книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

В. Виджани

Мечт@

Пролог

Маргарита))) (18:17)

Сегодня я открываю свой блог. Надеюсь, мои записи не будут простым перечислением событий или впечатлений, и мысли мои каким-то необыкновенным способом материализуются, и я стану счастлива по-настоящему…

@

…вечернее метро поглощает темную массу нервов, клеток, гормонов… Я иду по длинному переходу, обычная, такая же, как все. Джинсы, майка, рюкзак. Музыка в пространстве под землей. Скрипка. Открытый футляр. Девушка играет «Сицилию». Я невольно оглядываюсь и возвращаюсь. Шарканье ног и спертый воздух исчезают…

@

Я брожу по твоим переулкам, Сицилия. Рядом теплое море. Люди. Мощеные мостовые. Старые крашеные домики. Чужой язык. Запахи моря и жареных каштанов. Ажурные замки, окна и цветы. Мы вместе и не вместе. Мы слишком хрупкие, слишком тонкие, мы слишком…

Вокруг вибрации Любви, бестелесной и незримой. Вибрации Мостов, которые ведут в никуда. Вибрации Букв, складывающихся в слова. Мы – это вибрации Космоса. Одно дыхание. Одна история. Мы – это Я и Ты, моя Сицилия…

Девушка опускает скрипку и вопросительно смотрит на меня. Бросаю монетки. Они летят в футляр, глухо ударяясь о его бархатное дно. Я ухожу. Оборачиваясь, улыбаюсь и, влившись в толпу, исчезаю совсем.

@

Старый вагон метро. Темный тоннель. Отражения в окнах. Мелькают лица моих когда-то близких, дорогих и не очень. Нет только твоего лица.

Меня прижимают к двери. За спиной полустертая надпись «Не прислоняться». Прохладное стекло мгновенно нагревается.

Чьи-то глаза внимательно изучают меня. Они настолько близко, что я различаю все оттенки радужной оболочки. Удивительно теплые глаза – карие, раскрашенные оранжевой крапинкой, и оттого взгляд кажется немного озорным. Обладатель разноцветных глаз, наклонив голову, продолжает внимательно изучать меня. Я стараюсь переключиться. Не удается. Мы стоим слишком близко. Слишком… Запах чистого тела, ослепительно белый воротничок рубашки. Я слышу толчки его сердца. Пытаюсь отвернуться, но следующая станция вбивает очередную порцию разгоряченной массы. По позвоночнику медленно ползет теплая липкая капля. Ненавижу духоту. Нестерпимо хочется пить. Хриплый механический голос объявляет следующую остановку. Мою.

Нет… Мне не вылезти из этого месива. И, наверное, нет смысла пытаться.

Неожиданно крепкая сухая ладонь ложится на мою руку. Кто-то совершает почти нечеловеческое усилие и выдергивает меня из липкой массы.

Мы оказываемся посередине вечерней сутолоки. Нас толкают, чертыхаясь и кляня. Сзади раздается злое шипение: «Дура!»

Передо мной по-настоящему красивый, ухоженный мальчик с хорошей кожей и разноцветными глазами. Я благодарю своего спасителя и ныряю в толпу.

Эскалатор тяжело ползет к выходу.

@

Тебя не будет ни завтра, ни послезавтра. Но я все равно напишу тебе… Напишу, как всегда, сумбурно, перескакивая с одного события на другое. Знаешь, я раньше пыталась править свои письма тебе, а потом бросила эту затею. Выходит полная чушь.

Витрины, манекены, распродажи. Мой большой сумасшедший город тонет в свете рекламы и уличных фонарей… а в нем растворяются люди… Я прохожу сквозь них. Я умею… Мы двигаемся синхронно в бесконечном вселенском потоке…

– Послушай!..

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

– Послушай! Ты же не можешь вот так просто уйти? Эй, постой, Сицилия!..

Тот человек из метро говорит запыхавшись, быстро и немного картавя.

– Мне кажется… мы… с вами… не знакомы… и… – Растерянно замолкаю.

– Ну, договаривай!.. Чего же ты замолчала? – Разноцветные глаза метают молнии.

– Почему Сицилия? – вопросительно смотрю на него. – Почему ты назвал меня Сицилией?

– Я сказал первое, что пришло в голову. Ты красивая и… печальная, как Сицилия.

Чудной. Странный. Говорит так, будто мы знакомы сто лет. Удивительно красивый человек для этого унылого вечера. И какая ему разница, была я там или нет?.. Какая разница?!

Тебя нет рядом, и так… так не бывает.

– Прости. Я не совсем понимаю, что так привлекло тебя?

Слова складываются в маленькую коробочку для леденцов. Они гремят в жестяном нутре, перекатываясь и подпрыгивая.

Нас сметает в сторону новой волной разгоряченной массы.

– Послушай! – с жаром вскрикивает он. – Пойдем со мной. Я угощу тебя потрясающей музыкой! А? Тут есть маленькое кафе. Там играют мои друзья. Пойдешь?

– Я не хочу слушать музыку и не хочу никуда идти. Мне надо домой. Извини… – Я решительно отворачиваюсь.

Он хватает меня за плечо и почти кричит:

– Но ты не можешь просто так уйти.

– Могу. Почему нет?..

– Потому что так не бы-ва-ет! – говорит он по слогам и улыбается твоей улыбкой, твоей!

@

Помнишь ли ты обо мне? Или забыл, вычеркнул, удалил, как удаляют архивные документы, освобождая память для загрузки новой программы? Я не хочу думать об этом. Не хочу! Ты ведь не можешь меня забыть? Правда?..

– Только не говори, что тебя зовут Маргарита!.. Или… и впрямь?

Я киваю и легкомысленно соглашаюсь на приглашение. Маргарита так Маргарита. Какая, собственно, разница?

– Где твое кафе?.. Или мы так и будем стоять?..

Он выхватывает у меня рюкзак и ведет знакомыми переулками.

@

Музыка дарила неизвестные горизонты и пространства. Плакала и, будоража, рисовала надежду…

Совсем молоденькая девочка читала стихи. Читала нараспев, страшно волнуясь. Я чувствовала каждое слово, сопереживая и страдая.

Где написать, что я есть? Что дышу одним воздухом с чужим мне человеком. Что, наверное, нравлюсь ему. Что он отчаянно хочет меня развеселить и еще, наверное, чего-то хочет. Но я не могу сосредоточиться, потому что думаю о тебе. Потому что ТЫ мой остров, моя терра инкогнита. Ты – моя Сицилия!

Глава 1

Братец

Все когда-нибудь заканчивается. Такова жизнь, будь она неладна! Ирина с трудом открыла тугую металлическую дверь подъезда и вошла в его затхлое нутро. Только бы не поссориться с идиотом этаким, сохранить мало-мальски приличные отношения… Брат все ж таки. Сестринские обязанности она выполняет честно. Мамка довольна бы осталась. Вот продукты тащит и недостающие шесть тысяч за квартиру, выкроенные с грехом пополам из худого бюджета. Мысль о деньгах разозлила – не много ли?

Тяжелые, неудобные пакеты и мокрый зонтик елозили по новому пальто, оставляя ворсистые разводы. Ирина с трудом осилила последний лестничный пролет хрущовки, бросила сумки на заплеванный пол и позвонила в обгрызенную дерматиновую дверь. Открыл противный старик – хозяин квартиры, где ее братец, Пашок, снимал комнату, вернее, даже не комнату, а так, халупу, зловонную и пыльную. Ирину передернуло.

Увидев ее на пороге, старик насупился и, не поздоровавшись, проскрипел:

– А… это ты, Ирка. Заходь. Деньги принесла?

Пропустив вопрос мимо ушей, она строго спросила:

– Где Павел?

– Хде-хде, в ящике своем зависает. – Старик посторонился.

Она втащила пакеты в коридор и сняла пальто. Дед стоял над душой, издавая булькающие звуки, будто в глотке его застрял насос.

– Дык это… я про деньги. Чего скажешь?

– Какие еще деньги, дедуль? – Ирина хотела повесить влажное пальто, но свободного крючка не было, самодельную вешалку занимало засаленное тряпье старика.

– Мои, – дед почесал впалую грудь, – мои денюжки. Павел твой за прошлый месяц еще не заплатил.

– Паш, – позвала она, – ну ты где? Совесть у тебя есть?

За спиной хозяина квартиры замаячил братец. Ирина глянула на него и, поморщившись, будто откусила кончик горького лайма, отвела глаза – век бы не видать дурака. Как же все надоело. Мамка, провожая его в Москву, плакала в трубку, будто чувствовала – «сыночек любимый» потеряет все, не успев приобрести… Так и вышло. Это ж надо было умудриться бросить мед в конце второго курса, потерять работу, на которую Ирина устроила его, подняв все свои связи… Эх, да что там…

Она со злостью сбросила на пол тяжелый синий ватник и пристроила наконец свое пальтишко.

– Ну, не злись, – Пашок ласково заглянул ей в глаза, – давай лучше помогу.

Он схватил в одну руку оба пакета и толкнул дверь в свою комнату. Хлипкая целлофановая ручка не выдержала, и содержимое вывалилось на пол.

– Ну ты чего?! – закричала она. – Безрукий или как?

Пашок кинулся собирать консервные банки и яблоки, раскатившиеся по полу. Ирина покачала головой и поплелась в ванную мыть руки. Настроение окончательно испортилось. Давно бы нашел себе москвичку с хатой, заделал бы ей маленького и… жил бы себе припеваючи… Чемодан без ручки, а не мужик.

– Так как насчет денег? – В ванную просунулась седая голова.

– Совсем спятил? – вскинулась на него Ирина. – Дай мне в себя-то прийти!

– Дык это… – начал было дед, но закончить ему не дал Пашок. Подлетев к старику, он развернул его за щуплые плечи и выплюнул прямо в морщинистую харю:

– Задолбал уж совсем! Завтра отдам! Ты чё, русского языка не понимаешь?

Съежившись, дед поплелся на кухню.

– Полотенце в этом доме есть? – недовольно спросила Ирина.

– На вот. – Пашок стянул со змеевика махровую бурую тряпку и протянул ей.

– Это что? – Она брезгливо спрятала руки за спину.

– Полотенце. – Братец по-детски улыбнулся.

– Горе ты мое, луковое… – Ирина ткнулась ему в плечо, – пошли уже. На днях куплю тебе полотенец и чего там еще тебе нужно…

– Да ничего, Ир. – Он неловко погладил ее по спине. – У меня всего полно.

Полно у него, ага! Мать ушла, не оставив им ничего, кроме дома. А дом – так себе, сарай деревенский. Отчим-урод пропьет его и сгинет… История известная. В голове замелькали обрывки горестных картинок.

– Пошли лучше пожрем, а? – Пашок вытолкал ее в коридор, запер дверь в ванную на облезлый крючок и погасил свет. – С утра маковой росинки во рту не было.

– Я вот в милицию заявлю на вас, дождетесь! – просипел на кухне старик, гремя посудой. – Ворье! Света мне нажег на две тыщи. Это куда годится?

– Хватит гавкать, – проорал Пашок, повертев пальцем у виска, – а то действительно съеду с твоей помойки. – И, уже обращаясь к Ирине, добавил: – Вот дебил.

– Доиграешься, выкинет он тебя отсюда, – поджала она губы.

– Не выгонит. Проходи. – Братец распахнул дверь в свою комнату и поклонился, изображая фокусника.

– Копперфильд хренов. – Ирина уселась на вытертое до поролона колченогое кресло.

Комнатенка страх какая убогая и грязная, да еще запах этот… Она встала и открыла форточку.

– Ну ты чего! – запротестовал Пашок. – Не май месяц. Закрой!

– Вонища тут у тебя, – она скривилась, – будто кто-то гороха обожрался.

– Закрой, говорю! – Братец шумно втянул в себя воздух. – Не нравится – не дыши!

Он открыл шкаф и, достав флакон дешевой туалетной воды, брызнул несколько раз во все стороны.

– Ты что делаешь, придурок?! Думаешь, так меньше вонять будет?

– Брось ты свои барские замашки, Ирка, не в замке росли.

Спорить с ним было бесполезно. Ирина сердито покачала головой и огляделась. На батарее сохли три разноцветных носка, в углу валялся чемодан, перевязанный скотчем, зато на кровати, прямо на подушке, красовался раскрытый ноутбук. Она перевела взгляд на старый заляпанный компьютер и открыла рот, чтобы возмутиться, – значит, она ему жрать тащит, деньги, а он компьютеры коллекционирует…

Пашок, перехватив ее взгляд, хихикнул:

– Ноут на работе забрал. Наташка отдала.

– Какая Наташка? – Ирина нахмурилась. – Вот еще новости!

– Да Натаха, я тебе рассказывал. И жнец наш, и швец, и на дуде игрец, – рассмеялся братец, выкладывая продукты на подоконник.

– Интересно, на какой дуде она у вас в морге дудит?

– Ну хватит, Иринка! Садись лучше чай пить, – миролюбиво улыбнулся братец.

Она уселась за стол и подперла голову рукой. Ноги гудели аж до самых коленок. Еще бы, целый день шляться на каблуках по длинным больничным коридорам, шутка ли. Ее раздражало всё: напускная простота братца, придурочный старик, убожество, хлам, рассованный по всем углам. На столе этом гребаном чего только нет: сломанные авторучки, мышка, спутанный комок проводов, панель от мобильника, мелкие детальки неизвестного происхождения, рассыпанный «Доширак» и пустая пачка «Явы», на которой выведено черным маркером имя «Маргарита».

Ирина вздохнула, взяла висевшую на стуле тряпку и стала собирать весь этот хлам в пустой пакет из-под продуктов. Пашок тут же подскочил к ней и, выхватив ветошь, вскинулся, будто сестра совершила преступление века:

– Ну ты чё делаешь, а? Это ж моя футболка!

– Да? А я думала, тряпка. – Ирина укоризненно покачала головой. – Смотри, какой свинарник развел.

Она сходила на кухню, нашла нечто похожее на полотенце, вернулась и принялась усиленно тереть столешницу. В глазах закипали слезы. Разве о такой жизни ей мечталось? Ухаживает за братцем, а благодарности ноль. Должна же быть хоть какая-то справедливость…

Рука случайно задела компьютерную мышку, и темный экран мгновенно ожил изображением большеглазой красотки.

– Вот те на! Здрасте, я Настя… – Ирина со злостью бросила полотенце в угол. – По сайтам знакомств шляешься?

– Не, – улыбнулся Пашок, выкладывая на стол чашки, доску и нож. – Это с форума девочка. Красивая, да?

– Ой, можно подумать, это ее фотка, – возразила Ирина, нарезая колбасу толстыми ломтями, – повыставляют силиконовых краль с порносайтов и радуются. Наливай чай и садись уже.

– Говорю тебе, это ее фотка. Я с ней переписывался в комментариях, и фоток у нее на странице полно. Кажется, она художник или что-то в этом роде. Смотри!

– А ну, покажь. – Ирина отпила горячего чаю и зажмурилась. – Откуда она?

– С Москвы.

– Из Москвы, грамотей!

– Да какая разница? – Пашок пошуршал мышкой, и на экране появилось еще несколько фотографий.

– Ничего себе такая!

– Ага… Симпотная, правда? – Братец скалился во весь рот, словно хвалился своей невестой.

– Не про тебя она, – заключила Ирина, откусывая бутерброд.

– Это еще почему?

– А потому. Институт бросил? На фига ты ей такой сдался?

– Это все временно, Ир, ты ж знаешь, сколько я работаю!

– И что толку? А я помню времена, когда ты мечтал вырваться в столицу, стать врачом! Эх ты, недотепа. – Она взялась за второй бутерброд.

– И чё? Думаешь, не стану?

– Если бы хотел, так учился бы! – Ирина укоризненно вздохнула. – Кто-то квартиру купить хотел, машину… И что? Мало что институт бросил, так еще такую должность потерял!

– Это какую же? Завхоза? – вскинулся Пашок, округляя глаза. – Распределителя туалетной бумаги и простыней?.. Тоже мне, должность Мойдодыра…

– А хоть бы и Мойдодыр… Чистая работа, и опять же полклиники от тебя зависит. Ну тебя! – Ирина махнула рукой.

– Ладно, хватит, чего ты опять завелась? Все у меня будет. Есть более легкие пути.

– Да-а? И какие же? Научи! А то мне богатеньких дедушек надоело развлекать в нашей больничке. – Она открыла коробку с пирожными и выбрала подрумяненный творожник, обсыпанный ореховой крошкой.

– Ты бы видела, как на меня в Интернете бабы вешаются. Это что-то! Глупо не воспользоваться… Погоди-ка…

Смешно вытянув шею, братец прислушался, потом ринулся к двери и резко открыл ее. На пороге мялся дедок.

– Чё, опять подслушиваешь? Давай я тебе вместо квартплаты слуховой аппарат куплю, а?

– Я это… челюсть уронил, – прошамкал старик.

– Нашел?

– Нашел… – Дед ловко закинул протез в рот и вздохнул.

– Вот и лады, будет чем жевать… Погоди-ка. – Пашок метнулся к столу, схватил пару бутербродов, сунул их старику и закрыл дверь.

– Вот жизнь – пенсию за неделю пропьет, а потом по помойкам лазает.

Ирина доела пирожное и взялась за яблоко.

– Не нравятся мне твои мысли, братец…

– Ой, только не надо меня лечить! Сначала на себя посмотри.

– А чё мне на себя смотреть? Умница, красавица… – Ирина кокетливо повела плечиком.

– Ладно, умница, чего там дома? Звонила?

– Пьет отчим. Мамку запивает. Съездил бы… – Она горестно покачала головой и уставилась на экран. С монитора зазывно улыбалась холеная красавица. У таких ни забот, ни хлопот, и плевать они хотели на весь мир.

Сука, зло подумала Ирина.

Внезапно в мозгу блеснула мысль. Криво усмехнувшись, она взглянула на братца:

– Паш, а ну, если говоришь, что бабы на тебя вешаются, можешь сделаешь так, чтобы вот эта в тебя влюбилась? Слабо?

– Да ну, – Пашок посыпал солью горбушку бородинского и отправил ее в рот, – с ума сошла!

– Ну, как хочешь. А то уж я подумала, что ты у меня супергерой. Хотела сто баксов поставить.

Пашок удивился настолько, что поперхнулся и, вскочив, закружился по комнате.

– Иди, по спине хлопну, волчок!

Откашлявшись, он уточнил:

– Ты чё, Ир, серьезно про сто баксов?

– Ну да! А что тут такого? Я, кстати, тебе деньги за хату принесла, но эти ты мне вернешь с получки, а сотку зеленых заработаешь, если эту породистую су… лошадку влюбишь в себя. Пойдет?

– Да легко! У меня таких уже за пятьдесят штук перевалило, если хочешь знать!

Ирина шутливо погрозила ему пальцем и рассмеялась:

– Время пошло!

– Готовь бабки, сестренка! – Пашок потер руки и, хлопнув себя по плечам, превратился в ребенка.

Мать трудилась на кондитерке и каждый вечер приносила пестрые картонные коробочки, доверху наполненные клюквой в сахарной пудре. Белые бракованные шарики работницам разрешалось есть от пуза, а брать домой – ни-ни. Но мамка, умница, ухитрялась проносить через проходную несколько коробочек в смену. Так делали все. Ирина клюкву ту ненавидела всей душой, и до сих пор вкус кисло-горькой ягоды вызывал у нее рвотный рефлекс. А Пашок и сейчас лопает эту гадость с превеликим удовольствием.

Ирина перевела взгляд на экран – девка эта наверняка такая же, как та клюква: сахарная снаружи, а внутри кислятина. Она усмехнулась мысли о возможной мести представительнице породы «столичных сучек», которых не любила всей душой. «Не любила» – еще мягко сказано. Недавно Ирина потеряла классного мужика. Все вроде было на мази – хата двухъярусная, дорогущая тачка и золотые кредитки. Почти у цели выяснилось, что у мужика есть жена. Прознав об их отношениях, тупая мышь устроила вселенский скандал с истерикой и угрозами, а владелец кредиток, потея, объявил, что ничего поделать не может – «квартира и две машины оформлены на жену, а теща вообще дура, заказать его решила», так что придется им расстаться от греха подальше.

«Я тебе устрою, – с ненавистью подумала Ирина, глядя на самодовольную экранную телку, – мало точно не покажется!»

В возможностях братца она не сомневалась. Парень далеко пойдет. Правильно определился – драть этих московских шлюх нужно. Драть во все места, включая голову, – все варианты хороши. Они с Пашком ничуть не хуже этих избалованных шалав, однако ж мучаются по съемным квартирам, недоедают, чтоб позволить себе хотя бы внешнее благополучие.

Пашок тем временем ковырялся на своей странице: поменял фотокарточку смешного кота в круглых очках на брутального красавца. Затем, хихикая, с помощью фотошопа отрезал верхнюю часть лица. На фотке остались волевой подбородок с модной щетиной, чувственные губы и дымящаяся сигарета. Прям Джеймс Бонд – ни дать ни взять. Братец залил фотку на страницу и лихо пробежался пальцами по клавишам. Тут же открылась другая страничка, с фотографией художницы-москвички, внизу был прописан ее ник: «Маргарита» Вот оно что! Значит, Маргарита…

Пашок покопался в приложениях и нашел целый арсенал смайликов. Выбрал самый позитивный и отправил ей. Незамедлительно последовал ответ: «Привет!»

Выставив два пальца в экран и подпрыгнув на стуле от избытка чувств, Пашок выкрикнул:

– Йесс! Процесс пошел, Ирк! Готовь мои баксы!

Ирина довольно хмыкнула и, посидев еще минут десять, засобиралась домой. Перед выходом оглянулась попрощаться, но братец с головой ушел в переписку. Она не стала его отвлекать. Пусть заталкивает виртуальной красотке «витаминки», а та – давится.

Глава 2

Привет

Зима уходила нехотя, тяжело, словно старуха, прожившая долгую мучительную жизнь. Серая слякоть замерзала к утру, а к вечеру противно хлюпала под ногами. Мой город, прежде солнечный, наполненный жизнью и суетой, теперь замер, соболезнуя и переживая этот затянувшийся уход. Казалось, это я погибала. А холодная безликая старуха с ухмылкой забирала меня с собой…

К новому состоянию пришлось привыкать почти год. Сначала, чувствуя себя непривычно спокойно, можно было поразмышлять, раскладывая отдельные события по полочкам: «А что было бы, если бы не…» Потом, неожиданно привыкнув, можно было присмотреться к себе со стороны. Картина жалкая, но полезная. Вдруг да обнаружишь едва живую надежду на счастливый случай, который возьмет и перевернет твою жизнь, и ты станешь кому-то необходимой прямо сейчас, немедленно. Увы… ждать еще тяжелее, чем отпускать.

Я и ждала, ждала стоически, но ничего не происходило. Что-то во мне завяло, скрючилось… перепуталось, тихонько угасая вместе с беззубой старухой зимой.

А потом… пришел страх, медленно заполняя все вокруг, и я перестала замечать людей, их эмоции, запахи, прикосновения. Страха стало так много, что он приобрел цвет и свойство. Серый и тупой, он подкрадывался сзади и смрадно дышал в затылок, готовя мое погребение одиночеством.

Изредка проявлялась мама, возникая на экране компьютера вдохновленной, немного уставшей от лондонской суеты и погоды. Настаивая на поиске постоянной работы, она предлагала десятки вариантов. Целая армия ее знакомых с выразительными именами Леопольд, Теодор, Револьд и бог его знает кто там еще готовы были устроить, предоставить, пригласить на самые престижные должности в сфере, к которой я была равнодушна. Маме казалось, чиновничья деятельность настроит меня на деловой лад, не даст провалиться в депрессию, подстегнет к действию – и я наконец обрету душевное равновесие. «И потом, – выдыхала она, – хватит уже стоять у мольберта. Ты со своим вкусом и пониманием искусства просто обязана помочь…» – далее называлось имя таинственного «беспомощного» чиновника, который не мог обойтись без моей помощи. Мне было ее жаль, несмотря на то что она отлично выстраивала логические цепочки, в которых я путалась и терялась. В силу расстояний и обстоятельств моя прекрасная мама не могла быть рядом. Этот факт нервировал ее, кажется, больше, чем меня. Она переживала, металась. А мне ничего не оставалось, как успокаивать ее, засыпая ссылками на ресурсы заказчиков, публиковавших мои работы. Мама закатывала глаза и, вздыхая, называла мое творчество «отъявленной коммерцией», «пустотой».

– Ева, девочка моя, – с придыханием шептала она с экрана, – перестань растрачивать то, что дано тебе Господом. Не хочешь отдохнуть от красок, тогда с головой уходи в искусство, беги туда без оглядки. Ну что тебе нужно? Деньги? Скажи сколько – я пришлю…

Я качала головой, стараясь скрыть подкатывающий к горлу спазм. Мне действительно было жаль ее.

В конце концов, между нами (в который раз) родилось глухое недовольство. Грустно.

@

Кистью, наполненной краской, можно выразить любое состояние, любую эмоцию – говорить намного сложнее, и уж тем более просить. Я сумела вернуться к живописи, работая по десять часов в день, не давая себе передышек, исступленно, до обмороков. Я искала себя, разбирая на крошечные детальки все обстоятельства гибели моего счастья. Совмещая одновременно несколько техник, я писала абстракции в ахроматическом хаосе чувств – обманутого доверия, разочарования, потери и всего того, что люди часто называют меланхолией, апатией или депрессией. Странно, но некоторым людям болезненные переживания нравятся больше, чем простые человеческие радости. Они упиваются ими, находя своеобразную эстетику в личных трагедиях. Хотя что тут странного – не каждый способен одним усилием воли сделать свой завтрашний день счастливее.

Моя жизнь разделилась на две половины – «до» и «после». Гранью между двумя этими составляющими служил горький семейный опыт, приобретенный год назад. Он сконцентрировался в двух неровных пирамидах, которые высились в углу спальни. Упакованные в плотные мусорные мешки, разновеликие подрамники с натянутыми на них холстами хранили мою персональную крошечную вселенную, полную света и сантиментов наивной идеалистки. На них распространялось строгое табу. Никто не имел права касаться моего прошлого, оно не подлежало продаже, перемещению и тем более обсуждению.

Все сущее «после» представлялось теперь отражением теней в мутных зеркалах с максимальным процентом погрешности. Не оставляя места душе, я писала кукол из человеческой кожи, набитой свежим ливером, боль и страх. Аскетичные бродяги, злые девственницы и добрые блудницы, веселые грешники и отъявленные праведники – бесконечная галерея образов, преследующих друг друга в калейдоскопической последовательности моего воображения. Я искала ответ на один лишь вопрос, гвоздем сидевший в сознании: за что и почему со мной? Получалось два вопроса, но меня устроил бы один ответ. Я спрашивала всех известных богов, а они молча посмеивались над моими нелепыми потугами быть услышанной. У сильных всегда есть преимущество безнаказанно унизить слабого, молча игнорируя.

И тогда я написала глухого бога. Горбатый сморщенный старик без ушных раковин похотливо ласкал толстых розовощеких младенцев, похожих на поросят. Их черные рожки путались в густых золотистых шевелюрах, а тоненькие крысиные хвостики, изгибаясь, прятались в пушистых крыльях. Я бросила ему перчатку первая, но он не счел нужным откликнуться. Потому что был слаб и труслив.

Полотна валялись везде – свернутые свитками, приклеенные скотчем к стенам, неумело и грубо прибитые разномастными гвоздями к подрамникам. Я пропиталась стойким запахом масла и растворителей, вызывающим тошноту. Не обращая внимания на недомогание и усталость, я продолжала искать…

Психопат Алмазов восторженно вопил, заламывая руки: «Дарецкая, ты превзошла себя! Эти твои штуковины стоят денег! Настоящих, разноцветных денег!» Я презирала деньги – может быть, оттого, что никогда не испытывала нужды в них, умея довольствоваться малым, а следовательно, не была зависима. Когда разговор заходил о размере гонорара, у Алмазова появлялся зловещий симптом – глаза становились беспокойными и злыми, а мышцы лица – неподвижными. Он превращался в мумию. Это был почти кошмар – толстая голодная мумия со сверлящим взглядом, готовая загрызть любого, кто посягнет на ее профит.

Ах, ну да… Авдей Алмазов – мой арт-агент, истерик и фрик, расчетливый, с аппетитом аллигатора, который неизменно твердит: «Работай, детка, а не копайся в себе и прошлом… Самокопание до добра не доведет, но!!! – Тут он обычно выдерживал многозначительную паузу, а потом, закатывая масляные глазки, заканчивал: – Если оно помогает тебе создавать коммерческие шедевры, я не против… Только не слети с катушек». Присутствуя рядом с моим «самокопанием» странной константой, Алмазов старался казаться благодетельным другом, но все его потуги выглядели неестественно и вульгарно. Он был неплохой продавец, связывающий меня с «Большой землей», поэтому с его существованием приходилось мириться и даже иногда считаться. Он несколько раз покушался на мое прошлое, конвертируя его в фантастические предложения, но я твердо стояла на своем. Все, что написано в «той» жизни, принадлежит тем, кого теперь нет.

Однако назойливый Авдей всегда был начеку – как только я заканчивала очередную работу, он наскоро стряпал коротенький контракт и так же наскоро продавал мои «эмоции» на сторону, заботясь лишь о своем непомерном аппетите. Иногда он приходил не один, приводил каких-то людей, похожих на себя, расхваливал им новые работы, еще не оформленные или влажные, и, как только разговор заходил о покупке, опять превращался в мумию. Вся эта суета раздражала, мешала двигаться дальше, а я торопилась. Иногда, просыпаясь среди ночи, я с ужасом оглядывала полуголые стены, которые пялились слепыми глазницами пустых квадратов. Тогда я вскакивала и быстро начинала грунтовать новые холсты, боясь пропустить и малейшего знака от тех, кто так упорно не хотел слышать.

Время лечило меня, применяя классическую методику своей терапии. Я не сопротивлялась…

@

Однажды, открыв ноутбук, я увидела на экране ледяной каток с зеркальными стенками – похоже на старую музыкальную шкатулку, только сломанную. В изумлении я смотрела сквозь равнодушное стекло, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Вдруг на гладкой ледяной корке появился смешной смайлик, нарисованный теплым пальцем. Улыбнувшись, я процарапала ответ.


Face Off (20:23)

Маргарита))) (20:23)

 привет…)))

Глава 3

Умник

Пашок общался с ней третий день, а чувствовал себя так, будто знал эту деваху с детства. Звали ее Ева, художница по профессии и определению, она рисовала в каком-то мудреном стиле – он еще не разобрался до конца, в каком именно. Кстати, рисовала она плохо – слишком уж реалистично, получалось почти как на фотографии. Никакой фантазии. Одним словом, посредственность. В Интернете звала себя Маргаритой – взяла себе ник, как тут принято говорить, под влиянием любимого романа. Ха-ха. Книгу Пашок не читал, но кино посмотрел, вернее, просмотрел, чтоб было что обсудить, если вдруг зайдет «об энтом» речь. А фильм – так себе, не «Аватар» и не «Ходячие мертвецы», ни уму ни сердцу.

С ней было легко. Писала больше она, а он лишь гуглил некоторые термины, чтобы не попасть впросак. Ева считала его начитанным умником и даже интеллектуалом. Его хилое эго росло день ото дня, укрепляя в сознании собственный авторитет в вопросах, от которых он был далек.

Пашок придумал себе легенду, легко собрав детские мечты в короткий рассказик. Отвечая на ее витиевато грустные сообщения, он копировал ее же отдельные фразы, меняя лишь пол и некоторые незначительные детали, а затем торжественно отправлял, смеясь в голос. В этой своей легенде он имел профессию врача-кардиолога и московскую прописку – последнее он подчеркнул, чтобы не вспугнуть дурочку, а во всем остальном позиционировал себя одиноким, раз очаровавшимся в женщинах мужчиной, как говорится, «в самом расцвете». С возрастом он пока не определился, но она и не спрашивала, то ли в силу воспитания, то ли от застенчивости. Зато внешность своего персонажа Пашок расписал, не жалея красок: высокий брюнет с ярко-синими глазами, меломан и немного художник… Тут он сплоховал, так как она привязалась к их «общему» художественному прошлому, написав целый трактат, суть которого он так и не понял. Скоренько прогуглив все по начальному художественному образованию, он выкрутился «незаконченной художкой» и историей с первой любовью, которую было «больно вспоминать». Ева тут же отстала. В этом смысле она была молодчинка – не липучая.

На сайте, где он ее зацепил, у него было зарегистрировано шестнадцать аккаунтов. Он выбрал, на свой взгляд, самый удачный – таинственный и многозначительный. Face Off оправдывал его безразличие к жизни, снисхождение к «слабоумным пользователям сайта» и полное презрение к бабам. Кроме того, «человек без лица» не может иметь собственной фотографии и какой-либо полезной информации для составления портрета. Он как-то обмолвился ей, что потерял всякую веру в людей и особенно в женскую половину. Она тут же поверила, видимо ассоциируя какую-то свою историю с его легендой. Казалось, Ева жаждала, чтобы ее обманывали, легко поддаваясь очарованию виртуальности. Дуреха.

Кстати, у нее была крутая хата в центре, и, судя по всему, девчонка неплохо зарабатывала. Пашок как-то вскользь спросил ее о личной жизни, но она неохотно ответила парой скупых строк, и он сразу просек, что не стоит глубоко залезать ей в душу… Зачем рисковать так удачно свалившейся на него соткой баксов? Еще, конечно, не свалившейся, но то, что он получит эту сотку, теперь уже не вызывало никаких сомнений.

Ему не составило труда набросать ее психологический портретик – святая простота и полный лузер в виртуальных отношениях.

Ева заходила в Сеть два-три раза в день, кидала в свой блог пару блюзов, а к ним – пару-другую заумных текстов или стишок, от которого мозг кипел. И тут же набегала стайка восторженных хомячков, в большинстве своем таких же, как она. Читая ее «лирическую прозу» – так Ева обзывала свои литературные опыты, – маленькие лузеры плакали, стонали и хлопали в потные ладошки, посылая всякую виртуальную ерунду. А она благодарно улыбалась. Пашку даже чудилась ее улыбка – будто бы сквозь экран шли неведомые флюиды радости и тепла.

Он вызубрил все ее пристрастия, все места обитания, как виртуальные, так и реальные. Например, он знал три «Шоколадницы», куда она ходила общаться со своим агентом, знал улицу, на которой она жила, и переулок по которому возвращалась домой. Он еще не встречал таких открытых девчонок.

А еще через два дня случилось невероятное – она назвала его близнецом.

@

На самом деле Пашок пахал санитаром в морге при городской больнице за номером 2213. Его устраивали приличный заработок плюс подношения родственников усопших. Жаль только, все эти материальные блага утекали сквозь пальцы – не держались у него деньги. Кроме сего неприятного обстоятельства, все было вполне пристойно: график «два через два» и коллектив. Никакой вредности в этой работе не было – с мертвыми проще, чем с живыми, и понятнее, во всяком случае, ему самому.

Сестра звонила ежедневно, интересуясь, поел он или нет. Можно подумать, жрачка – это главное в жизни. Иркина опека раздражала, а все мать – наказала за «младшеньким в оба глаза», чтоб «не испортила дитятко какая-нибудь московская „простигосподи“», чтоб «не дай бог не женила на себе». Сестре было проще. Она окончила медицинский и устроилась клиническим психологом в частный хоспис, набитый умирающими богатенькими буратинами. Один дедуся ей даже часики подарил – золотые, швейцарские. Они потом бегали в скупку оценивать подарок. Молоток дед. Пашок таких щедрых уважал.

Иринку он считал красавицей, пока не познакомился с Евой. По сравнению с ней сестра выглядела самым что ни на есть неуклюжим медвежонком. Не было в ней той тонкости и возвышенности, как в Еве. Ну… как говорится, слесарю слесарево.

У Ирки были любовники, и если она цеплялась за какого-нибудь мужика, кричи караул: пока не вытрясет из него пару-тройку тыщ баксов, не успокоится. А Ева совсем другая – не от мира сего или… притворяется. Он пока не разобрался, что именно ей нужно от жизни, но точно не забава на ночь.

@

Пашок не торопясь шел по коридору, толкая каталку с трупом мужика, которому только что зашили живот. Врач уселся писать заключение, а ему, Пашку, должно было вернуть мужика на место. На щиколотке у жмурика болталась клеенчатая бирка. Пашок улыбнулся, подумав о цикличности бытия, – рождаются с бирками и уходят с бирками, меняется только год рождения и обстоятельства. Каталка монотонно скрипела одним колесом в унисон его философским размышлениям.

«Ева-Маргарита, – думал Пашок, – красиво. Даже имя себе подобрала стильное. Вся такая гладенькая и маленькая девушка Ева…» Тишину разрезал звонок новенького смартфона, подаренного ему Натахой. На панели высветился набивший оскомину номер. Пашок дождался третьего сигнала и ответил, приготовившись соврать: мол, «еду взял и сменку тоже не забыл, вернусь под утро и обязательно помоюсь». Разговаривать и катить несподручно, поэтому он прижал тележку к стенке и уселся в ногах мужика.

– Ну как успехи, Казанова? – Не поздоровавшись, сестрица сразу перешла к делу: – Развел нашу красавицу? Ему было чем похвастаться.

– Нормалек. Девочка почти созрела.

– «Почти» не считается, – с иронией ответила трубка.

– Говорю, купилась она!

– Ну и чем же ты ее купил?

Он рассмеялся:

– Умом! Главное, нащупать нужные струны, подобрать душещипательные аккорды и, не спеша так, тихонечко, бздынь пальчиками… и прислушаться… хорошо прислушаться, чтобы услышать ответный стон души.

– Ой! Мне-то хоть по ушам не езди!

Ирка, кажется, наслаждалась подробностями развода наивной курочки. Правда, у него возникло чувство неприязни к сестрице, словно она подглядывала в замочную скважину их с Евой спальни. Она еще что-то говорила, и Пашок положил трубу рядом с ухом дохлого мужика – пусть послушает. Да и кто она такая, чтобы пилить его? Психолог фигов.

Он быстро разделался с мужиком, потом принял двух новеньких, бомжатского вида теток, с которыми не надо было канителиться, и уже вечерком, с чувством выполненного долга, зашел к себе на страницу.

Евочка закидала его сообщениями и ссылками. Во темперамент! Пашок пробежался по всему списку – ничего интересного, работы никому не известных мазил, скорее всего озабоченных педиков, написано из рук вон плохо, коряво и невыразительно. Убогие серенькие пейзажи, портреты упырей с кривыми тонкими руками и большими головами, больше похожие на изображения боскопов. Он рассмеялся: восторженная натура не знает покоя ни днем ни ночью. Затем галантно отправил ей несколько лестных слов, добавив к ним смайликов. Она немедленно ответила благодарными витиеватыми фразами, нашпигованными неизвестными терминами и определениями. Пришлось залезть в поисковик, а там… пошло-поехало. Он гуглил быстро и так же быстро писал, контролируя каждое слово, чтобы не слететь с планки «умника».

Позавчера, например, он обещал открыть ей своих Шопена, Серебрякову и Цветаеву. С Серебряковой вышел конфуз – он с чего-то решил, что она поэтесса, а оказалось – художница. Вернее, «художник», поправила его Ева, объяснив разницу между поэтом и поэтессой, художником и художницей… Пашок выкрутился, робко заметив, что, общаясь с высоким искусством, нервничает, сбивается и путается. Самое смешное заключалось в том, что она ему верила безгранично и безоговорочно. И вообще, он давно заметил: чем глупее и нелепее ложь, тем быстрее в нее верят. Парадокс.

@

Пашок сидел в полутемной ординаторской и копался на фотосайтах в поисках приличных мужских физиономий. Над столом висело овальное потемневшее зеркало, но подойти к нему вплотную не было никакой возможности – мешала слишком широкая столешница. Отодвинув стол, Пашок протиснулся в образовавшейся проем и вгляделся в свое отражение, изучая каждую черту.

– Согласен, не красавец, – пробормотал он, – хотя с какой стороны посмотреть. Зато не дурак и не подлец… Подумаешь, прикалывается в Сети, и что с того? Все по-разному поднимают себе настроение. Вот Иринке, например, нужно жить в шикарной квартире, пару раз в неделю сходить в бар или клуб, потусоваться с мажорами, потрепаться о тряпках и новых фильмах, а ему – нет. Не любит он выкрутасы.

Пашок еще раз взглянул на себя, прикидывая, что сказала бы Ева, если бы увидела его? Вчера он прогнал ей совершенную чушь – мол, брутальный тип на его новой аватарке и есть тот самый близнец. Девушка обиделась. Он с ней и так и эдак, а она словно воды в рот набрала. Он даже расстроился из-за обломившихся ста баксов, проклиная себя за глупую инициативу, но Евочка неожиданно ответила. Оказывается, красавчик на аватарке – известная модель, и зовут его Карл; кроме того, Евочка лично с ним знакома. Но суть заключалась в другом – брутальный красавчик оказался натуральным геем…

Глава 4

Сиамка

Мы существовали виртуально, не видя и не слыша друг друга. Не было ни копии, ни оригинала – только разность пола, все остальное пугающе идентично. Всплески эмоций, музыкальные и цветовые ассоциации совпадали до бита и пикселя. Мы писали друг другу сообщения одними и теми же словами, ставили равное количество запятых, скобочек, вспыхивая одними и теми же междометиями… Я назвала его Близнецом, и он тут же откликнулся на это определение.

Мой Близнец не выкладывал свои фотографии, ссылаясь на броскую внешность и женщин, которые вели на него охоту. Для него чужая назойливость – кара, бич, сжигающие нервы и время. Человек, спасающий жизни других, дорожит временем. А еще он был удивительно тонким, чувственным, наполненным внутренним светом… самым добрым человеком в виртуальности. С ним я настраивалась на другой лад, стараясь приспособиться к повседневности и серости своего реального мирка.

Близнец бесстрашно вскрывал свою подноготную, нисколько не заботясь о том, что может показаться слабым или незащищенным. Возможно, в умении быть таким искренним и откровенным таится необыкновенная сила духа.

Он умел выражать свое настроение сочно, в красках, рисуя словами, как кистью.

…Пастернака обожаю с детства… странный выбор ребенка, не правда ли?..

…Пастернак – чудо… открытие юности…

…а еще я люблю Пушкина, с особым почтением люблю…

…я тоже… жаль, что его сделали коммерческим((

…перед Гумилевым хочется стоять на коленях…

…у меня особые отношения с поэтами Серебряного века…

…символисты…

…Великие экспериментаторы!))

…Серебрякова… акварельная сказка))… Цветаева в живописи…

…осень… тонкие ветки… кружево оград…

…улицы… купола зонтов…

…люблю Москву и… раннюю весну…

…это мой город!.. и чтоб дождик обязательно…

@

Иногда мне казалось, что он плачет, не понимая, кто он и в чем его предназначение. Я успокаивала его, как могла, – мы живы, здесь и сейчас, чувствуем плечо друг друга и, каждый по-своему, можем творить, даря надежду другим.

Мы, не сговариваясь, одновременно входили в Сеть, часто молча, и молчание это заряжало нас импульсами тепла и желания выговориться. Каждый из нас успел пережить свою главную утрату, которая не помещалась и при малейшем движении души давала о себе знать.

@

Маргарита))) (19:49)

В детстве мне все давалось легко – грамота, математика, рисование и музыка. А еще меня очень любили. Очень. Знаешь, раньше я думала, что счастье похоже на мыльный пузырь – дотронешься до блестящей оболочки, и он лопнет, но ты сразу можешь надуть другой. Это в твоей власти. Но потом я поняла, что есть другая сила, страшная и более могущественная, чем ты сам, и вдруг, ни с того ни сего, эта сила коснется тонкой стенки твоего счастья, и оно исчезнет мгновенно и навсегда. Я много думала об этом…

Face Off (19:58)

Мое детство было лучшим из всего того, что я помню. Оно было заполнено музыкой и литературой. Я читал запоем все подряд. Домашняя библиотека занимала практически все стены нашего дома. Я почти не помню маму. Она ушла рано – сердце. Мной и сестрой занимался отец. Мама мечтала увидеть нас врачами. Сестра закончила Кембридж и получила профессию психолога, а я стал кардиологом… Мой выбор специализации не случаен.

Маргарита))) (21:03)

Моей мамы не было рядом… Она серьезно занимается искусством: семинары, командировки… Все это принесло результат, но мне от этого не легче. Как-то она привезла редкое издание сказок Андерсена. Я рассматривала иллюстрации, не поверишь, плача от наслаждения, а потом вырезала почти все картинки, наклеила на картон и поставила свой первый спектакль. Наказание последовало незамедлительно – кладовка и время на осознание вандализма)). Именно тогда я решила, что режиссерская профессия опасна заключением в темницу и полным непониманием.

Face Off (20:13)

Восьми лет от роду я начал писать свое первое и последнее произведение (правда, так и не закончил)))… о жизни парнишки, который исполнил все свои детские мечты. Но… воплотив их, понял, что остался один… Та, ради которой старался, предала… как в воду глядел)) жуткая банальщина… но известно, чем банальнее измена, тем больнее рана…

Маргарита))) (22:19)

Отец периодически исчезал. Я теребила бабушку, она прикладывала палец к губам, неизменно отвечая, что это тайна, а если я проболтаюсь, папу не отпустят домой и он так и останется у «этих зверей». Я представляла, как мой отец бесстрашно борется с монстрами, побеждая в каждой битве. Подтверждением его побед являлась целая коллекция медалей и орденов, которые бабушка хранила в комоде под чистым бельем. Я скучала, а он появлялся так же неожиданно, как исчезал. Прижимал маму, что-то шепча ей на ухо. Я стояла в сторонке и наблюдала за ними. Он не любил клятв и посулов, но если брал на себя обязательства – выполнял всегда. Он лишь раз не выполнил свое обещание: умер, вернее, погиб.

Маргарита))) (22:21)

Мне казалось, что любовь безгранична и мироздание – это и есть любовь в чистом виде. Ведь если у тебя нет любви – ты мертвец. Я очень боялась умереть.

Face Off (23:39)

Я не видел любви своих родителей. Не помню. Слишком был мал. Бог дал мне увидеть другое – мой отец после ухода мамы остался один. У него и мысли не было искать другую женщину. Он часто повторял, что самое страшное – это суррогат… Я не приемлю подмены, какой бы прекрасной она ни была.

Маргарита))) (23:59)

Говорят, что нужно благодарить Бога за все то, что тебе дается. В этом случае я неблагодарное существо. Мне дали так много, такого высочайшего качества, что я захлебнулась… Ты спросишь, разве можно захлебнуться любовью?.. Да – отвечу я. Более того, не каждый заслуживает такой доброты. Я не умела ею распорядиться, дорого заплатив… полным и абсолютным одиночеством… не хочу об этом писать.

Face Off (00:26)

Одиночество не так страшно, как если бы рядом с тобой находился равнодушный индивидуум, которому ты безразличен и у которого есть ИНТЕРЕС… понимаешь? чудовищный меркантильный интерес, не более того…

Маргарита))) (00:42)

Когда я потеряла самое долгожданное и дорогое, что может потерять женщина, мой прекрасный принц ушел. Я кружила в нашем общем прошлом, выискивая свои ошибки и просчеты… Остановиться значило немедленно начать плакать до рассвета, ночью… днем… среди чужих и едва знакомых. Так родилась моя печаль, которая ненадолго покидает меня днем, чтобы вернуться очередным вечером вместе с усталостью и молчанием.

Face Off (01:14)

Прости… мне бы хотелось быть рядом… чтобы не дать тебя в обиду никогда и никому… но сейчас… это невозможно… ты же моя сиамка… ты должна понять…

@

Иногда я ловила себя на мысли, что доверяюсь незнакомому человеку без остатка… Неразумно? Но… в моем прошлом не было темных пятен и нечего было стыдиться.

Глава 5

Это мой город!

Пашок проснулся в обед. Отдежурил вчера неслабо, даже Натахе булки успел помять. Она смешно отбивалась, называя его дураком. Знала бы, что дурак этот приклеил интеллигентную девочку, как не фиг делать. Пару недель романтических соплей, и – оба-на! – похожая на розовую овечку Ева готова круглосуточно сидеть в Сети, ожидая его появления. Мог ли он еще недавно мечтать о таком подарке?

Ну а в том, что приклеил намертво, Пашок не сомневался. Ева была подготовлена к встрече, а там уж зависело только от него, будет ли продолжение этого виртуального романа или нет. Она, бедолага, и не предполагала, что встречи-то не будет! Или будет? Пашок пока не решил. Можно было бы и перепихнуться пару раз: сводить в какой-нибудь бар, а потом напроситься к ней в гости, на пуховые перины. С такой красоткой он еще не пробовал.

Пашок валялся на кровати, представляя их с Евой любовь. Это, конечно, не с Натахой кувыркаться на узкой больничной кушетке или в убогой душевой. Хотя Наташка любила его всей душой. Уж в этом он был уверен.

Он тяжело вздохнул и зашел к себе на страницу. Ева светилась на сайте, аки солнышко в ненастный день, раздавая направо налево благодарственные надписи на стенках прирученных хомячков.

– Ути-ути, моя хорошая. – Сделав козу ее аватарке, Пашок прыснул.

Ева тут же отозвалась, словно почувствовала его присутствие. Спросила, как прошел день и как он себя чувствует. Он, конечно, ответил, небрежно кинув пару строк о тяжелом дежурстве, хронической усталости и о том, что в данный момент намечается совещание и он будет немного занят. Сиамка (тут Пашок снова загоготал) робко спросила, придет ли он на сайт вечером. Он написал многозначительное «Ммм…» и, выдержав полминуты, добавил, что после фитнеса обязательно зайдет пожелать ей «добрых сноОff».

На всякий случай Пашок поинтересовался про сегодняшний вечер (нужно было контролировать ситуацию – вдруг какой-нибудь ухарь случайно возникнет в поле ее зрения и испортит его старания?). Помедлив некоторое время, Ева, явно стесняясь, нацарапала, что собирается погулять с ним сегодня по набережной. Пашок оторопел сначала, а потом до него дошло, что она собралась погулять по листу кистью, то есть намалевать их первое свидание. Надо полагать, раскрасит пару акварелек, отсканирует да и отправит ему на «емельку». Тема щекотала его самолюбие. Он пялился в экран, глупо улыбаясь. Ну и фантазии! Да, хорошо бы с ней в реале замутить. Он отправил ей танцующего человечка, и она повеселела.

Пашок отключился и задумался. Завтра, пожалуй, нужно применить свой коронный номер – исчезнуть на день-два, повергнув «жертву» в нервное расстройство, поиски исчезнувшего любимого и тому подобное. Ева, обнаружив пропажу, начнет отправлять ему душещипательные сообщения, нервничая и волнуясь, начиная каждый абзац с вопроса «У тебя все хорошо?», и в конце концов, отчаявшись, придет к выводу, что жизнь без него не имеет смысла. Так происходило в тридцати одном случае из пятидесяти восьми. Пашок вел точный счет своим победам.

Его размышления прервал очередной звонок сестры. Звонила она, как всегда, по скайпу.

Он поводил рукой у кровати и нащупал бутылку пива, а рядом нераспечатанную пачку чипсов. Ловко открыв бутылку, разорвал хрустящий пакетик, и соленые пластинки рассыпались по покрывалу.

– Ну, что там у вас? – Ирке было явно невтерпеж, и его это возмутило до глубины души.

– Ты чё, теперь каждую минуту будешь спрашивать? Сказал же – все на мази… созрела девочка. И вообще, у меня ай-кью высокий, ясно?

– Неужто? – недоверчиво поинтересовалась сестра и, не удержавшись, рассмеялась: – Ну ты артист, Пашка! Всем артистам артист!

Пашок облизал жирные пальцы и отпил еще пива. Шипучая пенка защекотала нос, и он смачно рыгнул.

Ирка скорчила недовольную мину:

– Да-а? И на чем же основывается ее убеждение? Ну, что ты интеллектуал?

– А на том! Если хочешь знать, я разбираюсь в искусстве не хуже любого профессора.

– Ой, не могу, тоже мне проф-ф-фэссор! Еще чего скажешь!

– Чё ты ржешь? Это она сказала! Щас пиво допью и засяду зубрить фамилии писателей прошлого века.

– Тебе полезно.

– Короче так, Ирка, я врач-кардиохирург, успешно лечу чужие сердца, а собственное вылечить не в состоянии. Оно разбито на мелкие осколки женским эгоизмом. – Он снова рыгнул и пафосно закончил: – Я путник, устало бредущий в знойной пустыне алчности и предательства. Вот!

Сестра ответила гомерическим хохотом:

– Так она на жалость, что ль, повелась?

– Не все так просто. С ней нужно аккуратненько работать. Мои диалоги излучают оптимизм, но девочка умеет читать между строк. В данный момент мы, взявшись за руки, гуляем по набережной.

– Это как? – удивилась Ирка.

– А так. – Пашок высокомерно поднял брови. – Она в данный момент малюет наше первое свидание, ясно?

Сестрице, видимо, что-то не понравилось. Нахмурившись, она проворчала:

– Смотри, Казанова ты этакий, сам не влюбись. А то будет тебе картина маслом.

Его вывело из себя это замечание, и он поспешил отключиться.

Часа через два Пашок зашел в Сеть и поинтересовался, как прошла их прогулка. Ева тут же откликнулась, сообщив, что она еще не окончена.

Утром в ее блоге появился текст, а под ним красовалась картинка: девушка, сидящая на парапете у реки, и парень, бегущий к ней по волнам. Красиво намалевала, не придраться.


Маргарита))) (23:23)

я тебя удержу в своем сне. я придумаю как. может быть, расскажу забавную чушь / осень, знаешь ли… дождь… прокуренный ветер. ржавый пожар расстелет узор, похожий на скатерть… / или просто буду молчать, загадочно улыбаясь в рассветной мгле. вот вчера, например, какой-то чудак рисовал на асфальте цветы. утро бросило крохотный луч, и они расцвели, бушуя весной… странно, правда? октябрь, а пахнет весной, и этот рисунок… иногда я умею тебя забыть. это несложно. нужно просто настроить внутри малюсенький механизм, застыть в инвизе и слушать других, удивляться, расспрашивать или просто писать эссе… грустно, конечно. и я не знаю, куда всё девать, как справиться с мыслью, что шансов нет. понимаешь? нет шансов…

@

Это она ему написала. Почти поэма. Пашок ликовал. В личке Ева отметилась сообщением, что завтра у нее тяжелый день – нужно сдать работу, которая ей до чертиков надоела, но, мол, никуда не денешься. И какой-то Авдей, вроде как посредник, или, как принято говорить в их среде, агент, наседает на нее, требуя сдачи. Пашок задал наводящие вопросы и выяснил, что встречаются они с этим Авдеем на Арбате, в ее любой «Шоколаднице», и ей жутко неудобно ехать туда, потому как встреча назначена в самый час пик. Пашка вдруг осенило – завтра у него выходной, и он сможет увидеть ее мордашку в натуре. Он наскоро ответил ей парой заранее заготовленных фраз и между строк успокоил, мол, ему тоже не все нравится в его сложной работе, однако если уж назвался груздем, то… как говорится, забрасывай ноги в кузов. Ева рассмеялась, послав ему стайку смайликов. Чудна́я.

На следующий день он явился в кафе за час до ее появления. По наитию поднялся на второй этаж и, усевшись за свободный столик, принялся ждать свою «сиамку». Чего уж греха таить, девчонка его зацепила. Пашок мечтательно улыбнулся, чувствуя нарастающее внутреннее напряжение. За столиком у окна сидел толстяк в ярко-зеленой сорочке навыпуск и пестром шейном платке. Перед ним на тарелке громоздился огромный кус шоколадного торта. Пашок, сразу определив в нем пресловутого Авдея, приклеил ему прозвище «прохиндей». Решив не скупиться, он заказал двойной капучино с корицей и сливочный десерт. Цены кусались, но он решил, что может позволить себе раз в году шикануть.

@

Ева вошла в зал, и Пашок сразу узнал ее. Он тщетно старался не смотреть в ее сторону, боясь пересечься взглядом: вдруг, по какой-то дикой случайности, она узнает его и разочаруется? Он поморгал глазами, прогоняя неизвестно откуда взявшуюся слезу. Вообще-то он представлял ее другой, типа тех, что маячили на ТВ: блестящей, едкой и само уверенной. Черта с два! В зал вошла невысокая хрупкая шатенка с мягкими чертами лица и трогательной ямочкой на подбородке. Ему захотелось притянуть ее к себе и не отпускать, никогда и никуда, и еще набить морду ее агенту, да так, чтобы тот оказался у него в анатомичке. Раскромсанный кусок сала в собственном дерьме.

Как и предполагал Пашок, прохиндей оказался ее пресловутым агентом. Алмазов тоже заметил ее, помахав короткой ручкой. Пашка чуть не стошнило, и он отвернулся, искоса приглядывая за девушкой. На одном плече у нее висела картонная папка, видимо с работами, на другом – тоненький портфельчик с ноутбуком. У Пашка задрожали руки – он никак не мог войти на свою страницу и послать ей смайлик еще до того, как она войдет в Сеть. А то, что она войдет, не было никаких сомнений, иначе зачем тащить с собой портфель?..

Ева расположилась за столом боком к нему, первым делом открыла бук и уж потом заказала кофе. Пашок усмехнулся. Предсказуемость в ее поведении ему нравилась. Он чувствовал себя кукловодом, играющим своей любимой марионеткой.

Постепенно возбуждение отпустило, и он расслабился, смело поглядывая в сторону столика, за которым сидела Ева. Смешная парочка чинно беседовала, попивая кофе. Больше говорил Авдей. Загибая короткие пальцы, похожие на сардельки, он что-то доказывал девушке, и та соглашалась. Пашок послал ей приветственный смайлик и маленького ктулху с тонким намеком на мозгоклюев, высушивающих мозги.

Ева откинулась на спинку кресла и теребила край платьица – видно, надоел ей этот агент до зеленой тоски, – а Пашок безостановочно долбил по клавишам, отправляя сообщение за сообщением. Она краем глаза наблюдала за экраном, продолжая внимательно слушать своего агента. Пашка это разозлило. Неужели этот урод ей дороже «Оффа»? Такого не может быть априори! Пашку нравилось заграничное слово «априори», и он вставлял его в случаях, когда словесно рубил с плеча. Окончательно разозлившись на Еву, он решительно набрал сестрицу.

– Здорово! – зашипел он в мембрану.

– Привет, – вяло ответила та, – чего тебе?

– Ничего. Можешь приехать на Арбат в «Шоколадницу»? Эта тут сидит.

– Кто? – не поняла Ирка.

– Блин, не тупи.

– Не поняла-а-а, – протянула Ирка, – ты чё, пьяный?

– Ева тут, – еще тише прошипел он, – дуй сюда, свечку нам подержишь.

– Да ну! – оживилась Ирка и захихикала. – Врешь!

– Давай быстрей, если хочешь увидеть! Поднимешься на второй этаж, я сижу в конце зала. Ну, увидишь… Только тихо будь! На шею мне не кидайся!

– Поняла. Минут через двадцать буду! – Ирина отключилась.

Авдей как раз в этот момент начал прощаться, что-то шепча Еве на ухо и сально улыбаясь. Она сухо кивала и хмурилась. Наконец толстяк передал ей пухлый конверт и, взяв папку с работами, поперся на выход.

Ева ответила Пашку тут же, как только свалил ее агент. Жадно набросилась на «клаву» и стала писать. Ее пальцы танцевали, выписывая необыкновенные пируэты. Пашок сразу оттаял. Ему захотелось подойти к ней и признаться в глупой невинной игре, познакомиться поближе, посидеть, молча улыбаясь, и это было бы во сто раз лучше, чем писать черт-те что… Но пальцы отстукивали прямо противоположное тому, что он думал.

Ева копалась в буке, изредка отводя глаза от монитора. Проследив за ее взглядом, Пашок увидел рекламный щит, на котором сверкающими гигантскими буквами было написано «ТинькОФФ». Во дела! Девчонка подсела на него конкретно. Он тут же засуетился – может быть, познакомиться? В глаза бросилось жирное пятно на рукаве свитера, который показался убогим и пошлым. Пашок совсем сник. А она сидела перед его носом и улыбалась в экран. На секунду их взгляды пересеклись. Она выгнула бровь и опустила глаза. Нет, ей нельзя жить одной, решил Пашок, никак нельзя. Ее может обидеть любой, и любой может запросто стать обладателем этого сокровища. И пусть она не блистала той броской красотой, к которой стремилась его сестра, в одно мгновение она стала для него единственной отдушиной в этом беспощадном холодном городе.

Случись их встреча, они наверняка смотрелись бы красивой парой. Прыщи бы ему повыдавливать да изменить имидж…

Он продолжал изучать ее, мысленно лаская и целуя. Такая не пойдет с первым попавшимся «героем» пить пиво или лузгать семечки на детской площадке. «Придумала дурацкий ник, – он отвернулся, – вот дурочка. Разве такая должна в Сети сидеть? Точно глупыха» – его сердце зашлось от нежности. Он повернул голову и уставился на нее долгим тяжелым взглядом.

@

– Кофе с корицей? Да ты гурман! Только с грязными ногтями, фу-у-у-у! – Ирка присела на диванчик и привычным жестом подозвала официантку.

– Давай без нравоучений. Сказал же, девочка моя на все сто. – Он кивнул в сторону Евы и осклабился: – Баксики на стол.

Ирина рассматривала меню и ехидно улыбалась:

– В виртуале беседуете?

– А что я, по-твоему, должен делать?

– А ты познакомься с ней. Вот же она сидит перед тобой. Угости ее чашечкой капучино с марципанами, и она твоя. Если на кофе не хватит, я тебе пару рублей одолжу.

– Марципаны – это что? – Пашок озадаченно почесал затылок.

– В поисковик забей. Ты ж у нас гений по поисковым системам, проф-ф-фэссор!

– Побеседуй пока заместо меня, схожу отолью. – Он повернул свой ноут к Ирине и встал.

@

Покинув туалетную комнату, Пашок дал кругаля через зал, чтобы пройти мимо нее. Девушка сидела с отсутствующим видом и, улыбаясь, быстро набивала текст. Проходя у нее за спиной, он намеренно задержался на доли секунды и успел вдохнуть запах ее духов.

Потом он плюхнулся рядом с сеструхой и открыл меню. В его отсутствие Ирке принесли коктейль, и она, потягивая зеленую жидкость с водорослями и льдом, стала комментировать сообщения Евы. «Вот кто сука», – подумал Пашок и резко захлопнул крышку своего ноута, чуть не прищемив сестрице пальцы.

– Ты чего психуешь?! – вспыхнула Ирка.

– Хватит бакланить. Убедилась? Давай баксы – и свободна.

– Не-е-ет, пусть она напишет, что любит тебя. А то, может, это она тебя разводит? – Ирка насмешливо улыбалась, покусывая губы.

– Ладно, – согласился он, – послезавтра последний день.

– Ну, я пошла?

– Иди, – буркнул Пашок.

– Заплатишь за мой коктейль или как? – Сестрица потрепала его по плечу.

– Иди уже. Заплачу.

Ирка послала ему воздушный поцелуй и пошла, вихляя задом, к лестнице. Вот ведь…

Пашок открыл ноут. Перед его носом висело последнее сообщение Евы: «Ты куда пропал?»

Он поднялся выше на несколько строк и с горечью прочел:


Face Off (18:58)

Люблю Москву и… раннюю весну…

Маргарита))) (18:58)

Это мой город!.. и чтоб дождик обязательно…

Face Off (19:03)

уютная кофейня…

Маргарита))) (19:03)

может быть)

Глава 6

Пича-а-алька

Общение в этом невидимом мире рано или поздно приводит к расставанию или встрече – в любом случае, никто тут не застрахован от разочарования. Ни я, ни Близнец не настаивали на пересечении в реальной жизни – возможно, страшась обнаружить не тот образ, который рисовался в воображении. И я все чаще задавала себе вопрос, что произойдет, если мы увидимся воочию, – потеряем интерес друг к другу или останемся близкими людьми и перестанем наконец саботировать жизнь, вольемся в ее сумасшедший поток, радуясь каждому дню и всем погодам?..

@

Набережная, нарядная, расцвеченная праздничными огоньками, теряла последних прохожих, погружалась в московский весенний вечер. Близнеца в Сети не было. Скорее всего, он спасал чью-то жизнь – его умение и знание своего дела возвращали людям самое драгоценное. Не это ли главное предназначение человека – возвращать надежду на выздоровление? Рядом с его профессией моя казалась никчемной и нелепой.

Свет литого чугунного фонаря, отражаясь на поверхности воды, создавал иллюзию вселенского покоя, будто бы не было за моей спиной сумасбродного города в аляповатых витринах и шальных перекрестках, а пафосный московский гламур взял да испарился, уступая место тишине и созерцанию.

– Можешь забирать свои шмотки и уходить. Ничего не хочу… Короче, пошел вон!

Чужая ненависть плеснула в спину негодованием, и я обернулась. Прижимая к уху сотовый, по набережной удалялась женщина. Она еще что-то говорила, всхлипывая и задыхаясь. Я вернулась к пятну света в темной воде. Наверное, расставание в некотором роде искусство: уйти красиво – значит уйти вовремя, без пощечин и истерик. Мужчина должен суметь ухитриться и в любом случае остаться джентльменом.

– Все мужики одинаковы? Как думаешь?

От неожиданности я вздрогнула. Рядом со мной на парапете сидела моя старая знакомая, Маргарита, в широкополой шляпе, прикрывающей пол-лица, длинном плаще и сапогах на тонких острых шпильках. Ошарашенная неожиданным появлением этой чудачки, я стояла раскрыв рот. Мистика. Красотка, опираясь обеими руками на шлифованную каменную поверхность, беспечно болтала ногами.

– Не узнаешь? – Она хмыкнула, широко улыбнувшись.

– Я начинаю к вам привыкать, Маргарита.

– А я прихожу, чтобы ты не сошла с ума от одиночества. – Девушка озабоченно нахмурилась.

Не успела я ответить на дерзость, как за моей спиной резко затормозил автомобиль, сжигая резину и сцепление. Тут же раздались оглушительные сигналы. Из длинной, сверкающей машины выскочил долговязый парень и бросился в мою сторону:

– Евушка! Ничего себе встреча!

Узнав его, я растерянно прошептала:

– Женька! Ты?!

Ко мне бежал дружок детства, честный, преданный, лучший… вечный паж Евушки Дарецкой, любимец всех старушек, первой из которых была моя бабушка… Поразительно…

С Женькой мы дружили с самого детства и вплоть до моего замужества. А потом… я окунулась в другую жизнь, где все пространство занимали муж и работа. Дружок мой тихо пропал, позванивая несколько раз в году. Он не любил Артура, впрочем, из моего немногочисленного окружения моего мужа не любил никто. Артур платил тем же, вешая ярлыки, строя интриги и разводя сплетни. Жаль, я поняла это много позже…

– Ты чего, Дарецкая, тут одна бродишь? Поссорились? – выдохнул Женька, схватив меня в охапку.

– Решила прогуляться… перед сном… – В горле защекотало. – Вот, знакомую встретила. – Я указала рукой на парапет, но там никого не было. Маргарита исчезла, как обычно, не попрощавшись.

– Где знакомая? – Женька вертел головой. – Сбежала твоя подруга. Испугалась, наверное… Ну и ладно. Ей же хуже! – Он рассмеялся. – Ты даже не представляешь, Евушка, как я рад тебя видеть! Как ты поживаешь? Как мама? По-прежнему в Питере? И ты до сих пор со своим Артуром?

Он засыпал меня вопросами, а я не успевала отвечать, только качала головой и улыбалась.

– Как ты? Рассказывай! Не томи!

– Лучше ты расскажи, Жень!

– Ой, не спрашивай! Я совсем закрутился! Работы во! – Он провел пальцем по шее. – Слушай, ну чего мы стоим тут? Поехали с нами? Поехали, а? – Женя был в своем амплуа – как всегда, ошарашивал сумасбродными идеями. Фейерверк, а не человек.

– Куда? – Я вопросительно переводила взгляд с него на автомобиль. – И с кем это «с вами»?

– Да мы с другом в клуб собрались. Помнишь Машку Серьгу?

Я в недоумении кивнула. Маша Серьга, наша сокурсница, талантливый и дерзкий художник-модельер, называла Женьку исключительно Женечкой, будучи влюбленной в него до беспамятства. Она умудрялась работать на всех его фотосессиях, в качестве кухарки, модели, ассистентки, уборщицы, стилиста. Но… он не мог ответить ей взаимностью. Я знала причину, да и Маша была в курсе. У него были другие пристрастия, с которыми Машка, как девушка, не могла смириться. Они ссорились, мирились, подначивая друг друга, обижаясь всерьез и надолго…

– Так вот, у нее сегодня показ. – Женька закатил глаза, словно бы удивляясь, что я не знаю о таком значимом мероприятии. – Думаю, она будет безумно рада увидеть тебя! Вот увидишь.

Я с радостью согласилась, предчувствуя встречу с юностью.

@

Мы уселись в машину, и Женька коротко представил своего друга. Судя по блеску в глазах и порывистости движений, у обоих назревал роман. Молодого человека за рулем звали Павел. Он был утонченно красив, воспитан и полностью подчинен Женьке. В любовных отношениях Женечка отводил себе роль «хищника»: долго примериваясь к будущей «жертве», влюблялся и отдавался без остатка предмету своей любви. Результат не заставлял себя ждать – уже через месяц-другой он выставлял демонические фотосессии, потрясавшие воображение игрой света, ракурсов и содержанием. Его любовники, возомнив себя завоевателями, пытались подмять под себя неистового художника. Он горел еще некоторое время, а затем быстро угасал, исчезая из поля зрения своих фаворитов. А его модели, словно по мановению волшебной палочки, становились медиалицами А-класса, сверкая на страницах самых престижных изданий и рекламных роликов.

Ему пели дифирамбы многочисленные поклонницы и поклонники, скандально известные издатели глянца и скупые на похвалы редакторы тонких концептуальных изданий. Но особой любовью он пользовался у художников, так или иначе связанных с фэшн-индустрией. И все из-за того, что он был и есть гениальный мастер фотографии.

Павел придирчиво разглядывал меня в зеркальце заднего вида. Я улыбнулась ему и, переведя взгляд на Женьку, вдруг поняла, что их роман скорее подходит к своему логическому завершению: Женечка выжал из этого Павла все до последней капли, и теперь очередная его «жертва» металась в приступах ревности и душевных расстройствах. Мне стало жаль парня.

– Вы давно знакомы? – стараясь быть равнодушным, поинтересовался Павел.

Я рассмеялась:

– С детского сада.

– Вот как?! Соседи?

– Не-е-ет, – вмешался Женька, – ты все неправильно понимаешь. Евушка – моя первая и последняя любовь!

Парня перекосило, и мне опять стало жаль его.

– Всё не так, Павел. – Я постаралась успокоить его. – Наши бабушки были близкими подругами, а мы их идолами. И чтобы не расставаться, они водили нас в одни и те же сады, школы и даже институт.

– И в институт? – Павел расхохотался.

– Если бы можно было, водили бы, представь себе. Кстати, ничего плохого в этом нет – одни плюсы, – раздраженно заметил Женька.

– Ну конечно! – Павел усмехнулся. – А ты знаешь, к чему приводит гиперопека?

– И к чему же? – Женька с интересом уставился на друга.

– К инфантильности личности! Ваши бабушки – самые настоящие убийцы.

– Ты преувеличиваешь, дорогой, тем более обозвав меня инфантилом, а мою бабушку – убийцей. С ума сойти! – Женя поскреб щетину и приготовился защищать честь своей бабушки, которую любил до сумасшествия.

– Павел, хотите, я расскажу вам, как мы однажды с ним встретились после длительной разлуки? – Я постаралась перевести разговор на менее рискованную тему.

– Да, конечно, – нервно проронил тот, поправляя узел галстука.

– У нас с Женечкой разница в возрасте ровно один год. День в день, час в час, но он, конечно, старше. – Я рассмеялась, и Павел немного расслабился. – Так вот, чтобы его не взяли в армию и у него был дополнительный год в запасе, его отдали в школу с шести лет, а я, соответственно пятилетняя, ходила в детский сад. Таким образом, у нас получилась разница в два класса.

– Пича-а-алька, – протянул Женя и состроил гримасу.

– Это было действительно печально. Мы скучали друг без друга. Да, Жень?

– Еще как… – Женька щедро подлил масла в огонь, решив окончательно испортить парню вечер. – У тебя, Евушка, преамбула длинная, ты не успеешь рассказать про то, как однажды в инсте ты шла по коридору, задумчивая и прекрасная, а навстречу…

Женька сделал паузу, и я, воспользовавшись ею, продолжила:

– А навстречу мне, представьте, Павел, движется нечто а-ля Мэнсон… нет… Мэнсон в самом умопомрачительном наряде. Бог мой! Один макияж чего стоил!

– А костюм?.. Жуть… – Женька довольно рассмеялся и высунул язык.

– Жень, ты что, правда под Мэнсона косил? – удивился Павел. – Да уж, ужас в ночи. Надеюсь, петь не пытался?

– Еще как пытался. Даже голос сорвал. А костюм… Машка постаралась, сшила за ночь, между прочим. Вот что любовь с людями делает. – Женя нарочито схватился за голову.

Я тут же представила у него в руках секиру, которой он, по всей видимости, намеревался отсечь у Павла не только настроение, но и чувства… Но я продолжала смеяться:

– И это нечто, Павел, кричит мне, распугивая окружающих: «Евушка-а-а-а!»

– Я тогда на конкурсе молодых занял первое место. Рад был страшно. Это я под влиянием Машки…

– Всё. Приехали. Вылезайте, – объявил Павел.

У входа в клуб змеилась приличная очередь.

– Ты мне так и не сказала, что с Артуром, – вновь вернулся к расспросам Женя.

Я поморщилась и отвернулась.

– Ладно, не сердись. Я понял. Давно пора было. Не твой это мужик.

– Не надо об этом, – попросила я его, – пожалуйста!

Возникла неловкость, Женька растерянно огляделся по сторонам и, увидев какого-то знакомого – чудаковатого дядьку, одетого в длинный белый кожаный плащ и красные казаки, – метнулся к нему, издавая радостные кличи. Павел, подошедший ко мне, бросал на Женьку недовольные взгляды.

– Павел, а вы где учились? – Я попыталась отвлечь его от грустных мыслей.

Он поднял на меня глаза:

– Я на психфаке, но до сих пор пребываю студентом. Два академических. Не складывается….

– Двоечник он, Евушка. Не знаю, что я в нем нашел.

Сзади вырос Женька и, схватив меня за руку, потащил к служебному входу. За нами плелся горе-студент.

Глава 7

Гений

Шумная атмосфера модного столичного клуба обрушилась на нас потоком резвого клубнячка Тони Ромеро, вбивающего в виски гвозди прошлогодних латиноамериканских хитов. В нос ударили запахи алкоголя, сигарет и парфюма, обильно нанесенного на каждое присутствующее здесь тело.

Две сексапильные девицы, одетые в костюмы героинь известных компьютерных игр, рассаживали гостей за столики. Мы с Женей ждали Павла, унесенного волной вновь прибывших. Бедный парень, пытаясь прорваться к нам, подавал отчаянные знаки. Женька вертел головой, здороваясь почти с каждым гостем, словно это мероприятие было имени его и в его честь. В конце концов ему надоело бесконечное расшаркивание, и он, крепко взяв меня за руку, предпринял попытку протиснуться к хромированной барной стойке. Внезапно моего друга окликнула чья-то ярко-фиолетовая голова. Он разжал ладонь, и меня тут же прибило к нетрезвому мужчине в расстегнутой сорочке. Надо полагать, один из селебрити, приглашенных на мероприятие, лицо его изредка мелькало в телевизоре и на страницах сомнительной прессы.

– Дар-р-ецкая! Заб-б-был, как т-тебя зовут, б-блин! – закричал мужчина, старательно выговаривая согласные.

Вежливо поздоровавшись, я назвала свое имя. Но он то ли не расслышал, то ли не понял, поэтому прокричал еще громче:

– Чего-о-о?! Кто-о?

– Меня зовут Ева! – повторила я, беспомощно оглядываясь.

К нам уже спешил Женька, расталкивая людей и официантов.

– В чем дело? – спросил он нетрезвого.

– Ее картины висят у меня в спальне, – мужчина хохотнул, – а я, блин, забыл, как ее зовут. Прикинь, одну я в прошлом году продал французу. Не нашему прощелыге какому-нибудь, а французу! Сечешь, да? Очень удачно продал… так он…

– Ага. Понял, – перебил его Женька, уводя меня за собой.

Мужчина не отставал.

– Халява там, слышь, браток, – показал он в сторону барной стойки, – а направо шампанское… Сегодня много бухла, Дарецкая, Трясогузка расщедрился. Надо же… Дарецкая… Ева… хорошенькая… опять забыл, как ее зовут…

На нас оглядывались, он еще кричал что-то, но мы уже были у цели.

– Евушка! Побудь тут и, пожалуйста, никуда не уходи. – Женька усадил меня на свободный барный стул и огляделся: – Пойду Пашку найду. А то он повесится в туалете… хотя нет, не повесится.

– Почему? – спросила я, и мы рассмеялись.

Едва Женька ушел, меня грубо ткнули в бок, и я, вздрогнув, обернулась. Захотелось немедленно уйти, однако не тут-то было. Передо мной стояла официантка, похожая на давешнюю знакомую, Маргариту. Я даже себя ущипнула, не поверив в реальность происходящего.

Подмигнув, девушка развязно поинтересовалась:

– Вино, текилу, коньяк… водочку?

Без сомнения, это была Марго. Я покраснела от негодования – ее поведение выходило за рамки приличия!

– Спасибо, не пью! – еле сдерживаясь, чтобы не нагрубить, ответила я.

– Да ладно тебе! – Она по-свойски хлопнула меня по коленке и прошептала на ухо: – Выпить иногда полезно. Расслабься!

Это было уже слишком…

– Вы всегда так развязны с гостями? Пригласите, пожалуйста, вашего менеджера.

Нахалка демонстративно повернулась ко мне спиной и взялась приставать к высокой блондинке в длинном платье.

– Кажется, я с вами разговариваю. – Я дотронулась до руки Марго, и та соизволила повернуть голову. Это была совсем другая женщина…

– Что, простите? – растерянно захлопала она глазами. – Что-то не так?

Мне ничего не пришло в голову, как попросить шампанского. Официантка бросилась выполнять заказ.

Отпив прохладного вина, я задумалась над мистическим появлением моей странной визави. Разумного объяснения этому я не находила.

Мои размышления прервал сигнал сотового. Писал мой Близнец: так, ничего особенного – обычное приветствие и вопрос, где я и что делаю. Я обрадовалась, как если бы здесь, в этой пустой сутолоке, вдруг появился кто-то родной и близкий, и тут же набрала ответ. «Скучаю. Когда будешь дома?» – немедленно откликнулся он. Я улыбнулась и написала, что, скорее всего, не скоро – наверняка после показа мы всей гурьбой отправимся куда-нибудь в уютное местечко, чтобы поболтать о прошлом и настоящем. Отказаться было бы неприлично, да и, если честно, я соскучилась по своей юности. Близнец сухо сообщил, что дежурит, и замолчал. Мне стало неловко – парень работает, а я развлекаюсь. Хотелось написать что-нибудь приятное, значимое, но появились возбужденные Женька с Павлом. Кажется, они ссорились. Женька сразу кивнул на телефон:

– Твой пишет?

– Нет… то есть да… мой хороший друг.

– Напиши ему, что я у тебя самый хороший друг! И Пашке я тоже хороший друг, а он на меня обижается. Я ему предлагаю дружбу и съемку в кино! Так не поверишь – отказывается! – Женька размазал Павла взглядом. – Ладно, пошли за сцену, Машка ждет…

@

Женя и я учились по специальности «визуальные коммуникации», Маша – на художника-модельера. От ее выходок трясло всю профессуру факультета, да и сокурсники были не в восторге от ее работ. В творческих профессиях редко встретишь искренность коллег, так уж устроен наш мир.

Машка показывала старикам нечто такое, что своим содержанием далеко выходило за рамки приличия. Например, на одном из университетских показов она вывела на подиум полуобнаженных моделей в головных уборах и амуниции солдат-миротворцев. Их тела, расписанные антивоенными призывами и имитацией страшных ранений, светились в желтоватом свете кровоточащими заплатами; фоном шла музыка Прокофьева, переложенная в транс. Боди-арт выглядел настолько реально, что ее куратору стало плохо прямо в зале, другие выходили, шумно возмущаясь… Мы с Женечкой сняли скандальный фоторепортаж. Где-то далеко от нас шла война, чужая, горькая и беспощадная. Машка совершила поступок, и об этой войне заговорили у нас в институте. Отснятый материал я использовала в курсовой на антивоенную тему, а Женька вставил фотографии в новогодний номер институтской стенгазеты, за который его чуть не отчислили… Но это уже было много позже…

Маша Серьга, абсолютная славянка – высокие скулы, пухлые губы и коса толщиной в руку, – заводила и бунтарка, вне профессии была добрым и открытым человеком, готовым на любые жертвы ради любви к ближнему. Таким ближним для нее стал Женя. Ни о ком другом в ее жизни я не слышала. Правда, злые университетские языки приписывали Машке баловство наркотиками, но лично я не замечала странностей в ее поведении. Для наркоманки она была слишком деятельная и целеустремленная.

@

Мы прошли за кулисы длинного узкого подиума, пристроенного к невысокой сцене, и у меня заныло сердце. Бэкстейдж, похожий на улей, гудел от красок и движения. Машка почти не изменилась, если не считать бритой головы, невероятного количества пирсинга на лице и тату на руках. Я смотрела на нее округлившимися глазами, не зная, как себя вести. Заметив меня, она тут же кинулась навстречу:

– Ева! Черт тебя дери, Дарецкая! С ума сойти! Воистину, сегодня вечер встречи выпускников нашей чудилки! – Машка буквально задушила меня в объятиях. – А ты все такая же!

– Чего не скажешь о тебе.

Рассмеявшись, мы трижды облобызались.

Удивительно, но Маша сдержанно поздоровалась с Женькой… и тут же зачем-то накричала на стилиста, рисовавшего иссиня-черной краской по выбеленному лицу манекенщицы:

– У-ууу… Ну кто так красит? Ты кого из нее делаешь? Она – Морриган, дочь Фломет, ведьмы из Южных Холмов, а не какая-нибудь Красная Шапочка! Извращенец ты, понял!

Гример стоял, втянув голову в плечи, не зная, что ответить.

– Сплошное недоразумение, Дарецкая. Столько нервов! Видишь, облысела!

Перепугавшись, я тихонько спросила, не болеет ли она.

– Ага, болеет, как же! – рассмеялся Женька. – Ты, Евушка, просто отвыкла от солдатского юмора мадемуазель Серьги. Наша девочка теперь ударилась в компьютерные игры.

– Вот видишь, замутила показ… – Маша не обращала никакого внимания на колкости ее «любимчика». – Популяризирую идолов нынешних геймеров. И что тут криминального, не пойму?

– Ты увлекаешься играми? – удивилась я.

– Да ничем она не увлекается, – ответил за нее Женька, – просто Машку проспонсировал ее последний мэн по имени Гришка-Трясогузка.

– Жень, вот только не надо, а? Дарецкая, не слушай его. Завидует, гад.

Мне стало интересно, и я уточнила на всякий случай:

– Трясогузка? Это кличка или фамилия?

– Святое создание! – рассмеялся Женька. – Какая кличка? Он же не собака! Это его ник в Интернете. Его там все знают! Он владеет большим холдингом компьютерных игр. И еще вроде сам придумывает концепты. Странный тип, – он нахмурился, – весь в себе. Но Машка сумела его окрутить.

Маша погрозила Женьке кулаком и убежала ругаться со своим ассистентом. Чтобы не мешать процессу, мы пошли к своему столику.

@

Женька сидел рядом со мной и зло поглядывал на Павла. Телефон тренькнул еще одним сообщением, поступившим на мою почту. Прочитав письмо, я совсем сникла. Близнец писал, что у него «под ножом умерла женщина», похожая на его мать, что его трясет и он хотел бы со мной поговорить. Я немедленно скинула номер своего телефона, но он вышел из Сети. Я ждала – телефон молчал. Женька недоуменно поглядывал на мое клацанье по клавишам.

– Жень, а почему ты не снимаешь сегодня? – поспешно задала я вопрос, не желая объясняться.

– Да я уже отснял всю Машкину коллекцию у себя в студии. На выходе тебе подарят пакет, в котором, открою тайну, будут лежать приличный каталог моего производства, диск с какой-то идиотской игрой и «вонючка» в уродливой стекляшке.

– Прости, не поняла, что такое «вонючка».

– Машка замутила свой собственный парфюм.

– А почему «вонючка»?

– Потому что все, что она делает, плохого качества. Потому что сделано наскоро и за чужой счет. Непонятно?

– Непонятно, – честно призналась я, – ты всегда утверждал, что она талантлива…

– А теперь я… промолчу.

– Жень, ты что-то не договариваешь?

– Она все делает на халяву. – Он поджал губы и замолчал.

Мне стало неловко. Говорить больше не хотелось, тем более спрашивать о чем-либо. В Женьке появилась враждебность, что-то новое, нехорошее и чужое. Но тут вдруг оживился Павел. Повысив голос, он нервно заявил:

– А что тут непонятного? Женечка ваш привык, что все крутится в его орбите. Он в этом мире царь и бог. Он, и только он, решает, что будет делать тот или иной его вассал. Вас ждет та же участь. – Павел усмехнулся. – Хотите, я вам скажу, что будет дальше?

– И что же? – Признаться, я растерялась.

Парень покраснел и, запнувшись, выпалил:

– Он втянет вас в какой-нибудь свой проект, а потом раздавит… Разве не так, Евгений?

Женька словно окаменел. Он мрачно, исподлобья разглядывал свою недавнюю пассию.

– Потом он выкинет вас из своей жизни, – продолжил Павел, – как выкинул Машу, рассказывая на каждом углу, какая она бездарь и халявщица… как сегодня выкинул меня… И… если ваша фамилия действительно Дарецкая, я слышал и про вас кое-что…

– Пошел вон, ублюдок, – прошипел Женька, превратившись в чужого, страшного человека. – Пшел, слышишь!

– Жень, ты чего?! – воскликнула я, но мой голос утонул в первых аккордах музыки, грянувшей сверху.

В зале погас свет, и на подиуме появилась первая модель в фантастическом наряде ведьмы, поглощая внимание уставшей ждать публики.

Я ушла через несколько минут после начала дефиле. На душе скребли кошки. Однозначно, мне не нравится такая реальность. Кроме того, я чувствовала себя предавшей своего Близнеца.

У дверей толкались опоздавшие гости, суетилась администрация, пытаясь навести порядок. Вдруг я заметила Андрея Викторовича Становского, нашего педагога и замечательного художника. Он узнал меня и, широко улыбнувшись, протянул руки:

– Дарецкая, Ева! Вы куда? Что случилось?

– Андрей Викторович, дорогой! – Я расплакалась.

Он обнял меня, и мы вышли на улицу.

– Так что случилось, Ева?

– Ничего, Андрей Викторович! Мне нужно домой… простите, – промямлила я, глотая проклятые слезы.

– Вас проводить?

– Нет… что вы! Там Женя… Маша… Вас ждут. Простите.

– Вот что, Ева, не знаю, что там у вас произошло, но … – Он полез в карман пиджака и вытащил пестрый картонный билет. – Вот… держите! Я приглашаю вас на свою персональную выставку… на открытие. Там дата и время. Для меня будет честь видеть вас. Кстати, поговорим о съемке моих работ. Придете?

– Да, – прошептала я, – обязательно приду.

– Фотореализм – это ведь и ваше направление? Так?

Я кивнула.

– Вот видите! Я слежу за творчеством своих учеников.

Стараясь сгладить неловкость, я поблагодарила его.

– За что же меня благодарить? – Андрей Викторович взглянул на часы. – Вы у меня были умница да Женечка… Он достиг больших высот. Гений своего дела.

– Да-да… он гений… Вы это верно заметили…

Глава 8

Гоп-арт

После общения с ней у него родилось стойкое отвращение к своему куцему быту, хозяину-алкашу и, что самое отвратительное, к работе…

Пашок вошел в ординаторскую и включил чайник. Перед глазами мелькала Наташка с гремучим алюминиевым ведром и щеткой. Он был сильно не в духе. Поэтому, когда Наташка подошла к нему и заглянула в глаза, он скорчил страшную рожу и резко выбросил руку с растопыренными пальцами к ее лицу. Девушка мгновенно испарилась. Уж она-то знала – в плохом настроении его лучше не трогать.

Протиснувшись к зеркалу, он стал внимательно разглядывать свое отражение. Редкая рыжеватая щетинка, нос вроде бы прямой, лицо, пожалуй, узковатое, и оттого глаза кажутся близко посаженными. Пашок приподнял плечи и нехорошо улыбнулся. Портили глаза… сильно портили. Да и волосы тоже не ахти – редковаты и вечно сальные. Может, побриться налысо? Согнув руку в локте, он тщетно поискал бицепс. А все мать! Нет чтобы отдать в секцию – кутала в сто одежек и две шапки. Жалко мать, конечно. Жизни у нее не было. Да и у них с Иринкой тоже ничего путевого не сложилось. Может, поэтому она Еву так возненавидела. А если с другой стороны посмотреть, разве Ева виновата в том, что родилась в Москве, в обеспеченной семье?.. Она-то тут при чем? Разве человек выбирает родителей?

Пашок поплелся к столу «злобного ординатора» Ваньки и, вытащив из груды хлама темные очки без дужки, вернулся к зеркалу. Поднял воротник халата и, приложив очки к глазам, неподвижно уставился в зеркало. А так вроде даже ничего. Ничем не хуже того, с аватарки. Прыщи убрать, и можно ей показаться. Он покривлялся, подражая мимике плейбоя. Ну и чем он не Брэд Питт? А может, и на Ди Каприо в «Авиаторе» смахивает. Тот, конечно, слишком уж не в себе, хоть и бесспорно симпатяга.

Его размышления прервал влетевший в ординаторскую разъяренный Ванька:

– Ну ты чего плавный такой? Сейчас наверху закончится конференция, и повалят сюда. Я ж тебя вчера предупреждал. У тебя вообще как с головой, все нормально?

На шум прибежала Наташка и, растопырив уши, стала тереть полы.

– Не пыли, Вань. Ты это… – Пашок помялся. – Одолжи мне три тыщи до зп, отдам в конце месяца. Очень нужно – вопрос жизни…

– Да задолбал ты своими просьбами! И куда столько денег деваешь?

– Блин… ну не спрашивай, Вань! Просто дай, и всё.

– Ты мне уже пять тысяч торчишь. Я что, по-твоему, их печатаю?

– Тебе позавчера отстегнули родственники бабки той, которую я, между прочим, отмывал вот этими самыми руками. – Пашок выставил красные, в цыпках кисти и помахал ими перед набычившимся Ваньком.

Тот взъерепенился окончательно и, подлетев к Пашку, злобно процедил:

– Слышь, ты, Головка, я тебе отстегиваю столько, сколько принято давать санитарам. Не ты тут законы устанавливал. А то я сейчас начну перечислять по пальцам, чего ты не сделал, а должен был.

– Сам ты головка, а я – Головко! Запомни, индюк! – взвизгнул Пашок и двинулся на ординатора.

– Да пошел ты, козел! – подлил масла в огонь Ванька. Если б не Натаха, они бы подрались, но девчонка вовремя встряла между ними и примиряюще попросила:

– Не ссорьтесь, Паш. На вот тебе пятерку.

Она вытащила из кармана свернутую в трубочку пятитысячную и протянула Пашку. Ванька, однако, на попятную не пошел. Схватив купюру, он сунул ее в нагрудный карман своего халата:

– А ты молодец, Наташ! Короче, мы в расчете, господин Головка.

– Отдай деньги, падла! – сузив глаза, прошипел Пашок.

– Ага, разбежался. Сказал, в расчете, и всё! Убери тут, – бросил он Наташке и вышел, громко хлопнув дверью.

Девушка вздохнула и снова завозила тряпкой по полу.

Пашка трясло. Он с ненавистью уставился на санитарку.

– Да ладно тебе, Паш, – не выдержала его взгляда Натаха. – Я тебе еще денег дам! Не кипятись.

Дура… вот ведь завертела! Он подскочил к ней и замахнулся, но ударить не смог.

– На фиг ты при нем деньги достала? Я тебя просил?

Поняв свой промах, Натаха втянула голову в плечи и опустила глаза.

– Ну, чего молчишь? Я тебя спрашиваю!

Не отвечая, Наташка вышла.

Пашок подошел к умывальнику и открыл кран, из которого потекла кривая желтая струйка. Он смачно сплюнул в раковину. За дверью кто-то топтался, не решаясь войти. Наконец дверь приоткрылась, и в ординаторскую вползла Наташка. Без халата, в короткой юбке и розовой водолазке, украшенной крошечным серебряным кулончиком-сердечком, она была похожа на сардельку. Или нет – на поросенка. Он оглядел ее с головы до ног и, усмехнувшись про себя, заметил – при таких формах никакие украшения не помогут.

Девушка протянула ему несколько купюр:

– Паш, возьми вот! Правда, у меня только три тысячи осталось…

– Откуда у тебя деньги? – Он брезгливо поморщился.

– Мать прислала. И еще я подработку взяла в хирургическом. За стариком смотрю…

Пашок прошел мимо нее, так и не взяв деньги.

@

Три тысячи он все-таки нашел – занял у гардеробщика, пообещав отдать в получку, хотя точно знал, что не отдаст, по крайней мере в этот раз. После работы он позвонил сестре, попросив встретиться. Та, конечно, ехидно посмеиваясь, затянула свою песню. Он не стал ее слушать и, отстранив трубу, уставился в витрину продуктового магазина. Сестра перешла на крик, называя его лентяем и кретином. Пашок перебил ее и все-таки настоял на встрече. Ирка нехотя согласилась «пересечься у дома на пять минут». Времени до вечера оставалось навалом.

Пашок положил деньги на телефон и вошел в Сеть. Ева его ждала. То, что ждала, он был уверен, иначе не ответила бы так быстро. Не поздоровавшись, он написал, что заскочил, мол, на пять минут, чтобы пообщаться с ней. Она обрадовалась, настрочив, что торопится на «мегамодную выставку» – там демонстрируют работы ее педагога, и она не может не пойти…

Пашок читал и улыбался – ну кому, на фиг, в наше-то время эти картинки нужны? Вон их сколько в Сети – жопой жуй, и все бесплатно. Люди с жиру бесятся. А в Москве так и вовсе: у людей крыша едет – лишь бы не работать. Еве еще простительно, она хрупкая и не такая, как все тут, а остальные… Эх, да что там говорить.

@

Выставочный комплекс Пашок нашел быстро. На его вкус, здание выглядело совсем уж уродливым: каменная махина с голубыми стеклами, стекающими в виде сталактитов. Центральный вход он обнаружил не сразу – пришлось побегать вокруг. У дверей со скуки подыхали мордоворот-охранник и две хмурые круглые тетки. Пашок с независимым видом прошел было мимо них, однако его остановили и потребовали билет. Он возмутился – ну вот еще, тратить деньги, чтоб посмотреть никому не нужную мазню! Ладно, подождет Еву еще где-нибудь.

Не найдя ничего подходящего, Пашок решил прогуляться в парке, прилегающем к выставочному комплексу. Трава в парке была неестественно зеленого цвета. Он пощупал газон и, убедившись, что покрытие искусственное, с раздражением подумал: тратят деньги на всякую ерунду, опять же с жиру бесятся. То ли дело у них в поселке – все натуральное: и продукты, и трава. А тут… Снова вспомнилась мать. Жаль, не дожила она… А что? Крыша над головой есть, на работу устроился и, можно сказать, стоит на пороге своего счастья: закадрил девушку, о которой и мечтать не смел. Губы разъехались в улыбке. Не, он тоже не пальцем деланный.

Свернув за сталактитовый угол здания, Пашок вышел к экспозиции металлических скульптур. Из ржавых железяк неизвестный умелец создал целые композиции – аисты в гнезде, плачущая женщина, обращенная лицом к небесам. Он сразу подумал о сотнях, нет, тысячах одиноких теток, сидящих в Интернете в ожидании чуда. Уж он-то наслушался этих историй, и все об одном и том же. Муж-козел – алкаш, импотент или дурак – короче, никчемная личность, а я вся такая-растакая, красоты неописуемой, ума палата, жду своего возлюбленного «прынца»… Ну не смешно? Это ж надо быть такими одинаково тупыми хомячихами… Правду говорят – простота хуже воровства. Одна вообще его удивила – развелась с мужем и прикатила в Москву. Он, конечно, ее не встретил, да и на фиг она ему сдалась: во-первых, старая, лет на пятнадцать старше – это как минимум (они же все возраст себе убавляют), во-вторых, липучая, зараза. Пришлось удалить ящик. А ник был хорош – «Звездный стр@нник*». Куда уж лучше и романтичнее. На Пашка накатила ностальгия по былым временам. Зайдешь в Сеть, приметишь какую-нибудь клушу и развлекаешься с ней пару недель, пока дамочка не начнет выедать мозг настойчивыми просьбами встретиться. Чума! А уж что пишут эти дамочки – никакому романисту не снилось.

Он еще с полчаса побродил среди скульптур и, почувствовав озноб, направился в сторону дверей с красной вывеской «Выход». Ей-богу, как в метро, художники тоже, не могли чего-нибудь скреативить… Внезапно из дверей повалил народ. Такого количества чудиков в одном месте Пашок не видел никогда в жизни. Он встал в сторонку – так было удобнее рассматривать толпу. Мужики поголовно бородатые, в растянутых свитерах или кургузых пальтишках, штаны почти у всех с вытянутыми коленками. Бабы – отдельная песня. Была у них в поселке одна библиотекарша, чудна́я безликая сушка. Сколько себя Пашок помнил, ходила в длинной коричневой юбке и волосатом жакете, застегнутом на все пуговицы, ну, зимой еще прибавлялись скособоченный берет и пальто, отделанное неизвестным зверем. Смотрела она всегда куда-то в сторону, словно чуралась нормальных людей. Весь женский пол, валом валивший из здания, был по образу и подобию той библиотекарши. Серость, короче.

Пашок искал глазами Еву, а чудики продолжали переть нескончаемым потоком. Наконец он заприметил светлое пальто и наскоро повязанный цветастый шарф. Девушка шла под руку с тощим старым уродцем, возбужденно беседуя. На щеках у нее играл румянец, глаза блестели, и было в ней что-то притягательное, чувственное, даже ведьминское. Она выделялась из общей массы какой-то неведомой энергетикой и чистотой. Пашок никак не мог налюбоваться. Так бы и смотрел бесконечно. «Кавалер» рядом с такой красотой выглядел бледно. На кончике носа потешного мужичка висели нелепые очочки, с головы свисала затасканная библиотекарская беретка, сквозь редкую бороденку просвечивал острый кадык.

Пристроившись за ними, Пашок старался уловить суть беседы.

Трепались они, конечно, об искусстве. Говорила больше Ева, впрочем, как всегда. Мужичонка поддакивал, энергично кивая в знак согласия. Пашок аж испугался – того и гляди башка оторвется.

– Ну, а что Женя… Грустно, если честно. – Она явно была разочарована. – Талант – это искушение своего рода, даже проклятие, если хотите, с ним нужно уметь жить.

– Мне кажется, вы, Ева, так и остались максималисткой, – возразил недомерок.

– Разве это плохо, Андрей Викторович?

– Это не плохо и не хорошо. Это факт, и никуда от этого не денешься. Вы поймите, моя хорошая, время меняет людей и не каждый выдерживает его бремя. В молодости я тоже задирался.

– Да ну! Не может быть! – с восторгом воскликнула девчонка.

– Еще как может! Конечно, на чванство времени не было, но когда я впервые заработал восемьдесят рублей – почувствовал себя богачом. Представьте – художник – обличитель пороков общества, да еще и богач… Куда там! Пригласил своих дружков в ресторан, а одежки нормальной не было. – Недомерок рассмеялся. – В ресторан нас так и не пустили. Швейцары в то время были злыдни.

Пашок не понял, о каком Жене шла речь. Видимо, кто-то обидел ее, и она пожаловалась мужику. Попался бы этот говнюк Пашку под горячую руку, уж он бы отымел его по полной.

– Вы для меня эталон честного отношения к искусству! – неожиданно воскликнула девушка.

– Спасибо, деточка! – проблеял мужичонка. – Не это ли счастье – получить признание своих учеников! – Он мечтательно поднял глаза к небу и чуть было не убился, споткнувшись. – Помню, как вы вошли в класс – большеглазая, улыбчивая девочка, увешанная тубусами.

– А кисти дома забыла… – Ева и мужичонка рассмеялись. – Знаете, Андрей Викторович, я внимательно слежу за вашим творчеством с момента знакомства, с самых первых ваших лекций. И вот что я думаю – пусть ругают. Пусть, Андрей Викторович, правда! Все зависит от восприятия. Самое главное, в ваших работах нет вранья!

Такого напора Пашок от нее не ожидал. Вот тебе и тихоня.

– Эк вы, Евочка, разволновались. Я привык к критике. Сколько лет уж живу. Емельянов – мастер. Имеет право.

– Но так огульно, Андрей Викторович, поливать шедевры – это… – Девушка замолчала, не находя слов, и неожиданно закончила: – Емельянов давно не тот, кем был раньше. А сказать ему прямо в лицо никто не смеет. Потому что он, видите ли, великий мастер!

– Горячая вы, Евочка… Емельянов – экспрессионист, ученик Родченко.

– Вот именно, это ученичество его и спасало… Стоять в тени великого мастера… это, знаете ли… везение. Самое настоящее везение, и не более.

Пашку показалось, что она сейчас заплачет.

– Да не критиковать нужно! Художник не может находиться в обществе. Он должен быть на расстоянии, настраивать свой объектив чуть в стороне, фотографировать события, а потом выражать собственное видение… критиковать общество! А клевать своих коллег – это все время, Андрей Викторович, которого совсем нет… – Девушка удрученно замолчала.

– Так вы и до безнравственности договоритесь… Художник, в любом случае, должен быть гражданином, в гуще, так сказать, – это перво-наперво. Как же так? Если он реагирует своим искусством на ту или иную ситуацию… он уже внутри…. – Мужичонка был явно растерян. Видно, не ожидал выпада от такой крохи. Молодец Ева. Так его!

– Да нет же! Безнравственно лгать! Себе, обществу, стране… Безнравственно флиртовать со своим талантом! Вы поймите… Ваши произведения шокируют, а значит, рано или поздно вызовут реакцию. Безнравственной может быть ситуация, которая побудила художника создать ту или иную работу… Это важно!

– Эх… молодость, – вздохнул недомерок… – Жаль, что она проходит… Не теряйте своего накала, Евочка, у вас у самой недурные работы… – Мужичок явно старался перевести разговор на другую тему. – Продолжайте! Экспериментируйте. И ничего не бойтесь. Идите вперед.

– Спасибо. – Ева улыбнулась.

– Наше поколение принадлежит поп-арту, вернее, соцарту… – Мужичок хмыкнул, предавшись воспоминаниям. – Помню, как нас гоняли. Мы были уличной шпаной, рисующей сатирические комиксы… Чувствовали себя критиками-обличителями, а они… вроде как боролись за идею… – Он кивнул в сторону комплекса.

– Несколько месяцев назад, в Париже, я совершенно случайно попала на выставку Родригеса. – Ева глубоко вздохнула. – Интересный художник! Удивительно точно отражает апатию современников. Возникает чувство отвращения от праздности и лени… Сегодня я испытала похожие чувства.

– Ну уж… Вы меня совсем захвалили, – обрадованно запрыгал недомерок.

Пашок почувствовал, как его распирает от гордости за Еву. Видимо, она не последний человек в их кругу. А дядька таял на глазах, даже беретка съехала на нос. От волнения, наверное. Как бы его кондрат не хватил… Еще бы, такая девушка рядом. Правдолюбец хренов! У Пашка застучало в висках. Дурацкие темы, и язык непонятный. Надо будет поднатореть в этом вопросе.

Тем временем Ева с мужичком подошли к автобусной остановке и встали под козырек. Пашок топтался поблизости. Ева что-то торопливо продолжала говорить. Он прислушался, и его точно током шибануло.

– Правда, и только правда, поднимает искусство над коммерцией. Я сейчас снимаю несколько проектов. Камера, Андрей Викторович, ловит любую фальшь и не прощает. Верите, сама иногда чувствую, будто в мозг встроен объективчик… и так же, как камера, не могу простить ложь.

Наконец подошел автобус. Ева обняла художника, поправила ему шарф. Пашка чуть не вытошнило. Ну точно, подвезло мужику.

Девушка поднялась в автобус, прошла через турникет. Пашок влез следом и протиснулся поближе к ней. Потом достал телефон и вышел в Сеть.

Стоило ему заглянуть на свою страницу, как телефон брякнул ее сообщением. Время отправки – час назад. Значит, гуляя по выставке, она помнила о нем. Вот уж приятная неожиданность… А теперь она стояла совсем близко и быстро набирала текст. Ему! Не тому мужику, Андрею Викторовичу, не какому-то неизвестному Емельянову, а ему, Пашку! Это было так удивительно, что он почти что оргазм испытал, пожалев, что не дома, а трясется в набитом автобусе. «Не поверишь, тебе набираю, – ответил он непослушными пальцами. – Ты где?» Она вкратце рассказала, что возвращается домой, полная впечатлений, и ей хочется порисовать.

Пашок поймал себя на мысли, что Ева никогда не врала – ни единого слова лжи. Недавно гуляла в каком-то клубе, так вся испереживалась за него… Особенно из-за женщины, похожей на его мать. Он, конечно, молодец – завернул историю, заставив бедную девчонку уйти домой, так и не досидев до конца какого-то там показа. Уже из дома она пожаловалась ему, что все больше и больше разочаровывается в своих друзьях, в «нелепой пустой реальности». Секрет на самом деле прост, Пашок сразу прочухал – совесть ее замучила, вот и разочаровалась.

Кстати, проницательность подарил ему Интернет. Зависая в Сети, он научился манипулировать слабым полом, поступками всех этих дамочек, даже мыслями. И случай с клубом был тому примером. Он, Пашок, гордился собой. Имел право! И гордость эта была не поддельной, не сиюминутной. Правда, сейчас он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Нехорошо чувствовал. Но… он все исправит. Должен исправить. Он еще с утра принял решение отдать Ирке деньги, признав свое поражение, и подготовиться к встрече с Евой. Она обязательно все поймет. Правильно поймет. Он объяснит… все, что между ними было, – «просто так», идиотский спор с дурой-сестрой. Перешагнув через это, они, Паша и Ева, станут близкими людьми, а может, даже… больше чем близкими. Все так и будет, он не сомневался. И косяки его забудутся… Ева – добрый человек… Она не осудит.

Ева продолжала писать, спросила о каком-то дежурстве, а он никак не мог сообразить, что именно ее интересует. На расстоянии вытянутой руки она стала неприступной – между ними словно стена выросла. Он робел, терялся, не понимая, что происходит, злился на себя и на весь мир.

Девушка стала проталкиваться к выходу. Через мгновение она всем телом прижалась к нему, и Пашок услышал, как бьется ее сердце… Он много бы дал, чтобы время остановилось или хотя бы отменили остановку. Но проклятый автобус начал тормозить, и Ева, вскинув на него свои глазищи, тихонько произнесла: «Будьте любезны!» Глаза! Вот что в ней было необычным – абсолютно разные глаза: один зеленый, а другой – в рыжую крапинку. Она повторила чуть настойчивей, и Пашок, вздрогнув, пробормотал: «Да-да, конечно, пожалуйста». Кончики ее волос коснулись его шеи, и у него случилась полная парализация конечностей, сознания и еще черт знает чего. Ева сбежала по ступенькам, а он так и стоял столбом, провожая ее долгим тяжелым взглядом.

«Я ведь могу сейчас за ней… – мелькнуло в голове, – и никто, ни один человек в этом гребаном мире не догадается, что она в моих руках. – Пашок скосил глаза на побелевшие костяшки пальцев, впившихся в металлический поручень. – Я ведь могу ее напугать или убить…» В висках замолотило, и он закрыл глаза. Раз он может, значит, и другой… дурочка беззащитная, вся как на ладони. Отогнав идиотскую мысль, Пашок бросился к двери, но плотная масса не пускала его к выходу, напирая и заталкивая вглубь. Он прилип к широкому окну, чувствуя себя раздавленным червяком.

Нет!.. Так дальше нельзя. Нужно встретится с ней в реале и все объяснить.

Ева должна принадлежать только ему.

@

С Ириной он встретился в чебуречной, напротив ее дома. Сестрица сидела за покоцанным столиком и быстро писала что-то в телефоне.

«Опять кого-то подцепила, – подумал Пашок, – как только почует запах бабок, ляжет под него с легкостью, и начнется новая песня».

– Ну чё, новенького словила? – Не снимая куртку, он сел напротив.

– А тебе что за дело? – Ирка вскинула накрашенные синей тушью ресницы. – Ну, что скажешь, Казанова?

Пашок достал мятую зеленую купюру, разгладил ее и положил на середину стола.

– Поня-я-я-тно, – насмешливо протянула сестрица, – значит, я была права. Втюрился? Правильно мамка говорила: «Пропадет наш Пашок! Влюбчивый он». Чего молчишь, влюбчивый ты мой? – Пашок сидел, упрямо сжав губы. Сеструха без зазрения совести сгребла деньги и сунула в сумку. – Сказать нечего, да? Или, может, я виновата в том, что эта сука тебя развела? Когда шесть тыщ мне вернешь?

– С получки, не боись. Она хороший человек в отличие от тебя – добрый и… талантливый. Ясно? А ты так и будешь спать с кем попало.

– Вот оно что! О-хре-неть! Я?! Да на ней самой пробы негде ставить! Ты бы пригляделся. Порядочные девушки не выставляют свои фотки на всеобщее обозрение.

– Ладно, хватит.

– Нет, не хватит! В реале решил с ней покувыркаться? – Ирка хрипло рассмеялась.

– Тебе что за дело?

– Ничего у тебя не получится, братик. Даже не надейся.

– Это почему еще?

– Потому что, как только пойму, что ты с ней мутишь, шепну ей, скольких баб ты развел в Сети… и что красная цена ей – сто баксов. Ясно?

Вот сейчас он готов был ее убить, раскроить голову так, чтобы мозги разлетелись по стенам… Но он сдержался и, опустив глаза, прошептал:

– Ясно.

– Это я, конечно, продешевила… – не унималась Ирка, – денег пожалела. Думала, тебе раз плюнуть – влюбить ее… А ты… – Она усмехнулась, раздув ноздри. – Слабачок ты.

Его телефон вдруг ожил сигналом сообщения. Пашок точно знал, что это Ева. У-ууу…. как же не вовремя.

– Какая же ты тварь, Ирка! Уродливая тварюга. Не будет тебе счастья! Вот посмотришь!

– Я?! – взревела она, побагровев. – Я – тварь, я – уродина?! Да ты на себя посмотри! – Ирка достала зеркало и сунула Пашку под нос.

Он выбил его, и зеркальце разлетелось вдребезги.

– Сволочь, – прошипела сестрица, поднимаясь. – Заплатишь за меня. И завтра чтоб шесть тысяч принес. Понял?

– Да пошла ты… – коротко бросил он.

Ирка хотела еще что-то добавить, открыв ярко накрашенный рот, но потом плюнула и помчалась к выходу.

Пашок уставился на телефон, и тот откликнулся вторым сообщением. На экране появились первые строчки: «Я почему-то подумала, что близкие люди не способны друг другу лгать. Это, должно быть, хуже смерти, Близнец. Я испытала какое-то непонятное беспокойство, словно внутри меня что-то оборвалось. Странно, но такое же ощущение было, когда…»

Он не дыша открыл следующую страницу:

«Прости. Это я под впечатлением от общения с одним замечательным художником и НАСТОЯЩИМ ЧЕЛОВЕКОМ. Придешь сегодня?»

Пашок почувствовал головокружение. С висков мелкой свинцовой крошкой оседала муть, скапливаясь под языком тяжелым комом. Ему срочно понадобился воздух, и он махнул рукой официантке. Неопрятного вида тетка принесла жеваный листок в жирных пятнах и встала за его спиной. На чеке корявыми буквами было выписано: «Чай – 80 рублей». Пашок вздохнул и полез за деньгами. У него оставалось несколько мелких купюр и мелочь. Еще не хватало, чтобы эти убогие навешали ему лещей за неоплаченный счет. Он перевел дух – денег хватило. Официантка висела над ним, презрительно ухмыляясь.

– Чё лыбишься, сука прыщавая? Тебя тоже, кроме бабла, ничего не интересует? – выкрикнул он, зафиксировав краем глаза, как из-за стойки высунулся потный лупоглазый кавказец. Злость впрыскивала в каждую клетку адреналин, ее было столько, что хватило бы на свору таких вот тупых хомяков.

Его, конечно, выкинули, пригрозив вызвать полицию.

Он сел на ступеньки соседней забегаловки и, отдышавшись, выплюнул прямо в спешащую московскую суету:

– Пошли вы все… все! Ур-р-роды… быдло… Ненавижу вас…

На следующий день он закрыл страницу «Face Off».

Глава 9

«Повиновение Велесу»

Исчезновение Близнеца поставило меня в тупик своей внезапностью. Напрасно я ждала его, не выключая компьютер сутками. Вначале переживала, подозревая нехорошее, даже фатальное, а потом растерялась. Я успела привыкнуть к нему. В любом случае, некомфортно и больно чувствовать себя брошенной, пусть это и случилось в другом мире и с другим привкусом – какая разница! Страдания ощутимы, где бы ты ни находился. Я хотела бы ему помочь. Но как? Страшно сказать, я не знала даже, как его зовут.

Впечатления от общения с этим человеком переполняли меня, цепляясь за сознание и мешая жить дальше. Думая о нем беспрестанно, я уверяла себя – ничего плохого с ним не случилось, слишком уж светлый он человек, просто уставший от непонимания окружающих, изнурительной работы и ответственности… Близнец ушел, ничего не пообещав и не попросив взамен, полный несбывшихся надежд и веры в лучшее. Мысленно я желала ему счастья.

@

Почтовый сервис выкинул два письма, перевязанных голубыми ленточками, одно от Алмазова, другое – официальное приглашение на закрытую выставку-аукцион.

Алмазов довольно живописно расписывал участников экспозиции постмодернизма в новой, только что открывшейся галерее современного искусства. Некий таинственный холдинг, по его словам, организовал выставку работ трансавангарда – явление редкое, даже для избалованных столичных гурманов. Далее настроение его письма изменилось – красным жирным шрифтом с гигантским межстрочным интервалом Авдей взвывал к моему сознанию. «Ева, – писал он, – ты обязана (подчеркнуто) прийти на эту несчастную выставку, потому как там болтаются ДВЕ ТВОИ работы, неопознанные мной! Я лично держал в руках каталог, в котором белым по черному написано: L’Ange cinètique / «Кинетический ангел», автор Дарецкая Е. Ю. и L’obеissance de Velesou / «Повиновение Велесу», автор, между прочим, тот же!» Завершалось его гневное послание возмущенными восклицательными знаками. Я рассмеялась – мой агент в очередной раз удивил огненным темпераментом, полыхавшим вечным денежным эквивалентом. «Ева! – взвывал он к моему сознанию в постскриптуме. – Я пребываю в тяжелейшем шоке. КАКИМ образом эти две работы могли прошмыгнуть мимо меня? И ПОЧЕМУ я не знаю о них ровным счетом НИЧЕГО?!! Ответь на эти вопросы, иначе…» В конце он угрожал неминуемой расправой, если сию же минуту не получит ответа. Расправа – это а) немедленная встреча и б) выяснение отношений между ним, агентом, и мной, его нанимателем. Кошмар, только склоки не хватало!

Любые ультимативные заключения отвратительны, но еще более отвратительны подозрения в сомнительных сделках, поэтому пришлось подробно отчитываться: «„Ангела“ действительно писала я. Он был продан еще до твоего появления в творческой биографии Дарецкой Е. Ю., а вот „Повиновение Велесу“ – не помню… но даже если это моя работа, вероятно, она относится к тому же периоду».

На второе письмо я ответила согласием, решив посетить экспозицию с целью повидать своего «Велеса».

Вечером я получила мрачный каталог с приклеенным к обложке пригласительным. В нетерпении открыв журнал, без труда нашла свою фамилию напротив крошечных превьюшек, даты создания и размеров.

«Ангела» я узнала сразу, а «Велес»… задумка моя, а исполнение чужое. Все что угодно – реверс сюжета, ошибка, галлюцинация, но не то, что я абсолютно четко помнила.

Велес – языческий бог славян, воплощающий животные инстинкты человека. Небольшое полотно посвящалось внутренней борьбе человека с собственными химерами. Велес занимал центральное место в композиции и выступал в образе классического славянского змея. На каждом его когте висел один и тот же человек в разных эмоциональных состояниях. Картина была написана в лучших традициях оп-арта, смешанной техникой с использованием фотографии и элементами импрессионизма. Это я помнила хорошо, но дальше – черная дыра.

Идти на выставку расхотелось… да и какой смысл? Опять разочарование? Виртуальность казалась более безопасной зоной.

И все же я заставила себя пойти. Нужно было наконец разобраться с этим «Велесом» и проклятой амнезией.

@

Основная масса приглашенных собралась у фуршетных столов в полукруглом просторном вестибюле, загораживая подиум, на котором демонстрировалась инсталляция. Что именно, увидеть не было никакой возможности – однородная масса, состоящая из любителей постмодерна и околобомонда, с аппетитом поедала тарталетки, запивая несколькими сортами вина. Приглаженные официанты с подносами сновали между высоких столиков, щедро предлагая напитки. Стараясь не привлекать к себе внимания, я прошмыгнула в зал западноевропейских художников-авангардистов, использующих в своих работах фотографии. О, это была моя тема, которой я посвятила три года напряженной работы, тема, косвенно причастная к моей утрате.

Пробуя различные техники смешения фотографии и живописи, я искала ключ к неординарному самовыражению. В какой-то момент у меня получилось, и если бы не трагедия… кто знает, возможно, мои поиски завершились бы открытием нового жанра… Но техника – это всего лишь способ выразить мысль, и увлекаться ею опасно.

В первом зале устроители явно демонстрировали разнообразие техник. Стены пестрели буйством неона, затасканными рекламными постерами, наполненными противоположным оригиналу содержанием, комбинацией компьютерной графики и постмодернизма. Короткая ода Энди Уорхолу и его последователям – ничего нового… и поэтому скучно.

Несколько разочарованная, я прошла в «русский» зал. Помещение кишело иностранцами и прессой. Лавируя между посетителями и фотографами, я пробежала глазами по периметру зала в поисках злосчастного «Велеса», но, не найдя его, решила не торопить события.

У выхода меня привлекло небольшое полотно под названием «Весна». Ласковые теплые руки плели венок из сухого чертополоха и свежих майских лютиков. Прошлое и настоящее, умершее и вновь рожденное сплеталось в единую животворную косу. Ода жизни, во имя и ради!.. Может быть, так и нужно? Не зацикливаться на потерях, пусть страшных и невосполнимых? Не плакать, проклиная случай, а жить… ведь вокруг столько тепла и любви!

Не в силах оторваться от света, исходящего от изображения, я стояла, не замечая ничего вокруг.

– Les Russes arrivent à obtenir cela d’une manière organique bien que… / У русских это получается органично… хотя… – произнесли над моим ухом.

Рядом со мной любовались картиной два француза – высокий старик с орлиным носом, изможденный излишней худобой, и второй – моложавый светловолосый крепыш в нелепом кургузом костюмчике, усыпанном перхотью.

– Ça commence seulement à arriver! Notez – ça commence / Стало получаться! Заметьте, стало, – высокомерно процедил молодой.

– Ils apprennent en Europe, c’est pourquoi leur niveau devient… / Они учатся в Европе, поэтому их уровень становится…

Последняя фраза меня возмутила. Не удержавшись, я заметила:

– Excusez-moi! Que se passerait-il à la culture européenne sans émigration russe? / Что было бы с европейской культурой, если бы не русская эмиграция?

– Pardonnez-moi! Vous dites? / Что, простите? – Старик в изумлении уставился на меня, подняв лохматые брови.

– La culture russe ne perdrait rien, mais vous perdriez Sérébriakova, Chagall, Diaghilev… La liste est sans fi n… / Русская культура не потеряла бы ничего, но вы потеряли бы Серебрякову, Шагала, Дягилева… перечислять можно бесконечно… – Я насмешливо подмигнула брюзге.

– Pourquoi défendez-vous les Russes? / Почему вы защищаете русских? – удивился кургузый.

Мне захотелось выставить их из зала, немедленно, сейчас же. Топнуть ногой и заставить покинуть страну. Скрестив руки на груди, я издевательски улыбнулась:

– Parce que je suis Russe et fière de l’être / Потому что я русская и горжусь этим.

– La Russe? / Русская? – хором переспросили изумленные французы.

Мысленно воздав благодарность бабушке, стоически корпевшей над моим произношением, я вернулась к «Весне», тут же забыв о неприятных соседях.

@

Поразительно, как много открытий можно сделать за один вечер. Рядом с настоящим искусством ты словно проживаешь сразу несколько жизней, позабыв про свою. Своеобразная игра. Окно, очерченное багетом, символы, цвет, энергетика и волнение, бегущее мурашками по коже. Я так увлеклась, что позабыла о времени и реальности.

В одном из залов галереи, оформленном под зимний сад, я обнаружила своего «Кинематического Ангела». Возле полотна переминался с ноги на ногу молодой человек в светлой кофте с капюшоном; он что-то приговаривал себе под нос, тихо посмеиваясь. Едва я подошла к полотну, незнакомец заговорил со мной, пряча лицо под низко надвинутым капюшоном:

– Вы молодец! Просто и экспрессивно проехали тяжелой техникой по американскому конструктивизму. Восприятие, пожалуй, немного усложняет расстроение фигуры, а так…

– Ошибаетесь! И не думала никого переезжать, просто хотелось напомнить технократам, что есть жизнь… Птица, которую выпускает из рук мой Ангел, – это и есть символ живого, ну, а наложение друг на друга изображений дает ощущение движения вверх. Тут как раз все просто.

Кажется, я испортила ему настроение. Он помолчал, а потом, резко повернувшись ко мне всем корпусом, выгнул шею так, будто она была из пластилина. Под капюшоном зияли непроницаемые очки, похожие на две черные дыры, остальную часть лица скрывал толстый слой серо-белого грима. От неожиданности я отпрянула.

– Правда, динамика не всегда хороша. Иногда человеку нужен покой. Созерцание упорядочивает мысли. Появляется чистота суждений и… – начала я, но странный парень недовольно перебил меня:

– Ну да, конечно… созерцание, вечный поиск… отказ от рамок и в конце концов обратное превращение человека в обезьяну. Вам нравится либерализм? – Мой собеседник вернулся к обсуждению «Ангела».

– Либерализм тут определенно ни при чем. – Мне стало смешно. – Мне может нравиться или не нравиться все что угодно, однако во все века человек ищет согласие с собой, а значит, гармонию с окружающим миром… А вы, я смотрю, сторонник дарвинизма?

Он пожал плечами, вероятно обидевшись, а затем на цыпочках вышел в соседнее помещение.

– Ничего так, – произнесла миловидная девушка, кивнув на «Ангела».

Я улыбнулась ей в ответ и прошла в следующий зал.

У меня возник запоздалый вопрос к странному посетителю, но его нигде не было.

Сделав еще один круг по галерее, я наконец обнаружила своего-чужого «Велеса», подписанного моей фамилией. Это действительно был реверс изображения, которое я хорошо помнила. В искаженном кубическом пространстве метался человек с крыльями языческого змея. Кисти рук заменяли перепончатые лапы с острыми когтями. На каждом когте висели химеры в виде различных предметов. Постепенно в голове прояснилось. Всплыли картинки подготовки к работе: подбор материала, эскизы, наброски… даже вспомнился некий логический ряд. Бесспорно, это была моя работа, мои мысли и моя техника. Кроме того, внизу стояла моя подпись. Сомнений быть не могло. Но когда я ее написала? Как она оказалась в другой стране?

Подойдя к смотрителю зала, пожилой аккуратной женщине, я попросила пригласить устроителя или, на худой конец, администратора. Через минуту прибежал неопрятный мужчина с козлиной бородкой и уставился на меня, часто моргая и подергиваясь. Я коротко поведала ему историю «Велеса». Однако он ничего не понял – это было видно по испуганному бегающему взгляду и количеству встречных вопросов. Ничего не добившись, я извинилась и ретировалась в зал с инсталляциями.

Пространственные композиции в некотором роде моя слабость. В студенческие времена меня, впрочем как и многих моих сокурсников, снедала страсть научиться организовывать трехмерные пространства. Любой человек, разглядывая плоское изображение, стремится представить его объемным. Но представление – это всего лишь иллюзия, и тайна, заключенная в плоскости, так и останется тайной.

В зале было по-прежнему многолюдно, и по-прежнему увидеть что-либо было затруднительно. Передо мной сновали незнакомые постные лица, слышались обрывки суждений, язвительные замечания и шарканье дорогих подошв по начищенному до блеска паркету. Почти как в Интернете. Сравнение вызвало усмешку. Жизнь есть энергия, а вокруг простиралась мертвая зона привычек и условностей.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.