровцами после войны и не раз получал от Сталина крупные втыки за неэффективность. Бандеровское движение на Западной Украине ушло в леса и катакомбы, националисты получали поддержку от некоторых селян и беспощадно изничтожали советских районных и прочих начальников. Дело дошло до того, что прямо около рыночной площади боевик националистов застрелил униатского священника Костельника, чуть позже на квартире зарубили топором яростного борца против украинской самостийности писателя Ярослава Галана. Только к началу пятидесятых годов все бандеровское движение было беспощадно выкурено из сельской местности: войска вместе с танками прочесали всю Западную Украину.

Чекисты, взволнованные приемом у председателя, прошествовали в другой конец здания, где обитал генерал Густов. Хозяин кабинета достал из холодильника бутылку водки и два больших блюда с разнообразными бутербродами, лично открыл и разлил.

– За успех!

Тост был незамысловат, шеф террористического отдела умом не блистал, но любил читать стихи и кое-что знал наизусть. А вообще отличался немногословностью – лучшим качеством бойца невидимого фронта.

Петровский и Богдан вскочили (первый при этом чуть не опрокинул стол), засияли, резво чокнулись и выпили до дна.

– Степан Бандера, – говорил генерал, – это не просто враг, это чудовище, это изувер. Во время войны бандеровцы нас не щадили, верно служили рейху и гестапо в обмен на посулы получить свою самостийну Украину. Я впервые столкнулся с ними уже после войны в Ужгороде, когда служил в контрразведке Прикарпатского военного округа. Злее мерзавцев я не встречал, хотя к тому времени мы уже загнали их в подполье, в глухие деревни и в горы. Однажды я выехал в командировку в один городок, забыл название, черт, ну не городок, а большая деревня, короче, пошел в сортир во дворе, деревянная такая, недавно построенная будка, сел там как полагается орлом, и вдруг… доски подо мной скрипят – и лечу прямо в дерьмо! Подпилили, гады, совершили маленькую диверсию. Чуть не утонул, хорошо, что рост у меня приличный…

Густов налил еще по одной, смачно выпил, кривясь, словно только что выполз из подстроенной западни, и заключил:

– Так что вы должны понимать всю ответственность предстоящего задания.

Оставив Петровского у себя, генерал отпустил Богдана домой: у начальства свои, более тонкие, более секретные дела, к тому же Богдан, как ни странно, не состоял в кадрах КГБ, а числился специальным агентом, а статус таил в себе неуловимые нюансы. Львовский Смерш завербовал Богдана еще в студенческие годы, причем на мякине: бедный студент часто ездил «зайцем», за что и поплатился. Прекрасно знал и польский, и немецкий, был находчив и решителен, потому им и заинтересовались, стали выращивать боевика, идейно выдержанного и морально устойчивого. На следующий день Богдан и Петровский вылетели на военном самолете в Восточный Берлин, оттуда их подвезли к двухэтажному особняку на самой окраине города.

– Вот здесь ты будешь жить, – сказал Петровский. – Вот новые документы: Казимир Бубка, поляк, ранее проживал в Лондоне, отец служил в армии генерала Андерса. По профессии – коммерсант самого широкого профиля.

Дверь отворила экономка, мрачная старая карга, чем-то напоминавшая Гиммлера, она проводила обоих на второй этаж, где находились покои Богдана.

– Отдыхай, не забывай делать зарядку, ходи в кино, в театр. Видеться будем с тобой каждый день на стрельбище. Тем временем резидентура соберет информацию о режиме дня Бандеры. В рестораны ходить не надо, там много случайной публики, вообще лишних контактов остерегайся…

После этих напутствий Петровский удалился, а Богдан разобрал чемодан с вещами и выглянул в окно. Улица была пустынна, в ухоженном садике зеленела трава, подстриженная, очевидно, старательным Гиммлером, по деревьям весело прыгали и чирикали воробьи.

Переодевшись в новый костюм (на этот раз в яркую клетку), тщательно выбрив щеки и обдав себя истинно кельнской водой, он вышел из особняка и через полчаса уже находился в центре Берлина, тогда еще не разделенного стеной, народу толпилось тьма, особенно молодежи, слонявшейся у витрин.

И вдруг увидел знакомое лицо, мелькнувшее и исчезнувшее за углом, не поленился завернуть за угол и увидел узкую спину фрейлейн Поль. Некоторое время, словно опытный филер, шел за нею: в душе боролись заветы Петровского и здоровые инстинкты.

– Вы меня не узнаете?

Она растерялась и пожала плечами:

– Нет…

– Мы летели вместе из Франкфурта… мне тогда еще стало плохо…

– Да-да, конечно, я помню… Ну и как вы сейчас? Лучше?

– Все в порядке. Может, куда-нибудь зайдем? Меня зовут Казимир Бубка. – Он расплылся в улыбке и слегка поклонился.

– Откуда у вас такой хороший немецкий?

– Это долгая история. Так, может быть, пойдем в кино?

Такой вариант вполне устраивал, ибо не нарушал устрашающих инструкций Петровского по поводу ресторанов, переполненных иностранцами и шпионами.

Завернули в кинотеатр и попали на шедевр соцреализма о передовике колхоза, которому мешает хозяйствовать председатель и буквально преследует передовика за то, что он, отец пятерых детей, по уши и совершенно безответственно влюбился в сельскую учительницу, милую интеллигентку, приехавшую из города, дабы сеять разумное, доброе, вечное. Фильм шел с субтитрами, Богдан с интересом смотрел картину, даже рот приоткрыл от удовольствия.

Инге откровенно скучала.

– Может, выйдем на улицу? У меня страшно заболела голова, – попросила она.

Богдан не стал спорить, хотя ему страшно хотелось узнать, добьет ли председатель передовика или же восторжествует истина, естественно, с помощью секретаря партийной организации, который всей своей мимикой давал понять, что поддерживает передовика, конечно, при условии, что он честно разрешит свой семейный конфликт.

– Вам не понравился фильм? – спросил он на улице.

– Полная чушь!

– Это потому, что вы не знаете русского языка.

– Возможно. А где вы изучали русский?

– Отец прекрасно говорил по-русски, и вообще для поляка этот язык – не проблема.

– Вы коммунист? – когда она задавала вопросы, бровь ее иронически изгибалась.

– Меня политика не интересует, я предпочитаю бизнес…

Красива до чертиков, подумал он, и пахнет лавром – запахи заслоняли у него все, с запаха он составлял свое мнение, словно собака.

Шли по улице, иногда он брал ее за руку и гладил запястье, кожа была тонкой и беззащитной.

– У вас костюм – как у английского джентльмена…

О, этот клетчатый костюм, он так им гордился! Но что делать дальше? Пригласить в особняк с Гиммлером? Исключено. В отель? Невозможно.

Свернули в переулок, уставленный домами из красного кирпича, остановилась у подъезда, вот и финал.

– Пока! – и шмыгнула в свою нору, оставив замешкавшегося любовника наедине со своими грезами.

Он рванулся было за нею, но замок брамы щелкнул, и вдали застучали каблучки…

Петровский появился ровно в девять, огромная домна, пышущая огненным здоровьем, великолепно рыжий и намазанный тошнотворным «Кармен».

– Как провел вечер? – бросил дежурно, словно ему это совершенно было до фени.

– Немного проветрился в центре.

Правда, Петровский был уже прекрасно осведомлен обо всех передвижениях Богдана, за которым сразу же пустили три бригады наружного наблюдения, аккуратно фиксировавшие каждый шаг. Уже в архивы восточногерманской контрразведки была запущена бумага с просьбой установить личность дамы, далее следовали приблизительные описания.

Конечно, Петровский отметил про себя момент умолчания в легко брошенном «проветрился», однако он был многоопытен, циничен и разумен: весь мир врет или чего-то недоговаривает, человек по своей природе порочен, это касается даже самых надежных сотрудников разведки, и важно, чтобы плюсы перевешивали минусы…

– Вот фотография Бандеры. – Богдан увидел волевое лицо и массивный лысоватый череп (опять лысый!). – Через несколько дней он будет присутствовать на годовщине смерти полковника Коновальца, основателя движения. Его мы кокнули в Роттердаме перед войной, наш парень преподнес ему коробочку конфет, которая разнесла не только полковника, но и весь квартал. Вылетишь в Мюнхен, потолкаешься там среди самостийников. Будь осторожен: у Бандеры мощная служба безопасности – безпека. Посмотри, как двигается этот подонок, как жестикулирует, как поворачивает голову, короче, изучи свою мишень, полюби ее, в конце концов! – он хохотнул. – Ты же своего рода художник, который любит свою картину… Старайся не попадаться ему на глаза, не дай бог, он тебя запомнит.

В Мюнхене на него напала тоска, совершенно черная меланхолия. Как обычно, в башку лезла разная чепуха: муравьи, ползущие по его собственному телу, изогнутая бровь Инге, вдруг отделившаяся от лица и улетевшая в небо, надпись черным углем на подмосковном доме недалеко от стрельбища: «Весь мир – дерьмо, все бабы – шлюхи, а солнце – е…й фонарь».

На мюнхенском кладбище, где собрались человек сто националистов, налетела нервозность, и казалось, что все знают о его намерении убить Бандеру, и смотрят, и вот-вот укажут пальцем, и сам Степан Бандера, мрачный и торжественный, казалось, только и норовит высмотреть Богдана в толпе, впериться тяжелым взглядом ему в лоб и заорать оглушительным басом: «Взять его!»

Бандера говорил медленно, не дергался и не размахивал руками – это радовало: голова легко войдет, и остановится в прицеле, и сядет на мушку, а потом с нее свалится. Это не дерганый, никогда не стоявший на одном месте Лев Ребет, царство ему небесное!

Что смогут сделать телохранители? Заслонить? Не успеют, все будет сделано неожиданно и мгновенно. И смерть будет мгновенной. Как и жизнь.

В тот же вечер Сташинский вылетел в Берлин, прибыл поздно, неожиданно для самого себя купил букет махровых роз, хотел сменить костюм в клетку на костюм в полоску, но решил не терять время: взял такси, добрался до дома Инге, изучил список жильцов на доске с кнопками, подождал, пока кто-то не открыл подъезд, и решительно поднялся по лестнице.

Удивленная фрейлейн (на сей раз изогнутыми оказались обе брови) в длинном махровом халате осторожно открыла дверь.

– Вы? – Бровь выпрямилась, но тут же изогнулась опять. – Что-нибудь случилось? – впрочем, вопросы звучали лицемерно, ибо букет роскошных роз говорил сам за себя. – Извините, я уже собралась спать…

Попыталась захлопнуть дверь, но Богдан с неожиданной проворностью сунул ногу в щель, протиснулся в прихожую и с ходу заключил ее в объятия. Уперлась сжатыми кулачками ему в грудь, пытаясь освободиться, розы мешали ему и кололись.

– Нахал! Кто тебя сюда звал?!

Он глупо затоптался на месте, не зная, куда деть цветы, все выглядело безумно нелепо.

– А ты так умеешь?

И Сташинский начал шевелить ушами – искусство, дарованное ему природой и успешно развитое во время детских дворовых игр, – это было так неожиданно и выглядело так смешно, что Инге расхохоталась и сменила гнев на милость.

– Заходите, если уж так случилось. Садитесь, я сейчас поставлю чай…

Переоделась в красивое платье в пандан джентльменскому костюму своего кавалера, подала чай с кексом, достала бутылку мозельвейн, включила музыку.

На фокстроте они совсем расслабились и били ногами по паркету, как стреноженные кони. И конечно же, Богдан потешал ее своими мобильными ушами.

Он проснулся рано утром и, как в сентиментальных романах, разбудил ее поцелуем.

– Ты что так рано? С ума сойти!

– Теперь ты будешь просыпаться в это время до конца жизни, – сказал он искренне.

– Спасибо, что осчастливил… Куда же это ты помчался, как заяц?

– Важные дела. Извини! – Он быстро оделся и отправился на виллу, управляемую женским близнецом Гиммлера.

Утро Петровский целиком посвятил беседе с Головановым, ведавшим сыском, установками и прочими техническими, но чрезвычайно важными в деле разведки сферами.

Всю жизнь Голованов проработал в московской «семерке», охотясь за шпионами и антисоветчиками, постоянная беготня без перерывов на обед или ужин напрочь испортила ему желудок (уже два раза оперировали язву) и сделала физиономию худой и язвительно-желчной, словно у записного сатирика.

– Инге Поль, – докладывал Голованов, – работает стюардессой в авиакомпании, иногда вылетает за границу. На работе характеризуется положительно: исполнительна, аккуратна, внимательна к пассажирам. Замужем не была, ведет довольно замкнутую жизнь, ее контакты сейчас устанавливаются с помощью немецких друзей.

– А какова ее политическая физиономия? Коммунистка? Общественница?

– По нашим данным, весьма аполитична и нейтральна. Не член партии, даже не была в ихнем комсомоле. В общественных мероприятиях участвует, но, как сообщают источники, без души. – Голованов скривил такую кислую физиономию, будто у него разрывалось сердце от общественной пассивности Инге.

– Фото имеется?

Голованов молча положил перед Петровским фотографию, и тот начал ее рассматривать так внимательно, словно ему попался в руки любимый «Плейбой».

– Ничего особенного, баба как баба. И что он к ней повадился?

– Любовь – это загадочное королевство, – важно заметил Голованов, который много читал и считал себя интеллектуалом. – Любовь и голод правят миром, – добавил он и рассказал страшную историю о том, как искали одного преступника, наконец, по его, Голованова, совету додумались поставить пост у квартиры его дамы сердца. Контролировали целый месяц, не спали ночами, словно выжидая зверя, и в итоге он вошел в капкан, не выдержало либидо.

– Да хрен с ней, с любовью! – махнул рукой Петровский. – Парень он молодой, пусть себе кобелит. Беда в том, что он об этом не доложил!

– Да, это плохо, – согласился Голованов. – В нашем деле биография должна быть чистой, скрывать от начальства нельзя. Сначала скрывают по мелочи, потом по-крупному, а дальше уже и преступлением может запахнуть.

– Пока что наружку не снимайте, собирайте о ней дополнительные данные, кроме того, попросите немецких друзей отстранить ее от заграничных поездок. На всякий случай. Кашу маслом не испортишь.

– Будет сделано.

Голованов встал и покинул кабинет, а Петровский поехал на стрельбище, где его уже ожидал пунктуальный Сташинский. Стреляли и по движущейся мишени, и по тарелочкам, и из разных поз, и из автомобиля. Богдан формы не потерял, наоборот, бил точно в яблочко, уверенно и весело, как и подобает настоящему боевику и спортсмену, несанкционированная ночь с немкой на точность попадания не повлияла.

Отстрелявшись, набросили брезентовые куртки, надели резиновые охотничьи сапоги и с двумя овчарками двинулись погулять по лесу. Деревья тревожно гудели под порывами ветра, солнце слабо пробивалось сквозь сосновые ветки, тут же уходя в сырь, резвились белки, сновали тут и там, весело помахивая пушистыми хвостиками, забирались на верхушки, прыгали и перепрыгивали, вертели мордочками, словно подглядывали и подслушивали.

– Больше всего меня беспокоит охрана, – говорил Богдан. – Заслоняют ли они его сразу же после выхода из машины? Доводят ли до двери?

– Только вчера мы получили из резидентуры описание местожительства Бандеры, по их данным, он часто приезжает домой без всякой охраны. Надо лично посмотреть, как выглядит все на месте.

Богдан улыбался, глядел на солнце, продиравшееся сквозь деревья, согласно кивал и думал, что неплохо было бы поймать одну такую белку и подарить Инге.

– В Берлине тут неплохие девочки, правда? Я вчера с одной неплохо провел вечер… – провоцировал на откровенность Петровский и блаженно улыбался.

– И все-таки мне до конца неясно: каким образом я буду убирать Бандеру?

– Скорее всего, так же как и Ребета.

Затошнило. Нет, он не пойдет в подъезд, он задохнется там, он потеряет сознание.

– Лучше стрелять. В подъезде бегают люди.

Богдан вынул из кармана миниатюрный «браунинг» и произвел три выстрела по деревьям. Три белки камнем пали на траву и замерли, дрыгая лапками, одну он поднял и положил в рюкзачок.

– В твоих способностях я не сомневаюсь.

Ничего не рассказал об Инге, думал Петровский, ни слова не сказал, сукин сын, за это ведь можно в двадцать четыре часа выставить в Москву, а оттуда и еще подальше, в какой-нибудь Конотоп, в местное управление. Там и в глаза не видели иностранцев, но зато усердно против них работают, захлебываясь от счастья в водке. С другой стороны, не такой уж это и великий грех, сам год назад по пьянке переспал с одной немкой, большой мастерицей по этому делу, трясся потом целый год, все боялся, что кто-нибудь стукнет, но пронесло, отделался гонореей. И все же, и все же…

– Как твои личные дела? – теперь уже прямо и серьезно.

– Да никак!

– Говорят, что ты дома не всегда ночуешь…

– Гиммлер не дремлет, – улыбнулся Богдан. – Есть одна женщина, довольно приятная…

– Как ее зовут?

– Инге Поль. – И Сташинский рассказал все без утайки.

– Черт! Была бы украинка или русская…

Богдан промолчал, его самого тяготило, что влюбился в немку, хотя… коллеги говорили об интернационализме, что же тогда плохого в немцах? Даже среди евреев попадались приличные люди, он до сих пор с теплом вспоминал своего друга-портного, уехавшего из Львова в Израиль.

– Ладно, парень ты молодой, без бабы тебе нельзя. Но напиши о ней справку, особенно об обстоятельствах знакомства.

Богдана это не шокировало, в органах было принято сообщать не только о своих родственниках и друзьях (их список он составил много лет назад), но и о новоприобретенных связях.

– Она коммунистка? – проверял Петровский, на сей раз уже информацию Голованова.

– Она политикой не интересуется…

– Это тоже политика. Не вздумай раскрываться перед нею!

– Я же не полный идиот.

Если бы она была не немка, думал Петровский, если бы только она была не немка… Впрочем, в разведке работали немцы, кое-кого он знал лично, например Вилли Фишера – немца, сына коминтерновца, родившегося в Лондоне (не еврея ли?), во время войны обучавшего на Лубянке радиоделу партизан. Но это исключение из правил. Как бы из-за этого его кандидатуру не сняли, ищи потом другого боевика…

– Знаешь анекдот? О том, как немец подтирает задницу? Берет трамвайный билет, отрывает от него кусочек, проделывает в оставшейся части дырку, засовывает туда палец, вытирает им задницу, а потом палец. Оторванным кусочком чистит ногти.

Петровский призывно захохотал, колыхая своим мощным животом, Богдан слабо улыбнулся, ему стало обидно за немцев, которые таким причудливым способом вытирали свои задницы.

От Петровского не укрылась дымка замешательства на лице у его подопечного, и он добавил:

– Конечно, я не обо всех немцах… ведь были Маркс, Энгельс… Роза Люксембург… Эти люди были совсем не жадные, а самоотверженные, преданные делу революции.

Богдан расстался с Петровским в превосходном настроении: все сошло с рук, никаких табу на встречи с Инге, а он-то ожидал если не скандала, то сурового порицания, и далеко не в форме того невинного анекдота, никак прямо не связанного с Инге, все-таки его шеф – превосходный мужик, и это надо ценить.

Теперь он уже не мыслил своей жизни без Инге, не существовало в мире девушек красивее и умнее ее.

Однажды пришла дурная весть.

– Меня отставили от заграничных полетов…

– Почему?

– Не знаю.

– Но так не бывает, должна быть причина!

– Не смеши меня, Казимир! Где ты живешь? В Англии? В этой системе увольняют, если ты даже косо посмотрел на портрет Ленина…

Богдан любил образ вождя, простого как правда, решительного, как на картине, где он обращался к толпам с броневика, всегда чуткого к людям, особенно к крестьянам-ходокам.

Он хотел подарить ей убитую белку – ведь из шкурки, наверное, можно что-то сделать, – но передумал.

Они прошли в кафе, унылое настроение не помешало Инге съесть огромный, утопавший в жире айсбайн. В конце концов, все в этом мире временно, включая полеты за границу. Плохое всегда уравновешивается хорошим, не исключено, что после этой неудачи она найдет на дороге бриллиантовое кольцо. Главное, что они здоровы и любят друг друга.

– Могу я задать тебе вопрос? Я об этом тебя никогда не спрашивала. Что это за «Фольксваген» приезжал за тобою, когда ты прилетел в Берлин? Машина к трапу – это привилегия больших шишек. Или полиции.

– Когда это было? – он выигрывал время, мучительно придумывая вразумительный ответ.

– Не делай вид, что забыл. У тебя все написано на физиономии. Разве ты не помнишь, когда тебя выворачивало?

– Этого я тебе не могу сказать. – Богдану не хотелось врать.

Расплатились, молча пришли к ней на квартиру.

– Тогда еще один вопрос. – Инге не унималась. – Ты знаешь, что частенько говоришь во сне?

Эта была новость, не отраженная даже в его служебных характеристиках. Неужели он говорит во сне? Сны ему только снились, но там он помалкивал и больше наблюдал. Случались и сны-праздники: карнавальный вечер во львовском Политехническом, где у него во время танца лопнула бечевка в шароварах запорожского казака. Или сны-фантазии: совсем недавно он попал под проливной дождь, в котором каждая капля была мертвой белкой…

– Что же я говорил?

– Ты говорил по-русски, иногда по-украински… Зачем ты притворяешься поляком?

– Ты меня удивляешь, Инге! Ну какой поляк не говорит на этих языках? Мой отец воспитывался в Российской империи.

– Во сне люди говорят на своем языке.

– Ты просто сегодня в плохом настроении.

Он возмутился, оделся и вышел, хлопнув дверью так громко, что посыпалась штукатурка, успев на прощание бросить уж совершенно абсурдное:

– Ты шпионишь за мною! Шпионишь!

На улице, возмущенный и разгоряченный, он попал под ливень (белки, к счастью, не сыпались), пыл его постепенно остывал, на сердце стало горько, он заскочил в гастштетте, выпил рюмку, затем другую, взял целую бутылку, удивив официанта, пить не умел и знал это, однажды во Львове еще студентом после попойки ухватил на улице Коперника толстую тетку, подбросил ее вверх и поймал. Дело закончилось в милиции.

Еле выбрался из гастштетте, качало, как на корабле во время страшного шторма, шарахались прохожие, уступая дорогу, долго ловил такси, прыгая на проезжей части, наконец какой-то добряк водитель смилостивился, и вскоре он предстал перед Инге, растерзанный, с заплаканными глазами.

– Ильза, меня зовут Богдан Сташинский, я вовсе не поляк, я украинец и гражданин СССР.

Хватило ума не рассказать всего.

– Где ты работаешь?

– Я не хочу тебя обманывать, Инге, это государственная тайна, но обязательно расскажу тебе об этом.

– Когда?

– Когда ты станешь моей женою…

Она промолчала, и это придало ему силы.

– Я люблю тебя, я не могу жить без тебя, – лепетал боевик, стоя на коленях и целуя ей ноги.

Она погладила его по голове, это был знак прощения.

Он улыбнулся и в ответ пошевелил ушами, он любил ее, как любит пес свою госпожу.

Тем временем дело Сташинского всерьез исследовалось в кабинете генерала Густова на Лубянке.

Петровский внимательно следил за выражением лица своего шефа, листавшего дело Инге Поль, добытое у немецких друзей.

– Неужели этот дурак хочет жениться?

– Он совсем спятил, я просто не знаю, что с ним делать. Либо отзывать и ставить на нем крест, либо заставить ее порвать с ним, вплоть до угрозы выселения ее из Берлина.

– Но это уже слишком. К тому же нет гарантии успеха, любовь ведь, как известно, зла… Как бы мы не погубили все дело, – сказал Густов, думая о том, что, пожалуй, ему пора начать курить трубку, к черту «Беломор», купить трубку и набивать ее табаком папирос «Герцеговина флор», разламывая папиросину за папиросиной, как покойный Иосиф Виссарионович.

– Но он раскрылся, оправдан ли такой риск? – настаивал Петровский, радуясь про себя мнению шефа, но в то же время страхуясь на случай негативного поворота всего дела.

– Вообще должен вам сказать, боевики – люди необычные и часто непредсказуемые. Не всякому дано убить человека. Все это нужно понимать. Кстати, что вы имеете против этой немки? Она неблагонадежна?

– Этого я не говорил. Беда лишь в том, что она немка, у нас же нет случаев таких браков.

– Из любого правила есть исключения. Кстати, у заместителя Дзержинского Петерса жена была англичанкой.

Густов насчет Дзержинского имел особое мнение, генерал в свое время работал в архивах, куда допускались лишь одиночки, и вычитал, что Дзержинский – наполовину еврей, наполовину поляк, любитель красивой жизни и заграничных курортов. Он раскопал меню, предписанное Железному Феликсу врачами (он был мнителен и постоянно лечился): совсем не черный хлеб и водица, как рассказывалось в советских учебниках, а супы из спаржи, телячьи котлетки, стерлядка паровая, цыпленок маренго, похлебка боярская. Густов не выносил евреев, заполонивших ЧК-ОГПУ, и почитал только латыша Петерса.

– Но тогда были совсем другие времена, – возразил Петровский. – Тогда вообще в разведке служили одни евреи и латыши… – он осекся, вспомнив, что Густов ведет свою родословную с Северного Кавказа, национальности его Петровский точно не знал, хотя ходили слухи о ратных подвигах – депортациях чеченцев и ингушей, совершенных генералом вместе с недавним шефом всей службы Иваном Серовым, возможно, и сам он был чеченцем, а может, и евреем, от которых органы еще не очистились.

– Давайте будем реалистами, – продолжал рассуждать генерал. – Разве плохо нам иметь боевика-нелегала, женатого на немке? Чудная легенда, легко осесть в любой стране. Вы верите Сташинскому?

– Верю, насколько может верить чекист. Главное, что уже закреплен на боевом деле…

– Да… Как писал поэт, «дело прочно, когда под ним струится кровь». – Густов подивился своей памяти, вытянувшей неожиданно строчки из «Алеко», все-таки не зря работал над собой. – И в воспитательных целях им надо организовать медовый месяц в Советском Союзе. По классу «люкс».

Густов пожал Петровскому через стол руку и, оставшись один, залез в ящик и достал блокнот. В свободное, а иногда и в не свободное от тяжких и ответственных трудов время генерал писал стихи, причем проникновенно лирические, и история Сташинского живо родила в его утонченной голове идею конфликта между долгом и любовью. Набросал несколько строк, получалось плохо. Чтобы зажечься, достал «Балладу Редингской тюрьмы» Оскара Уайльда, недавно взятую в служебной библиотеке, составленной из книг арестованных.

Не в красном был Он в этот час,

Он кровью залит был,

Да, красной кровью и вином

Он руки обагрил,

Когда любимую свою

В постели Он убил.

Здорово написано, хотя автор – педераст.

Самому писать расхотелось…

Богдан любил Мюнхен, хотя и считал, что баварцы слишком горласты и агрессивны, он быстро установил по фотографии дом, в котором проживал Степан Бандера, – место ему не понравилось: слишком людное, слишком бойкое, правда, в случае чего весьма просто скрыться в толпе. Много учреждений в доме напротив, сплошные фирмы и фирмы, рядом стройка, уже возведены три этажа.

Сначала боевик решил осмотреть сам дом изнутри, открыл подъезд собственным ключом (его специально изготовили для операции), доехал на лифте до третьего этажа и поднялся пешком до этажа шестого, где проживал вождь националистов, скрывшись под фамилией «Бровка», сиявшей на медной пластинке над щелью для почты.

Богдан прикинул, откуда удобнее прыснуть газом (неужели опять ждать недалеко от двери?), но вдруг ему почудились налитые ужасом глаза Ребета, и его затошнило.

Проклятие! Нет, надо стрелять!

Злясь на самого себя, он выскочил на улицу, вытер платком выступивший на лбу холодный пот, перебежал на противоположную сторону и занял место в кафе, откуда хорошо просматривался подъезд бандеровского дома.

Заказал содовой, тошнота постепенно улетучилась, зато фантазия проделывала фортели: то он видел, как Бандера медленно, чуть-чуть покачиваясь, шел к подъезду, выстрел – и голова взрывалась, словно бомба, и осколки летели вокруг, снова выстрел – и из тела Бандеры бил в небо кровавый фонтан…

Боевик расплатился с официантом и перешел в дом с фирмами. Обзор с третьего этажа оставлял желать лучшего, повсюду сновали люди, из двери вдруг вышел расплывчатый толстяк, улыбчиво осведомился:

– Вы кого-нибудь ищете?

– Где тут фирма «Диор»? (Между прочим, любимые духи Инге.)

– «Диор»? Работаю здесь двадцать лет и никогда не слышал… – он с подозрением оглядел незнакомца.

– Значит, мне дали не тот адрес, – вздохнул Богдан и нарочито медленно (не давать же деру из-за подозрительного идиота? Тогда он вообще спятит и позвонит в полицию!) пошел вниз по лестнице, уходил без всякого сожаления, ибо и обзор был плох, и людишки вокруг, судя по толстяку, достаточно гнусные.

Стройка его заинтересовала, рабочих уже не было, место же для стрельбы было просто идеальным: второй этаж, рядом с грудой кирпичей и не надо возиться с окном, стекло, естественно, никто не вставлял, настоящая бойница, специально созданная для стрельбы.

Он уже твердо решил под любым предлогом уклониться от проведения «экса» в подъезде, а провести его именно на этой социалистической стройке, прилег, мысленно взял в руки винтовку, прицелился – бах! – Бандера, маша руками, словно ангел крыльями, легко и изящно взвился в небо.

Хмыкнул от удовольствия, отряхнулся и вышел на улицу, ангельский вид Бандеры настраивал на благодушный лад, и самое главное: не было проклятой мути в груди…

Наставник встретил свое детище прямо в аэропорту и угостил в баре «редебергером», Богдан настроился на детальный отчет о командировке, но шеф только замахал руками:

– Сегодня я тебя трогать не буду, поезжай-ка, браток, к своей Инге. Кстати, когда вы собираетесь расписаться?

Сама доброта, само благоразумие, слава богу, что в системе работают трезвомыслящие люди, а не дундуки, портящие кровь!

– Мы пока еще не решили… – сердце Богдана наполнилось жаром благодарности, значит, ему дали зеленый свет.

На следующее утро Богдан докладывал все варианты «экса», вычертив мелом план улицы и дома на школьной доске, взятой в трофей и наконец нашедшей достойное применение.

– Почему тебе не нравится вариант прямо в подъезде? – допытывался Петровский.

– Там бродит народ… Да и вообще любой посторонний на площадке вызывает подозрение!

– Но в прошлый раз все прошло блестяще! – настаивал Петровский. – Струя почти в упор, стопроцентная гарантия!

– Я еле выбрался из подъезда, видимо, тоже хлебнул газа… И вообще, лучше не пытаться войти в одну реку два раза, – упорствовал Сташинский.

– Такого не может быть, ты же принял специальную превентивную таблетку.

– Как будто вы не знаете этим таблеткам цену!

Яды и прочие химикалии часто подводили, хотя их готовил цвет советской науки. У каждого подопытного кролика свое психическое состояние, некоторых и банкой таблеток не собьешь, а иные и от одного запаха валятся как подкошенные.

Надо стрелять.

– На стройке совершенно спокойно, нет ни души, удобная опора для стрельбы. Идеальный вариант.

– Допустим… – медленно уступал Петровский. – А отход там удобный?

Отход был прост и безупречен: иди в любую сторону, это не душный подъезд с людьми, черт побери! И у лифта могут скопиться, и у двери стоять, и по лестнице бегать…

– Значит, не баллон… Что ты предлагаешь?

– Разборную снайперскую винтовку, потом я ее выброшу, недалеко пруд.