книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Лорен Эстелман

Доктор Джекил и мистер Холмс

Сэру Артуру Конан Дойлу и Роберту Льюису Стивенсону – всего лишь одно приключение в отплату за множество

Если врач сбивается с пути истинного, то он первейший из преступников.

Шерлок Холмс. Из рассказа «Пестрая лента»

Как эта рукопись попала к издателю

– Это ты тот парень, что написал книжку про Шерлока Холмса?

Как правило, на подобный вопрос я стараюсь ответить с надлежащим сарказмом, однако было в этом посетителе нечто такое, что заставило меня воздержаться от сокрушительного остроумия. Он появился с заднего сиденья черного лимузина, такого же длинного, как и подъездная дорожка у моего дома, в сопровождении пары пышущих здоровьем молодых людей с квадратными челюстями и подозрительными выпуклостями в подмышках сшитых на заказ костюмов. Человек, что шел между ними, обладал невысоким ростом, телосложением вышибалы и черной шевелюрой, на которой в свете фонаря на крыльце поблескивали следы от расчески. Его гладко выбритую физиономию покрывал ровный загар и венчали чернейшие панорамные солнцезащитные очки, хотя солнце давно уже закатилось. Он выглядел лет на сорок, хотя впоследствии выяснилось, что ему почти шестьдесят. Говорил незнакомец с бруклинским акцентом, и меня так и подмывало передразнить его. Но я не осмелился и спокойно ответил:

– Я редактировал книгу «Шерлок Холмс против Дракулы», если вы это имеете в виду. – Несмотря на его устрашающую внешность, я был полон решимости оставаться хозяином положения. Мне не терпелось возобновить творческий процесс, который прервал визит незнакомца.

Даже не повернув головы, он протянул руку юноше справа, и тот немедленно вложил в нее сверток в оберточной бумаге, который незваный гость сунул мне в руки, велев:

– Прочти-ка это.

Я открыл было рот, чтобы запротестовать, но из глаз его спутников внезапно повеяло таким холодом, что я отступил в сторону, пропуская троицу в дом. Оказавшись внутри, человек посередине завладел моим любимым мягким креслом, другие же двое заняли позиции по бокам от него, безмолвные и непоколебимые, словно подставки для дров в камине. Я бросил тоскливый взгляд на телефон, однако мои шансы добраться до него и воззвать о помощи, прежде чем один из спутников громилы продемонстрирует мне, чем же являются выпуклости на их пиджаках, и нашпигует меня свинцом, были не особо обнадеживающими, да и в любом случае, если уж это было ограблением или похищением, совершалось преступление в столь экстравагантной манере, что, как писатель, я решил: пожалуй, стоит потратить время и поучаствовать в нем до самого конца. Под взорами троицы я уселся на диван напротив и распечатал пакет.

Мне стоило титанических усилий удержаться от стона, когда я прочел заголовок. Со времени издания романа «Шерлок Холмс против Дракулы, или Приключения кровожадного графа», который я редактировал, из разных уголков мира мною было получено по меньшей мере три «подлинных» рукописи доктора Уотсона. Даже неспециалисту было понятно, что ни одна из них не стоила и бумаги, на которой была состряпана. И я совершенно не испытывал необходимости в еще одной подобной. Однако, поставленный перед столь убедительным доводом в лице трех здоровяков, устроившихся в моей гостиной, я принялся читать.

Повторный взгляд на почерк заставил мой пульс участиться. Я потратил слишком много времени на расшифровку предыдущей рукописи Уотсона, чтобы не узнать его небрежные каракули, столкнувшись с ними вновь. Они были нанесены на пергамент, со множеством правок на полях – признаками викторианского педантизма, которые обычно утрачивались, когда сэр Артур Конан Дойл, его друг и литературный агент, переписывал труды доктора для издания. Я немедленно убедился в подлинности рукописи. Совершенно позабыв о незваных гостях, я погрузился в чтение и закончил его, даже ни разу не оторвавшись. Когда где-то часа через три я отложил рукопись, то просто сгорал от любопытства, однако сумел напустить на себя непринужденный вид и спросить громилу в темных очках, как к нему попал сей артефакт. Его рассказ достоин внимания.

В 1943 году моему посетителю, представившемуся Джорджем Коллинзом (то был псевдоним: он дал понять, что мне лучше не знать его подлинного имени), который отбывал тогда пятилетнее тюремное заключение за вооруженное ограбление, предложили сократить срок, поступив на службу в американскую армию. Коллинз согласился и через год оказался во Франции, где принял участие в наступлении после высадки союзников в Нормандии.

Однажды немногочисленный разведывательный отряд, в котором он числился, взял приступом разбомбленный замок, «замочив» укрывавшихся там немцев, и принялся обшаривать руины в поисках необходимых припасов. В пространстве между стенами Коллинз обнаружил истрепанную связку бумаг, покрытых пылью и перевязанных выцветшей черной лентой. Прочтя лишь несколько строчек, он понял всю важность находки и, убедившись, что никто из товарищей за ним не наблюдает, спрятал рукопись в вещмешок.

Тайком расспросив местных жителей, Коллинз выяснил, что в замке проводил медицинские исследования доктор Джон Уотсон (впоследствии удостоенный титула сэра), который в Первую мировую войну состоял в качестве гражданского лица на службе в британской армии. Местность подвергалась массированным обстрелам еще тогда, и, по-видимому, во время одного из них рукопись провалилась в дыру в стене, а потом, в суматохе последних дней войны, о ней благополучно позабыли.

Как известно, история повторяется. Вскоре по возвращении в Соединенные Штаты Джордж Коллинз женился на любви своего детства и забросил мешок с рукописью в чулан, где она и пролежала в забвении среди прочих военных сувениров более тридцати лет. Мой посетитель признался, что она могла бы оставаться там и по сей день, если бы не популярность другого сочинения, которое мне довелось редактировать.

Когда я поинтересовался, почему он пришел ко мне, Коллинз впервые соизволил улыбнуться. Зубы его оказались поразительно белыми и ровными – несомненно, работа весьма дорогого дантиста.

– Мне внезапно понадобились деньжата, – объяснил он. – Когда я услышал про книжку о Шерлоке Холмсе, которую ты состряпал, то вспомнил о той давней находке и подумал, что ты, быть может, захочешь сделать – ну что ты там делаешь с подобными вещами – и поделиться со мной барышами. Сам-то я ничего не смыслю в редактировании. Знал я одного редактора, но тот взлетел на воздух в своей машине, когда попытался тиснуть статейку о моем приятеле.

Я объяснил ему, что в издательском бизнесе прибыль отнюдь не скорая, и поинтересовался, готов ли он ждать своей доли несколько месяцев. Улыбка на его физиономии угасла.

– Не, времени у меня совсем нет. А сколько ты можешь дать мне прямо сейчас, нынче вечером?

– А сколько вы хотите?

У озвученной им цифры оказалось слишком много нулей. Я внес контрпредложение. Тут мой хмурый гость принял и вовсе угрожающий вид. Почувствовав его недовольство, парни по бокам навострили уши, словно псы, предвкушающие команду к нападению.

– Гроши, – буркнул он.

Я собрал все свое мужество и пожал плечами.

– Это почти всё, что у меня есть. Мне же нужно на что-то жить. Можете расценивать это как первоначальный взнос.

Коллинз звучно поскреб подбородок.

– Ладно, согласен. Но только наличными.

– У меня нет столько при себе. Возьмете чек? – Я потянулся за чековой книжкой.

– Я имею дело только с наличными.

– Тогда мне придется идти в банк, а он откроется только в понедельник.

Коллинз скривился и заерзал в кресле. После чего наконец изрек:

– Ладно, уговорил. Выписывай.

Я так и сделал и протянул ему чек.

– Все без обмана, – заверил я Коллинза, увидев, как внимательно тот разглядывает полученное.

– Я тебе верю. – Он сложил чек и убрал его во внутренний карман. – Ты не похож на тупицу.

Писательское любопытство взяло во мне верх, и я спросил, зачем моему посетителю так срочно понадобились деньги. К моему удивлению, вопрос его нисколько не задел.

– Дорожные расходы. Одни меня ищут, а другие не хотят, чтоб меня нашли. Так что я взял отпуск. А все деньги у меня вложены в… в мой бизнес. – Он поднялся и посмотрел на меня сверху вниз. – Хорошенько поработай над этим. Я скоро снова дам о себе знать.

Он развернулся и вышел, вернее, не совсем так: сначала один из его телохранителей, сунув руку в пиджак, выглянул из дверей, как следует осмотрелся, а затем выпрямился и кивнул шефу, после чего они все вместе и удалились. Мигом позже до меня донеслись урчание двигателя лимузина и хруст гравия: машина двинулась в сторону шоссе и уехала. К этому времени я уже схватился за карандаш и принялся за работу.

Похоже, при редактировании вновь обретенной рукописи мне предстояло столкнуться с теми же самыми трудностями, что я испытывал в процессе работы с первой. Почерк Уотсона, как я уже упоминал, просто ужасен. Но еще хуже было другое: невообразимое многословие и огромное количество оксюморонов со всей очевидностью свидетельствовало о том, что это был черновик, а потому до передачи текста в набор его необходимо было подвергнуть значительной переработке – переработке, которую, вероятно из-за войны и последовавшей утраты рукописи, Уотсон так и не смог осуществить. Поэтому я взвалил на себя бремя этих исправлений, которые, уверен, внес бы и сам любезный доктор, не обернись против него время и обстоятельства. И я готов взять на себя ответственность за сие литературное богохульство с должным осознанием того, что там, где подобное было возможно, я оставлял прозу Уотсона нетронутой, в случае же невозможности этого старался придерживаться его характерного стиля. Книга, можно считать, оригинальна на девяносто процентов.

Повесть содержит два значительных открытия, которые могут положить конец ряду неразрешенных споров среди почитателей Шерлока Холмса, в зависимости от того, как они к ним отнесутся. Во-первых, появление Майкрофта, старшего брата Шерлока Холмса, в 1885 году, по-видимому, указывает на то, что Уотсон, описывая свою первую встречу с ним в «Случае с переводчиком», допустил литературную вольность. Поскольку эта первая встреча в силу необходимости предшествовала нижеизложенным событиям, то Майкрофт, будучи представленным Уотсону, просто не мог сказать: «С тех пор, как вы стали летописцем Шерлока, я слышу о нем повсюду». Как известно каждому посвященному, первая их этих летописей, «Этюд в багровых тонах», была опубликована лишь в декабре 1887-го, то есть более чем через два года после событий, описанных в настоящем отчете. Если Майкрофт и произнес сию фразу, то наверняка сделал это при каких-то более поздних обстоятельствах, что не так уж и трудно допустить, поскольку Уотсон, как известно, порой объединял несколько разговоров в один, для придания своему отчету большей полноты. Вот вам пример: «В последнем деле Холмса» Уотсон утверждает, будто никогда не слышал о зловещем профессоре Мориарти, однако в действительности, как мы видим в предшествующей упомянутому отчету «Долине страха», он уже весьма неплохо информирован о предмете разговора. Поскольку «Последнее дело» было издано раньше, любезный доктор, по-видимому, решил включить вводное описание Холмсом нечестивого ученого из более раннего случая, дабы не запутывать читателя, понятия не имеющего о существовании профессора. Подобными же соображениями можно объяснять и слова Майкрофта при знакомстве в «Случае с переводчиком», который, как мы теперь видим, должен был произойти до января 1885 года.

Во-вторых, мы наконец-то поставлены в известность относительно alma mater Уотсона, Эдинбургского университета, где он изучал медицину, прежде чем получить степень в Лондонском университете в 1878 году. Данная тема долго была предметом споров среди образованных почитателей Холмса, которые, основываясь на том факте, что во времена Уотсона сие лондонское заведение являлось не учебным, а лишь классификационным центром по дипломам, потратили множество часов на обсуждение, где же холмсовский Босуэлл[1] все-таки учился. Возможно, именно там Уотсон и познакомился с Конан Дойлом, перед тем как тот окончил этот же университет в 1881 году, и заложил основу деловых отношений, которым предстояло превратить имя Шерлока Холмса в синоним искусства расследования.

Нижеследующее, за моим незначительным вмешательством, представляет собой летопись, собственными словами Уотсона, событий периода с октября 1883-го по март 1885-го (вплоть до настоящего времени полнейшую шерлокианскую загадку), рассмотренных в совершенно новом ракурсе. События эти связаны со странными отношениями Генри Джекила и Эдварда Хайда. Независимо от того, сумели ли Холмс и Уотсон как-либо повлиять на их итог – как и в случае стычки обоих с графом Дракулой в 1890 году, – летопись эта, вероятно, некоторое время будет оставаться предметом споров среди холмсоведов. По моему же мнению, именно упорство сыщика с Бейкер-стрит вынуждало мистера Хайда жить согласно собственному имени[2].

Что касается Джорджа Коллинза, мне суждено было вновь услышать о нем скорее, нежели оба мы предполагали. Два дня спустя после нашей встречи я прочел в газете о смерти известного криминального авторитета, расстрелянного вместе с двумя телохранителями тем утром в аэропорту Детройт Метрополитан. Его разыскивало большое жюри – коллегия присяжных, занимавшаяся расследованием загадочного исчезновения знаменитого профсоюзного лидера, и предполагалось, что его заставили замолчать его же дружки-гангстеры. При нем обнаружили билет в Мексику и приличную сумму в специальном поясе для хранения денег. В газете опубликовали фотографию потерпевшего, сделанную два года назад, когда его судили за уклонение от уплаты подоходного налога; на ней мой гость был запечатлен в наручниках, между двумя полицейскими, выглядевшими на его фоне весьма бледно. Хотя имя под фотографией значилось другое, ошибиться было невозможно: та же самая неприятная белоснежная улыбка. Вот разве только очков на этот раз не хватало.

Каковы бы ни были грехи этого человека и сколь бы низменными ни были его мотивы, настоящая книга целиком обязана своим существованием Джорджу Коллинзу, благодаря чему место среди величайших в истории покровителей литературы ему обеспечено. Посему я, рискнув вызвать неодобрение властей, посвящаю данное предисловие его памяти.

Лорен Эстелман Декстер, штат Мичиган 15 декабря 1978 г.

Предисловие

На мой взгляд, было бы вполне логично предположить – сейчас, когда мир рушится прямо у нас на глазах, – что интерес к человеку, деятельность которого, за редким исключением, была полностью посвящена искоренению пороков внутри страны, в свете угрозы извне естественным образом пойдет на убыль. На деле, однако, все оказалось совершенно иначе. Вот уже долгое время издатели изводят меня просьбами снова заглянуть в тот обшарпанный дипкурьерский жестяной чемоданчик, в который я давным-давно припрятал свои последние записки, повествующие о необычайных загадках, что занимали таланты мистера Шерлока Холмса, и предъявить их страждущей публике. И долгое время я упорно отнекивался – вовсе не из-за нежелания со своей стороны, но из уважения к просьбе моего друга, который, полностью отойдя от дел, неоднократно запрещал мне предпринимать какие-либо действия по расширению его известности, ставшей в последнее время весьма обременительной. Потому читатель может представить, что я почувствовал, когда на прошлой неделе, находясь у себя дома в Кенсингтоне, ответил на телефонный звонок и узнал голос Шерлока Холмса:

– Доброе утро, Уотсон. Надеюсь, вы в добром здравии?

– Холмс!

– Интересно, чей звонок вы ожидали с таким нетерпением, или же это из раздела «совершенно секретно»?

Мое удивление, вызванное тем, что человек, главным средством связи для которого до сих пор оставался телеграф, вышел на связь подобным образом, после этого неожиданного и точного наблюдения выросло еще больше.

– Но как вы догадались, что я ожидаю телефонного звонка? – недоверчиво поинтересовался я.

– Элементарно, Уотсон. Вы ответили по этому проклятому устройству прежде, чем смолк первый звонок.

– Потрясающе! Но что привело вас в Лондон? Я думал, что вы обосновались в Саут-Даунсе, на этот раз навсегда.

– Подыскиваю специалиста по лечению ревматизма. Боюсь, те два года, что я выслеживал фон Борка[3], не пошли мне на пользу. Скажите, Уотсон, у вас еще сохранились заметки о том деле в Сохо, с которым мы столкнулись в восемьдесят четвертом?

Подобная смена темы застала меня врасплох.

– Конечно, сохранились, – ответил я.

– Чудесно. Полагаю, ваши читатели заинтересуются полным отчетом. И, пожалуйста, обращайтесь помягче со Стивенсоном.

– Но насколько правомерно с юридической точки зрения…

– Полагаю, прошло столько времени, что все это уже неактуально. Сейчас у Уайтхолла есть дела поважнее, нежели стрельба тридцатилетней давности, в особенности в целях самообороны.

Затем Холмс перевел разговор на ход войны, согласившись со мной, что вступление в конфликт Америки окажется роковым для гансов, и уже менее чем через три минуты повесил трубку.

Поскольку я никогда не претендовал на какие-либо таланты в области расследований, то даже и пытаться не буду постигнуть мотивы, побудившие моего друга извлечь на свет божий записи о давно уж позабытых событиях, которые покажутся весьма незначительными по сравнению с той кровавой бойней, что творится нынче в Европе. Я неоднократно просил у Холмса разрешения предать гласности факты по этому делу, но всякий раз неизменно получал отказ. Почему же сейчас он вдруг передумал? В любом случае судьба сделала мне подарок, и я совершенно не склонен смотреть в зубы дареному коню, как выражаются янки. А посему поспешу свериться со своей записной книжкой за 1883–1885 годы и изложу события в порядке их следования. Что же касается умонастроений своего друга, то этим я займусь как-нибудь в другой раз.

Совет Холмса обращаться помягче со Стивенсоном был излишен. Хотя и верно, что отчет Роберта Льюиса Стивенсона об исключительных обстоятельствах, касающихся убийства сэра Дэнверса Кэрью, содержит множество пробелов, так же верно и другое: сокрыть определенные факты и опубликовать «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда» под видом художественного вымысла его вынудила осмотрительность, а отнюдь не небрежность. Викторианское общество просто не приняло бы ее в какой-либо иной форме.

Теперь, по прошествии тридцати двух лет, наконец-то можно поведать эту историю во всей ее полноте. Страницы, следующие за данным вступлением, представляют собой вариации на тему, затронутую в достаточно точном, но, увы, неполном отчете Стивенсона. Как это частенько бывает, когда рассматриваешь что-либо с различных точек зрения, некоторые детали, особенно касающиеся времени, разнятся, хотя и незначительно. Подобное разночтение, несомненно, объясняется тем, что мои записи делались по непосредственным наблюдениям, в то же самое время, когда развертывались события; заметки же Стивенсона основывались в лучшем случае на сведениях из вторых рук и делались месяцы, а в некоторых случаях и годы спустя. Право же судить, чья версия более точна, я предоставляю читателю.

Сейчас, когда я пишу эти строки, мне вдруг пришло на ум, что история, которую я собираюсь изложить, в действительности весьма своевременна, поскольку наглядно демонстрирует, что порожденное наукой зло может обрушиться на ничего не подозревающее человечество. Культура, которая позволяет дирижаблям поливать наши города смертью и разрушением, а тяжелым орудиям – стирать цивилизацию обратно в пыль, из которой она и возникла, есть культура, которая все еще обязана учиться на собственных ошибках. Поэтому я выражаю надежду, что нижеследующая летопись преподаст миру урок: законы природы незыблемы, а наказание за любую попытку обойти их – стремительно и беспощадно. Разумеется, это имеет смысл лишь при условии, что по прекращении нынешнего катаклизма мир все еще будет существовать.

Джон Уотсон, доктор медицины Лондон, Англия 6 августа 1917 г.

I. Загадочный наследник

– Холмс, – сказал я, – нас ждет экипаж.

Я стоял на пороге наших меблированных комнат на Бейкер-стрит, 221Б, держа руки в карманах пальто и радуясь его теплу: поскольку огонь в камине не горел, а на дворе был уже конец октября, холод постепенно начинал пронизывать гостиную. Мой сожитель, однако, словно и позабыл о холоде, целиком погрузившись в занятия за испещренным пятнами кислоты сосновым столом в углу. Из-за его высокой и худой спины мне не было видно, чем именно мой друг занят. Рядом, зачарованно наблюдая за действиями сыщика, стоял широкоплечий посыльный в аккуратной форме, соответствующей его профессии.

– Одну минуту, Уотсон, – отозвался Шерлок Холмс и повернулся на стуле в четверть оборота, так что я смог разглядеть, чем же он занимается. С помощью стеклянной пипетки он вытянул из мензурки, кипящей на пламени бунзеновской горелки, голубоватую жидкость и выдавил ее в пробирку, которую держал в левой руке. Потом отложил пипетку и взял полоску бумаги с холмиком белого порошка, частично обернув ее вокруг большого пальца, чтобы не просыпать содержимое. Его стального цвета глаза горели предвкушением.

– Пурпур – роковой цвет, доктор, – сообщил он мне. – Если жидкость примет этот цвет, когда я всыплю в нее данное вещество, – а я подозреваю, что так оно и будет, – значит, было совершено убийство, и женщина отправится на виселицу. Итак! – Холмс опрокинул порошок в пробирку.

Мы с посыльным одновременно подались вперед, вперив взоры в пробирку. Опускаясь в жидкости, порошок выводил витиеватые узоры, однако растворился прежде, чем достиг дна. Вместо него вверх устремился поток переливающихся пузырьков, какое-то время остававшихся на поверхности. В ожидании предсказанного результата Холмс забарабанил пальцами по столу.

Жидкость сохранила голубоватый оттенок.

По характеру я отнюдь не завистник, и все же, пока текли мгновения и не происходило никаких изменений в цвете смеси в пробирке, признаюсь, был вынужден прилагать значительные усилия, дабы сохранять хладнокровие при виде нескрываемого недоумения Холмса. Он вечно оказывался столь непогрешимым, что я едва ли могу описать собственный восторг, который я, простой смертный, испытывал в редчайшие моменты ошибок с его стороны, доказывавших, что и мой великий друг тоже подвержен человеческой слабости. К счастью для наших отношений, необходимость в моих усилиях сдерживать радость отпала, когда он сам разразился смехом.

Так-так, – произнес Холмс, восстановив свое обычное спокойствие, – значит, она все-таки невиновна и я остался в дураках. Что ж, это издержки профессии: вечная склонность видеть во всем темную сторону. По крайней мере, я усвоил важный урок. – Он поставил пробирку в штатив, взял ручку и клочок бумаги, что-то нацарапал на нем и вместе с монетой вручил записку посыльному. – Передай это инспектору Грегсону, любезный, и скажи, что мистер Уингейт Денис действительно умер естественной смертью – как, несомненно, и покажет вскрытие – и что самое ужасное преступление миссис Денис заключается в том, что она, быть может, слишком щедро сыпала сахар в чай мужа.

А теперь, Уотсон, – обратился он ко мне, когда посыльный ушел, – мы с вами отправляемся на вокзал Кингс-Кросс, а оттуда – на север Англии на заслуженный отдых. – Холмс поднялся со стула и взял шляпу и пальто.

В первые годы нашего знакомства, до моей женитьбы и еще даже до того, как я начал вести летопись наших совместных приключений, слава Шерлока Холмса как детектива-консультанта передавалась из уст в уста по всему Лондону, и попавшие в беду обращались к нему за помощью столь массово, что к осени 1883 года я всерьез озаботился состоянием здоровья своего друга и потребовал, чтобы он взял отпуск. На этот раз, к моему удивлению – ибо я предлагал Холмсу это множество раз и неизменно получал отказ, – он охотно согласился. И вот наконец наши чемоданы были упакованы и погружены, и нам оставалось лишь выйти на улицу да сесть в кэб, чтобы отбыть в Ноттингем, где мы собирались провести целый месяц вдали от пороков большого города. Думаю, читатель может понять, какую я испытал досаду, когда в сложившихся обстоятельствах – а мы уже направлялись к дверям – вдруг вошла наша хозяйка с визиткой на подносе и объявила, что к нам посетитель.

– «Дж. Дж. Аттерсон», – прочел Холмс, изучив визитку. – Вы объяснили мистеру Аттерсону, что мы уезжаем, миссис Хадсон?

– Да, мистер Холмс, но джентльмен сказал, что его дело не терпит отлагательств.

– Очень хорошо, тогда пускай поднимется. И пожалуйста, будьте так добры, попросите кучера подождать еще немного. – Холмс печально обратился ко мне: – Мне очень жаль, мой дорогой друг, но, как врач, вы ведь согласитесь, что повернуться спиной к собрату в нужде навряд ли будет достойно ответственного практикующего детектива.

– Как врач, – сухо парировал я, – я лишь хочу предостеречь вас, Холмс, вы навлекаете на себя серьезную опасность, пренебрегая своим здоровьем.

Он снял пальто и шляпу и повесил их на вешалку.

– Такова цена, которую я плачу за то, что являюсь единственным в своем роде. Прошу вас, доктор, снимите же шляпу и пальто и приготовьтесь занять свое любимое место, ибо, насколько мне говорит обеспокоенная походка нашего посетителя, он будет только рад еще одному дружелюбно настроенному слушателю.

Некоторое время спустя дверь вновь распахнулась, и в нашем жилище появился джентльмен с траурным выражением лица. На вид посетителю было лет пятьдесят; одет он был совершенно безукоризненно: темный костюм и пальто в неброскую клетку. Поверх ботинок – аккуратные щегольские гетры. Однако, поскольку они не отвечали трезвости остального облачения нашего гостя, я заключил, что надел он их скорее ради защиты, нежели следуя моде: весь день Лондон заливал дождь, и лужи были весьма многочисленны. Я уже упомянул его траурный лик, но стоило только нашему посетителю оказаться в свете единственной лампы, которую мы оставили гореть, как схожесть между ним и физиономией профессионального плакальщика усилилась. Вытянутое, строгое, с испещренным складками озабоченности лбом, лицо это могло бы принадлежать пожилому сыщику, если бы не черные усики и седеющие волосы, тщательно причесанные и напомаженные для сокрытия лысины на макушке. Глаза его также были печальны, излучая ту неподдельную скорбь, каковая могла являться отражением лишь глубочайшего отчаяния. Никогда еще прежде абсолютно незнакомый человек не вызывал у меня расположения столь быстро, как это случилось с мистером Дж. Дж. Аттерсоном – он даже не успел заговорить.

Посетитель подождал, пока миссис Хадсон удалится, закрыл за ней дверь, а затем стал поочередно рассматривать нас, словно сомневаясь, к кому первому следует обратиться.

– Добрый день, мистер Аттерсон! – Мой друг выступил вперед и протянул гостю руку, которую тот с готовностью пожал. – Я – Шерлок Холмс, а это мой товарищ, доктор Уотсон, которому вы можете доверять в той же мере, что и мне. Не буду предлагать вам снять пальто – здесь все-таки весьма прохладно без огня, – но вот вам кресло. Полагаю, вы воспользуетесь им, поскольку наверняка изрядно устали, весь день бродя по Лондону.

Наш посетитель как раз усаживался в кресло, предназначенное для потенциальных клиентов, и при последнем замечании Холмса изумленно замер, а затем рухнул в него, словно сраженный внезапным ударом.

– Откуда вам это известно? – выдавил он из себя. – Вы не ошиблись, но я понятия не имею, как…

– Простая наблюдательность, – прервал его мой друг, предлагая новоприбывшему сигару из коробки, от которой тот отказался. – Ваши брюки обильно забрызганы всевозможной грязью из разных частей города. И грязь эта пристала к ним значительно выше, чем если бы вы передвигались, скажем, в двуколке или карете, – отсюда я делаю заключение, что вы ходили пешком. А то, что вы потратили на это б́ольшую часть дня, очевидно мне из многообразия брызг: это свидетельствует, что в своих блужданиях прошли вы немало. Кроме того, на левой стороне тульи вашего цилиндра – высохшая корка грязи, брошенной, скорее всего, каким-нибудь негодяем в Ист-Энде, районе, который – насколько можно судить по качеству вашего одеяния – отнюдь не является привычной для вас средой обитания.

Мистер Аттерсон взглянул на лежавший на коленях головной убор: кромка его и вправду была запачкана с одной стороны.

– Да, на Хаундсдитч грязный маленький трубочист действительно сбил с меня цилиндр пригоршней грязи, но стоило мне замахнуться тростью, как негодяй обратился в бегство. Через мгновение, я полагаю, вы назовете его имя.

– Вы преувеличиваете мои способности, – отозвался Холмс, однако щеки его залились румянцем от похвалы. Он опустился в свое любимое кресло и протянул длинные ноги к несуществующему огню. – Я хотел бы услышать, в чем заключается ваша проблема, мистер Аттерсон, которая, по словам моей хозяйки, весьма существенна. И прошу изложить мне ее так, как если бы вы готовили какое-нибудь дело для судьи. О, пожалуйста, больше никаких похвал, – тут он предостерегающе поднял руку, – эта пачка юридических документов, выглядывающая из вашего внутреннего нагрудного кармана, может принадлежать только адвокату. Кое-где в тексте я заметил предательские фразы на латыни.

При упоминании о своей профессии наш посетитель мгновенно выпрямился, вцепившись в ручки кресла, но когда Холмс объяснил простой ход рассуждений, посредством которого пришел к данному выводу, расслабился – хотя все же и не так, как сделал бы это у себя дома в гостиной. По прежнему опыту мне было известно, как выбивает из колеи присутствие человека, для которого жизнь другого – все равно что раскрытая книга.

– Если не возражаете, сэр, – произнес Аттерсон, – пожалуй, я воспользуюсь сигарой, которую вы мне ранее любезно предлагали.

Коробка уже находилась вне пределов досягаемости Холмса, так что я взял ее и протянул адвокату. Тот выбрал сигару, привередливо отрезал кончик серебряной гильотиной, прикрепленной к цепочке для часов, и, вежливо покачав головой, когда я предложил ему спички, прикурил от своих.

– Вас, мистер Холмс, мне порекомендовал мой кузен, мистер Ричард Энфилд, который воспользовался вашими услугами некоторое время назад, когда у него пропала отданная ему на попечение редкая монета. Он уверил меня, что вам можно полностью доверять.

Холмс поймал мой взгляд и указал пальцем в сторону своего стола. Догадавшись, о чем он меня просит, я отпер и выдвинул ящик, извлек из него небольшой журнал для записей и передал детективу.

– Благодарю, Уотсон, – сказал он, перелистывая страницы. – Так, Энфилд. Ага, нашел. – Холмс пробежал записи глазами и закрыл журнал. – Я помню это дело. Гинея тысяча восемьсот тринадцатого года выпуска, по случайности отчеканенная дважды, из-за чего на ней получилось сдвоенное изображение Георга Третьего. Ваш кузен хранил ее для друга. Монету вовсе не украли, она просто потерялась. Я обнаружил ее за бархатной обивкой шкатулки, в которой она хранилась. – Холмс протянул мне журнал, я убрал его обратно и снова запер ящик. – Если бы все жизненные трудности разрешались так легко, а, мистер Аттерсон?

Тот мрачно кивнул.

– Боюсь, проблема, с которой я пришел, не относится к этой категории. – Он подался вперед. – Пожалуйста, не сочтите за оскорбление, но я обязан подчеркнуть важность – нет, необходимость – соблюдения секретности в этом деле. Ничто не должно выйти за пределы этой комнаты.

– Обещаю вам, – заверил его Холмс.

– И я тоже, – присоединился я.

Наш ответ как будто удовлетворил посетителя, ибо он снова кивнул и откинулся на спинку кресла, затянувшись сигарой.

– Мой старейший клиент и дражайший друг, – начал Аттерсон, – человек по имени доктор Генри Джекил. Возможно, вы о нем слышали? Он достаточно известен в кругах как светских, так и научных.

– О да, у него великолепная репутация на научном поприще, – подтвердил я.

– Тогда вы знаете, что сразу несколько наших ведущих медицинских журналов держат Джекила за гения благодаря тем великим успехам, коих он достиг в своих исследованиях. Кроме того, он порядочный человек, для которого дружба – не пустой звук, но священные узы, стоящие самой жизни. Некоторое время назад, однако, он явился ко мне с весьма и весьма тревожащей просьбой, касавшейся его завещания.

– Простите, – прервал его сыщик, – каков возраст доктора Джекила?

– Приближается к полувековой отметке, как и мой.

– Но ведь вполне естественно, что в этом возрасте человек начинает всерьез задумываться о том, что он смертен?

– Меня расстроило отнюдь не желание Джекила составить завещание, – ответил адвокат, – а те условия, что он продиктовал. Я покажу вам этот документ. – Он полез во внутренний карман пальто, вытащил пачку бумаг и принялся их разворачивать.

– Не нарушите ли вы этим самым конфиденциальность? – поинтересовался мой друг.

– Уж лучше я по неосмотрительности лишусь права заниматься адвокатской деятельностью, чем потеряю такого близкого друга, как Генри Джекил, ибо прежде всего я опасаюсь за его жизнь.

– Тогда, пожалуйста, перескажите условия. Моя латынь давно уже оставляет желать лучшего.

Адвокат надел очки в золотой оправе и погрузился в бумаги, которые держал в руках.

– Вкратце суть сводится к следующему: в случае смерти Генри Джекила, а также его исчезновения или необъяснимого отсутствия в течение более трех календарных месяцев все его имущество – около двухсот пятидесяти тысяч фунтов стерлингов – переходит в руки некоего джентльмена по имени Эдвард Хайд. – Он сложил документ и вместе с очками убрал обратно в карман. – Мистер Холмс, вы в своей жизни когда-нибудь встречали подобные условия?

– Они необычны, мягко выражаясь. Кто такой этот Эдвард Хайд?

– Именно эта загадка и привела меня к вам. До того, как Джекил объявил его своим наследником, я никогда не слышал об этом человеке.

– Вы спрашивали о нем Джекила?

– Он ответил лишь, что у него особый интерес к этому молодому человеку. Большего вытянуть мне из него не удалось.

– Это вся информация, которую вы можете предоставить?

– У моей истории есть продолжение. Я уже упомянул своего кузена, Ричарда Энфилда. Он бездельник и любит посплетничать, однако я нахожу его общество весьма живительным после часов уединения за нудной канцелярской работой. И вот во время нашей воскресной прогулки неделю назад он поведал мне подробности одного происшествия, в результате чего все последние одиннадцать ночей я, в сущности, провел без сна.

Энфилд рассказал мне, что как-то ранним зимним утром он возвращался домой с пирушки и ему случилось стать свидетелем столкновения на перекрестке двух пешеходов. Один из них – маленького роста мужчина, почти карлик – спешил по улице с одной стороны, а другой – маленькая девочка – на полной скорости несся перпендикулярно ему, совершенно не подозревая о его существовании до самого момента столкновения. Заурядный инцидент, обычно заканчивающийся шумными извинениями, если мужчина джентльмен, а ежели нет, то острым словечком – едва ли после подобной неприятности можно ожидать большего. Однако на сей раз все было иначе: девочка упала, и прежде чем она смогла подняться на ноги, этот мерзавец наступил на нее, совершенно не обращая внимания на плач малышки, после чего преспокойненько двинулся себе дальше, словно девочка была всего лишь кучей мусора, обойти которую у него не было времени. Шокирующая сцена, как описывал ее Энфилд.

– Еще бы! – выпалил я, совершенно не в состоянии сдержать свою реакцию на столь нецивилизованное поведение в эпоху королевы Виктории.

Аттерсон продолжил, оставив без внимания мою реплику:

– Негодяй мог бы скрыться, ибо шел быстро, однако шаг Энфилда оказался шире, и за углом он схватил его за ворот. К тому времени подоспели родные девочки, они вызвали местного врача, и хотя, благодарение Господу, вреда ребенку причинено не было, ярость их оказалась столь сильной, что они вполне могли наброситься на обидчика и прямо на месте разорвать его на куски, не удержи их мой кузен силой одного лишь разумения. Не подумайте, что молодой человек испытывал хоть какое-то сочувствие к негодяю: с его стороны это было лишь проявлением уважения к человеческой жизни. Обидчик девочки был, насколько я могу судить, отъявленнейший мерзавец и вызывал необъяснимое отвращение у всех, кто бы ни взглянул на него в свете фонаря, включая и самого Энфилда.

– Дабы сохранить свою жалкую жизнь или, по меньшей мере, избежать судебного преследования, негодяй согласился выплатить семье девочки сумму в размере ста фунтов и лично проводил их до двери обветшалого здания в переулке в одном из деловых кварталов города, после чего попросил свой конвой подождать, а сам достал ключ и вошел. Несколько минут спустя он вернулся с кошельком, содержавшим десять фунтов золотом, и чеком на остальную сумму, выписанным на счет человека, хорошо известного Энфилду. Поскольку негодяй, что вполне естественно, не вызывал доверия, было решено – по его же собственному предложению – провести ночь в квартире моего кузена. Этого человека отпустили только утром, когда открылся банк и они смогли обналичить чек, оказавшийся, впрочем, подлинным.

– Скверный случай, – сказал Холмс, – но едва ли что разъясняющий. Как он связан с делом, которое мы обсуждаем?

– Самым странным образом, мистер Холмс. – Аттерсон нервно пожевал кончик сигары. Было очевидно, что ему стоило больших усилий держать себя в руках. – Помнится, когда кузен мне все это рассказывал, мы стояли как раз через улицу от той самой двери, в которую негодяй вошел, чтобы вынести деньги и чек. Я заинтересовался, и Энфилд показал мне ее. Это оказался боковой вход в дом доктора Генри Джекила, а чек был выписан на его счет по приказу предъявителя, некоего Эдварда Хайда.

– Бог мой! – вскричал я.

Холмс, до сих пор слушавший повествование Аттерсона в дремлющей позе, которую он неизменно принимал, когда ему излагали факты нового дела, вдруг выпрямился. Его стальные глаза сверкали. Какое-то мгновение он и адвокат молча смотрели друг на друга.

– Отошлите кэб, Уотсон, – наконец произнес Холмс.

II. Шерлок Холмс берется за дело

Протестовать было бессмысленно. Я знал своего друга слишком хорошо, чтобы понапрасну сотрясать воздух, пытаясь увести Холмса с пути, на который направили его естественные склонности. Вместо этого я спустился по лестнице, уговорил дородного извозчика помочь мне занести наши чемоданы обратно в комнаты и спровадил его, наградив полсовереном за труды. К тому времени в камине уже весело пылал огонь, а Аттерсон, освободившись от пальто и цилиндра, пил наш лучший портвейн, стаканчиком которого угостил его Холмс. Однако с тем же успехом мы могли предложить адвокату и низкосортный эль: бедняга, похоже, даже не почувствовал вкус напитка. Сам Холмс, отдав долг гостеприимства, стоял возле камина и с таким усердием набивал табаком трубку из вишневого дерева, что можно было подумать, будто сейчас это для него важнее всего на свете.

– Скажите мне, мистер Аттерсон, – начал он, нахмурившись, – сколь далеко вы продвинулись в своем собственном расследовании? Ладно, ладно, не разыгрывайте передо мной невинность. Я еще не встречал ни одного адвоката, который не был бы в душе детективом – и наоборот, если уж на то пошло. – Холмс оторвал взор от трубки и вперил его в нашего посетителя. Он буквально сверлил его взглядом. От недавней апатичности моего друга теперь не осталось и следа. Холмс сбросил этот кокон и расправил крылья, намереваясь направить все силы на разрешение загадки. В такие моменты воздействие его личности на окружающих было поразительным. Аттерсон заерзал под его неистовым пронзительным взглядом.

– Вижу, скрывать что-либо от вас бессмысленно, – произнес он, надевая очки. – Что ж, ладно. Да, я действительно провел расследование, потому что, как адвокат Генри Джекила, обязан был сделать это, хотя и опасался, что вы обвините меня во вмешательстве. Первым делом я отправился на Кавендиш-сквер, к доктору Гесте Лэньону, нашему общему другу, – осмелюсь сказать, что, помимо меня самого, он является старейшим другом Джекила. Однако я с удивлением узнал, что эти двое не общаются вот уже лет десять, – разрыв между ними произошел из-за расхождения во взглядах на какую-то научную проблему. Так что Лэньон не смог ничего сообщить мне об Эдварде Хайде.

– Одну минуту, – прервал его Холмс. – Упоминал ли он, в чем именно состояли разногласия, из-за которых они разошлись?

Аттерсон покачал головой:

– Лэньон ничего не сказал об этом, а только осудил теории Джекила как «антинаучный вздор». Одно лишь воспоминание об этом привело его в ярость.

– Интересно. Но продолжайте.

– Рассказывать мне осталось совсем немного – только о встрече с Хайдом.

Холмс, раскуривавший трубку, замер.

– Так вы с ним виделись? Когда? Где?

– Встреча наша была недолгой, но весьма памятной. – Адвокат вздрогнул и торопливо глотнул портвейна. – Именно из-за этой сцены и ее последствий я и провел б́ольшую часть сегодняшнего дня в блужданиях по улицам Лондона, как вы сразу догадались. Я должен был решить, что же мне теперь предпринять.

Покинув Лэньона, я пришел к убеждению, что единственная возможность разгадать сию тайну – добиться встречи с главным действующим лицом загадочной истории. С этой целью я стал дежурить у двери, которую показал Энфилд, ибо знал, что она вела в старую прозекторскую, где Генри Джекил обустроил лабораторию. Это было единственное место, где, как я резонно надеялся, можно было рано или поздно встретить Хайда. Занятие оказалось не из веселых, и я могу с определенной уверенностью сказать, что подобное ожидание напрочь отбило у меня какое бы то ни было желание становиться сыщиком.

Полагаю, я примелькался прохожим – в особенности одной сомнительной репутации юной леди, которая без устали пыталась навязать мне свои услуги невзирая на то, что я регулярно отклонял ее любезные предложения. Как бы то ни было, шел уже одиннадцатый час – дело было прошлой ночью, которая, если помните, выдалась ясной и холодной, – когда мое терпение наконец-то было вознаграждено и я узрел объект своего внимания.

Сначала до меня донеслись его шаги по улице, и я тотчас понял, что это он, ибо за дни и ночи ожидания уже успел изучить все походки, и ни одна из них не походила на столь необычный пружинящий шаг. Я поспешил отступить в тень. Стоило мне укрыться, как из-за угла появился этот просто одетый человечек и направился по переулку в направлении двери, шаря на ходу в кармане брюк. У входа он вытащил ключ и собирался уже вставить его в замок, когда появился я.

Негодяй перепугался, когда я положил руку ему на плечо, и занес свою трость наподобие дубинки. Хотя я не мог видеть выражения его лица, которое было скрыто тенью полей засаленного цилиндра, у меня были все основания полагать, что мерзавец не преминет обрушить на меня ее тяжесть. Реакция, впрочем, вполне естественная, если учесть, какие люди ходят ночью по лондонским улицам, а потому я от души порадовался, что и сам тоже вооружен тростью. Я поспешно представился, упомянул наше общее знакомство с Генри Джекилом и выразил предположение, что вижу перед собой Эдварда Хайда.

Он подтвердил свою личность, издав какие-то странные сдавленные гортанные звуки, однако лицо свое мне так и не открыл. Я спросил, сможет ли он меня принять. Он ответил, что в этом нет необходимости, поскольку Джекила нет дома. После чего поинтересовался, каким образом я его узнал. Я оставил этот вопрос без внимания и попросил Хайда показать свое лицо. Он некоторое время колебался, но потом вызывающе развернулся, так что свет газового фонаря на углу осветил его черты.

Адвокат снова глотнул вина, словно от воспоминаний его внезапно пробрал холод.

– Да уж, такое лицо я не хотел бы увидеть еще раз, мистер Холмс. Прежде я никогда не встречал человека, которого столь невзлюбил бы – нет, что там, просто возненавидел! – буквально с первого взгляда. На него словно бы наложено в качестве проклятья какое-то жуткое уродство, и все же, если вы спросите у меня, что же именно в этом человеке не так, я не смогу дать вразумительного ответа. Навряд ли мне удастся описать Хайда словами, но я мгновенно узнаю его снова. В общем, меня охватило полнейшее отвращение.

– С позволения сказать, довольно странные слова для адвоката, – заметил Холмс, затягиваясь трубкой.

– Эдвард Хайд и сам очень странный тип, – парировал Аттерсон. – Впрочем, несмотря на отвращение, мне удалось выдавить из себя какую-то бессмысленность: дескать, я весьма признателен за то небольшое одолжение, что он оказал мне, открыв лицо. В ответ на это Хайд – уж не знаю почему – назвал мне свой адрес в Сохо. Мне это не понравилось: похоже, этот человек сообщал мне, где его искать, когда завещание Джекила вступит в силу. Он словно ожидал получить наследство в любой миг. Потом Хайд снова спросил, как я узнал его. Пришлось сказать, что его якобы описал мне Джекил.

Видели бы вы, как этот тип взбесился, услышав подобное объяснение. Он пришел в ярость и обвинил меня во лжи. Я залепетал было что-то в свое оправдание, но он, не дав мне договорить, отпер замок, юркнул внутрь и захлопнул дверь прямо перед моим носом.

Я постоял минуту-другую в одиночестве на тротуаре, а затем, все еще полный решимости постичь глубину этой загадки, свернул за угол и постучался в двери Джекила. Эта часть здания, выходящая на более оживленную улицу, выглядит намного респектабельнее благодаря содержащейся в порядке наружности, что резко контрастирует со скромным фасадом примыкающего корпуса. Меня впустил дворецкий, Пул, который сообщил, что его хозяин отсутствует. Я сказал ему, что видел, как Хайд входит в дверь старой прозекторской, и спросил, часто ли этот тип сюда наведывается. Пул подтвердил, что часто, и сообщил, что Джекил велел всем слугам подчиняться его распоряжениям. Слуги, добавил он, видят этого человека редко, за исключением случайных встреч в задней части дома. Судя по всему, Хайд обычно там не обедает, да и вообще визиты его не столь продолжительны. Таковы факты, мистер Холмс, которые мне удалось собрать.

– Замечательно! – воскликнул мой друг, по-прежнему стоявший спиной к огню и покуривавший трубку. – Жаль, что вы предпочли адвокатскую профессию, мистер Аттерсон. Из вас получился бы превосходный следователь, в которых столь нуждается Скотленд-Ярд. Вы существенно облегчили мне задачу, избавив от хлопот по сбору информации.

– Значит, вы заинтересовались этим делом? – Аттерсон встал.

– В нем есть кое-какие захватывающие детали, – признал Холмс. – И последний вопрос. Вот вы знакомы с доктором Джекилом не один год. Был ли он замешан в каком-либо серьезном проступке?

– Я понимаю, к чему вы клоните, – кивнул адвокат, – но, боюсь, мой ответ вас разочарует. За все то время, что я являюсь доверенным лицом Генри Джекила, все его поступки, насколько мне известно, всегда были поступками джентльмена. Конечно же, я не был знаком с ним в бытность его студентом в Эдинбургском университете и ничего не могу сообщить вам о тогдашнем его поведении. Впрочем, сомневаюсь, что Джекил мог оказаться повинен в каком-то преступлении, настолько серьезном, чтобы оно могло бы стеснять его по прошествии столь многих лет. В своей профессии он пользуется и всегда пользовался неизменным уважением.

– А как насчет отношений с женщинами?

Адвокат едва заметно улыбнулся в усы.

– Генри Джекил и я – оба убежденные холостяки.

– Да уж, трудное дельце, – задумчиво изрек детектив, поигрывая трубкой.

– Скажите, мистер Холмс, это шантаж?

– Думаю, подобное весьма вероятно.

– Что ж, я переживаю за своего друга и, даже если тут кроется какая-то страшная тайна, не намерен спокойно взирать на то, как он будет сносить дальнейшие унижения от человека, который более напоминает чудовище. Но чтобы освободить Джекила, я должен выведать природу этой тайны, и именно поэтому я здесь. Так вы беретесь за дело?

Холмс отступил от каминной полки и повернулся так, чтобы не встретиться с моим предостерегающим взглядом.

– Я и подумать не могу иначе, кроме как обратить все те ничтожные способности, коими обладаю, на разрешение этой проблемы.

– Одно лишь предостережение, – сказал Аттерсон. – Необходимо, чтобы Джекил не знал о вашем интересе к делу.

– Даю вам слово, что он будет оставаться в неведении, насколько сие окажется в моих силах.

Они пожали друг другу руки. Затем Холмс записал на манжете своей сорочки адреса Джекила, Аттерсона и Хайда (если помните, последний сам сообщил его адвокату) и распрощался с нашим посетителем, подбодрив его и пообещав держать в курсе. Как только тот ушел, Холмс повернулся ко мне и спросил:

– Уотсон, что говорит ваш «Медицинский справочник» относительно доктора Генри Джекила?

Я был сердит на своего друга, но до поры до времени подавил гнев и взял с полки требуемый том. Полистав страницы, я нашел искомое место и прочел:


Джекил, Генри Уильям, доктор медицины, доктор гражданского права, доктор юридического права, член Королевского общества (1856), Лондон. Преподаватель Лондонского университета (1871–1874). Разработал так называемый транквилизатор Джекила – лекарство для буйнопомешанных. Работал вместе с Портером Талером, доктором медицины, бакалавром искусств, магистром гуманитарных наук, членом Королевского хирургического колледжа, когда последний проводил эксперименты по химиотерапии душевнобольных преступников. Отмечен за исследования по возникновению и лечению психических расстройств. Статьи: «Закон и раздвоение личности» (журнал «Ланцет», 1876), «Юридические аспекты умопомешательства» («Вестник психологии», август 1880), «Война между личностями» («Британский медицинский журнал», февраль 1882). Дважды (1881 и 1882) отклонил предложение посвятить его в рыцари.


– «Война между личностями», – задумчиво повторил Холмс. – Интригующий заголовок. Надо бы поинтересоваться содержанием статьи с таким названием.

– Она попадалась мне совсем недавно, когда я копался в подшивках старых журналов, – отозвался я и поменял толстенный справочник на тонкий «Британский медицинский журнал», датированный февралем прошлого года. – «Редакторы отвели немало места этой весьма необычной теории касательно…» А, вот, нашел! «Война между личностями», Генри Джекил, доктор медицины, доктор гражданского права, доктор юридического права и прочая, и прочая. Хотите послушать?

– Да, если вас не затруднит.

– «Когда умирает великий человек, – начал я, – мы склонны рассуждать о его естестве и перечислять те блистательные достижения, которые естество это свершило за время его жизни. Что мы игнорируем – и слово „игнорировать“ здесь уместно, поскольку все мы знаем о его существовании, однако предпочитаем не говорить об этом, – так это его второе естество, эту более низкую и менее выдающуюся личность, которая, в зависимости от степени подавления, угрожает увести своего владельца в русла более низкие, нежели избранные ее возвышенным двойником. Ибо человек не един, но двойствен, и обе эти сути пребывают в постоянном конфликте, выясняя, кто же из них станет хозяином. Именно победитель и решает, какое направление примет жизнь человека…» И далее в таком же духе на протяжении шести страниц. – Я закрыл журнал.

– Выразительно, – отозвался Холмс.

– Но упрощенно. Джекил не пишет ничего нового: это уже давно всем известно.

– Возможно, именно потому так важно об этом говорить. Но интересно, что статья опубликована в медицинском журнале. Она скорее отдает философией.

– Далее доктор доказывает, что понимание конфликта между двумя личностями человека однажды может привести к излечению психических заболеваний. Притянуто за уши, я бы сказал.

Но Холмс не слушал. Он сунул руку в карман сюртука и уставился на дым, поднимавшийся от его трубки к потолку.

– Два естества: одно возвышенное, другое низкое. Уж не низкое ли естество самого Джекила избрало его своей мишенью? Если только он действительно является мишенью. Вот где самая мучительная проблема.

– Полагаю, ее решение стоит опасности вашему здоровью, – отрезал я, более не в силах сдерживать гнев. – Очевидно, Холмс, мои попытки заставить вас понять всю важность отпуска не принесли результатов!

– К черту отпуск! – внезапно вскричал он. – Шантажисты – самые худшие из преступников, ибо они выжимают своих жертв досуха и оставляют после себя лишь пустые оболочки. В Хэмпстеде, например, живет некий человек – и однажды для него настанет день расплаты, – который держит в своих руках судьбы дюжины мужчин и женщин, играя с ними, как ребенок с бильбоке. Нет, Уотсон, пока один из наших достойнейших граждан корчится под ногтем подобного мерзавца, отпуска не будет. Ноттингем откладывается, и ни слова о нем больше, пока мы не перелистнем последнюю страницу странного дела доктора Джекила и мистера Хайда. – Он схватил с вешалки пальто и шляпу и оделся.

– Куда мы направляемся? – спросил я.

– Нам предстоит славная ночка, Уотсон, – объявил Холмс, протягивая мне мое одеяние. – Как насчет небольшого путешествия в Сохо?

III. Столкновение в Сохо

После нескольких минут езды в кэбе мы оказались в Сохо-сквер, этом бессистемном скоплении грязных улиц и обветшалых зданий, в которых, подобно множеству сортов экзотических растений в теплице, процветает с десяток различных национальностей. Ночь выдалась ясной, и все же в скудном свете, сочившемся сквозь закопченные стекла стоявших на каждом углу газовых фонарей, пейзаж был едва различим. Какой-то вандал запустил булыжником в фонарь, ближайший к искомому нами адресу, и погасил его, поэтому нашему вознице, дабы удостовериться, что он точно привез нас в нужное место, пришлось слезть с козел и чиркнуть спичкой под кованым номером на двери.

– Это здесь, джентльмены, – бодро возвестил он, отбросив спичку и вернувшись к кэбу. – Хотя мне совершенно непонятно, зачем двум приличным джентльменам вроде вас посещать парня, что живет в такой дыре, – если только вы сами не объясните.

Оставив без внимания подразумевавшийся вопрос, Холмс вышел и вручил кучеру полкроны со словами:

– Там, откуда эта монета взялась, найдется и еще, если ты поставишь кэб за углом и подождешь нас.

– Вот это да! – воскликнул тот, пряча монету в карман. – Да за полкроны я согласился бы в одиночку похитить русского царя!

– Этого не требуется. Просто подожди за углом. – Когда экипаж с грохотом удалился, мой друг заметил: – Редко кто высказывается столь откровенно, как этот кучер, Уотсон. И он запел бы по-другому, если бы узнал, чьим наследником является человек, проживающий именно здесь, в этой дыре. Между прочим, вы не догадались прихватить свой револьвер?

– Я не думал, что он понадобится.

– Жаль. Что ж, у нас есть трости. – Холмс взял меня под руку. – Не тревожьтесь, старина. Вряд ли дело дойдет до открытого столкновения. Однако после того, что мы услышали об этом Хайде, лишняя осторожность не помешает. – Сказав это, он направился к низкой деревянной двери приземистого двухэтажного здания и постучал по доскам.

Нам открыла старуха в строгом черном платье с белым кружевным воротником и приколотой в центре незатейливой брошью из слоновой кости, которую она и теребила, изучая двух незнакомых мужчин на крыльце. Некогда ее туалет был весьма изящен, однако за прошедшие годы черный цвет начал выцветать до фиолетового, белый пожелтел, а слоновая кость разболталась в своей оправе из тусклого серебра. Интересно, что лицо над потрепанным воротником своим цветом и текстурой напоминало эту самую слоновую кость и вкупе с чистым серебром ее волос могло бы придавать пожилой женщине вполне благородный облик, если бы не алчный блеск в глазах да выражение явственного лицемерия. Быстро определив ее роль в хозяйстве, я возблагодарил судьбу за то, что нашей домовладелицей является миссис Хадсон. Навряд ли я бы доверил ключ от своих комнат созданию, подобному этому.

– Если вы ищете жилье, – сказала старуха, переводя взгляд с меня на Холмса и обратно, – то у меня есть комнаты наверху, окнами во двор. Оплата вперед – пять фунтов в неделю. И сразу предупреждаю: я не потерплю ни табака, ни собак.

– Мы вовсе не ищем жилье, милочка, а пришли с визитом, – ответил Холмс. – У вас, если я не ошибаюсь, есть жилец по имени Эдвард Хайд. Его-то мы и желаем видеть.

При упоминании этого имени старуха отшатнулась от дверей, словно увидела в руках у Холмса змею.

– Вы его друзья? – Она нервно задергала брошь, растягивая ткань, к которой та была приколота.

– Не понимаю, какое это имеет значение, – удивился Холмс.

– Хайда нету дома. Он часто так отсутствует, иногда подолгу. Я не видела его несколько дней. Заходите через неделю. – Она начала было закрывать дверь, но Холмс подставил ногу.

– А можно хотя бы осмотреть его комнаты?

На лице старухи отразилось возмущение его поступком и необычной просьбой, однако выражение сие быстро сменилось на алчное, когда Холмс поднес к ее глазам блестящий соверен. Хозяйка потянулась было за ним, однако отдернула руку и вновь принялась теребить брошь.

– Я не могу вам позволить этого, – произнесла она. – Джентльмен очень рассердится.

Старуха сказала это вполне спокойно, но черты ее исказились страхом. Ненависть и ужас, которые она испытывала к своему жильцу, были едва ли не осязаемыми. Что же за чудовище был этот Эдвард Хайд?

В голосе Холмса зазвучали грубые нотки:

– Очень хорошо, как вам будет угодно. Мы всегда можем получить ордер. Пойдемте, инспектор. – Он развернулся, и тут женщина схватила его за рукав.

– Что ж вы не сказали, что вы из полиции?

Она распахнула дверь. Холмс украдкой подмигнул мне и прошел внутрь.

Закрыв дверь, старуха принялась рассеянно вытирать руки о передник, не отрывая глаз от монеты в руке Холмса.

– Сэр, я бедная женщина, – осмелилась она.

Он отдал ей соверен.

– В оплату, естественно, входит и ваше молчание.

Старуха безрадостно хихикнула и бросила монету в карман передника.

– За это не надо платить, сэр. Хайд убьет меня, если узнает. Значит, у него неприятности? – Ее лицо оживилось любопытством. Когда же Холмс не ответил, она пожала плечами, взяла со стола подле двери лампу и связку ключей и, подобрав юбки, повела нас по выцветшему ковру, а затем по узкой и чрезвычайно скрипучей лестнице.

– Что за жилец этот Хайд? – спросил сыщик по пути наверх.

– Спокойный и платит всегда вовремя. Меня это устраивает.

– Однако он, кажется, не особенно хорошо себя зарекомендовал.

– Никто не хочет жить с ним под одной крышей, сэр.

– Вот как? И почему же?

– Если бы вы повстречались с ним хоть раз, то не задавали бы этого вопроса.

Остановившись у первой же двери в коридоре за лестницей, старуха отперла ее и толкнула.

– Вот они, сэр, всего две комнаты. Умоляю вас, делайте свое дело быстро и оставьте все, как нашли. – Она передала Холмсу лампу и спустилась вниз.

– Не противозаконно ли выдавать себя за полицейского? – спросил я своего друга, когда старуха оказалась вне пределов слышимости.

– А я вовсе и не говорил, что мы полицейские. Если хозяйка сама пришла к такому выводу, то с какой стати мне разубеждать ее? – Он обратил свое внимание на распахнутую дверь. – Пойдемте, Уотсон.

Весьма удивительно, но две занимаемые Хайдом комнаты, в противоположность остальному дому, оказались просторными и отделанными с тонким вкусом: пышный ковер на полу гостиной, совмещенной со спальней; тяжелые бархатные занавески на единственном окне; изысканная картина маслом на стене; а в ванной – серебряный таз на мраморной подставке. Из мебели здесь были: сервант, уставленный дорогими винами; бюро; столик на одной ножке; два кресла; а рядом с кроватью – высокий шкаф, в котором висело с полдюжины костюмов различной степени дороговизны, от сшитого из грубой шерсти до самого лучшего фасона, что могли предложить на Нью-Бонд-стрит. Одна вешалка была пуста.

– Его фрак, я полагаю, – заметил Холмс, указывая на нее. – Хайда здесь нет, а он, кажется, приобрел все разновидности одежды, требующиеся для джентльмена нашей расфуфыренной эпохи. Где бы он сейчас ни был, держу пари, это имеет отношение к светскому обществу.

– По тому, что я услышал сегодня об этом человеке, я не стал бы называть его джентльменом, – заявил я.

– Совершенно верно, Уотсон. В наши дни, увы, статус джентльмена, кажется, является более делом внешнего вида, нежели поведения. Порой мне кажется, что даже горилла не вызовет толков на каком-нибудь приеме в Уэст-Энде до тех пор, пока на ее манишке не появятся пятна, ну и, разумеется, если она правильно держит чашку.

– Во всяком случае, Хайд как будто человек с достатком.

– А почему бы и нет? Его благотворитель – один из богатейших людей в Лондоне. Однако мы здесь не для того, чтобы подтвердить его финансовую репутацию.

На полу в шкафу стояло в ряд несколько пар обуви. Холмс быстро осмотрел их все, расставил по местам и закрыл дверцу. После этого он взялся за обыск всерьез. Я отошел назад, чтобы не мешать сыщику, в то время как он принялся открывать ящики бюро, начиная с верхнего, и осторожно, чтобы ничего не сместилось, ощупывать их содержимое в поисках чего-то мне неизвестного. Изучая второй ящик, мой друг издал довольный возглас и извлек прямоугольный серый предмет, в котором я признал приходно-расходную книгу с начертанным на обложке названием одного из наших старейших и почтеннейших банковских учреждений. Холмс раскрыл ее, провел пальцем по обнаруженной внутри колонке цифр, присвистнул разок, а затем захлопнул и без всяких комментариев положил на прежнее место. Исследовав все ящики, он обратил свое внимание на комнату в целом.

Холмс ничего не пропустил, даже мусорную корзину в углу, содержимое которой перебрал руками, встав на колени. Он прощупал сверху и снизу подоконник и заглянул под кровать. Наконец достал карманную лупу и прополз вдоль кромки ковра, рассматривая его через стекло. Затем поднялся и убрал прибор в карман.

– Ну что… – начал было я, но Холмс приложил палец к губам.

Он повернулся и с озорным выражением лица прокрался на цыпочках через комнату к двери. Там он театрально замер, взявшись за ручку, а затем резко повернул ее и рывком открыл дверь.

В комнату, взметнув юбками, ввалилась старуха хозяйка и растянулась на полу.

– В следующий раз старайтесь подслушивать через замочную скважину, – с улыбкой посоветовал ей Холмс. – Полагаю, вы поднялись по лестнице по самым краям ступенек, где они скрипят не так громко. И подобрали юбки, когда оказались у двери, – ваше приближение напомнило мне закрытие лавки торговца шелками. – Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

Старуха сказала: «Вот те на!», поднялась, отряхнулась и развернулась, чтобы выйти.

– Одну минутку, – остановил ее Холмс.

Она замерла и уставилась на него. На лице женщины читались подозрение и возмущение.

– Что вы можете рассказать нам о перемещениях вашего жильца днем?

Выражение ее лица стало упрямым. Холмс вздохнул и протянул хозяйке дома еще одну монету. Старуха потерла ее о передник и бросила в карман, где она звякнула о другую, полученную от сыщика ранее.

– Днем Хайд никуда не ходит, – сообщила она. – Те несколько раз, что был здесь днем, из комнат никуда не отлучался. Он редко осмеливается выходить до темноты и возвращается почти на рассвете.

– Возможно, он работает по ночам?

Старуха злобно хмыкнула.

– Если только его работа заключается в том, чтобы просиживать всю ночь напролет в пивной да кутить. Я видела Хайда раз в таверне «У красавчика» на углу, когда ходила туда за порцией рома. Я ведь болею, понимаете ли. – Старуха поднесла руку к горлу и тоненько кашлянула.

– Спасибо. Это всё.

Мой друг взял лампу с бюро, куда поставил ее вначале, мы покинули комнату, и хозяйка заперла за нами дверь. У подножия лестницы Холмс отдал ей лампу, пожелал доброй ночи, и мы вместе вышли на морозный воздух улицы.

– Вот угол, а это, полагаю, и есть заведение «У красавчика», – заметил сыщик, указывая на весьма обшарпанный фасад пивной в двух домах от нас. – Не возражаете против глотка виски с содовой, прежде чем вернемся на Бейкер-стрит?

Я ответил, что не возражаю, и мы двинулись в том направлении.

– Не собираетесь поделиться со мной, Холмс, что вам удалось узнать? – спросил я нетерпеливо, после того как мы молча прошли с полдюжины шагов.

Он потер руки.

– Достаточно, чтобы захотеть узнать больше. Я выяснил, например, что у Хайда нет иного источника дохода, кроме подношений его знаменитого друга, и что относительно этих поступлений он отнюдь не проявляет бережливости. Далее, его пристрастия касательно женщин распространяются на низшие классы общества и находятся на одном уровне с его предпочтениями в развлечениях – все это значительно ниже того едва ли не королевского образа жизни в целом, который он ведет. Теперь физические особенности и привычки: ростом Хайд чуть выше полутора метров, он немного косолап и курит плиточный табак. Все остальное касательно этого человека по-прежнему остается загадкой.

Столь внушительный перечень поразительных фактов, собранных после краткого осмотра имущества Хайда, возбудил во мне любопытство, однако, прежде чем я успел поинтересоваться у своего товарища, каким же образом он пришел к подобным заключениям, мы переступили порог пивной и настало время попридержать язык.

Первым же моим впечатлением от сего заведения была мысль, что его владелец пытается экономить на газе. Внутри горело так мало ламп, что, пока мои глаза не привыкли к сумраку, я с трудом мог разглядеть собственную ладонь перед глазами. И даже потом, слегка освоившись, я, чтобы добраться до стойки, был вынужден положиться на уникальную способность Холмса видеть в темноте и позволить ему вести меня под руку между столами и стульями. Это был зал с низким потолком, пропахший пивом и опилками и набитый до отказа даже в столь поздний час. Атмосфера заведения представляла собой смешение голосов на множестве языков – одни звенели от веселья, другие пронизывало раздражение, остальные же растворялись в монотонном гуле полнейшей скуки. Возвышавшийся за стойкой здоровяк с массивной подвижной челюстью и копной темных волос, начинавших расти, казалось, прямо от бровей и не оставлявших места для лба, прервал разговор с пьяницей, ссутулившимся перед ним, и повернулся к нам.

– Что будем, приятели? – Несмотря на ист-эндовский сленг, по ужасному акценту кельнера было очевидно, что он немец.

– Мне – виски с содовой, и моему другу – то же самое, – ответил Холмс. После того как напитки были поданы, он продолжил: – Что-то нынче вечером я не вижу здесь еще одного своего друга, хотя слыхал, будто он частенько захаживает в это заведение. Эдвард Хайд не появлялся здесь в последнее время?

Выражение полнейшего отвращения исказило грубые немецкие черты в гротескной карикатуре. Кельнер схватил со стойки не отличавшуюся особой чистотой тряпку и свирепыми движениями огромной ручищи принялся полировать изрядно побитую поверхность.

– Давненько я этого типа не видел, – прорычал он. – А если вы его друзья, то советую вам подкрепиться да убраться отсюда подобру-поздорову. В своей пивной скандалов я не потерплю.

Брови Холмса поднялись:

– Он скандалист?

– Видите это зеркало? – Штюрмер, если только так его звали на самом деле[4], ткнул большим пальцем за плечо. Там за стойкой висело треснувшее зеркало, на котором была наклеена надпись «В кредит не обслуживаем». – В последний раз, когда ваш приятель был здесь, вспыхнула ссора, и, прежде чем я успел вмешаться, какой-то парень запустил в Хайда полной кружкой пива, а тот пригнулся, и вот результат. Я вышвырнул всех бузотеров вон и сказал им, что если увижу кого-нибудь из них здесь еще раз, то сломаю свой кий о его башку.

– А что, первым начал Хайд?

– Ну, винить его в этом, пожалуй, все-таки нельзя. Какой-то налакавшийся французик-клерк косо на него взглянул и обозвал словом, которое я не стал бы повторять при своей матушке, которая живет в Гамбурге. Хайд огрызнулся в ответ – я не слышал, что он сказал, он вечно так тихонько рычит, – и после этого вся заваруха и началась. От этого парня одни неприятности, и я рад, что от него избавился.

Холмс поблагодарил немца и расплатился за выпивку. По его предложению мы взяли стаканы и переместились от стойки за стол в углу, который как раз освободили две пьяные уличные проститутки.

– Судя по услышанному, – изрек Холмс, когда мы уселись, – Хайду не стоит выставлять свою кандидатуру на выборах. Особой популярностью он похвастаться не может.

– Я сгораю от любопытства, – начал я опять. – Совсем недавно мы с вами видели одни и те же вещи в комнатах Хайда, и все же, признаюсь, я не смог определить даже малую часть из того, что вы о нем узнали.

Мой друг улыбнулся и глотнул виски.

– Еще бы, Уотсон. У вас множество талантов, но наблюдательность и склонность к дедукции в их число не входят. Тем не менее все ключи были там, если знать, что искать.

– Тогда, быть может, объясните, как вы догадались, что у Хайда нет иного дохода, кроме предоставляемого Джекилом, и что он не отличается бережливостью?

– Здесь гордиться нечем – этот факт лежал практически на поверхности, и особой дедукции здесь не требовалось. Вы ведь помните, что я нашел его приходно-расходную книгу?

– Вы даже присвистнули, изучая ее.

– У меня были все основания отреагировать подобным образом. Остаток у Хайда отнюдь не маленький, и записи показывают, что он беспорядочно вносил значительные суммы в графу «приход». Их величина и нерегулярность исключают версию, что это жалованье: оклад редко бывает таким высоким и выплачивается на регулярной основе. А из того, что хозяйка рассказала о его отлучках, навряд ли можно сделать вывод, что у этого человека есть какая-то прибыльная работа. То, что эти суммы были получены в результате вложений, также маловероятно, поскольку цифры круглые, без добавочных фунтов, шиллингов или пенсов. Скорее уж денежные подношения. Далее, поскольку все взносы были одинаковы, я сделал вывод, что это подношения от одного и того же человека. Хотя признаюсь, что мой выбор Джекила в качестве дарителя основан лишь на догадке, но при подобных обстоятельствах он представляется самой вероятной кандидатурой.

– А расточительность?

– Одежду Хайд предпочитает дорогую, что, соглашусь, навряд ли является признаком беспечных трат. Однако когда я покопался в его мусорной корзине и обнаружил, что этот тип выкинул две совершенно новые, хотя и запачканные шелковые сорочки, совершенно не позаботившись отнести их в прачечную, то склонился к мысли, что он порядочный мот.

– Да, это представляется довольно простым. А что насчет его предпочтений в женщинах и развлечениях, а также королевского образа жизни?

– Что касается женщин, то сорочки, которые Хайд выбросил, были перепачканы двумя разными оттенками помады – оба можно купить в любой из дешевых лавок для женщин возле порта. Я изучил множество различных типов косметики, используемой прекрасным полом, и даже забавляюсь идейкой написать однажды монографию на эту тему. Пристрастия Хайда в развлечениях я также отнес к низким после того, как нашел в корзине не менее девяти корешков билетов в один из наших сомнительных театров-варьете на Бакс-Роу. Человеку, возвращающемуся туда вновь и вновь, должно нравиться то, что он смотрит. Ну и об образе жизни: это очевидно из того, как небрежно относится Хайд к своему гардеробу, а также из того, что он постоянно снимает деньги со счета в банке, дабы удовлетворить свои потребности.

– Остаются его рост, косолапость и любимый табак.

Холмс улыбнулся.

– Да ладно вам, Уотсон. Вы, несомненно, сообразили, что только низкорослому человеку будет удобно в одежде размера Хайда. И вы не могли не заметить, что подошвы его обуви более остального стерты по внешним краям мысков, что говорит об отклонении стоп.

Я покраснел от смущения.

– Представьте, Холмс, я этого не заметил, хотя и должен был. Ну а табак?

– Плиточный, или моя монография о распознавании табачных сортов по виду пепла написана впустую. Зеленовато-серые остатки, которые я нашел под кромкой ковра, могут быть только от него. А это еще что такое, черт побери!

Причиной сего восклицания послужило драматическое появление в пивной одинокой фигуры – очень маленького мужчины, едва ли не карлика, в смокинге вкупе с начищенным цилиндром и накидкой на алой подкладке, которая развевалась сзади, пока он стремительно шел от двери, а затем обвисла вниз, когда незнакомец остановился посреди зала, сжимая трость и бросая по сторонам яростные взгляды. У него были крупная голова и худое волчье лицо, отмеченное расширенными ноздрями и бровями, воспарявшими над переносицей подобно крыльям летучей мыши и исчезавшими в тени полей шляпы. Помимо этих черт, лицо незнакомца было вполне заурядным – за исключением того, что я по какой-то неведомой причине возненавидел его с первого же взгляда.

Мне нравится думать о себе как о человеке, ни в коем случае не идущем на поводу у собственных эмоций. Но тут, увы, придется со стыдом признаться: как скорбное лицо Дж. Дж. Аттерсона завоевало мою симпатию еще даже до того, как адвокат изложил свою проблему, так и вид этого незнакомца возбудил во мне странную ненависть; ничего подобного я не ощущал с тех пор, как три года назад пуля из винтовки гази едва не отняла у меня жизнь в битве при Майванде. То была какая-то первобытная эмоция, не имеющая ни малейшего разумного основания и именно поэтому столь непоколебимая.

– Где преступники? – взревел коротышка.

Несмотря на громкость, голос его звучал как неприятный пронизывающий шепот, словно по заржавевшей стали водили напильником. Все посетители пивной уставились на него. Его убийственный взгляд прочесывал зал, пока не упал на Холмса и меня, и блеск его глаз тут же стал еще более угрожающим.

– Вот они, проклятые негодяи!

В два прыжка незнакомец оказался у нашего стола. Минуту он стоял, напряженно переводя взгляд с меня на Холмса и с шумом выпуская воздух из изогнутых ноздрей.

– Кто из вас вожак? – с вызовом бросил он.

– Вы, я полагаю, Эдвард Хайд? – сказал Холмс, поднимаясь. Он возвышался над пришельцем едва ли не на полметра.

– А, так это ты! – Карлик осторожно отступил на шаг, поигрывая тростью как дубинкой. У него были короткие руки, мускулистые и покрытые волосами; они напомнили мне, если уж приводить для сравнения еще одно животное, обезьяньи лапы. – Ты и твой сообщник сегодня ночью заходили в мои комнаты без разрешения, и не пытайся этого отрицать. Я почувствовал запах сгоревшего масла. Когда я поставил свою хозяйку перед фактом, она раскололась и все рассказала. Старуха подробно описала вас обоих и сказала, что вы ушли в этом направлении.

– Я – Шерлок Холмс, а это мой друг и коллега доктор Джон Уотсон. Мы уже давно жаждем познакомиться с вами, мистер Хайд. Не присоединитесь ли к нам за виски с содовой, пока мы не обсудим все как джентльмены?

– Как джентльмены? Да вы простые взломщики! Сэр, я требую сатисфакции! – Он поднял трость.

Я вскочил на ноги, готовый встать на защиту своего друга. Холмс покачал головой и махнул мне рукой.

– Спасибо, Уотсон, но я вполне справлюсь сам. – Он принял боксерскую стойку.

Какую-то мучительную минуту мне казалось, что эти двое действительно сцепятся. Раздался скрежет стульев, это сидевшие рядом посетители стали покидать свои столы. А возле нашего Холмс и Хайд готовы были наброситься друг на друга, словно драчливые бараны. Но прежде чем хоть один из них успел сделать какое-то движение, из-за стойки уверенными шагами подошел Штюрмер с полуметровым обрезком кия, налитым с одной стороны свинцом, и что есть силы вдарил им по столу между противниками. От взрывоподобного грохота оба так и подскочили на месте.

– Я сказал: никаких драк! И видит бог, я не шучу! – От раскатистого голоса немца даже стаканы задребезжали. Он перехватил мой взгляд. – Забирай своего друга и уходи. Я задержу Хайда, пока вы не скроетесь из виду. Что будет потом, меня не касается. Schnell![5]

Повторять дважды хозяину пивной не пришлось. Мы с Холмсом схватили свои шляпы и трости и устремились к выходу, пока Штюрмер при помощи дубинки удерживал взбешенного Хайда.

– Теперь вы можете оценить мою предусмотрительность, старина, – заметил Холмс, когда мы сели в кэб, поджидавший за углом. – Когда намереваешься совершить преступление, хорошо спланированный побег – уже само по себе вознаграждение.

То была последняя попытка придать нашей ночной деятельности легкомысленный характер. По дороге домой знаменитый сыщик погрузился в глубокую задумчивость.

– Здесь замешаны темные силы, Уотсон, – изрек он, вперив взгляд в окружавший кэб сумрак.

Я не ответил, ибо пытался, применяя методы своего друга, разобраться, чем вызвана моя собственная, прямо скажем, удивительно примитивная реакция на личность Эдварда Хайда. Его наглые угрозы не имели к этому ни малейшего отношения, поскольку мое крайне негативное мнение об этом человеке формировалось прежде, чем я узнал, кто он такой и на кого обращен его гнев. Как я ни старался, мне удалось лишь вспомнить следующий детский стишок, который до этой ночи мне казался полнейшей чушью, но теперь обрел глубочайший смысл:

Я не люблю вас, доктор Фелл,

Причин чему не усмотрел;

То знаниям моим предел:

Я не люблю вас, доктор Фелл[6].

IV. Глухие стены и ореховая морилка

– Во всяком случае, мы не умрем с голоду, – объявил мой товарищ, стоило нам вернуться домой и зажечь газовую лампу. – Миссис Хадсон – настоящее сокровище среди хозяек.

Причиной его похвалы послужил ужин из холодной птицы, выставленный в наше отсутствие на буфете. Мы принялись за еду, запивая ее бургундским вином – это была не та ночь, в которую можно было насладиться более мягким воздействием портвейна, – и какое-то время ужинали молча. Наконец я спросил:

– И что теперь, Холмс?

– Спать, – ответил он. – Нужно как следует выспаться, ибо завтрашний день обещает быть весьма напряженным для нас обоих. Вы, например, – если мои советы чего-то стоят – нанесете визит в свой клуб и возобновите старые знакомства. Вы слишком долго там не были, Уотсон.

– А чем займетесь вы?

– А я как только смогу обеспечу работой городских извозчиков и посещу банк, архив, Скотленд-Ярд и прочие места, пытаясь разузнать историю жизни Эдварда Хайда, известного гуляки и наследника состояния Джекила. Как говорится, «знай врага своего», Уотсон, ибо мы, несомненно, нажили в его лице врага.

– Но состояние вашего здоровья… – начал было я.

– …Ничуть не ухудшится от бодрой прогулки по Лондону, – закончил он. – Вы ведь, Уотсон, вечно браните меня за то, что я не делаю физических упражнений. Это пойдет мне на пользу.

– При условии, что вы не перестараетесь.

– Мой дорогой друг, меня изнуряет именно бездеятельность. – Холмс поднялся из-за стола. – Ну, пора в объятия Морфея, и весьма надеюсь, что ко времени нашего следующего разговора мы уже будем располагать прочным фундаментом сведений, на котором сможем выстроить кое-какие устойчивые заключения.

Однако меня не обмануло его внезапное желание отправиться на боковую. Правда, я тоже удалился к себе, но даже долгое время спустя, лежа без сна и обдумывая причудливые отношения доктора Джекила и мистера Хайда, я чувствовал запах табака и слышал размеренную поступь Холмса, расхаживавшего туда-сюда в спальне, расположенной этажом ниже моей, со своей неизменной трубкой и размышлявшего над загадкой на интеллектуальном уровне, несомненно, много выше моего собственного. Учитывая состояние здоровья моего друга, подобное времяпрепровождение в столь поздние часы представляло определенную опасность, однако у меня совершенно не было настроения спорить с Холмсом и в очередной раз выслушивать его доводы. Я так и заснул под эти монотонные шаги.

Когда я проснулся следующим утром, Холмс уже позавтракал и ушел, оставив на буфете записку, в которой напоминал о совете, который дал мне прошлой ночью. Однако, поскольку дождь на улице лил как из ведра, я решил воздержаться от посещения клуба и вместо этого принялся за чтение. Было примерно пять часов, когда дверь открылась и на пороге показался мой друг с мрачным выражением лица. Он вяло кивнул мне в знак приветствия и рухнул в свое плисовое кресло.

– Полагаю, вы вернулись из Банка Англии? – сказал я, пряча, боюсь, проказливую улыбку за книгой, которую читал.

Холмс посмотрел на меня в некотором удивлении. Наконец тоже улыбнулся, несмотря на очевидную усталость, и спросил:

– Что навело вас, Уотсон, на эту мысль?

Я наслаждался его реакцией. Не так-то часто мне удавалось впечатлить знаменитого сыщика, и потому сейчас было особенно приятно, что в кои-то веки я взял верх над ним в его же собственной игре.

– Элементарно, Холмс, – объявил я, закрыв книгу и отложив ее в сторону. – Ночью вы упомянули, что одним из мест, которые вы планируете сегодня посетить, является банк. А когда я последний раз проходил мимо Банка Англии, улица перед ним была перекопана и завалена характерной густой красной глиной из-под мостовой, образец которой пристал к подошве вашего левого ботинка. Вы ее не обходили, потому что у вас было дело в самом банке.

Пока я говорил, Холмс изучал упомянутую подошву. Потом опустил ногу и в восторге хлопнул ладонью по коленке.

– Великолепно! Послушайте, Уотсон, изучение глубин вашей проницательности – бессмысленное занятие. Кажется, я никогда не доберусь до их дна. Ваши наблюдательные способности всегда были превосходны, но теперь вы научились применять их на практике. С чем и позвольте вас поздравить.

– Значит, я оказался прав? Вы были в Банке Англии?

– Нет, я и близко не подходил к этому учреждению.

Я изумленно уставился на него.

– Но глина!

– Не глина, краска. Маляры заканчивали вывеску над входом в «Лавку Брэдли», когда я зашел туда купить табака и имел неосторожность вступить в пятно краски. Но не унывайте, старина. Ваши рассуждения – единственное светлое пятно в сегодняшнем совершенно безрадостном дне. Вы меня порадовали.

Я кивнул, ибо именно этого и добивался, хотя отнюдь не подобным образом.

– Значит, ваши расследования не принесли результатов?

– Напротив, в этом плане они оказались весьма щедры, до некоторой степени. – Холмс извлек кисет и принялся набивать трубку.

– А дальше?

– Ничего. Я заходил в банк, в котором Хайд держит счет и название которого вы бы установили, если бы не угодили в распространенную ловушку и не позволили одной улике затмить вашу память. Кассир, которого я расспрашивал, отвечал на мои вопросы неохотно, пока я не дал ему понять, что заключил сделку с Хайдом и хочу удостовериться в платежеспособности этого джентльмена. Тогда язык у него развязался. Судя по всему, Хайд открыл там счет год назад. До этого счетов у него не было.

– Нельзя сказать, что это очень необычно.

– Дослушайте сначала. После этого я отправился в архив в Уайтхолле и провел там за поисками три с половиной часа, но так и не обнаружил упоминания имени Эдварда Хайда ни в одном из документов. Кем бы этот человек ни был, родился он явно не в Англии, равно как и не владеет здесь никакой собственностью под этим именем. Отсутствуют сведения о нем и в картотеке Скотленд-Ярда. Оставалось только одно место, где можно было попытаться что-либо выяснить, и представьте, как мне не хотелось отправляться туда снова после нашего ночного приключения. К счастью, преследуемого нами зверя и сегодня не оказалось дома, но мне стоило немалых денег выудить интересующие меня сведения из его хозяйки. Сегодня она показалась мне до смерти запуганной, Уотсон. Боюсь, жилец поставил перед ней грозный ультиматум, запретив в дальнейшем иметь какие-либо дела со мной. Благодарение небу за образ нашей всемилостивейшей королевы, который в конечном итоге перевесил его аргументы.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Сноски

1

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель и мемуарист, автор «Жизни Сэмюэла Джонсона» (1791), которую часто называют величайшей биографией на английском языке. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Фамилия Хайд (Hyde) созвучна английскому hide – «укрытие», «тайник».

3

Фон Борк – немецкий агент, персонаж рассказа Конан Дойла «Его прощальный поклон» (1917).

4

Ирония заключается в схожести написания фамилии кельнера и названия его заведения – Stürmer (что означает «буян») и «Stunner’s».

5

Живо! (нем.)

6

Четверостишие Тома Брауна (1662–1704), английского переводчика и сатирика, вошедшее в сборник «Стишки Матушки Гусыни».