Ольга Паволга, Михаил Перловский

Стеклобой

без которых книга вышла бы раньше, но была бы совсем другой

Глава 1

– Лермонтова любишь? – неожиданно заговорил водитель. – Видал красоту? – Он постучал костяшкой по боковому стеклу. – В гусарском полку служил, и доска есть, хочешь остановимся?

– Некогда, – ответил Романов, не поворачивая головы.

Знал он, что там за красота – в отражении стекла, растягиваясь и сжимаясь, проплыла красно-белая полуразрушенная махина посреди местечка Селищи. Два казарменных флигеля с севера и юга, бесконечные стены обнимают манеж, заросший высокой травой. На месте церкви – колонны и рухнувшие перекрытия, по крошащимся камням можно спуститься до подземной речки. Он помнил это место – так сильно он никогда больше не напивался. Его первая попытка попасть в городок, но дальше этих Селищ он тогда проехать не смог, струсил. А Лермонтов тут ни при чем.

Проснулся он под лязг распахнувшихся дверей «Газели», было слышно, как водитель выгружает из кузова коробки.

«Еще две коробки и начну помогать», – принялся считать Романов и уснул окончательно.

Глаза он открыл в полной тишине. Спать больше не хотелось. Машина стояла в большом дворе между солидных пятиэтажных домов, и солнце расстреливало его вещи и коробки с архивом, выстроенные в высоченные башни. Романов присвистнул и собрался щедро расплатиться с водителем, испытывая стыд, смешанный с облегчением. Но водитель взял положенную сумму, а остаток сунул Романову в нагрудный карман. Затем залихватски козырнул, прыгнул в кабину и уехал.

Майское солнце припекало. Романов отодвинул в тенек свое кресло, вписавшееся в уютный пейзаж двора, и устроился поудобнее. Наконец-то можно было вытянуть ноги – с самого Питера он ехал втиснутым в кабину и чувствовал себя как сложенный зонт. Двор был пуст, квартирная хозяйка его не встречала – наверное не дождалась. Он оглядел свои вещи и ему показалось, что это он сам разложен по двору в подписанных коробках под взглядами новых соседей.

В коробках были книги и архив – только самое важное. Зато старинные кресло и зеркало из бабушкиной квартиры превращали бегство из Питера в настоящий переезд по всем правилам. Смысла переть их с собой, конечно, не было никакого, но они – гарантия, что Романов не позволит себе сразу вернуться. Где кресло – там и дом.

Романов заметил, что бумага, в которую было завернуто зеркало, надорвана с угла, и он, сам не зная почему, сорвал ее целиком. Солнце яростно ударило в прохладное еще стекло, и блик прыгнул в чьи-то окна. Романов повернул зеркало так, чтобы в нем отражался весь двор и остался доволен композицией. Он закурил честно заслуженную сигарету, проверил телефон – сигнала по-прежнему не было – и вышел через арку на улицу, чтобы размяться.

Около перекрестка, прячась за трансформатор, стоял мужик в полосатой пижаме и тапочках. Он то и дело поглядывал на дорогу, явно ожидая чего-то. Романов прислонился к арочной стенке, с удовольствием затянулся, щурясь от солнца, и принялся наблюдать. Мужик был упитанным и довольно лопоухим, в руках он держал мешок, который шевелился и издавал животные звуки. Через пару минут из-за поворота выехал и остановился на светофоре древний грузовик. Пижамный, пригнувшись, быстро засеменил к кузову и, встав на цыпочки, аккуратно положил туда мешок. Из кузова мявкнуло, грузовик сорвался на зеленый, оставив бензиновый шлейф, а пижамный, торопливо шаркая ногами, направился во двор.

Докурив, Романов вернулся и обнаружил, что пижамный с большим интересом рассматривает его имущество, водит пальцами по резной раме зеркала, и даже нюхает его с обратной стороны. Зеркало, что и говорить, было великолепное. Романов и сам, увидев его впервые, обомлел: массивная рама из красного дерева была украшена тонкой резьбой, где сплетались ветки и стебли диковинных растений, превращаясь в рога волшебных оленей. Мутноватое серебристое стекло завораживало – все, что в нем отражалось, становилось прекраснее, и трудно было отвести от него взгляд.

– Доброе утро, – энергично поздоровался Романов. Ему захотелось спугнуть пижамного.

– Целоваться не будем, козырьки мешают, – хохотнул тот и перекинулся к креслу. – Ты к нам, в какие апартаменты? Масштабный ты, – протянул он, оглядев Романова с ног до головы, – хорошо хоть, потолки у нас высокие, правда, дверные косяки все-е-е твои будут. – Он проверил своей лапищей кожаное сиденье на мягкость, а потом плюхнулся в кресло, слегка подпрыгнув. – Ну как, нажимается? Работает? Каждое утро теперь мебеля прогуливать будешь?

– Где-то на втором этаже, – коротко ответил Романов на первый вопрос.

Он сделал очередную попытку отыскать в телефоне сеть. От мелькающих полосок на пижаме уже рябило в глазах, к тому же стоптанные тапки у этого типа давно слетели, и перед Романовым то и дело маячили желтые круглые пятки.

Пижамный заметил романовский взгляд:

– Не смотри на мое неглиже-декольте, надо так, положено мне. Инструкция! С кнопками не пошутишь, как там говорится – «то всё – то, а потом вдруг раз – и это». А это – балласт, чтоб не потонуть! – он звонко хлопнул по животу и, не дав Романову ответить, вскочил и стал оживленно перебирать пальцами корешки книг. После чего кивнул на трубку:

– Можешь сразу выбросить, мертвая зона.

Романов нахмурился, назло сделал еще несколько попыток и спросил:

– Я ищу свою квартирную хозяйку, Щур ее фамилия, не знаете, как ее найти?

– Эта сама тебя найдет…

Пижамный еще раз погладил кресло:

– Хорошо, что тебя встретил, а то скукотища. Я на Кубу хочу, всекаешь? Знаешь, какая там рыбалка? Акулы, – мечтательно добавил он. – И вот каждое утро – котят найди, котят поймай, котят отправь, – он противно заныл. – И обязательно трехцветных!

Романов непонимающе посмотрел на него.

– Ну только на них работает, – пижамный подошел ближе. – Кстати, Борис Альфредыч! – он протянул лапищу Романову.

– Дмитрий Сергеевич, – с нажимом ответил Романов и, неосторожно отступив, задел плечом большую сумку, немедленно рухнувшую с коробок. Из сумки посыпались кубики, красный мяч откатился к качелям. Понятно, детскую сумку по ошибке пихнули в его машину вместо дачного грузовика.

Романов, кряхтя, взялся собирать кубики, мысленно прицельно швыряя их в голову Бориса Альфредыча.

«Надо бы заодно укоротить башню из коробок», – подумал он и взялся за верхние этажи. Собрание сочинений Мироедова, второе издание собрания сочинений Мироедова, издание сочинений Мироедова исправленное и дополненное, с комментариями современников и письмами к женам, материалы к диссертации, архивные карточки. Ставя на землю ящик со слайдами, Романов услышал неожиданно глухой, хлопающий звук. Он удивленно оглянулся: возле качелей, придавив лапой лопнувший мяч, лежала большая лохматая собака.

Борис замахал пухлой ладонью пожилому дядьке в жилете с тысячью карманов, который спешил к ним от дальнего подъезда.

– Нас зовут Оливия, – задыхаясь от быстрой ходьбы, сообщил тот Романову. – Мячи в нашем дворе детям давно не покупают. Главное, сама же от громких звуков в обморок падает, – мужчина замахал на собаку платком. – Меня зовут Петр Пиотрович, Пиотрович – это фамилия, – он подмигнул, – а живем мы в двадцать пятой.

– Митя, – улыбнулся Романов.

Собака подошла и ткнулась ему в ноги. Сосед обхватил ее под животом и заговорил утробным голосом:

– Ты погуляла, ты большая собака-сенбернар, и теперь мы пойдем завтракать, да, моя рыбка? Не любишь, не любишь ты, когда я с другими по ночам гуляю. Другие противные собаки, да, моя хорошая, а я каждую ночь с ними? – он вздохнул, грустно посмотрев на Романова. – А никуда не денешься, жмешь, что дают, такие правила.

Рыбка чихнула и потащила Петра Пиотровича за собой к дому, тот послушно пошагал за ней.

– Бедный Петро, за ребенком ехал, за девочкой, всекаешь? – ухмыльнулся пижамный.

– Бооря! Бориииис! – раздалось откуда-то сверху.

Романов поднял глаза – в окне пятого этажа стояла крупная румяная женщина, как говорила бабушка, «в позе сахарницы».

– Смотри мне, даже не думай, – пижамный, перехватив взгляд Романова, дернул его за рукав. – Бегу, Галочка, лечу! – пропел он, втянул живот и засеменил к подъезду.

Романов уселся в кресло и его, видимо, разморило на солнце, потому что перед глазами опять закрутились ректор с выговором – «сначала вы публикуете статью, потом хотите отчислить свою же аспирантку», профессора, мрачно смотревшие исподлобья, и сама аспирантка Алла, без разрешения тиснувшая в журнал его эссе о Мироедове – «это гениально, Дмитрий Сергеевич, это докторская». Вновь накатило бессильное бешенство после кафедры. А затем он вспомнил пацанов, которых бабушка Варвара Николаевна увозила под вой школьных матрон в деревню.

Романов давно заметил, что мысль о пацанах останавливает все прочие размышления, как единственный гордый пешеход на большом перекрестке в центре города, который идет на свой законный зеленый свет, и все уступают ему дорогу.

Когда-то он пытался советоваться насчет пацанов с Максом, у которого не было ни детей, ни мыслей о том, чтобы они у него появились. Романов читал статьи о воспитании, но они ничего не говорили про его случай. Одинаковых детей не бывает, он это понимал, люди по-разному видят даже цвет неба; но эти двое были уж совсем ни на кого не похожи. «От них можно сойти с ума», – втолковывал он Максу, и тот отрывался от плазмы, на которой шел футбол, слушая его внимательно и как-то напряженно, чего за ним обычно не водилось. Романов хотел объяснить, что лично в его детстве каждое событие доставало до самого дна, заполняло его всего, и все на свете ему было интересно. Деревья, жуки, пироги с капустой, велики, речка, дождь, дохлые кошки, предатель Катенин из параллельного. Он радовался весь и ревел весь, любил что-нибудь собой целиком. У нового перочинного ножика появлялся двойник, который холодел где-то за грудной клеткой, и куда бы Романов ни шел, что бы ни делал, все его тело пело «новый ножик!» Это уже потом все постепенно перестало доставать до дна и останавливалось посередине, а теперь вот с трудом опускается ниже горла. А эта парочка с самого начала видела только друг друга, и им был нужен только их мир, сложный и пугающий.

Романов вздрогнул и увидел, что перед ним стоит весьма немолодая, высокая, очень худая женщина в темном платье с высоким воротником. Острым кулачком она постукивала по спинке кресла, рыжие волосы горели на утреннем солнце. «Квартирная хозяйка», – сообразил Романов, и вдруг на месте ее имени в памяти образовалась коварная проталина. Александрия Петровна? Александрина? Александра? Он посмотрел на глухой воротник платья и понял, что любая неточность в этом вопросе, пожалуй, превратится в целое преступление.

– Александрина… эээ… Петровна? – он невольно сощурил один глаз, улыбаясь, как бы одновременно прося извинения за опоздание и за вероятный промах с именем.

– Здравствуйте, голубчик. Александрия Петровна, – сказала она, игнорируя его улыбку. – Моя фамилия Щур. Многим удается запомнить с первого раза.

Слова она произносила подчеркнуто медленно, твердо, чуть сипло:

– Предлагаю вам подняться в квартиру и обсудить детали, основные правила и порядки. Если вас все устроит, мы подпишем бумаги, хотя должны были сделать это три часа назад.

Ее голос пронизывал насквозь, и Романову казалось, что он стоит в мокрой одежде на ветру. Он невольно поежился, но тут же одернул себя и с напускной веселостью произнес:

– Пожалуй, я захвачу пару коробок?

Следовало бы, конечно, извиниться и наладить контакт с лагерем противника, но в таких ситуациях он всегда терялся.

Александрия Петровна улыбнулась и ответила холодно:

– Конечно, голубчик, я подожду. Куда мне торопиться? Мы здесь только ради вашей персоны. Прошу вас, не обращайте на меня внимания и перетащите весь свой скарб. Меня здесь как будто бы и нет.

Вот же ведьма старая, вдруг разозлился Романов. Это он дал лишний круг на «Газели»? Он виноват, что дорог в районе нет?! Вместо извинений хорошо было бы поставить старуху на место, но он, по своему обыкновению, сыграл дурачка. Как обычно и поступал, когда следовало проявить характер.

– Правда? Вот спасибо, я быстренько все заброшу, а вы пока присядьте. Пожалте ключи! – он широко и лучезарно улыбнулся, прижав одну руку к груди, а другую протянув к Александрии Петровне.

Александрия Петровна едва заметно выдохнула от возмущения, но взяла себя в руки и осторожно присела на краешек романовского кресла. Пока Романов возился с коробками, она с явным интересом разглядывала зеркало и изредка подносила к носу маленький серебряный флакончик, висевший у нее на груди.

Уже через четыре коробки Романов отчаянно пожалел о своей выходке, спина разламывалась. Связка ключей оттягивала карман и напоминала набор надзирателя Бастилии. Он еле разобрался с десятком замков, врезанных в массивную деревянную дверь. Сил на отпор в разговоре с хозяйкой не хватало. Взмыленный, он только успевал уворачиваться.

– Как настроения в Санкт-Петербурге? Жизнь в культурной столице, как я вижу, не на всех сказывается… – комментировала Александрия Петровна.

Пятая коробка, подъезд, пролет, порог.

– …положительно. И молодой человек заставляет ожидать даму в возрасте, – любезным змеиным тоном заканчивала старуха, встречая возвращающегося Романова.

«Митенька, она примет тебя как родного!» – мысленно передразнил бабушку Варвару Романов. С другой стороны, мог бы и сам найти себе жилье, не маленький.

Зона действия голоса Александрии Петровны заканчивалась у подъезда, и он старался преодолевать это расстояние как можно быстрее.

– Должна заметить вам… – тут старуха запнулась. – Вы что же, изучаете творчество Ивана Андреича? – она слегка приподняла бровь, заметив название коробки, и пристально посмотрела Романову в глаза.

– Так точно, – расслабился Романов и, кряхтя, разогнулся. Не так уж он безнадежен, классик, видимо, всех объединяет.

– Похвально, – немедленно отреагировала Александрия Петровна. – Значит, ваше образование достигает четырех классов средней школы.

Романов устало промолчал. Опять с ним говорили как с восьмиклассником, пойманным в школьном туалете с сигаретой, и он не мог отыскать достойного ответа. Проходя мимо зеркала, он невольно посмотрел на себя, как будто хотел убедиться, что заслуживает серьезного отношения. Восьмиклассника, конечно, не было и в помине. А был давно не бритый, взъерошенный и вспотевший худощавый мужчина, очень высокого роста, лет сорока, а по утрам даже сорока пяти. Ну, узкое лицо, ну, тонкие губы, зато глаза с прищуром, и если не сутулиться… Романов вздрогнул, когда заметил в зеркале строгий взгляд Александрии Петровны.

– Синяки под глазами вам идут, – она презрительно оглядела его с головы до ног.

– Коробки, кажется, все, – он посмотрел по сторонам. – Хотите, я донесу вас на руках в знак примирения? – он сделал вид, что хватается за ножки кресла.

Александрия Петровна возмущенно вскочила на ноги.

«Так тебе, Ящер Щур ты великосветский. Пращур всего живого», – подумал Романов.

В подъезде было прохладно и пыльно, солнце лежало на ступеньках аккуратными квадратами, эхо от каблуков Александрии Петровны отлетало воздушными шариками высоко вверх.

В квартире Романову понравилось – окна с основательными подоконниками, щедрые трехметровые потолки и гостиная с размахом. Масштаб второй комнаты оценить не удалось – дверь была заперта.

– Итак, Дмитрий Сергеевич, вот основные пункты.

Я хочу, чтобы вы ознакомились и подписали этот документ, – услышал Романов голос старухи.

– Кровью? – улыбнулся он, высунув голову из кухни.

Хозяйка многозначительно молчала. Он выглянул в окно – возле булочной разгружали фургон с хлебом – и вернулся в комнату. Стараясь не поднимать глаз на Александрию Петровну, гордо стоявшую с поджатыми губами, Романов расправил плечи, нахмурил брови и приступил к чтению.

Помимо обычных пунктов о выплатах, электрическом счетчике и пожарной безопасности, из бумаг следовала странная вещь. В квартире нельзя было мыть окна. Романова, конечно, подмывало сострить, что он приехал сюда с исключительной целью вымыть окна, и что он категорически против таких бесчеловечных ограничений, но тут он увидел последний пункт: «Проживающий обязуется съехать по истечении трех месяцев со дня заселения, как бы ни сложились личные обстоятельства исполнения».

Романов опешил, но, незаметно вдохнув поглубже, спросил, ничем себя не выдав:

– Мне вот здесь непонятен последний пункт…

– Что именно вас смущает, голубчик? – Александрия Петровна подалась к листку, пытаясь заглянуть в него. – Вы что, не знали о сокращении срока?

– Да, я не знал об этом. И еще о том, что такое «исполнение», «личные обстоятельства», и почему я должен съезжать в принципе… – он почувствовал себя идиотом в регистратуре поликлиники или приемной, где, как обычно, что-то перепутали именно в его документах, поэтому к концу фразы для уверенности повысил голос.

– Дмитрий Сергеевич! В чем дело? – испуганно посмотрела на него Александрия Петровна.

– Вот и я хочу знать, в чем, собственно, дело, – заводясь, продолжал Романов.

– Вы вообще вставали на учет? Кто вас регистрировал? Вы от Милонаса? – Александрия Петровна с недоверием оглядывала Романова с ног до головы, как будто видела его впервые.

– Я от чего?! Никто меня не регистрировал! Я просто хотел снять квартиру! – почти закричал Романов.

– Это ошибка, к нам нельзя попасть без регистрации, тем более не встав на учет у Милонаса, – мгновенно успокоившись, стальным голосом произнесла Александрия Петровна, захлопнула папку с документами и направилась к двери.

– Завтра в девять утра вы должны быть у меня в приемной. Прачечный переулок, двенадцать. Поднимайте оставшиеся вещи, заселяйтесь, все документы вы подпишете завтра, и не вздумайте куда-нибудь уехать без регистрации…

– У Милонаса, – закончил Романов угрюмо.

– Вот именно. До свидания, Дмитрий Сергеевич, – дверь за ней хлопнула, и звук раскатился по квартире.

Глава 2

Романов прошелся по квартире, обнаружил, что в комнате есть громоздкий шкаф, темного дерева, с медными ручками и орнаментом, захватившим всю поверхность дверей. «Вот и пара зеркалу», – по-хозяйски отметил он. Оказалось, что кровати нет, но есть скрипучая раскладушка, спрятанная за холодильник. Он потер щеку – пора было бриться. Еще миллиметр-другой и будет поздно. В предотъездной суете он потерял бдительность. Романов не верил в приметы, кроме одной – если он запускал щетину, обязательно происходили гадости. Он просыпал экзамен, хотя заводил два будильника, его рейс отменяли, и он уезжал из аэропорта, а рейс назначали обратно, паспорт пропадал, машина ломалась, трубы текли.

Он уселся на нагретый солнцем деревянный пол и открыл черную потрепанную папку с завязками из коробки «Биографии», ту, главную. И как всегда его мгновенно выключило из окружающего мира, как будто кто-то невидимой рукой отсоединил контакты. Выписки из полного собрания сочинений Мироедова, отрывки из воспоминаний друзей, дальних родственников и жен, комментарии к третьему изданию и комментарии к комментариям. Он мог бы запросто прожить его жизнь, работать запасным Мироедовым, подменять по праздникам. С первого курса Романов сросся с довольно неприятным типом, умершим лет за шестьдесят до его собственного рождения, и никуда уже от него не денется.

Он давно заметил, что классик сам менялся с годами, причем не от новых фактов, все еще всплывающих, а от того, что происходило с Романовым, от того, куда направлялся его пристальный взгляд. Так что влияние можно считать взаимным.

В худшие дни Романову казалось, что все зря, никакой тайны нет, он впустую потратил два десятка лет, дыша пылью в архивах и прочесывая провинциальные музеи. Но иногда большая, красивая и складная история сияла перед ним – его собственное чудо, которое он скоро предъявит миру.

А началось все просто. С отцовской библиотеки, набитой биографиями великих людей, и разговоров с ним о правилах жизни бездарности в этом мире. То есть его, Романова, жизни. Единым фронтом шли Макиавелли, Чингисхан, Суворов, королева Елизавета, Да Винчи, Шекспир, Дали – и он должен был трезво отличать кто из них был гений, а кто приспособился выживать в отсутствии дара. И раз уж Романову придется выживать, лучше сразу примериться к этому миру, выучить что и как устроено, не лезть напролом, а брать усердием, хорошими знакомствами и располагающей улыбкой. Романов мало что понимал из этих лекций, кроме одного – будет тяжело.

Может быть, поэтому у него и родилась идея посмотреть в перевернутый бинокль надоевших мемуаров и выяснить, как и откуда возникает это благословение – талант. История должна – он был уверен – хранить случаи, когда ничего рождением не было определено, когда дар взрывался в человеке позже, внезапно, вдруг, и сиял, уже не угасая, до конца.

Той зимой он сутками просиживал в библиотеке над жизнеописаниями двух поэтов, но ничего из этих биографий, отлитых в бронзе и высеченных в граните, вытянуть не мог. Каждый факт их судьбы был взвешен, перетерт в порошок и классифицирован еще до того, как Романов родился. Поэты были талантливы весомо, зримо и нагло – с самых пеленок.

Но однажды среди архивных дневниковых записей он нашел нечеткую фотографию записки, адресованную одному из наглецов, за авторством Ивана Андреевича Мироедова, признанного, поросшего мхом ученических сочинений, классика. В 1863 году Мироедов посетил один малоизвестный городок Новгородской губернии и просил поэта не рассказывать об этом «никому, никоим образом, ни при каких, мой друг, обстоятельствах, поскольку сие весьма существенно навредит моей жизни». Романов и сам не понимал, почему он тогда решил, что именно эта поездка – ключ к тайне, да и не ключ еще, а только замочная скважина для будущего ключа. Фотографию записки он тогда не сдержался и украл, и почувствовал – мир изменится, что он уже меняется.

И Романов выяснил, что до 1863 года Мироедов И. А. не написал ни одной талантливой строчки, был изгнан отцом, служившим в третьем отделении, за революционные настроения и связи со студенческими кружками «Земли и воли», а в полицейских архивах упоминались пристрастие к карточной игре и уличные кражи. Но после шестьдесят третьего года что-то случилось. Он занялся литературной деятельностью, последовала публикация двух рассказов – так себе рассказики, но маститый критик разглядел в них зерно и откликнулся в меру ругательной рецензией, а всего через год вышел первый толстый роман. Сенсация – за полтора года молодой, никому не известный человек, находившийся на подозрении у полиции, стал яркой звездой литературного мира. Дальше следовала всем знакомая история с восхождением к олимпам, эльбрусам и эверестам литературной славы, скандальное знакомство с Толстым, переписка с Мопассаном и так далее.

Шестьдесят третий год же по всем документам, кроме той найденной записки, ничем особенным не отличался, кроме того, что начиная именно с него классик ежегодно жертвовал крупные суммы в пользу того самого малоизвестного городка.

А еще через полгода, кажется, в пятницу, сидя над картой городка, молодой ученый Романов сделал свое открытие. Выходя поздним вечером из архива, он ощутил воздух прозрачным и хрустальным. Словно все атомы, или что там еще, сдвинулись в пространстве и времени необратимо. Но на улице Романова всего лишь обожгло холодным туманом, простучал мимо последний трамвай и сонный водитель обругал его на переходе, только и всего. И ничего больше не произошло, и не происходило потом пятнадцать лет. Было репетиторство, были аспиранты, была, помнится, какая-то неприятная история с племянницей декана, а города не было, потому что он струсил. И только когда бабушка близнецов, она же Сашина мама…

Со двора донесся лай, загромыхал далекий гром, в комнате стало совсем темно. Романов всплыл на поверхность, обнаружив себя сидящим на подоконнике со смутным ощущением недоделанного дела. Идиот, ну конечно, – внизу остались зеркало и кресло.

Романов хлопнул дверью и сбежал по широким ступеням. Неведомый спаситель переставил зеркало под дерево. В дубовой раме с замысловатым орнаментом под барабанный перестук капель неслись тучи, небо окончательно почернело, лишь на мгновения освещаясь трещинами молний.

Кресло отчаянно цеплялось за лестничную решетку и за батареи, запиналось о ступени, выскальзывало из мокрых рук. Романов даже решил, что оно саботирует въезд. С зеркалом шло полегче. Втаскивая его на второй этаж под уговоры «миленькое, держись, упадешь – совсем разобьешься», он увидел на подоконнике промокшую девушку. Она сидела, обхватив прижатые к груди колени. Носки ее бежевых замшевых туфель потемнели от воды и были похожи на печенье, опущенное в чай.

– И вы не успели до грозы, – девушка сочувственно посмотрела на романовские брюки, мокрые до колен.

– Стихия нас поглотила, – Романов вежливо улыбнулся.

После всех утренних знакомств она выглядела подозрительно нормальной: простое, миловидное лицо, ярко-румяные щеки и темные короткие волосы, которые она быстрым движением пригладила, заметив свое отражение в зеркале. Пальцы задели длинные серебристые нити сережек, Романов невольно проводил их движение взглядом.

– А я без ключей, забыла. – Она смешно постучала себя по лбу. – Но сын скоро вернется, жалко только батареи уже отключили. – Она поежилась. – И электричества, кстати, опять нет.

Романов помедлил, размышляя, как поступить. Не пригласить к себе вымокшую соседку, оставшуюся без ключей, будет категорически невежливо, но ведь придется разговаривать, а больше всего ему хотелось переодеться и остаться, наконец, одному, прийти в себя после всей этой дороги и беспокойств. Он отставил зеркало, огляделся в поисках щитка, затем поднялся на пару ступенек вверх до ниши в стене, старясь выиграть время.

– Если вы ищете пробки, то они в квартире. Почему-то на антресолях, я могу показать, – девушка легко спрыгнула с подоконника.

«Ну все, отступать некуда», – с досадой подумал Романов.

– Митя, – представился он и толкнул дверь. – Проходите, пожалуйста, но сразу предупреждаю – нас тут двое, я и Иван Андреич. – Романов втащил зеркало. – Распаковался только я.

– Света, – улыбнулась девушка. – Я сейчас, только сыну записку оставлю, а пробки там поищите справа наверху, в глубине.

Оставляя мокрые следы на паркете, Романов прошел в комнату и, подтянувшись, заглянул на антресоли. Пробки не выбило, значит, электричества действительно нет.

– Ничего себе! – Света уже стояла позади него. – Вы же почти достали до потолка.

– Наш замдекана тоже так говорит, – устало улыбнулся Романов. – Давайте, что ли, чаю выпьем, согреемся, только не знаю, где тут что, – он постарался быть гостеприимным.

– С удовольствием, – Света решительно прошла на кухню. – Я бывала у женщины, которая здесь до вас жила.

Романов передвинул коробки в другой угол, нырнул в одну из них и откопал большое полотенце. Вытащил две сухие рубашки, одну надел сам, другую захватил для Светы, и стал искать чашку и пакет с чаем.

Светин голос деловитовито зазвучал из кухни:

– Митя, я нашла ковшик!

Он с раздражением вспомнил Аллочку – аспирантку с кафедры, с очень похожей на его гостью степенью активности. Она снимала пустующую Максову квартиру, за которой Романов должен был приглядывать, и у Романова сводило челюсть от этой двухметровой кудрявой кобылицы. Не было недели, чтобы в квартире что-нибудь не взорвалось, не протекло или не обвалилось. Она звонила домой, звонила на кафедру, она приходила на прослушивания абитуриентов, где Романов уныло сидел в углу и сверял списки, а иногда и в колледж на окраине, где у Романова была халтура. При каждой встрече она старалась его обнять, и пахло от нее дурацкой пряной травой, которую Романов не выносил. Он вспомнил очередную лекцию Макса, когда тот спокойным размеренным голосом по телефону отчитывал его за непроработанный женский вопрос: «Скажи мне, мой друг, как ты думаешь, зачем тебе с небесного склада была выдана Аллочка? Я тебе скажу – затем, чтобы брать с нее деньги. А мы что видим? Звонки, приезды и бесконечные просьбы. Аллочка крепкой рукой берет Дмитсергеича, и затаскивает к себе в курятник, где ей удобнее его потрошить. Дмитсергеич ездит к ней ремонтировать, прости господи, антенну. Митя, очнись, это сюжет из порнофильма, антенны не ломаются, они только гнутся!»

Чай был отвратительный. Света сидела у окна в романовской любимой рубашке, которая оказалась для нее недлинным платьем, и радостно приговаривала:

– Митя, это нельзя пить, прямо сено какое-то! – она позвякивала ложкой, делала маленькие глотки и ерошила волосы одной рукой, оглядывая его коробки и стопки книг. Сейчас начнутся вопросы, понял Романов, нужно успеть первым.

– Вы давно в городе? – спросил он.

– Сто лет и полтора месяца, – она усмехнулась, – так Кирпичик говорит.

– Кто говорит? – не понял Романов.

– Кирпичик, это мой сын. Доставала его после купания из ванны и сказала, какой ты стал тяжеленький. Маленький и увесистый, как кирпичик. И он потом говорил: «Я твой кирпичик».

– И сколько ему? – машинально спросил Романов и тут же пожалел об этом.

– Четырнадцать, выше меня ростом. А у вас есть?.. – осторожно спросила она.

– Моим по девять. Васька и Захар, близнецы, и один из них, кажется, девочка, но это только по документам. Я часто думаю, в этих бумагах ошибка, родились два пацана, а после никто не перепроверял, подойти страшно. Василиса – барышня суровая, – Романов устало вздохнул и нахмурился, увидев себя со стороны. Промокшие под дождем люди случайно столкнулись на лестнице, и вот уже чай, грозовой полумрак, и рубашка, и подоконник, и глаза у Светы блестят, как вымытые вишни. Надо сбить эту волну.

– Света, скажите, а что это за бред с регистрацией? – произнес он нарочито раздраженно.

– Ужасно, правда? Срок пребывания сократили, как в него все успеть? – Света округлила глаза.

– Да нет, что это такое вообще – регистрация?

Света на секунду замерла, потом поднялась и перестала улыбаться.

– Вы что, в Прачечный еще не ходили? – спросила она осторожно, понизив голос.

– Нет, завтра, к девяти. – Романов тоже заговорил тише.

Света приоткрыла рот, отставила чашку, схватила мокрые туфли и торопливо направилась к двери.

– Вы знаете, я лучше пойду, да и вам отдыхать нужно, простите… – проговорила она испуганно.

– Подождите, вы забыли, – Романов потянулся к ее свитеру и джинсам, лежащим на полу. Но она сама торопливо схватила их, опередив Романова.

Света толкнула дверь, за которой неожиданно охнули, и Романов увидел на лестничной клетке длинного подростка, потирающего лоб и смущенно поправляющего очки на носу.

«Точно, Кирпичик», – улыбнулся про себя Романов и кивнул мальчику.

– Вы извините, мы пойдем, – негромко бросила ему Света, схватила мальчика за руку и потащила наверх по лестнице.

С удивлением и хорошей долей облегчения Романов послушал удаляющиеся шаги, вернулся в кухню, нашел в одной из коробок флягу с коньяком, глотнул и мысленно сказал себе: «Добрый день, Романов». Выражение привязалось еще со школы. Тонкая как спица директриса холодно произносила эти слова, когда встречала Романова, курившего за школой, или Романова, целующегося за кулисами актового зала. Добрый день, Романов. С приездом. Он скинул ботинки, не расшнуровывая их, сел в кресло и закрыл глаза, медленно приходя в себя.

Двор, конечно, попался как по заказу, псих на психе, и каждому больше всех надо. Если хоть кто-нибудь узнает, зачем он сюда приехал, обязательно начнутся разговоры, а затем и неприятности. Действовать незаметно от всех будет трудно, стоит придумать себе правдоподобную легенду. Допустим, он археолог, а еще лучше писатель. Пишет книгу о маленьком городе, собирает материал, ищет характеры, проникается атмосферой. «А зачем это вы, гражданин, полезли на запрещенную территорию, вон и проволокой колючей вас поцарапало?» – «Да это я атмосферой проникался».

Особенных трудностей возникнуть не должно, заветный флигелек находится почти в центре города. Он внезапно вспомнил про Прачечный переулок, регистрацию и ужас в глазах Светы. Нет, придется все-таки туда зайти.

Он поднялся и полез в коробку за своей черной папкой, которую оставил на самом верху. Папки на месте не было. Романов всегда точно помнил, где оставлял ее. Он мог забыть, где лежат паспорт, деньги, собственная голова или рука, но про папку он никогда не забывал. В животе неприятно похолодело. Он заметался по полутемной комнате, чувствуя, как обмирает все внутри и как, бешено наскакивая друг на друга, хаотично мечутся мысли в его голове. Пропала! Романов рванулся к коробкам – она, наверное, упала, вот сейчас он все сдвинет и увидит ее уголок. Но папки не было. «Спокойно, Романов, спокойно, дружище, – успокаивал он сам себя. – Варианта всего два: либо ты выронил ее, пока таскал книги – но этого не может быть, ты видел папку в квартире, – либо пока ты возился с зеркалом… Украли! Господи, ну кому она нужна? Черт побери, а если именно нужна? Стоп, кто у него был сегодня? Александрия Петровна ушла, он спустился за креслом… А закрывал ли он квартиру? Эти сто пятьсот тысяч замков на двери, чтоб они заели! Нет, не закрывал. Со Светой они входили без ключей… Потом Кирпичик, но он внутрь не заходил… Света…

Романов подошел к запертой двери во вторую комнату и двинул ногой по замку. Дверь с грохотом распахнулась. Он шагнул внутрь. На паркетном полу лежали обрывки газет, мебель отсутствовала. Романов нахмурившись погладил синие изразцы на печке и вышел.

Через несколько часов Романов сидел в безупречно убранной комнате. Вещи были разложены в хозяйском шкафу, коробки он расставил вдоль стен. Папка исчезла бесследно. Уборка подействовала успокаивающе, как если бы он подмел и разобрался в собственной голове. «Спокойно, спокойно», – думал Романов, похлопывая себя по коленке, ты прекрасно помнишь все, что в ней было, а посторонний глаз все равно ничего там не разберет.

Но сама пропажа папки – неоспоримый факт, и значит, в городе кому-то есть до него, Романова, дело.

Он подошел к черному окну и открыл его. Пустынный двор блестел лужами, которые аккуратно обходил Петр Пиотрович, едва удерживая несколько поводков с весело перелаивающимися собаками. Они тянули его в разные стороны, и сверху он был похож на парашютиста, который стропами пытается справиться с воздушным течением.

… да нет, он жив, почему. Живут с матерью в Казахстане, он родом оттуда, в Питере им с возрастом стало тяжело, сыро.

Его характер всегда был похож на резко-континентальный климат, никаких полутонов. Если он ненавидел, то так, что от человека не оставалось мокрого места. А если ставил себе цель, ничто не могло свернуть его с намеченного пути. Даже полное отсутствие этого самого пути, даже то, что цель навсегда изменила место своего нахождения.

Мечтал поступить в военную академию, раз за разом проваливал экзамены, пока не добился положения по партийной линии и не был командирован в Германию. Ну а дальше встреча с мамой, Питер, коммуналка, я…

С пеленок я должен был действовать как мужчина, от меня ждали правильных поступков, а надежды возлагались такие, что в живой природе подходящих мальчиков не встретишь. Звук отцовских шагов на лестнице я научился распознавать с трех лет, так можно было подготовиться к вечерним разговорам о достижениях за день. Особенно, понимаешь, его бесили тройки. Он говорил: «Я не могу понять этой отметки. Ты либо знаешь, либо нет. Ты до конца знаешь, как тебя зовут и сколько тебе лет?» За полтинник, истраченный вместо обедов на кино, меня лишили еды на сутки, чтобы мне было ясно, что обед важнее фильмов. Нет, мама права голоса в этом отношении не имела. Тихо гладила меня по голове на кухне. Но однажды, когда мне было десять, кое-что изменилось…

Ох, так совсем больно, поправишь? Я, конечно, понимаю, что повязка должна быть тугой, но предпочитаю быть задушенным в объятьях. Да, вот так.

Поначалу мы все жили в одной комнате, дом был одним из самых старых в районе, с таким, знаешь, светлеющим следом от сбитого барельефа на фасаде, с витыми лестничными решетками, с бронзовыми шарами на перилах. Из огромных квартир наделали коммуналок, которые год за годом все менее решительно обещали расселить. Соседнюю с нами комнату занимал матерый, но тихий алкоголик Василь, испитой настолько, что никто не знал, сколько ему было лет. Иногда он тенью передвигался по коридору, а иногда пропадал на недели. Однажды вечером обнаружилось, что Василь очень тихо умер в своей комнате. Целый день мать плакала, отец молча ходил из угла в угол и не переставая курил, а мне было жутко и странно оттого, что бывший живой человек лежал еще недавно так близко. Комната должна была достаться нам, но никто не решался туда зайти, как если бы кто-то начертил непересекаемую линию перед дверью. И тут я решил, что в комнату войду сам, один, без никого. Откуда во мне что взялось, я не знаю, но я взял раскладушку и толкнул страшную дверь. Прежде чем переступить порог, я объявил отцу, что если смогу провести там целую ночь один, то эта комната будет моей собственной, и отец не изменит этого решения, что бы ни случилось, и никогда не будет входить туда без моего разрешения. Он только молча кивнул.

Там, за дверью, я, наверное, с минуту не дышал. Ну а потом стал медленно расставлять раскладушку, смотреть по сторонам, привыкать к темноте. Из-за неплотно прикрытой двери родительской комнаты упорно лез луч света и казался спасительным мостиком. Хотелось разреветься и броситься к матери. Тогда я подошел и закрыл эту дверь. Утром меня никто не спросил, как я провел ночь, и ничего вроде не поменялось, но про себя я знал, во мне что-то изменилось. И отцовских шагов на лестнице я больше не различал.

Глава 3

Романов проснулся от глухого стука. Несколько секунд ушло на то, чтобы сообразить – стучат в дверь. Еще несколько, чтобы вспомнить, где он, почему под ним раскладушка, и почему он спит в джинсах. Все дальнейшие подробности вспыхивали отдельными блоками: город, папка, хозяйка, соседка, регистрация. Когда он уже было решил, что стучать перестали и можно не открывать, в дверь затарабанили с новой силой.

– Иду! – сипло крикнул он и яростно растер лицо, чтобы немного прийти в себя, поднялся со скрипучей раскладушки и направился в коридор.

За дверью стоял вчерашний взлохмаченный мальчик с большим тазом белья, который он поддерживал коленкой. Романов молча наклонил голову вбок, пытаясь сообразить, что тут можно сказать.

– Митя, это опять мы, разбудили? – раздался с лестницы звонкий голос соседки. – Зато мы с кофе!

Романов молча кивнул пареньку, махнув рукой в направлении комнаты, и отправился натягивать майку. Роясь в шкафу, он видел соседку и мальчика в отражении зеркала. Мальчишка стоял посреди комнаты, задумавшись, одной рукой он прижимал к себе таз, другой поправлял очки, а Света улыбалась романовской спине и продолжала говорить:

– У вас же есть балкон! Странный дом, только в пяти квартирах балконы, а в нашей нету. Мы все время сушим белье в ванной, это очень… – она вдруг замялась и засмеялась, наконец подобрав слово, – ужасно. Тем более в форменный день.

– В какой день? – раздраженно спросил Романов, обернувшись к ней, и вспомнил про папку. Надо бы сейчас спросить ее и не откладывать.

– Мальчики раз в неделю стирают спортивную форму всей команды. Можно мы у вас футболки постираем, а потом на балконе повесим? Веревку мы взяли, надо только ее натянуть, у вас там есть такие стоечки… – она махнула рукой в сторону балкона. И Романов заметил, что другую руку она все время прячет за спиной.

Романов перебил ее, чтобы не увязнуть в этом щебете.

– Света, вы случайно не брали вчера мою папку? – спросил он, пожалуй, немного громче, чем было уместно.

Она отступила назад.

– Какую папку? – Света непонимающе нахмурилась. – Митя, если вы насчет вчерашнего, то простите, я и сама знаю, что так вести себя невежливо, но вы поймите, если здесь живешь, то всего ведь боишься. Вдруг вы контрабандой, здесь никого ведь… – глаза ее моментально стали испуганными.

– Папка, Света, черная. Вы брали? – он смотрел прямо на нее.

– Нет, у меня только вот…

Ее губы дрогнули, она опустила глаза и протянула Романову что-то. Это была Сашина фотография, его любимая, которую он и сам стащил у бабушки в день знакомства с близнецами. На ней Саша (еще совсем девочка) стоит в лучах солнца, волосы золотым облаком вокруг лица, в камеру она, как всегда, не смотрит.

– Простите… – залепетала Света. – Я не хотела, это случайно, я думала положить на место.

Романов резко вырвал снимок и собрался сказать еще что-то, но тут Света моргнула, развернулась и медленно, как сомнамбула, большая обиженная сомнамбула, вышла из квартиры.

Романов был так зол, что звук хлопнувшей двери осознал только через несколько секунд звенящей тишины. Спокойно, уговаривал он себя, любопытная соседка, ничего особенного.

Он оглянулся – мальчик безмолвно продолжал стоять с тазом в руках.

Романов вздохнул и попросил его, кивнув на дверь:

– Ты извинись там за меня, я, кажется, нагрубил.

– Вы ей понравились, – сказал мальчик, поправляя очки и подхватывая таз. – Если кто понравится – тащит мелкие вещи, а потом возвращает. Новенькие всегда сердятся, а как сами свой бонус получат, быстро привыкают. Как говорится, свой бонус болит сильнее.

– Бонус? Ладно, – пробормотал Романов, стараясь не вникать.

– Я постираю? – спросил мальчик и кивнул на ванную.

– Валяй, – обреченно сказал Романов. – Только давай шустрее, мне надо на эту, как ее, на регистрацию. Тебя как звать-то?

– Кирпичиком зовите, – паренек поправил очки. – А вас?

– Зови дядей Митей, – усмехнулся Романов и вспомнил, что дети называли его по фамилии, даже когда еще не умели хорошо выговаривать звук «р». Правда однажды, сидя в приемной директора, он услышал обрывок фразы «а отец нам разрешает», и дальше уже было неважно, что ему будут говорить про их прегрешения.

Через две сигареты и чашку со Светиным кофе, который, как назло, оказался неплохим, он заглянул в ванную и понял, что должен вмешаться, иначе большая стирка грозит продлиться большую вечность, а опаздывать к квартирной мегере не хотелось.

Романов на всякий случай закрыл входную дверь изнутри на металлическую маленькую задвижку и вернулся в ванную, где Кирпичик, мокрый с ног до головы, барахтался среди айсбергов футболок. «Что она там говорила про форму? – подумал Романов. – Какое-то форменное безобразие».

Романов решительно закатал рукава и опустил руки в теплую пену. Ощущения были новыми. Конечно, одежду пацанов часто приходилось отстирывать от краски, рисовального угля и туши, но стиральная машинка всегда спасала. Он даже научился читать таинственные знаки на бирках их одежды. Однажды в булочной он увидел, что из-за капюшонов виднеются эти ярлычки, потому что свитера он натянул наизнанку. И тогда он подумал, что именно так, наверное, и выглядят дети, которых покупают в магазине – двое румяных пятилеток, с небольшой инструкцией, торчащей из-за шиворота. Он не видел, как они появились на свет, не грел для них молоко, не пеленал и не укачивал, а ниоткуда возник в их жизни и сразу повел в булочную за пирожками с яблоками.

Через полчаса сражений они сидели с Кирпичиком на балконе и любовались прекрасной картиной. Белоснежные футболки с красными номерами, идущими подряд от первого до одиннадцатого, висели тремя ровными рядами. Опять накрапывал дождь, небо заволокло тучами, ветер трепал футболки, и они были похожи на выстроившиеся по порядку образцовые привидения. Пора было идти в город.

По адресу «Прачечный переулок, 12» оказалась целая вереница домов, и по пыльной, когда-то черной с золотом табличке на стене Романов понял, что все они относятся к стекольному заводу № 9. Сам же завод уходил в бесконечность, на горизонте маячили трубы, а Прачечный переулок был вроде заставы, которая преграждала путь сетью мелких, но цепких административных зданий. За кирпичным забором ощущалось нечто большое и живое, издающее мерный гул, и эти звуки говорили о том, что вдалеке идет Процесс.

Он вычислил нужную ему дверь по цементным клумбам возле лестницы с хорошо отполированными ступенями. Сразу за дверью оказалась будка проходной, в которую был втиснут дедушка в синем рабочем халате, похожий на заскучавшую канарейку. Не выпуская из сухоньких скрюченных по-птичьи пальцев железный подстаканник, он проворчал что-то про пропуск, и Романов успел заметить, что кроссворд у него не сошелся. Фамилия Александрии Петровны творила чудеса, его пропустили без документов.

Проходная оказалась совсем неглубокой, через два шага он уже стоял посреди внутренней площади перед свежепокрашенной и потому абсолютно пустой доской почета – наверное, для новой партии лучших людей готовили достойное место.

От площади разбегалось множество построек, ничем не выдающих своего назначения. Лишь вдалеке возвышались ворота, упиравшиеся в небо. Зато земля, куда хватало взгляда, сверкала и переливалась. Романов шагнул и услышал хруст, как будто ступил на снег, стеклянная крошка покрывала все кругом ровным слоем. Он ощутил мальчишеский азарт – неподалеку стоял ящик, наполненный шариками зеленоватого стекла. Он ухватил сразу целую горсть и тут же опасливо оглянулся: такое счастье представлялось невозможным, вот сейчас выскочит дедушка и строго окликнет его. Но было тихо. Романов разглядывал сокровище: все шарики оказались немного неровной формы, крошечные прозрачные луны с кратерами и горами.

Попасть бы сюда лет двадцать пять назад… Штаб был бы вон там слева, и уж Макс не сделал бы обрез из трубы лучше романовского. Романов достал из кармана один стеклянный шарик и метнул его в залитую монтажной пеной стену, надеясь, что тот укрепится в ней, но промахнулся и едва не угодил в окно этажом выше. Вжав голову в плечи, он поспешил отойти подальше.

Через два поворота он увидел сероватое двухэтажное здание с деревянными дверьми и аккуратным газоном. Известно, что начальство очень любит такие двери и такие газоны – идти следовало именно туда. Он пристроился за девушкой с папкой в руках, но она сразу исчезла в лабиринте коридоров и лестниц. Безрезультатно послонявшись, подергав все двери и никого не встретив, он решил, что ошибся. Тоска заполняла его, и больше всего хотелось сбежать, проскочить мимо дедушки, рвануть по направлению к заветному Семиовражному переулку, чтобы прохладный ветер забирался под плащ и рубашку. Всегда он ненавидел эти казенные дома. Для очистки совести он заглянул и на второй этаж, здесь было поуютнее – пылились сочные зеленые растения, а на стенах имелись желтоватые фотографии с мрачными людьми, стоящими в ряд, вероятно, дореволюционными владельцами завода. Чаще других на снимках были запечатлены два похожих друг на друга бородача с ровными проборами в волосах. «Купцы Кружевниковы», – прочитал Романов. На одной из фотокарточек был изображен большой мужик рядом с плечистой пожилой женщиной в платке. Женщина пронзительно смотрела на Романова, мужчина же не отводил взгляда от старухи. Рука старухи сжимала кисет, который был прилажен у нее на поясе.

«Это интересно, это нужно потом повнимательнее рассмотреть», – подумал Романов и, с трудом освободившись от взгляда старухи, нырнул за угол. И там неожиданно всплыл посреди шумной толпы, ожидавшей приема перед тремя дверьми с фамилиями Доезжак, Милонас и Щур.

Тесный коридор, загроможденный неведомыми железными автоматами с погасшими табло и ящиками в прозрачной упаковочной пленке, по-видимому, был полем решающей битвы, а пустующие этажи – сданными уже рубежами.

Десятки людей пробирались через эти препятствия с бумажками в руках, оживленно ругались, вздыхали, поглядывали на часы, внимательно смотрели на выходивших из кабинетов, в общем, ждали своей очереди. Он протиснулся к двери с фамилией Милонас, спросил, кто последний, и тихо присел на пустующий стул рядом с вытирающей слезы худенькой девчушкой.

– В порядке очереди, уж будьте любезны! – тусклый человек невысокого роста в военной форме окрикивал парня, пытающегося просунуть голову в дверь с табличкой «Доезжак». – Вы вообще не прописаны на указанной территории!

Люди шептались о памятках и выписках, о справках и учетных карточках, и почему-то о границах Новгородской области. Рыдающую девушку наконец вызвали, она оставила в покое романовское плечо, высморкалась и исчезла.

Прошло около получаса, и Романов успел прилично разозлиться: вот сейчас он досчитает до десяти, а потом встанет и уйдет. На счете «три» самая левая дверь открылась и Александрия Петровна выудила его из очереди едва заметным, довольно унизительным жестом. Романов вошел в кабинет и, собрав все свое раздражение, был готов «высказать».

Кабинет оказался просторной, утонувшей в полумраке комнатой, походившей скорее на гостиную или зал краеведческого музея. Пахло пылью и тонкими горьковатыми духами, там и тут мягко теплились светильники. Бархатные гардины, узорчатый ковер, фарфоровые вазы, темные портреты в золоченых рамах, массивный круглый стол, накрытый зеленой скатертью с кистями, и напротив него другой стол – строгий рабочий. Среди медных пресс-папье и чернильниц на рабочем столе как ни в чем не бывало стоял обычный кабинетный телефон-селектор со множеством кнопок и лампочек. Все венчала собой абсолютная тишина. Разница с галдящим на все голоса коридором была огромной, и Романов оторопел, сразу растеряв заготовленные фразы и воинственный настрой.

Его квартирная хозяйка стояла возле окна, вытянувшись в струну, темное длинное платье с высоким воротником делало ее похожей на кинжал в ножнах. Она кивнула ему на стул, Романов стянул мокрый плащ и присел.

– Дмитрий Сергеевич, давайте сразу приступим. У нас немного времени. Вопреки правилам, я зарегистрирую вас сама, – начала Александрия Петровна и быстро взглянула на телефон. – Ответьте по возможности честно, зачем вы здесь? – спросила она. Ее голос, обычно резкий и холодный, теперь звучал просительно.

– В вашем кабинете я исключительно по вашей просьбе. Вы оторвали меня от важных дел, и заявили, что мне надлежит подписать бумаги для регистрации в квартире. – Романов произносил каждое слово с нажимом, постепенно заводясь и пытаясь вернуть себе свое законное раздражение. – Хотя по телефону мы заранее все с вами обсудили. И я вообще не понима…

– Тогда начнем заполнять бумаги, – молниеносно перебив, заговорила хозяйка и обернулась к Романову с улыбкой, от которой по романовской спине побежал холодок. Тонкие губы улыбались, но глаза сверкали стальным блеском. – Итак, вашему вниманию предлагается для ознакомления подробная инструкция и бланк регистрации. Затем вы получите мои рекомендации, заполните форму и на этом все. У вас десять минут.

Хозяйка подошла и положила перед Романовым стопку бумаг, щелкнула выключателем, и зажглась зеленая настольная лампа.

– Я оставлю вас, – отчеканила она и исчезла в дальнем углу кабинета, скрипнув невидимой дверью.

Романов еще раз оглядел комнату, чтобы немного успокоиться, и решил начать сразу с бланка. Послав проклятия бумажной бюрократии со всей ее душевыматывающей системой, готовый вспоминать номер паспорта и адрес по прописке, он прочел графы:

Бланк регистрации желания № 1278

ФИО

Желание к исполнению

Гарантийный срок

Подпись

Романов сразу ощутил свой позвоночник, по нему, как по трубе, подали холодную воду. Из множества пунктов инструкции он понял, что ему надлежит выбрать для исполнения любое из своих желаний, точно сформулировать его, согласовать с администрацией города, заполнить бланк заказа и поставить печать. А по истечении трех месяцев гарантийного срока убраться восвояси. Он привстал, уставясь в бланк, старательно перечитал расплывающиеся буквы и мягко осел обратно.

С тех пор, как он в подвале архива вычислил, что в маленьком городе Новгородской области исполняются желания и бездарь Мироедов нажелал себе удачливую писательскую судьбу, он носил в себе эту тайну как жемчужину в раковине. Вынашивал, растил, никому и никогда не открываясь. А теперь получалось, что он валяется посреди пустого берега вскрытый и пустой, а на шее надменной малознакомой женщины сверкает его жемчуг, обрамленный в золото самой низкой пробы. Более того, рядом устроен сувенирный ларек по продаже таких же побрякушек. Перед глазами все поплыло, Романов попытался собраться. Значит, по большому счету все подтверждается, все существует, и он вычислил это сам! События последних лет вспыхивали кусками и рывками, как при плохом монтаже. Но рассказывать здесь обо всем, для чего он приехал в город, немыслимо. Он встал, машинально схватил со стола хозяйки толстый журнал, споткнулся о край ковра, пошел к окну, откинув тяжелую штору. Тупо заныло в затылке. Нет, лучше ему вернуться на место, так и до обморока недалеко.

– Вы готовы, Дмитрий Сергеевич? – хозяйка размытым пятном прошла мимо и села напротив.

Сознание Романова металось. Ему почудилось, что и ковры с гардинами, и бюсты, и полумрак – вся странная комната вместе с рыжеволосой хозяйкой старается поймать его в круг света от настольной лампы, выведав самое сокровенное. Один промах – и он увязнет в чьей-то игре, запутается, будет вести себя глупо, и все будет кончено. Он представил, что мог бы сделать в такой ситуации Макс. Мысленно надел на нос его очки и улыбнулся самой обаятельной из всех своих улыбок.

– Мне кажется, вы дали мне не те бланки, – он растерянно развел руками. – Что-то я в них ничего не могу понять, и главное – тут ведь нет ни слова про квартиру.

– Нет, Дмитрий Сергеевич, это именно те бланки, – белое пятно постепенно превращалось в хозяйку с дымящейся фарфоровой чашкой в руках. – Теперь, когда вы ознакомлены с общими порядками, вы можете мне ответить, зачем вы здесь и чего вы хотите? – она посмотрела ему в глаза, но на этот раз он выдержал ее взгляд.

– Уважаемая Александрия Петровна. Я бы очень хотел… тоже выпить кофе, – он посмотрел на ее чашку. – Это возможно? Такой аромат! – он просительно сложил руки на груди. Пауза длилась всего секунду.

– Это возможно, – хозяйка вышла из-за стола и через мгновение внесла поднос с кофейником и чашками.

– Ох, спасибо, я сам, сам, не беспокойтесь, – он вскочил, перехватил из рук хозяйки кофейник и налил себе кофе. Тот оказался превосходным.

Романов сделал глоток и издал восхищенное мычание. Пожалуй, пора начать раунд. Сперва нужен отвлекающий маневр. Он пролистнул пару страниц журнала. «Обзорный каталог желаний», прочитал Романов. Мелькнули разделы «Здоровье» и «Имущество».

– Послушайте, а кто у вас тут все это придумал? Очень остроумно, – он подпер щеку ладонью, словно приготовился слушать интересную историю.

– Боюсь, мне трудно вас понять, – ответила Александрия Петровна. Теперь она смотрела на него с явным интересом, не скрывая легкой насмешки. – Так все же, каково будет ваше желание? – она еще раз поднесла к носу изящный серебряный флакончик, висевший у нее на груди.

– Ну, думаю, будем придерживаться канонов. – Романов вздохнул и сделал глоток. – Полцарства и принцессу, – он снова улыбнулся.

Александрия Петровна, откинувшись, постукивала ложечкой о край фарфоровой чашки.

– У меня сложилось впечатление, дорогой Дмитрий Сергеевич, будто вы не верите, что здесь может быть исполнено ваше желание. Оно у вас вообще есть? Поделитесь со мной, или мы зарегистрируем половину вашей принцессы.

– А у меня в свою очередь сложилось впечатление, будто я брежу, – спокойно сказал Романов. – Но мне, увы, пора. Значит, в квартире мне регистрироваться не обязательно? – он встал из-за стола, неловко задев его. – Если передумаете, я буду ждать вас вечером с договором. Прошу простить, я вас покидаю. – Он легко поклонился, но про себя подумал, что вечно у него этот поклон выходит неуклюжим. У Макса же – всегда полным изящества.

В дверь постучали, и Романов заметил, как и без того напряженная спина хозяйки сейчас же превратилась в камень, а глаза потемнели. За дверью оказалась невысокая коротко стриженная девушка, которая весело бросила: «Телефонограмма!» и протянула руку с листом бумаги.

– Еще две минуты вашего внимания, Дмитрий Сергеевич, – быстро проговорила хозяйка, подошла к двери и забрала протянутый лист, лишь мельком взглянув на него. – В городе действует строгая система, – заговорила она металлическим голосом. – До тех пор, пока бланк не будет подписан, никто не имеет права предоставлять вам жилье. Или вы заполняете бланк, или покидаете город немедленно.

Романов закрыл глаза и вздохнул. Похоже, еще одно действие и антракт.

– То есть просто так снять квартиру я не имею права? – он достал сигареты, встряхнул зажигалку, и, не спросив разрешения, закурил. Он слышал, что его голос звучит как нужно – бесстрастно, холодно и слегка нагловато. – Понимаете, я собираю материал. Я писатель. Я пишу. Мне необходимо осмотреть этот город, проникнуться, так скажем, атмосферой. И я очень тороплюсь.

– Ищите атмосферу в любом другом городе, – отрезала хозяйка и поднялась.

– Ну хорошо, – нетерпеливо сказал Романов и еще раз пробежал глазами строчки. Пора бы сообразить, чего он может хотеть. – Так я могу записать здесь всё что угодно?

– То есть прочесть инструкцию вы не удосужились. Всё что угодно, кроме убийства или воскрешения, – Александрия Петровна, потеряв к Романову интерес, отошла к полкам с документами и принялась что-то искать в своих бумагах.

Не поднимая на него взгляда, она монотонно говорила:

– В первый день одно из ваших повседневных действий запустит механизм исполнения. Вам надлежит определиться, какое именно, и повторять его до тех пор, пока вы не сочтете процесс законченным, – она сделала паузу и подняла на него глаза. – В городе этот механизм называют «кнопкой».

– И каковы же последствия? – спросил Романов. Мысли наскакивали друг на друга. «Чего обычно хотят такие, как я? Деньги? Машину? В голову лезла сплошная ерунда. Еще дачный участок попроси», разозлился он на себя.

– О последствиях я с большим удовольствием узнаю по истечении времени от вас, – язвительно ответила хозяйка, протянув ему новый листок. – Если со всем согласны, трудоустраивайтесь согласно вашей квалификации и служите весь срок исполнения на благо города. Должность вам подберут в соседнем кабинете у Доезжак.

– И это все? Никакой души в обмен? – Романов поднял бровь.

Соображай, соображай же. Нет, деньги не подходят. Что-нибудь понятное хозяйке, способное вызвать ее снисходительную улыбку, без особенного замаха.

– Ваша – никому не нужна. И достаточно вопросов.

– Я бы хотел стать вашим непосрественным руководителем, – спокойно произнес он и с удовольствием увидел исказившееся лицо старухи. – Шучу, шучу, мне, пожалуйста, должность ректора университета.

– Большой науке сильно повезло, – скривила губы хозяйка.

Романов занес ручку над бланком и посмотрел на Александрию Петровну. Да, это было прямое попадание, вышло очень правдоподобно.

– Подойдет? Я могу быть наконец свободен?

– Вполне ожидаемо, Дмитрий Сергеевич, – она победно улыбнулась. – Только уточните год, город и точное название вашего заведения. Постарайтесь без грамматических ошибок, здесь ошибки дороги. И заранее подумайте, что вы будете делать с этой должностью.

Романов заполнил бланк и протянул его хозяйке. Та хлопнула несколько раз печатью, разделила бумаги пополам и, все еще улыбаясь, отдала часть Романову:

– Поздравляю вас.

Что-то знакомое было в этом взгляде, какая-то выверенная гармония между презрением и жалостью.

Он вышел в бурлящий звуками и лицами коридор, как будто поднялся с глубокого морского дна. Теперь, он себя знал, несколько часов будет приходить в себя. После таких выступлений он оседал и таял, совсем как снеговик в мультфильмах, превращаясь в мокрую лужицу.

Госпожа Доезжак оказалась неряшливой полной женщиной. Она немедленно спрятала что-то в ящик стола, когда он вошел, смахнула крошки с губ и продолжила дожевывать. В захламленном маленьком кабинете была протоптана дорожка к ее столу. Сделав от нее шаг в сторону, можно было нарушить тончайший баланс – коробки и пачки бумаг лежали горой друг на друге и изнывали от готовности рухнуть. Почти не глядя на Романова, женщина выслушала просьбу о том, чтобы устроить его в городской архив или, скажем, в библиотеку, или на худой конец в отдел кадров завода. Затем выдвинула ящик стола с желтыми карточками и перебирала их толстенькими пальцами, пока не выудила оттуда несколько штук. Выбрав одну, она протянула ее Романову. «Ночной воспитатель, д/с № 34» значилось на ней. Романов только и успел, что возмущенно выдохнуть, но тут зазвонил телефон. Доезжак подняла трубку, равнодушно взглянула на Романова, буркнула в трубку: «Понятно» и тут же убрала карточки обратно в стол. Взяв новенькую расчерченную картонку, она вписала туда несколько строк, глядя на романовские документы, затем достала большой коричневый конверт и уложила ее туда, добавив внушительную стопку бумаг и свернутую в рулон карту города.

Выходя из здания, Романов увидел в отражении стеклянных дверей встрепанного долговязого человека с кипой бумаг, большим коричневым конвертом и решительным выражением на лице. Вот как, оказывается, выглядит работник «Архнадзора», который имеет своими задачами осмотр, каталогизацию и сохранение исторически значимых зданий города Малые Вишеры. Добрый день, Романов.

Романов некоторое время постоял на лестнице, щурясь на солнце, выглянувшее после дождя, а затем направился вниз по улице. Сначала он еще видел корпуса завода, но потом дома выдвинулись вперед, улица повернула, задник с нарисованными трубами, приемной и Александрией Петровной мягко отъехал вдаль. «Снял квартирку», – мрачно подумал он. Растерянность, гнев и отчаянная мальчишеская радость смешивались сейчас в нем. Думалось ему всегда лучше всего на ходу, и он решительно направился в центр города.

Широко шагая, подставляя лицо нагловатому ветерку, Романов смотрел по сторонам, и ему казалось, что он попал в музей своей собственной научной работы. Не побывав в городке ни разу, он по картам знал его так, как мальчишка знает соседний враждебный район. Правда, несмотря на то, что ему были известны все здания, они виделись ему лишь небольшими фигурками на макете, семенами еще не выросших растений. Путешествие должно было стать проверкой великой гипотезы, и решился он на него только из-за пацанов. Романов опять представил две белобрысые макушки, но тут же запретил себе думать об этом.

Он огляделся в поисках кафе, но уткнулся взглядом в большую стеклянную витрину парикмахерской с древними коконами сушилок. Двинувшись дальше, краем глаза он заметил в витрине размытую белеющую фигуру, сопровождающую его. Рядом с его третьим отражением, которое было не самым лучшим из всех шести. Он остановился и оглянулся: неподалеку, кокетливо придерживая воздушную юбку, стояла Мерилин Монро. Собственной персоной, объемная, живая. Она улыбалась.

Романов много знал о ней, в свое время подробно изучив ее судьбу. Он видел ее ликующую от успеха и совсем отрешенную. Читая дневники и письма, заметки современников и друзей, он проникся к ней теплой симпатией и искренней жалостью. Но то, что он так яростно искал, не нашел.

Он оглянулся на прохожих – никто не обращал на фигуру в белом платье никакого внимания. Она поманила его рукой, и Романов машинально двинулся в ее сторону. Через секунду раздался оглушительный звон, и Романов резко остановился. Громадное стекло витрины второго этажа рухнуло на то место, где он только что стоял. Романов отер мгновенно покрывшийся испариной лоб и оглянулся на Мерилин. Та беззаботно ворковала с взявшимся из ниоткуда невысоким мужичком в узбекской шапочке. Потом она легко сдула с ладони воздушный поцелуй для Романова, отвернулась и застучала каблучками вверх по улице, держа мужичка под руку.

Романов быстро оглядел себя и, не найдя никаких повреждений, бросился за краем светлого платья, исчезающим за углом. Он почти бежал, но все никак не мог приблизиться к парочке. Еще поворот, и Романов увидел, как белое платье взлетело по ступеням здания, на фасаде которого было написано «Клуб». Он подбежал к массивным дверям, дернул за кольцо, но безуспешно. Бросился к окну и заглянул в него, но не увидел ничего, кроме темноты. Наконец он обежал здание вокруг и обессиленно остановился около тумбы со старой афишей, на которой размашистым почерком местного живописца было выведено «Ретроспектива фильмов Мерилин Монро, ежедневно, с трех до пяти».

Глава 4

Сам того не заметив, Романов вернулся к торговым рядам. Там уже собралась кучка любопытствующих граждан, глазевших, как парни в синих комбинезонах вставляют новое стекло в витрину. Через толпу пробирался, тяжело дыша, грузный мужчина, обеспокоенно выкрикивая, что скорая едет, и требуя, чтобы его пустили сделать кому-нибудь искусственное дыхание, не вполне владея своим естественным.

«Сверхзвуковые темпы восстановления витрин, – удивился Романов, глядя на парней в синем. – Они бы так за дорогами следили».

Кто-то убаюкивающе отчитывал старушку со шваброй, вероятно, уборщицу: «Вам стекла было не велено трогать, а вы его горячей водой! Наверняка ведь не велено?» Чей-то деловой голос вспомнил длинного мужчину в плаще, который чудом спасся, а то «пополам бы, точно вам говорю, пополам».

– Вообще, – продолжал голос, – может человеку плохо, надо бы его найти.

Романов поспешно отошел вглубь скверика и стал наблюдать за происходящим оттуда.

Вскоре подъехала синяя «газель», из нее выпрыгнул молоденький сержант милиции, и под его взглядом толпа растаяла как мираж. Романов присел на скамейку рядом с памятником Мироедову, кукольно вскинувшему руки, и постарался успокоиться. Он осторожно ощупывал себя изнутри: как будто сдавал себя в аренду, и теперь надо было проверить, всё ли на местах, не пропало ли нужного, не осталось ли чужого.

До приезда в город он не задумывался, как проведет здесь первые дни. Настоящим началом дела он полагал приход к заветному флигелю. «Нет, но какая же она была реальная – и родинка, и ветерок, который играл с ее юбкой», – вспоминал он. Живая. С другой стороны, эта галлюцинация вполне могла бы встать в один абсурдный ряд: странные соседи, пропажа папки из запертой квартиры, церберша-хозяйка, регистрация на стекольном заводе, и вот – спасающее жизнь привидение. Нормальное безумие, ничего удивительного.

После всего произошедшего ему необходимо было попасть к флигелю. Он решил прогуляться по городу, подальше от клуба. Идти было трудно – пейзаж рассыпался перед ним кусками давешней витрины. Романов срывался на бег, мотал головой, стремясь стряхнуть осколки стекла, и опять заставлял себя идти не спеша. Он свернул в первый попавшийся переулок, нервно оглядываясь, прошел мимо косоглазых деревянных домов и поникшего колодезного журавля, и оказался на широкой улице.

Что же мы имеем? Молодой самонадеянный студент полагал, будто нашел некое место, где, скажем так, исполняются желания, захотел проверить этот факт, но побоялся приехать в городок и оказаться со своим открытием один на один. Однако неведомые силы организовали события последних недель так, что заставили его это сделать: они выдавили Романова из Питера как остатки пасты. Поднажали со скандалом на кафедре из-за идиотской публикации его статьи. Выкрутили ручку невыносимости пацанов до максимума: говорить с Романовым они отказывались в принципе, предпочитая оставлять записки с шифрами и кодами, из комнаты выходили, только чтобы забрать тарелки с едой, а на ящик с его сигаретами устанавливали ловушки, похожие на индейские охотничьи капканы. А главное – эти неведомые силы подключили бабушку Варвару с ее откровениями, и она произнесла, наконец, вслух название города, откуда взялось ее проклятие, ставшее теперь и проклятием его пацанов.

Как студент понял, что это место находится именно в Малых Вишерах? Внимательно прочитал тексты Ивана Андреевича Мироедова и понял, что местом действия всех его произведений является именно этот город, хотя автор щедрой рукой разбросал своих героев по миру от Аргентины до Орла. Кусками мозаики – дома, улицы, дворы, железная дверь банковского харнилища, яблоневый сад над обрывом – город проступает сквозь романы, повести, даже черновые записки. Но главное – в одном из малоизвестных рассказов доскональнейшим образом впервые выведено одно примечательное здание, и впоследствии оно встречается во всех произведениях автора. Как привидение следит за всеми героями Мироедова.

И сейчас этот образец классической архитектуры с желтым флигельком – игорный дом – возникнет перед глазами Романова. То самое заветное место, где исполняются желания.

Пускай бывший студент Дмитрий Сергеевич Романов пока не знает, как запустить механизм исполнения своего собственного желания, оказавшись там, но скоро обязательно узнает.

Романов едва закончил эту торжественную мысль, как мимо него с грохотом и звоном пронесся красный трамвай, так близко, что он едва успел отскочить. Он посмотрел вслед белой табличке «Завод – Пожарная», исчезающей за углом, и, проверяя себя, мысленно проследил весь маршрут трамвая до конца, ни разу не сбившись.

Он перешел улицу и остановился около продуктового магазина, на вывеске которого остались размытые следы от букв (открыт в 1920 году и ни разу не реставрировался, отметил Романов). Рядом он увидел доску объявлений и принялся разглядывать обрывки выцветшей бумаги вокруг.

Доска представляла собой последствия взрыва на фабрике объявлений, случившегося в соседнем измерении и прорвавшегося через железную раму. Волна листочков захлестнула доску, а отдельные брызги долетели до соседних столбов. Здесь висели объявления о сдаче внаем квартир и коек, объявление о наборе в футбольную детскую команду, из-под культурного слоя выглядывало предложение вступить в сообщество с названием «Идущие сестрицы». Объявления, начинавшиеся со слова «меняю», встречались чаще других, они беспокойно трепыхались на ветерке, поглощая объявления об открытии химчистки и кафе и хищно подбираясь к объявлению об учителе фортепьянной игры. «Меняю длжн. звдщ. экнм. инст. в мск. на мстр. спрт. по фхтв.». «Меняю 10-тмнк бкв на учстк. 6 стк. пд Гтчн.». Романов пытался расшифровать все записи, но ему дались только Гатчина и мастер спорта по фехтованию. Он попытался представить обмен этими сущностями и окончательно запутался.

Продолжая блуждать взглядом по доске, Романов медленно шагнул назад. В нижнем углу трепыхался под слабым ветром обрывок, на котором было написано: «Желающие, работают экскурсии „Тайные пристрастия И. Мироедова“, место проведения – игорный дом».

Он оторвал корешок с телефоном и быстро пошел вниз по улице, стараясь сдержать волнение. Пытаясь засунуть бумажку в карман, он наткнулся на квитанции и инструкции Александрии Петровны и решил изучить их на ходу.

Серые бланки квитанций тут же отправились в урну, и Романов открыл «Памятку желающему». Памятка была составлена казенным языком высшей пробы. Любимый оборот – пять существительных подряд.

Прежде всего требовалось сохранять квитанции до отъезда, иначе администрация снимала с себя всякую ответственность за происходящее. Романов с тоской подумал о квитанциях, оставшихся на дне урны. В первый день следовало снизить потребление алкоголя и табака до разумного, иначе памятка грозила серьезными неприятностями. Можно ли со второго дня возвращаться к привычному неразумному потреблению, не сообщалось. Памятка не рекомендовала совершать необдуманные поступки, а также настаивала, что в течение первого дня следует фиксировать в дневнике абсолютно все действия. По поводу второго дня памятка конкретного мнения не имела, но советовала прислушиваться к себе и ждать. Одно из действий и должно было запустить механизм исполнения желаний, и тогда далее это действие следовало именовать «кнопкой». На последней странице красовался раздел советов от администрации, и по сравнению с памяткой он был весел и дружелюбен. Ни на чем не настаивал и ничего плохого не обещал. Администрация заботливо советовала совершить ознакомительную прогулку по городу и смиренно просила содержать улицы в чистоте. Гулять мы будем в направлении Семиовражного, с волнением подумал Романов.

Вживую этот город, одновременно провинциальный и сумасшедший, нравился ему все больше и больше. Романов всегда считал города живыми существами, которые меняются год от года, но хранят свой характер и привычки. За свою жизнь он повидал их не слишком много, но каждый был для него человеком, с которым можно встретиться и поговорить. Для этого надо было целый день гулять одному по улицам, найти лучший кофе в городе, поболтать с рыбаком, торчащим около речки в любую погоду, и выкурить сигаретку под начинающимся дождем. Заодно узнаешь, почему в городе живут именно эти люди, а не какие-нибудь другие.

Вскоре он вышел к небольшому скверу. В центре высился очередной памятник классику. На портике одного из домов по соседству Романов увидел большие часы, в стекле которых плавал кусочек неба.

Кусты вдоль дорожек сквера были подстрижены, брусчатка чисто подметена, повсюду, куда хватало глаз, были расставлены скамейки самых разных форм и стилей. С коваными спинками и витыми ножками, массивные и изящные, выпуклые и вогнутые, деревянные и каменные, для свиданий и для чтения газет – похоже, их свезли сюда со всего города.

Пока он рассматривал скамейки, сквер наполнился людьми. На соседнюю лавочку уселись две девицы в узких джинсах, одна из них громко сказала: «Точно сегодня!» Больше никто не переговаривался, все двигались быстро и слаженно, как в последние минуты перед началом представления.

Любопытство взяло верх, и Романов присел на лавочку с каменными поручнями в виде оскаленных львов. Люди всё подходили и подходили, он даже заволновался, хватит ли на всех билетов, то есть скамеек, когда услышал над собой мощный пароходный голос. «Это как же так?!» – воинственно вопрошала дородная тетка. Она оккупировала большую часть неба над Романовым, две ее руки упирались в могучие бока. Она громко сообщила окружающим, что сидит на этой лавочке два месяца как Аленушка, а тут приходит какой-то новый хвощ. Романов поймал сочувственные взгляды, но голоса никто не подал. Он благоразумно решил отступить, привстал, насколько это позволяли ему габариты тетки, и даже хотел произнести что-то вежливое, но тут сверху раздался удар часов, и все задрали головы. Отовсюду отчаянно зашикали: «Стоять нельзя, сядьте!» Тетка поджала губы и плюхнулась на скамейку, сдвинув Романова вбок с такой силой, что ему показалось, будто оскаленная голова льва на поручне крепко, но бережно зажала в зубах его печень. Часы продолжали бить, никто не проронил ни звука. На двенадцатом ударе, когда Романов было решил, что сейчас наконец начнется самое главное, все поднялись и, весело переговариваясь, стали расходиться. Романов тоже хотел встать, но почувствовал, что все его тело содрогается – это яростно сморкалась в носовой платок тетка.

– Как думаешь, подействует? – спросила она у Романова.

– Я уверен, – сказал Романов сдавленно. Дышать было трудновато.

– Два месяца сижу – высиживаю тут. Но люди не соврут, говорят, дюже помогает.

Тетка опять шумно высморкалась и, навалившись на Романова, сказала решительным тоном:

– Еще раз придешь в мое время, имей себе в виду, что-то будет.

– Не приду, – сказал Романов почти шепотом, – но…

Слово «но» тетке пришлось не по душе. Она подперла монументальными руками бока и окончательно впечатала печень Романова в пасть кованого льва.

– Но за это расскажите, что тут происходит, – быстро закончил Романов.

– Тююю, – разочарованно протянула тетка. – Ты свеженький, что ли? Так в разделе «хорошие приметы» регулярно печатают, грамотный? Говорят, здесь Мированов или Милоедов, или как его, паразита, сидел, а когда двенадцать ударило, он разбогател сильно.

– Очень интересно, – сказал Романов, отдышавшись и решив отомстить тетке. – А не помните, не писали, что он перед этим своей деревянной ногой три раза топнул, и только тогда все исполнилось?

– Деревянной? – искренне ахнула тетка. – А почем ты-то знаешь?

– Хочу вас разочаровать, – сладко сказал Романов, – Мироедов не мог слышать этих часов, они появились лет через пятьдесят после его приезда. А он здесь был только однажды.

– Ясно, на полвека раньше этот Миловадов здесь был?

– Именно.

– И часов, значит, не слышал, – тетка мрачно смотрела на него из-за безразмерного носового платка.

Тетка закипала, и в ее голосе снова появились пароходные нотки:

– Значитца, идите отсюда, Степанида Михайловна, вам здесь не светит? Но один вопрос у меня к тебе остался. Если ты такой умник, чего ж ты на лавке этой сидишь?! И добрых людей отваживаешь?

Тетка встала, показала Романову кулак и принялась копаться в сумочке. Нашла там красную повязку с надписью «Дружинник» и с трудом натянула ее себе на гигантскую руку.

– По какому адресу проживаешь? – спросила она строго.

– Славный переулок, два-семнадцать, – с вызовом, еще не понимая, что происходит, сказал Романов.

Тетка тщательно записала адрес на какой-то грязный листочек и торжествующе сказала:

– А вот мы и проверим!

– Я сейчас очень занят, у меня неотложное дело, – уже не так уверенно сказал Романов.

А Степанида достала свисток.

Рядом с неторопливо вышагивающей и крепко держащей его за рукав Степанидой Романов казался себе трепещущим на ветру флажком. Когда они проходили почту, за Степанидой сомкнули плечи еще двое дружинников – пожилой с военным безликим лицом и девушка в зеленом плаще. Уже вчетвером они свернули на улицу Мира, по ней снова пробренчал трамвай. Вся процессия напоминала конвоирование опасного преступника, и люди, идущие навстречу, стали переходить на другую сторону. Романов отругал себя за то, что влез в эту историю с лавками, хотя давно мог бы подходить к своему флигельку.

– Послушайте, а в чем я, собственно, провинился? – как можно дружелюбнее спросил Романов.

– На месте и разберутся в чем, – спокойно сказала тетка.

– Прекрасно, там все и выяснится, – уверенно сказал Романов. – А идти далеко?

– Недалеко, в Прачечный, – суровым голосом ответила тетка, – там быстро все решают.

Романов представил, как его заводят в кабинет Александрии Петровны, и та с усмешкой говорит ему:

«Ну что ж, голубчик, вы все-таки расскажете правду о своих намерениях в нашем городе?» Посещение Семиовражного отодвигалось на неопределенное время. Романов огляделся в поисках спасения.

– Вот ты мне скажи, – неожиданно спросила тетка, – пока мы тут с тобой идем-гуляем. Раз ты такой знаток.

Я слышала, у Милоедова, говорят, зуб бриллиантовый был?

– В рот не влезал, – рассеянно ответил Романов.

– А где ж он нынче, зуб-то, украли что ли?

Романов оглянулся – пожилой военный смотрел на него строго, а девушка настороженно, и оба были начеку.

– Зуб этот силу имеет, – сказал Романов, стараясь идти в ногу со Степанидой, чтобы та слегка ослабила хватку, и еще раз оглянулся назад. – Только где он теперь…

– Да ну, – недоверчиво сказала Степанида. – И где ж его спрятали?

– Просто так не найдешь. Мироедов в последний свой приезд его в фонтан бросил, но что за фонтан – неизвестно.

– В последний? Так и знала, наврал ты мне – не один раз Мылоедов твой приезжал! – торжествующе заявила Степанида.

Они повернули и уперлись в фонтан, вяло пульсировавший двумя струями – из мозаичной рыбы и из неудобно устроившейся у бортика русалки.

Степанида завороженно уставилась на рыбу, а Романов вырвался, в несколько прыжков догнал покачнувшийся трамвай и, устроившись на крюке для прицепа, умчался за поворот.

Сзади послышался свист – это взял старт пожилой военный. Зато девушка – Романов успел это заметить – не отрываясь смотрела на фонтан, а Степанида уже засучивала рукава.

Перед следующей остановкой Романов спрыгнул – пожилой военный, хоть и отстал, но еще держался в нескольких кварталах за ним. Романов усмехнулся и бросился в переулки. Там, не упуская из виду номера домов, на всякий случай поплутал и через несколько кварталов выбежал к Семиовражному переулку.

Здесь было тихо, за столиком уличного кафе под зеленым зонтиком сидел кругленький старичок и держал двумя пальцами кофейную чашечку тонкого фарфора. Облачен он был в светлый элегантный костюм, вместо галстука шею обвивал расшитый шелковый платок изумрудного цвета. Драконы на шелке сплетались с языками пламени, ими же исторгаемыми. На толстеньких пальцах старика сверкали разноцветные перстни, нежно-салатовые носки с мелким восточным узором вызывающе выглядывали из лаковых туфель.

Все это старичку чудовищно не подходило, смотрелось насмешкой над его простоватым лицом и округлой фигурой. Между тем он вел себя так, словно имел полное право и на туфли, и на платок с драконами, и на каждый перстень по отдельности. Цвет зонтика над столом и цвет его носков так гармонично сочетались между собой, будто зонтик он специально прихватил из дома.

Романов резко развернулся и нарочно сел спиной к противоположной стороне улицы, где по его расчетам должен был красоваться игорный дом. Совсем скоро, подумал он. Ему представлялось, что все окна смотрят сейчас на него с упреком, он почти слышал обратный отсчет времени, и каждая секунда отдавалась металлическим лязгом.

Кореец-официант в узбекской шапочке и в цветастом галстуке поверх передника неторопливо убрал тряпку за пояс и принес меню в целлофане, горбившемся пузырями. Романов разгладил пузыри – в меню значились чай и кофе без подробностей.

Он отложил меню и попросил:

– Кофе со сливками.

Официант кивнул и ушел, сверкнув белой волной передника.

– Не вздумайте это пить! – раздался раздраженный голос старичка. – Идите немедленно сюда, я угощу вас нормальным человеческим кофе! – Романов обернулся, старик проворно выудил из кофра чистую чашку и со звоном опустил ее на стол. – Что вы застыли как истукан? Присаживайтесь ко мне! – прикрикнул он на Романова.

Романов, опешив, только вежливо помотал головой, благодарственно приложив руку к груди.

Он посидит здесь немного, будет считать драконов на галстуке нарядного старика и думать, думать, думать, готовиться. Спиной он все время ощущал заветный дом.

Когда он поднял глаза, перед ним стояла чашка с маленьким пакетиком сухих сливок на блюдце, а напротив сидел официант и смотрел на него с отеческой добротой в глазах. Его длинный галстук лежал на столе, словно отдыхая от того, что его носят.

– Оттюда? – спросил официант.

– Откуда оттуда? – переспросил Романов.

– Кто только сто – сразу видно, по городу носятся. Меня Марат-кофейсик зовут, – официант расплылся в улыбке. Он наклонился к Романову и доверительно спросил: – Тебя усе распределили? Обысьно работу тут мимо расдают, думаесь, я готовить умею? Ты кофе пей, самому интересно, сто получилось…

Романов машинально добавил сливки и отхлебнул. Кофе был отвратительный, во рту остался осадок. Романов скривился.

– Вот я и говорю, – радостно кивнул Марат, и галстук переполз по столу поближе к чашке. – Понимаесь, я массасист.

– Кто? – удивился Романов.

– Массас, понимаесь, массас, – сказал Марат, яростно меся невидимое тесто. – Хось посвоносьник, хось мыссы, хось иголки. А вот эти все часки-джесвы – мимо меня. Мимо, понимаесь! Меня свекрось подвела, скасала – есь путевка на район.

– И как результаты? – осторожно спросил Романов.

– Надесда есть, – мрачно отрезал Марат.

Романов вдруг вспомнил рухнувшую витрину:

– Скажите, – он внимательно посмотрел на Марата, – у меня с утра было одно происшествие, и рядом оказалась… одна актриса. Вы с ней в клуб вошли…

– Засем говорись, – зашипел Марат, его лицо покрылось красными пятнами. – Засем?

Романов осторожно поставил чашку.

– Я хотел разобраться – она спасла мне жизнь, я думал, вы что-то знаете.

Марат яростно бросил тряпку на стол и тряхнул головой:

– Мимо говорись! Ты вот мне расскаси, засем сюда приехал, а?! Не говорись? А я посему долсен говорить?

– Я не… Простите, я только…

Марат встал, его галстук вскочил со стола как кобра, и Марат ушел внутрь, хлопнув дверью.

– Филиал психбольницы, – пробормотал Романов, отодвигая кофе и не решаясь проследить за Маратом, чтобы случайно краем глаза не зацепить флигелек. – У каждого внутри взведенная пружина. А теперь и у меня.

– Я же вас предупреждал! – старичок, сидевший по соседству, бесцеремонно водрузил на стол кожаный кофр и извлек серебристый термос. – Кофе от Марата надо приравнять к химическому оружию. Что вы вообще к нему полезли, здесь так себя не ведут.

– Как это так? – нахмурившись спросил Романов. Похоже в одиночестве здесь не останешься.

– О важном первому встречному не рассказывают, и вопросов не задают, – старичок с усилием открутил крышку термоса, и осторожно, как драгоценное вино, налил кофе во вторую чашку. – Ничего не объясняют в этих кабинетах, выпускают новичков на свободу без подготовки, – старичок выхватил памятку администрации, торчавшую из романовского кармана, и хлопнул ему по коленке. – Они полагают – вот это вас защитит? А о бонусной системе вам рассказно? О кнопках? Крысы канцелярские! – он покраснел и лопался от возмущения.

– О кнопках мне рассказали, – осторожно ответил Романов, перехватив поудобнее легчайшую, как лепесток, чашку.

– А о бонусах, значит, не стали, в целях предотвращения паники? – язвительно произнес старик, передразнивая чей-то голос. – А то, что здесь это две стороны одного и того же бесчеловечного процесса, вам не было сказано? Что к каждому желанию здесь прилагается бонус, страшный побочный эффект, сопровождающий жителей, так сказать, расплата, так сказать, гарантия и проверка, нужны ли им их желания. А люди с готовностью принимают это, они знают, за все хорошее в жизни надо отстрадать, расплатиться, и именно потерей, болью, иначе полученное не считается заслуженным. Но люди так устроены, что одновременно верят и в андронный коллайдер, и в приворотное зелье! Поэтому кнопочки никто не забывает нажимать, хотя это не что иное, как жгучее желание поплевать через левое плечо, увидев несчастного черного кота. Случайность, помноженная на непроходимо архаичное первобытное сознание. Бонусов они смиренно ждут, но надеются срезать углы кнопочками. Скажите мне, разве разумные люди могут так жить?! Только меня никто не желает слушать, – он устало откинулся на стуле, продолжая тяжело дышать.

– Боюсь, я вас не очень понимаю, – Романов сильно жалел, что остановился ради этого злополучного кофе. Пора было прощаться с возмущенным стариком, и Романов поднялся из-за стола. – Благодарю вас за чудный напиток…

– Так кем, говорите, они вас назначили? – старичок отдышался и схватил Ромнова за рукав, усаживая обратно в кресло.

– Не хочется зря болтать о важном, – усмехнулся Романов.

Старичок недовольно махнул рукой:

– Бросьте, со мной можно, я тут вроде апостола Петра.

Послышался гомон, старичок вздохнул, взглянул куда-то мимо Романова и тут же с тоской закатил глаза.

– Этого еще не хватало, – простонал он.

Из-за угла показалась небольшая процессия. Во главе шла крупная женщина с белой хоругвью, за ней несколько девушек, облаченных в серые монашеские балахоны. Предводительница с воинственным видом возвышалась над остальными, грубо очерченная линия ее подбородка как нельзя лучше дополняла широченные плечи. Одна из девушек извлекала пронзительные заунывные звуки из инструмента, напоминающего дудук. Над головами шагающих плавно качались транспаранты с изречением – «единоличные желания наши суть скорбь наша». Великанша хмурилась, наглядно демонстрируя упомянутую на плакате скорбь, и перед ней образовывался ощутимый вакуум, прохожие опасливо расступались. Старичок, услышав дудук, поморщился:

– Они еще и нот не знают, дурищи!

Когда процессия поравнялась с Романовым, женщина с хоругвью театрально возопила, указав на него пальцем:

– Вступил ли ты сего дня в царствие греха, нечестивец? Сказано: очистись от желаний своих, и освободишься. Покаися и отрекися, грешный! Отрекися!

Романов поставил чашку на стол и с интересом посмотрел на предводительницу.

– Идите, Маргарита Ивановна, – возмущенно вмешался старик, – со своим дамским поголовьем, куда шли.

Женщина опустила тяжелую руку на романовское плечо и грозно посмотрела на старика.

– Оплакивать идем невинно снесенный дом батюшки Мироедова!

– Ооой! – подхватили и затянули девицы.

– Невинно разрушенный, святой чертог освященный! Как только земля носит вас, с канцелярией вашей проклятой?! – предводительница надрывно голосила, но Романов уже не слышал ее воя, пристально вглядываясь в противоположную сторону улицы и покрываясь испариной.

– С моей канцелярией, с моей?! – старик вскочил из-за стола. – Да я с утра обиваю все пороги, я написал три докладных, я выставил оцепление, я не допущу вандализма, так и знайте! А стенания ваши антинаучные заканчивайте, нет доказательств и свидетельств о собственности нет, прекращайте. Пугаете людей! Здание той эпохи, этого наука не отрицает, а кто владел, кто гостил – это вилами по воде, поняли вы… – возмущенно закричал старик, но великанша перебила его новой сольной партией.

– Ибо сказано: коли нежися ты в грехах, крадучися по свету слуги диаволовы, и земля вопиет и восстанет, и скоромные сгинут, а праведные плечом к плечу воссияют. Слейся же во взаимопомощи вечной! Отрекися от желаний единоличных, отрекися!

– Ииии! – подхватили девицы.

– Всё в одну кучу у них, у полоумных, – сказал старичок Романову и крепко ухватился рукой за древко хоругви. – Имейте совесть, я вам не молоденькая несмышленая девица, – глаза его победно блеснули. – Идущие, да идите отсюда.

Женщина что-то угрожающе промычала, но спорить дальше не стала, ее подопечные выстроились в боевой порядок, и процессия двинулась дальше.

– Вот вы и познакомились с движением «Идущие сестрицы». Что характерно, они действительно все время ходят. И поют, – с раздражением проговорил старичок. – Главарь сей банды – Маргарита Ивановна, бывший тренер хоккейной сборной.

Но Романов не слушал.

– Когда снесли это здание? – тихо спросил он, обращаясь не то к старичку, не то к Марату, проходившему мимо с подносом.

Напротив кафе, через дорогу, в плотном ряду домов зияла дыра. На земле валялись бревна, мусор и битые кирпичи. Игорного дома не было. Процессия медленно растягивалась в кольцо вокруг кучи строительного мусора.

– Снесли его вчера, что совершенно возмутительно! И уже вывезли лом, а там могли быть исторически важные находки! – воскликнул старичок и засобирался. – Это есть самоуправство! – он выплеснул остатки кофе из чашек и аккуратно убрал их в кофр. – Зря вы были столь неразговорчивы со мной, – он сунул в карман романовской рубашки небольшую голубоватую карточку. – До встречи, к сожалению, неминуемой, – бросил он на прощание и удалился.

Романов не глядя расплатился и медленно пошел туда, где когда-то стоял игорный дом. Не раз он мысленно входил в него, как наяву видел тесноватую прихожую, гостиную с эркером и видом на английский сад… И было невозможно осознать, что он никогда туда не войдет. В то самое драгоценное здание, где он должен был загадать свое желание, спасти пацанам жизнь и получить все то, о чем всегда мечтал и что, черт побери, заслужил.

– А где ты в Питере учился?

– В Питере я учился в Москве.

– В смысле?

– Да вот так, в Москве я учился.

– А как тебя из дома-то отпустили?

– Да выгнали меня из дома и всё.

– Это за что же?

– Не оправдал возложенных надежд.

– Ну, видишь, значит они все-таки были…

– Отцу мои способности и таланты представлялись невидимой звездой, которая известна только по картам и расчетам. Признаки ее существования пару раз блеснули в темноте и пропали затем навсегда, не оставляя надежды увидеть их еще раз. Редкие всплески моего упрямства, отчаянные поступки в моменты, когда меня загоняли в угол, он принимал за силу характера, или не знаю, что там еще ему мерещилось. Факт в том, что, устав ждать этих проблесков, он опять решил отдать дело моего воспитания в надежные руки. Нежно любя и почитая исторических деятелей, умевших вершить политические дела, применяя лишь тонкие кружева искусства дипломатии (то есть вранья, интриг и предательства), он решил, что это именно то поприще, где я смогу расцвести. К тому же, как я теперь понимаю, его собственные упущенные возможности должны были воскреснуть в тщедушном мне. На заре знакомства с моей матушкой он, отринув блага заграничной службы в Германии, остался в Ленинграде, закопав свою карьеру под его каменной брусчаткой.

– И поэтому он выгнал тебя из дома.

– Почти. Отмучившись на последнем выпускном экзамене в школе, я пришел домой и нашел там новенький чемодан, аккуратно лежавший у меня на кровати. Что же это было такое? А был это подарок любимому сыну на день рождения и заодно в честь окончания школы. Внутри лежал билет в Москву. Вместо поздравительных речей отец сообщил мне, что два месяца назад он подал за меня заявление на поступление в московскую военную академию, и вот его одобрили, и вот меня ждут на вступительных экзаменах, которые я, разумеется, сдам, и стану военным дипломатом. Вопрос этот с обсуждения был снят сразу же, мне только сообщили дату отъезда и время, в которое мы встречаемся с отцом на вокзале.

– И ты отправился в Москву… Так это не выгнали, это учиться отправили.

– А это не конец истории. В назначенный день я прислушался к себе и понял, что ни на какой вокзал я не поеду. И остался дома, предварительно разобрав сложенный накануне чемодан. Признаться, краем сознания я понимал, что меня ждет. Не то, чтобы я мысленно прощался с жизнью, но сидел перед телевизором в тот вечер и ел пельмени другой я, не совсем настоящий. Настоящий я ни за что не выдержал бы поворота отцовского ключа в замке.

– Он сильно кричал?

– Совсем не кричал. Не разуваясь и не снимая плаща, он прошел через комнату, открыл чемодан и быстро сложил туда то, что попалось ему под руку. После чего сухо сказал, что раз я готов принимать такие решения самостоятельно, то всю ответственность он с себя снимает, я волен делать все, что мне угодно, но вне стен его дома. А посему: «Вон отсюда».

– И что же ты стал делать?

– Ну для начала я доел пельмени. Потом оделся и отправился вон.

– На улицу?

– Мать сунула мне сотню и адрес родственников в Москве, и я в тот же вечер поехал на вокзал.

– Что ты собирался делать?

– Вообще я планировал поступать в МГУ и еще в несколько мест, чтобы попасть хоть куда-нибудь.

– И чем же ты хотел заниматься?

– Это смешно, но я, будучи все детство окруженным биографиями и историческими книгами, захотел стать историком, меня, как ни странно, действительно заинтересовали все эти колоссы, о которых я читал. Совершенно не в том аспекте, в котором хотел бы отец, но всё же. По сути, я начал изучать то, как устроены талантливые люди. Что и привело меня сюда.

– Но ты поступил?

– Нет. Только спустя год. Все это время я работал на кафедре одного из институтов, и, в конце концов, меня взяли, не знаю уж, из-за того, что всем примелькался, или потому что, наконец, терпимо подготовился. Эта мысль приводила меня в бешенство – отец, похоже, оказался прав. Помнится, он серьезно говорил уничтожающие меня вещи, казавшиеся ему жизненной правдой. Не все, говорил он, Митя, имеют способности, главное пораньше понять, есть ли они у тебя или нет.

– Это что же, быстренько выяснить, гений ты или нет?

– На гения папа не замахивался. Всегда уточнял для меня, что гения видно сразу, это врожденное, как болезнь. И добавлял с усмешкой, что я у него здоровенький. Так что вместо лишних амбиций мне следовало растить в себе терпение и упорство. Брать усидчивостью, обаятельной улыбкой, смекалкой, умением дружить с нужными людьми. Вот я, кажется, и взял. Ты завтра придешь или у тебя смена?

– Если больной будет достаточно страдать для этого.

Глава 5

Архив представлял собой двухэтажное каменное здание, втиснутое в длинный ряд крепко сбитых домов хозяйственного вида. Они стояли монолитной стеной, и хотелось надеть им уличные брекеты, чтобы разжать эту тесноту. Еще вчера он самонадеянно полагал, что забежит сюда ненадолго, проверить картотеку. Теперь очевидно, что ему придется здесь прописаться, чтобы выяснить, когда и как началось все это канцелярское безумие, и хоть чем-то заполнить зияющую пустоту, образовавшуюся на месте охристого в золото флигеля игорного дома.

Романов толкнул тяжелую дверь, и, пройдя мимо молоденького милиционера, нырнул в прохладу неожиданно высокого холла. Звук его шагов, коварно преображенный эхом в несерьезные шлепки, еще приближался к конторке, за которой сидела милая девушка лет шестнадцати в уродливом синем халате, а Романов уже понял, что здесь его поход и закончится. Девушка улыбалась, Романов улыбался в ответ и разворачивал новенькую бумажку с назначением на должность. Но каждый оставался при своем, в архив его не пускали. Романов косился на две библиотечные тележки около дверей в читальный зал (он почти чувствовал, как сладковато и знакомо там пахнет пылью), девушка сжимала губы и равнодушно смотрела мимо.

После пропажи папки, после сомнительного этюда с Александрией Петровной и провала с игорным домом, это был вполне ожидаемый проигрыш – глухое негодование закипало в Романове.

Похоже, пора начинать все сначала. Да, он занимается городом долгих двадцать лет, он довольно много знает и имеет множество козырей в рукавах, но только рукава завязали ему за спиной и играть тут не с кем и, что важнее в его случае, негде.

Согнувшийся у конторки Романов казался сам себе большим знаком вопроса. Откуда взялись эти памятки и бланки, откуда взялась вся эта администрация? Когда они появились? И если все регистрируется, то два волнующих его года, 1863 и 1942, тоже должны быть там, в глубине прохладных залов и подвальных хранилищ. И хотя Романов был достаточно зол, чтобы взять и самовольно пройти мимо стража в синем халате, он с улыбкой раскланялся и вышел на улицу. Миловидный цербер произнес странную, красивую и уже знакомую Романову фамилию – он видел ее на голубоватой визитке раздраженного старичка из кофейни. Значит, Беган-Богацкий у нас тут главный архивариус. Значит, прием по личным вопросам – среда и четверг. Значит, по адресу «Славный пер. 2, кв. 15». Это что же, старик живет в его подъезде? Романов даже остановился, удивленно вскинув брови, – наконец-то ему в чем-то повезло.

Романов прошел пять кварталов, соображая, о чем и как разумнее спросить старика, и попутно примечая знакомые дома.

Солнце все еще жарило, Романов взмок, и его не отпускало ощущение, что, перемещаясь по всем этим маленьким улочкам, он находится под чьим-то пристальным взглядом, как будто кто-то следил за ним, как за белой мышью, перекрывал ей коридоры и баррикадировал входы и выходы. Увидев Брыковские конюшни, Романов слегка помедлил возле длинного барельефа, изображавшего античные гонки на колесницах. Он полагал его разрушенным, в каталогах о нем не было ни слова примерно с тридцатых годов. Завтра первым делом сюда, тем более до заветного архива от конюшен рукой подать. Его должность – отличное прикрытие, он сможет попасть куда захочет, изучит весь город до последнего кирпичика. Он вспомнил лохматого напарника по стирке и улыбнулся.

Во двор Романов вошел через арку, из которой вчера наблюдал за Борисом, и, к собственному удивлению, почувствовал себя дома. Он поднялся к себе, повозился с непривычными замками, снова не вспомнив, какой же из них выбрал утром. Под дверь был просунут листок с мелкими аккуратными буквами: «Как все прошло? Заглядывайте! Света». Значит, обидчивость не в ее характере, хотя за вчерашнее все равно придется извиняться, вздохнул Романов. Он распахнул окно, легкий ветер ворвался в комнату, зашуршав бумагами на столе. Можно было сразу отправиться к старику, но он решил, что лучше бы переодеться, за целый день прогулок и суеты «костюм устал» – цитата из Макса, усмехнулся он. Романов раскрыл чемодан: клетчатая рубашка, разумеется, была измята так, как будто кто-то специально постарался, но все же она была чистая, и все пуговицы до единой на месте. Он осмотрел себя в зеркале и, с кряхтеньем наклонившись, протер носки запылившихся рыжих ботинок куском тряпки. Уходя, он положил Светину записку обратно под дверь, так, чтобы уголок был виден – его здесь не было, он ее не прочел.

Он спустился на первый этаж. На двери архивариуса вместо звонка красовался молоточек в виде головы дракона. Сама дверь была приоткрыта, как будто с минуты на минуту ждали гостей. Он было взялся за изящную чешуйчатую шею, чтоб постучать из вежливости, но услышал негромкий разговор, в котором явно фигурировала его фамилия. Романов замер и прислушался.

– Алечка! Но как же это возможно?! – голос старика не был скрежещущим и ворчливым, как утром, теперь он был испуганным и возмущенным.

– Степан Богданович, извольте называть меня по имени-отчеству, довольно уже фамильярностей. Что касается моей просьбы, то я вам, по-моему, все четко разъяснила. От вас требуется отдать ему папку и узнать, какие он преследует цели.

Романов сразу узнал менторский надменный тон квартирной хозяйки и обалдело открыл рот. Так вот, значит, кто присвоил папку. Полюбуйтесь, господа, редкий вид – воровка великосветская. Он придвинулся ближе, стараясь не задеть дверь.

– Дорогая, тише! Это же будет означать, что я, именно я… эээ похитил его документ! Украл! – старик перешел на громкий шепот.

Слышно стало гораздо хуже, и Романов решительно толкнул дверь. Если что, у него всегда есть оправдание – его приглашали. Он оказался в сумрачном просторном коридоре, в лицо пахнуло тысячью пряных ароматов. В одиноком луче света, бившем из-за витражной двери кухни, закручивались клубы пара. За дверью отчаянно скворчало и булькало.

– Это будет означать, что вы, наконец, сделаете нечто ценное, – зашипела в ответ хозяйка, – принесете пользу вместо того, чтобы впадать в паранойю, как сегодня утром. Он был сбит с толку и растерян, практически готов, а вы, – в ее голосе появилось отчетливое презрение, – возьмите себя в руки. И потом, вы же прочли содержимое, теперь вы соучастник. И положите уже этот тесак, займетесь готовкой позже.

– Именно потому, что я прочел, ваши запреты мне кажутся абсурдными, – старик продолжал шептать. – Молодой человек сделал гениальную работу! Я был бы счастлив сотрудничать с ним, здесь целый водопад новых идей! И отойдите от плиты, вы подожжете платье.

– Я скорее задохнусь! – хозяйка закашлялась. – Этот молодой человек – самозванец. Опасный, наглый прощелыга, он вообще никто. Ни приличного образования, ни степени, ни-че-го, только пустые спекуляции. Вы все видели сами. Незачем ему совать нос в архивные бумаги. Он может понаворотить дел. И откройте уже дверь, здесь пора проветрить!

Романов быстро огляделся и нырнул в ближайшую комнату. В глазах сразу запестрило: солнце шпарило в окно, и все в комнате отражало его яростный закатный свет. Казалось, здесь расположились несколько восточных лавок разом, причем их хозяева подружились и решили устроить общую витрину. На стенах угадывались богатые арабские ковры, плотно увешанные кривыми кинжалами и длинными узкими мечами. Композицию довершали кованые ружья и ягдташ, из которого залихватски торчали кисточки для написания иероглифов. На фоне яркого окна рос плохо проявленный бонсай, на Романова тут же замахали лапками несколько китайских кошек счастья, словно заклиная его скорее бежать отсюда.

– Я его видел, и ничего в нем от прощелыги нет, – дверь скрипнула и зазвенела стеклами, в коридор немедленно ворвался сочный, жирный чад. В проеме показался Беган-Богацкий в фартуке поверх вышитой китайской курточки на костяных застежках с непомерно широкими рукавами. Романов отпрянул вглубь комнаты.

– Он немного растерян, но новички здесь все таковы, ваша канцелярия кого хочешь собьет с толку! И поскольку я действительно все прочел, я вижу, что он явно не понимает прелести своей работы.

Старик шагнул в комнату, глаза его расширились при виде Романова. Он быстро прикрыл рот рукой и тут же выставил указательный палец другой руки, призывая Романова молчать.

– И не ваша забота ему ее объяснять, – доносился с кухни голос Александрии Петровны. – Ваше дело узнать, чего он добивается. И вы пока еще вынуждены меня слушаться. Напомните мне, сколько лет назад истекли ваши законные три года?

– Семь! – радостно крикнул старик, распахнул окно, затем ухватил Романова за плечо и, немного помедлив, толкнул его в угол. – Но мне совершенно не важны его интересы, гораздо важнее, что он может сделать в моих! – продолжал он кричать в направлении кухни. – Я пытаюсь избавить человечество от бонусов, от этой кровавой расплаты за неизвестно что! Вы же в курсе моих намерений! – старик погрозил Романову пальцем, провел ребром ладони себе по горлу, скорчив страшную гримасу.

– Опять вы за свое, – протянула Александрия Петровна. – Довольно уже ваших сентенций. Каждому давно известно, за что эта расплата. За исполнение своих эгоистичных, мелочных, низких желаний. За исполнение тех из них, которые не желают исполняться сами по себе, исполнение которых приходится искусственно форсировать, – она четко проговаривала каждый слог, будто читала диктант.

– То, в каком виде они исполняются здесь, само по себе наказание! – старик ринулся обратно в кухню, его широкие штанины двинулись за ним, чуть отставая.

– Хватит! – она почти сорвалась на крик. – Сколько можно повторять, это только ваше мнение. К тому же совершенно беспочвенное, поскольку вы трусите ставить эксперимент на себе. Какой из вас исследователь, если вы не приступаете к практике!

– Да, я не уподобляюсь всем приезжающим, потому что я ученый, – вздохнул старик. – Я не загадываю никаких желаний и не собираюсь мучиться под гнетом этих бесчеловечных последствий! Ученый выше всех кнопок, бланков и прочей суеты, он эту суету каталогизирует и… вообще я просил вас не упоминать об этом!

– А я вас просила выполнять мои просьбы. Не забудьте, кстати, выяснить, что там с его кнопкой. Обычные граждане обнаруживают их сразу, но ваш гениальный экземпляр мог и забуксовать. А если я узнаю, что вы пустили его в архив, я вас вышлю, вы поняли?

Что-то лязгнуло – вероятно, хозяйка резко поднялась со стула.

– То есть вы хотели сказать – не выбрал ли он какую-нибудь глупость и не назвал ли ее своей кнопкой? Думаю нет, дорогая, из ваших проспектов и брошюр нормальный человек ничего понять не сможет, – тон старика становился все язвительнее.

– У вас что, по расписанию бунт? – не сдавалась хозяйка. – Положите нож, вам это не идет. Вы решили меня окончательно разозлить? Вам почти удалось. Держите папку и спрячьте. Улика возлежит у вас среди капусты.

– Это, между прочим, артишоки! А это, между прочим, спаржа! И… ах ты черт! – Раздался звон разбитого стекла. – А это было оливковое масло! Это все вы виноваты, говорили мне под руку. Ждите меня, я сейчас.

Голос Богацкого зазвучал громче, через секунду он уже ворвался в комнату, в два прыжка оказался возле Романова и пихнул ему в грудь скользкую папку. Романов чуть не выронил ее, обалдело глядя на старика. Тот держал руки перед собой, как хирург, по ним стекало что-то прозрачное – масло, сообразил Романов. Вытаращенными глазами старик показывал куда-то вниз. Романов только непонимающе пожимал плечами, пока старик не оттопырил карман большим пальцем, призывая Романова достать что-то оттуда. Романов послушно проверил карман и вытащил блестящий ключ.

«А-р-х-и-в», – беззвучно проартикулировал старик и молниеносно исчез.

– Вы тоже досадили мне! – продолжил кричать он. – Я и сам зол на вас! Я тоже имею право голоса и не даром ем свой хлеб!

– И артишоки! – презрительно добавила хозяйка.

– И артишоки! – гордо повторил старик.

– Это с какой еще стати вы злитесь?

– А с такой, что ответьте мне честно, дорогая, снос дома в Семиовражном – это дело рук администрации? Ведь памятники сами по себе не исчезают, их сносят, сносят в течение одного дня, а бумаги наверняка оформляют задним числом. Это был памятник XVIII века!

Было слышно, что старик крайне возмущен, но силы его на исходе. Он срывался на визг и тяжело дышал с присвистом.

– А это не ваше дело! Чем меньше вы будете знать, тем крепче будет ваше здоровье. Все, я больше не могу находиться в вашей пыточной, идемте в комнату и извольте сделать мне чай, – дверь опять яростно звякнула витражными вставками.

Романов не стал дожидаться встречи с хозяйкой и одним махом выпрыгнул в распахнутое окно, прижимая к себе папку.

Он вошел к себе, теперь уже с первого раза угадав правильный замок, бережно положил папку на стол и увидел, во что превратились его рубашка и джинсы – хоть сейчас кидай на сковородку и жарь до румяной корочки. Для начала он вымыл руки и хотел было сунуть промасленную одежду сразу в мусорное ведро, как вдруг вместе с мельком пронесшейся мыслью о порошке, замачиваниях и отстирываниях он вспомнил утренние упражнения Кирпичика с футболками. И сразу же строчку из памятки Александрии Петровны: «некое бытовое действие, которое вы совершаете в первый день пребывания в городе», «нелепые, несвойственные вещи», «то, что вы делаете редко». Кнопка! То, что по мнению местных запускает исполнение желания. Ну, допустим, звучит это как бред. И у него есть свое собственное решение. Но и бред тоже стоит проверить. Он открыл воду и засунул рубашку под струю. Как это вообще делается без стиральной машины: в холодной воде или в горячей?

Перед Светиной дверью лежал коврик с подмигивающим Микки Маусом.

– Митя? – Света стояла в прозрачной ночной рубашке и ошарашенно смотрела на него, щеки ее постепенно заливались румянцем.

Он вдруг увидел себя ее глазами. Раскрасневшийся, мокрый и к тому же в одних джинсах.

– Мне бы стирального порошка, – сказал Романов извиняющимся голосом.

Света шагнула к нему на площадку.

– Какого порошка? – Романов решил, что она собирается его обнять.

– Стирального, – сказал Романов нарочито резко, взял Свету за плечи и почти втолкнул в квартиру. Ее кожа была горячая, как бывало с пацанами, когда они болели и засыпали у него на руках.

Привыкнув к полумраку, он увидел, что рядом с разобранной постелью горит торшер, а на массивном письменном столе, свернувшись под клетчатым пледом, спит Кирпичик.

– Можно, я его подниму? – спросил Романов, черт его знает, как это у них тут работает, может, нужны все участники события, в прошлый раз они стирали вдвоем.

Света только махнула рукой.

– Приятель, проснись, – Романов тронул Кирпичика за плечо.

Тот дернулся, открыл глаза и сказал:

– За кефиром еще рано.

– Пойдем, поможешь мне.

Кирпичик потер глаза, нащупал под подушкой очки, надел их и посмотрел на Романова.

– Попробуем постирать, как с утра.

– Сначала стирали. Потом регистрация. Не сработает, – отчеканил он и упал вихрастой головой на подушку.

– Поднимайся, расскажу, как я привидение видел. Красивое!

Света, завернутая в махровый халат, с мрачным видом протянула Романову пакет с порошком и бумажный сверток.

– Но учтите, вчера порошок был другой, он кончился. И возьмите еще вот бутерброды и термос.

Романову захотелось ее рассмешить.

– А мне недавно рассказали, что у Мироедова был бриллиантовый зуб, – он выпятил челюсть и сощурил правый глаз.

– Врут, на самом деле у него была деревянная нога, – Света поджала губы.

– Да! И вооот она! – страшным сиплым голосом закричал Романов, резко выкинул ногу вперед и подтянул джинсину. Света охнула от неожиданности и звонко расхохоталась, закидывая голову.

Ванна наполнялась, Романов засыпал порошок, который тут же превратился в переливающиеся под светом лампочки пузыри. В эту горячую пену сразу захотелось упасть. Романов кинул туда рубашку, поискал и добавил к ней вчерашние, испачканные в ливень, белые брюки, немного подумал и погнал Кирпичика за майками, сохнувшими на балконе. Кто его знает, что тут имеет значение.

– Полагается повторять все точь-в-точь или могут быть варианты? – Романов смотрел, как множатся пузыри.

– Кажется, важно общее направление, – Кирпичик сидел на краю ванны, клюя носом, и постоянно поправляя сползающие очки.

Закрыв дверь за Кирпичиком, Романов несколько минут стоял, слушая тишину, и этот звук казался ему непривычным. Он сел у окна, автоматически хлопая себя по карману в поисках сигарет, хотя весь свой разрешенный лимит он, конечно, уже выкурил. Бутерброды и кофе были очень кстати.

– Добрый день, Романов, – сказал он сам себе, – ты большой молодец сегодня, ты славно поработал.

Первый раз за очень долгое время он был до странности спокоен, как будто нашел неустойчивую точку равновесия. И хотя холодный страх за пацанов никуда и не думал деваться, он ненадолго перестал маячить перед глазами.

Кто его знает, может, и удастся справиться, победить и сообщить в Питер, что отбой, война закончилась, пацаны будут и дальше жить, вырастут в гениальных негодяев. Хотя, если характер пацанов не выправится, скорее всего их придушит кто-нибудь из обычных людей, например он сам.

А ведь месяц назад, когда он решился на поездку, подумать было невозможно, что все так обернется. Итак, подведем итоги – он аккуратно достал бумаги из промасленной папки. Завтра большой день.

Глава 6

Романов попытался пошевелиться, но тут же испытал острую боль в плече. Он заснул, уронив голову на подоконник. Тело, согнутое на шаткой табуретке, превратилось в камень, и Романов сразу вспомнил, как близнецы возводили на нем многоэтажные дворцы из пляжного песка: он лежал, как живой фундамент – начало начал, – и не мог и не хотел двигаться, ощущал себя корнями дерева, а приятная прохладная тяжесть песка успокаивала его. Романов потянулся и застонал. Всю ночь он провел над книгами и тетрадями, мучительно стараясь найти новые идеи, мысли его носились взапуски. Самые черные и беспросветные из них нагоняли радужные и светлые в два прыжка. Игорного дома нет, на пресловутую кнопку надеяться просто смешно. Он и сам не знал, чего ожидал от полуночной стирки, но вчера эта идея казалась ему такой правильной и остроумной – раз играть по его собственным правилам ему не дают, он сыграет по местным, и выиграет назло. Романов грустно усмехнулся и с жалостью вспомнил себя вчерашнего: ну в самом деле, из мыльной пены выплыла бы золотая рыбка и вернула его детям нормальную жизнь? Разверзся бы потолок второго этажа, и небесный гром возвестил о снятии проклятия? В двери постучалась бы бригада из прачечной с поздравительной грамотой? Ну чего он ждал?

Умывшись, он со сдавленным стоном разогнулся, оглядел себя в зеркале, потер щеку и сказал отражению:

– Добрый день, Романов, тебе и самому нужен архнадзор.

Он оглянулся на развороченные коробки и ворох смятых бумаг. Ничего не поделаешь, выбор у него теперь небольшой: либо он, бездарь, ошибся и игорный дом ничего не значил, тогда нужно продолжать искать; либо он сделал-таки свое открытие и был прав, но тогда никакое продолжение невозможно, поджимай, Романов, хвост и беги. Возвращайся домой в увядших лаврах, твои дети будут все больше сворачиваться в мрачных гусениц, а потом и вовсе исчезнут с лица земли. Зато ты будешь не виноват – ведь твой волшебный домик сломала злая ведьма.

Ладно. Он уперся кулаками в подоконник и уставился в окно. Черт с ним, пусть он бездарность, пустое место, но он начнет все заново. Если в бумагах больше искать нечего, пора отправляться в город, исходить его своими собственными ногами, а не похваляться тем, что знаешь его наизусть по книгам. А потом на всю ночь – в архив. Он покрутил в руках ключ Беган-Богацкого.

Пусть Ящер считает, что он в отчаянии и выполняет рабочие указания. Вероятно, даже стоит продолжать стирки – сдался, мол, стал как все, жмет свою кнопку и служит службу. Он выудил из залежей коричневый конверт Доезжак и заглянул в план.

От инспектора архнадзора требовалось подготовить отчет о состоянии фасадов и вывесок зданий исторической застройки и составить рекомендации для реставрационных мастерских. А также предъявить краткие исторические справки с перечнем известных личностей, когда-либо проживавших в них, с указанием первоначального предназначения построек. «А что там на обед подавали по пятницам, не надо выяснить?» – Романов не смог сдержать раздражения. Ящер остался недовольным содержимым его папки и желает получить ее улучшенную версию. Не глядя, Романов сложил карту города и убрал в карман.

Он наспех побрился, потянулся было к сигаретной пачке, но с удивлением ощутил, что курить ему не хочется. Чувство было новым и приятным, хотя чего-то недоставало.

В подъезде было тихо. Он спустился к почтовому ящику, и ему показалось (как будто он мог видеть сквозь металл), что внутри лежит сероватый бланк телеграммы с печатными буквами, ее уголок замялся, а последняя строчка слегка размазана, потому что за нее схватились пальцами. А вдруг? Он заглянул в одну из круглых дырок ящика, но внутри было пусто. «И все равно – на почту», – упрямо подумал он. Есть призрачный шанс, что бабушка Варвара решила отправлять новости от пацанов «до востребования», хотя сама посоветовала ему эту квартиру и адрес ей прекрасно известен. Невозможно понять, в своем ли она уме, то ли у нее старческий маразм, то ли паранойя, не разберешь.

Романов пересек двор и вышел из арки, размышляя о том, что вытворяют сейчас близнецы в деревне. Ясен черт, что-нибудь выворачивающее мозги наизнанку. По утрам Романов иногда тайком открывал дверь своим ключом и рассматривал их чертежи или модели неимоверной красоты и сложности, совсем чужой природы, пугающей и притягивающей одновременно.

Раньше он жалел, что не был с этими детьми с самого их начала. Он думал, что, пережив все пеленки и ночные кормления, он бы не холодел от бесконечной пропасти между собой и двумя теплыми комками, свернувшимися в кроватках. А потом ребятки постарались на славу и вытянули из него все жилы, почти заставив поверить, что лично он сам, Романов, выносил их восемь раз и десять раз родил. Когда-то давно он даже соглашался с Максом в том, что дети – всего лишь черный ящик, куда необходимо заложить все нужное, особенно не взбалтывать и контролировать температуру окружающей среды. Но, как выяснилось, никаких черных ящиков нет, а есть чудовищно запутанные лабиринты, где все пропадает бесследно. А то, что оттуда потом появляется, и вовсе страшно.

Задумавшись, Романов не заметил, как добрался до места. Возле красной двери почты стоял темноволосый мужчина с клювоподобным сооружением на месте носа. Мужчина старательно вынимал из почтового ящика письма и складывал их в брезентовый мешок. Романов приветливо кивнул ему и зашел внутрь.

У круглого окошка было пусто, он заглянул в него и позвал:

– Барышня!

Из глубины тоненьким голосом ответили: «Секундочку!» и затихли.

– Посылки принимаэт, – услышал Романов за спиной бархатный бас. Мужчина с брезентовым мешком уже протягивал ему руку. Романов пожал ее, она оказалась сухой и горячей. – Воршоломидзэ. Тэнгиз Алэксандрович, почтальон, – пояснил он.

– Дмитрий, – ответил Романов. – Романов. Архнадзор, – это было приятно произнести. Слово было и хрипящее, и рычащее – морская волна накатила и убежала обратно.

– А я вас ранше нэ видел. Нэдавно приехали? Значит, для коррэспонденции рановато, – почтальон водрузил на стол брезентовый мешок, и Романов заметил у него в кармане куртки коричневый корешок с золотыми размашистыми буквами. «Война и мир», какой-то из томов, Романов его узнал.

– Барышня! – Романов улыбнулся и опять залез головой в окошко.

– Как, вы сказали, ваша фамилия? – Воршоломидзе перегнулся через стойку и заглянул в исписанную ровным почерком тетрадь. – Эст тэлэграмма Романову, – он удивленно поднял бровь.

– Давайте же ее сюда, – торопливо сказал Романов. Он был прав, сероватый бланк с заломленным краем все-таки существует!

– Только эсли вы прэдъявите паспорт, – грустно ответил Воршоломидзе, отводя глаза.

– Я же вам назвал фамилию, проверьте адрес – Славный переулок, дом два, квартира семнадцать! – Романов был готов сорвать сумку с плеча почтальона.

Вместо ответа Воршоломидзе только мотнул головой, как обиженный ребенок. Романов на секунду испытал ту же тоску, какая накатила на него в Прачечном переулке.

– Ну хорошо, доставите мне ее на дом, – Романов по-деловому выхватил из-за пазухи записную книжку. – А я пока наведу справки, – голос его сделался тихим и твер дым. – Как, вы сказали, ваше имя и отчество? – его рука с карандашом выжидательно замерла над записной книжкой.

– А можэт быть, я еще не успэл ее прочитать! А если я обязан докладывать! – вдруг заорал почтальон, краснея. – Мэня же вышлют! – Романов заметил, что в уголке глаза почтальона блеснула слеза. От неожиданности он не нашелся, что ответить, но руку с записной книжкой опустил.

А Воршоломидзе вдруг, приникнув к уху Романова, зашептал скороговоркой:

– Добралис зпт устроилис тчк дэти взяли щенка вскл зн кличка Митяй. Но я вам ничего нэ говорыл! Я даже не знаю, как вас мама с папой назвали! – и он хлопнул себя по лбу ладонью.

Рано, рано, конечно, радоваться, думал Романов, летя мимо сквера. Но все-таки щенок, живой… Он не смог сдержать улыбку. К тому же «вскл зн.»! Железная плита, лежавшая на сердце, немного сдвинулась. Это кому же, интересно, почтальон должен докладывать? Что же ей нужно, откуда столько внимания к его персоне? Сначала воровство, потом слежка, и все чужими, значит, руками.

Сам не зная зачем, он срезал путь двумя черными ходами и вылетел на улочку с кафетерием Марата. И хотя водить за нос невидимого противника было приятно, он одернул себя – будь на виду, никаких тайн. Вышел на работу, вот и иди. Добравшись до кафе, Романов обомлел. Как, интересно, можно было так облагородить старый кафетерий за один день, удивился Романов. И на всякий случай огляделся – не мог же он перепутать улицы. Под зелеными зонтиками были расставлены плетеные кресла, поодаль блестела витрина с румяной выпечкой, и чудесный запах кофе тянул за рукав и уговаривал зайти и провести здесь солнечное утро. Чудеса.

Романов присел, и тут же из ниоткуда выплыл Марат в белоснежном фартуке и гордо поставил перед ним чашку с кофе, не дожидаясь заказа. Чашка, полная густой, высокой пены с бежевой опалиной выглядела как долгожданный подарок. Сделав глоток, Романов одобрительно промычал – все было именно так, как он любил.

– Вы прошли ускоренный курс? – весело спросил Романов Марата.

– Кофемасина просла! – Марат показал большой палец.

Романов развернул на столе карту города, прижав ее сахарницей. Приступим к личному знакомству с историческим кварталом. Начнем с конюшен Брыкова, он сделал пометку на карте. Итак, мы знаем, что Соломон Федорович был известным затейником и азартнейшим игроком на скачках, а кроме того, очень состоятельным и влиятельным господином…

– Узе работаесь? – из-за его плеча высунулся Марат и принялся с усердием протирать соседний столик, не переставая улыбаться. Романов заподозрил, что тот пытается разглядеть отметки на карте.

– А я слысал новую историю! – Марат привычным жестом закинул галстук на плечо, но тот упрямо сполз обратно. – Про Мироедова, знаесь?

– Учтите, что про зуб и ногу я уже в курсе, – не отрываясь от карты ответил Романов.

– Понимаесь, у него в насем городе была любовь, – круглый звук на конце он сопроводил восточным жестом, собрав пальцы в нераскрывшийся бутон. – Но она слузила в борделе, понимаесь, на Страстной… – Так вот, – шепотом продолжил он, подавшись к Романову. – Одназды ее из ревности зарубил, представляесь, пьяный гусар.

– Потому что пьяный? – невпопад отозвался Романов.

– Ты сто? Потому сто гусар! – Марат покрутил воображаемый ус и захихикал. Романов, глядя на него, тоже не смог сдержать смеха.

За время прогулки блокнот пополнился множеством заметок, а ноги приятно гудели. Состояние конюшен не выдерживало никакой критики. Романов расстроился, увидев полуразрушенные своды и старинную кладку, грубо закрашенную масляной краской. Внутренние помещения были полностью перестроены – столбы спрятаны в дощатые короба, с потолка свисали ржавые крюки – похоже, здесь долгое время находился городской рынок. А когда-то этот шедевр псевдобарокко нашел свое место в зарисовке «Мельхиоровые грезы».

– Выше, еще! – послышался звонкий голос.

Напротив, через дорогу, два паренька возились с афишей. Один примерял картонный трафарет на лист ватмана, приклеенного к стене, а второй, критически наклонив голову, руководил. Заметив оглянувшегося Романова, они помахали ему и тут же нарочито отвернулись. Но Романов видел, что пареньки пристально следили за ним, пока он кружил вокруг бывших конюшен.

Стараясь не отвлекаться, Романов собирал в памяти разбегавшиеся отрывки и записывал все, что удавалось вспомнить. Любая мелочь могла иметь значение. Он перечислил всех владельцев здания, затем попытался занести в блокнот победителей забегов, выращенных в конюшнях, и запнулся. Кличка любимца Соломона Федоровича крутилась в памяти, но он никак не мог ее вспомнить. В такие минуты ему казалось, что его мозг – это грецкий орех, и нужные сведения лежат совсем близко, за соседней тонкой перегородкой. Это неуловимое ощущение, похожее на щекотку, всегда выводило его из себя. Вороной конь, содержавшийся под охраной в личном посеребренном стойле, имел норовистый и мстительный нрав, и подпускал к себе только хозяина… «Весьма ценная информация», – мрачно подумал Романов. Мучительно задумавшись, он поднял глаза от блокнота и увидел забытую кличку на здании напротив, прямо перед собой. Большие черные буквы гласили: «Дракула». Пареньки справились с трафаретом, и вот уже второе слово проявилось на афише. Показы кинофильма «Дракула возвращается» начинались завтра.

Романов присвистнул: такие вещи он очень любил, хотя случались они с ним крайне редко. Чаще, забыв какой-нибудь второстепенный факт, он полдня корпел над источниками, с ненавистью перерывал десятки томов, добывал наконец нужный, и обнаруживал, что в нем отсутствует та самая страница. И даже тогда он не сдавался и рано или поздно отыскивал ссылку в чьей-нибудь полузабытой статье. Ничего, кроме раздражения от собственного упрямства и дотошности, такие поиски не приносили – все и всегда давалось ему вот так, с трудом, через тысячу мелких досадных препятствий. Никаких озарений, вещих снов, мимолетных догадок. Всегда он завидовал людям, которых вела невидимая рука, то и дело подталкивавшая на верную дорогу. Легкость талантливой жизни, где все дается без труда, и никаких тебе вырванных страниц и снесенных домов.

А вот Макс этих его рассуждений никогда не слушал, перебивая и злясь. Это все для слабаков, пойми, дружище, говорил он. Какой-то добрый бог говорит через тебя с человечеством? Да тьфу и растереть, на черта ему такие ретрансляторы. Слишком ненадежные проводники, которые то запьют, то повесятся. Какая неразумная трата сил! Как мало-мальское дарование, так сразу малахольный, ну сам посуди – полжизни будет выяснять, готов ли он, а другую половину изводить родных и близких. Вот кто настоящие гении – так это жены и дети этих блаженных, которые их годами выслушивают, готовят им похлебки и глядят по головке. Талант – тот, кто вкалывает с детства и сопли не распускает. Кто знает, на что он способен, а на что замахиваться не надо. Кто знает законы природы и умеет все хорошенько просчитать, дождаться нужного момента. Талант – это естественный отбор, крепкая нервная система и удачное стечение обстоятельств. А не льющийся свет с неба, которого ждут лентяи.

Если же Романов пробовал обсуждать разницу между талантом и гением, Макс закатывал глаза и угрожал ему инквизиторскими пытками. Он игнорировал все романовские восклицания о том, что для одаренных людей талант иногда – это кара, что они и хотели бы, да не могут не слышать голос, не видеть образов, не доказывать теорем. «Психически нездоровые люди, – парировал Макс, – что есть не самый лучший пример для подражания».

Доходный дом Теддерсона Романов нашел в удовлетворительном состоянии. Толстый ангел под сводом арки так же трубил в завитой рог. Как на последнем снимке при жизни владельца. Только бы подкрасить фасад, сменить дверь парадного входа и открыть ее. Как и повсюду тут, в зданиях с шикарными лестницами и высоченными створками дверей открыт был только черный ход для прислуги. Воспользовавшись им, Романов обнаружил внутри дома парикмахерскую, впрочем, закрытую без объяснения причин. Он заглянул в соседнее открытое окно, чтобы проверить, остались ли описанные Мироедовым мозаики на полу.

Помимо мозаики он с удивлением обнаружил в просторном зале очередь, упирающуюся в приоткрытые дубовые двери. Возле них скучала женщина в цветастом платке, равнодушно смотря перед собой, в глубине за ней просматривалась большая гостиная с камином. Когда подходящие бросали мелочь в расписной короб на коленях привратницы, она выкрикивала монотонным голосом:

– Десница Мироедова налево, смотрим мозаику, выход сразу за шкафом.

Когда в очереди осталось всего двое, женщина встряхнула короб и утомленно объявила:

– Перерыв десять минут. Десница отдыхает.

Романов усмехнулся и еще раз осмотрел зал. Чудесные красно-белые орнаменты все еще были видны на полу. Под одним из узоров Мироедов спрятал главную улику в детективной истории «Монашеский патруль». Старик пробовал свои силы в разных жанрах – кровь на терракотовой кладке, таинственные следы и восточный кинжал – бешеный литературный успех. К столь откровенно бульварному стилю Мироедов впоследствии больше не прибегал. Романов сделал пометки в блокноте и опять почувствовал на себе чей-то взгляд. Да катитесь вы ко всем чертям, рассердился он, я, в конце концов, на службе, мне полагается везде лазить и все осматривать. Он нарочито расправил плечи и, сдерживаясь, чтобы не оглянуться, вскарабкался по пожарной лестнице. Взгляд воображаемого наблюдателя все еще жег его спину, и он пару раз оступился. С высоты город выглядел умиротворенно. Тут и там белели цветущие деревья, улочки разрезали плотную застройку на куски, будто пирог. Романов испытал приятное чувство узнавания – именно так он привык видеть городок, на его рабочем столе по правую руку всегда стоял небольшой макет. Уютный, маленький, знакомый и без всяких неожиданностей.

Не успел он спрыгнуть с лестницы, как услышал пронзительный голос из-за спины:

– Так! Я хочу видеть, как вы мне стоите и не двигаетесь! – тяжело дыша, к нему спешила тетка крошечного роста, в надвинутой на самый нос белой кепке. Она обмахивалась бумажным веером и держалась за левый бок. – Господин Милонас третий день не ходит на завод! И это называется мэр?

– Какая неприятность, – спокойно ответил Романов, отирая с рук ржавчину от лестницы. Он начинал привыкать к местным странным личностям. Но в разговор, который стремился стать нескончаемым, решил не вступать.

Тетка внимательно оглядывала его.

– Значит, я вам первая сказала, Бэлле положено поперед всех успевать, – она с облегчением выдохнула. – А то, может, я трачу свои слабые силы, у меня уже пигментация во весь рост, а вы уже знаете. Мне положено новости первой сообщать. Город маленький, как мозг моей невестки, все про всех в курсе, – тетка схватилась за правый бок.

– Я никому не скажу, – пообещал Романов.

Он попытался пройти, но она, как ловкий вратарь, предугадала его движение и сделала выпад в нужную сторону.

– А вы тут по крышам шорохаетесь! И что нанюхали? Нашли облигации моего деда? – тетка не сводила глаз с блокнота в его кармане.

– Мэра там точно нет, я проверил, – миролюбиво ответил Романов. – Позвольте, мадам, – он вежливо отодвинул тетку и зашагал прочь.

– Знаем мы… – проворчала она вдогонку и надвинула кепочку на самый нос. – Пойду на десницу, пока в ней дырку не процеловали.

Ящер прямо-таки армию собрала, всем кругом до него есть дело. Нет, нет, долго думать тут нельзя, рассуждал Романов себе под нос, некогда размышлять и сомневаться. Сегодня во что бы то ни стало необходимо закончить осмотр, а завтра пройтись по каждому адресу из списка, и сделать там то, ради чего он искал игорный дом. Правда, мысли о спасении пацанов и так не выходили у него из головы, так что считай, начерно он все уже загадал. Раз точечные удары не работают, он будет брать веерной бомбардировкой. С каждой новой записью в блокноте его захватывал азарт коллекционера, каждое новое старое здание – это дополнительный шанс, и пусть пока он не разгадал ребус, решение обязательно найдется.

Веселый квартал он нашел в удовлетворительном состоянии, хотя булочная Панкратова и кузница были сильно перестроены. В кузне расположился хозяйственный магазин, который, к счастью, был открыт, и Романов поспешил зайти внутрь. Ему захотелось проверить, остались ли на стенах знаменитые крюки для удерживания лошадей, которые так испортили финал рассказа «Карнавал». Он нырнул в дверь и чуть не врезался в Кирпичика, который пятился к выходу, продолжая говорить с продавщицей.

– Тпру, приятель! – Романов похлопал парнишку по плечу.

Кирпичик был нагружен пакетами с бутылками кефира, продуктами и кусками мыла, которые норовили выпасть на пол.

– А меня мама послала, – он ловил мыло на лету и опять клал его мимо пакета.

– Маме привет, – Романов картинно поклонился. – Раз ты домой, то подожди меня три секунды, будет просьба, – Романов протянул деньги хорошенькой кассирше и попросил пробить четыре пачки порошка. Кассирша проворковала что-то про хозяйственных холостяков, но глаза ее совсем не улыбались, а, напротив, смотрели цепко и пристально. Неужели она тоже? Он ответил, что настоящий джентльмен всегда ухаживает за собой сам, и тут же демонстративно оглядел потолок и стены магазина. Облегчим девушке задачу, пусть доложит куда следует.

– Практически в музее работаете, – кивнул он на чугунные крюки с литыми завитками. – Завидую. А знаете, что находилось здесь раньше? – он подмигнул продавщице.

– А мне как-то и ни к чему… – деланно зевнула девушка и принялась рассматривать свои ногти.

– Ну и зря. Здесь, между прочим, подковывали лошадей, делали оружие и ограды. Исторический памятник! – Романов достал блокнот и сделал заметку.

Девушка не сводила с него глаз.

– Держи, – протянул он Кирпичику коробки с порошком. – Забегай около десяти, ладно?

Кирпичик неловко взял коробки, на секунду замер и продекламировал, обращаясь к продавщице:

Митя наш живет на свете хо-ро-шо,

Покупает он стиральный по-ро-шок.

Он все время чем-то занят

И меня стирать заставит,

А уж сам стирать не станет

Ни-ког-да!

– Маме скажи, пусть сережки мне вернет! – крикнула девушка в спину Кирпичику, которого Романов настойчиво подталкивал к выходу.

Ну вот и славно, Ящеру будет доложено, что объект трудится на благо архнадзора и намерен продолжить постирочные процедуры.

К вечеру он закончил осмотр исторического квартала, все прошло спокойно, никто не отвлекал его разговорами и сверлящие взгляды его не беспокоили. Правда, по дороге к архиву не обошлось без приключений.

На площади с пожарной каланчой он, сам не зная зачем, остановился возле афишной тумбы. Спустя мгновение колесо проезжающего автобуса подняло веер брызг, въехав в глубокую лужу. И если бы не тумба, Романов вымок бы до нитки. На редкость удачный день, порадовался он, оглядев спасенные рубашку и брюки. В таких делах ему тоже не везло: в гололед он падал, в жару обгорал, на сквозняках простужался, а после дождя старался обходить лужи подальше. Обычно его окатывало с ног до головы не только грязной водой, но и отборной бранью от шофера, если он пытался выразить возмущение.

В парке, где стоял миллион скамеек, он встретил женщину с малышами, так похожими на пацанов, что он даже замер. Они весело носились наперегонки, громко хохоча. И Романов подумал, что наблюдает счастливого самого себя из будущего. Один из малышей неосторожно пнул красно-желтый мяч, и тот упругим боком ударился о землю возле Романова. Как будто до него долетели брызги смешливой возни.

К зданию архива он вышел уже в сумерках. Желтые фонари уютно зажигались тут и там, дома выстроились в одну линию, как на параде. Романов помедлил, остановившись на противоположной стороне улицы. Он прислонился к дереву и достал сигарету, чтобы взять маленькую паузу, хотя курить по-прежнему не хотелось. Он принялся мять сигарету пальцами. А день-то удался, усмехнулся Романов. Город старался радовать его мелочами. И кофе, и киноафиша с забытым именем коня, и лужа, и дети в парке, и исписанный блокнот в его кармане, а главное – телеграмма. Должно повезти с архивом, пока не кончился день, должно, – Романов двинулся на противоположную сторону улицы.

Знать бы, что именно он ищет, понять, с чего начать. Романов старался никогда не приступать к работе без подготовки и всегда заранее намечал перечень томов, где могло быть то, что ему нужно, просчитывал вероятность находки. Перспектива внезапно попасть в море несистематизированной информации нервировала его.

Разумно предположив, что старик вряд ли вручил ему ключи от парадных дверей, Романов решил зайти со двора. Свет уличных фонарей из переулка едва пробивался сюда, так что Романов скорее угадал, где находится нужная дверь. Не сразу попав ключом в замочную скважину, Романов вошел в мягкую мглу незнакомого коридора. Он чиркнул зажигалкой, протиснулся мимо груды ящиков и очутился в холле с высокими потолками. За стойкой дежурного никого не было, Романов оглянулся и громко кашлянул. Высокие своды вернули ему сотни покряхтываний, пошаркиваний и вздохов, демонстрируя небогатую коллекцию звуков, когда-либо нарушавших тишину архива. Осторожно ступая, чтобы не тревожить эхо, он прошел мимо стеллажей и тележек с папками в дальний зал. В свете зажигалки тень Романова великаном заскользила по стенам и шкафам.

Он наугад подошел к одному из них и сразу увидел толстые корешки томов с надписью «Заявления». Руки у него похолодели, а в животе что-то поднялось к самой диафрагме. Романов попытался было открыть створку шкафа, как вдруг кто-то с силой задул пламя зажигалки.

– К документам с открытым огнем! Да вы с ума сошли! – услышал Романов знакомый голос.

Из-за плеча высунулась круглая голова Беган-Богацкого, подсвеченная лучом фонарика. – Ну где же вы ходите!

– Служу вашей гидре, – усмехнулся Романов. – Бюрократии, – уточнил он поспешно, увидев испуганную физиономию старика.

Беган-Богацкий, облаченный в алый халат с золотом, держал под мышкой два объемных тома. Из них то и дело выпадали желтоватые листки, и он был похож на облетающее осеннее дерево.

Жестом он приказал Романову молчать, и после путешествия по коридорам вслед за белым кружком фонаря они уже сидели среди стеллажей за накрытым столиком в глубоких кожаных креслах. Вместо чайника на нем красовался термос с пионами на боку, фарфоровые чашки поддерживали цветочную тему маленькими ромашками. Комнатку освещала настольная лампа.

Беган-Богацкий с победным видом водрузил перед Романовым два толстых тома.

– Вот что могло бы вас заинтересовать! – он сиял как удачливый рыболов.

Романов взял со стола том с надписью «1863 год» – это был год приезда в город молодого Ивана Мироедова. Но старик выхватил его.

– Я сказал, что только могло бы! Но не заинтересует! – он подмигнул Романову. – В томах тысяча восемьсот шестьдесят один, шестьдесят два и шестьдесят четыре также ничего ценного. О нашем любезном классике и о его приезде в город вы не найдете ни-че-го.

Романов начинал раздражаться: он рассчитывал на спокойную ночь плодотворной работы, на одиночество среди бумаг, которое так любил, и совсем не ждал таких игр и такой компании.

– Отчего же, искать ведь тоже надо уметь, – он посмотрел на оставшийся на столе второй том.

– Коллега, не сердитесь, я хочу помочь, – Беган-Богацкий указал на себя толстеньким пальцем. – Я намерен взять вас под крыло, работа ваша первый сорт! Так давно я ждал чего-то подобного, и наконец такая удача. Поймите, десять лет я изучаю феномен этого города и его так называемых бонусов. На особых условиях, конечно, благодаря известной вам особе, – старик смущенно хихикнул. – Как вы знаете, проживать в городе постоянно строжайше запрещено, поэтому раз в три месяца я выезжаю за пределы и сразу – назад. Я ученый, да будет вам известно, доктор наук, – он понизил голос, – и хотя моя специальность востоковедение, я первопроходец здесь, как и вы. Никто толком не понимает принципов функционирования этого места, но, несмотря ни на что, люди рвутся сюда, загадывают, жмут свои дурацкие кнопки, – Беган-Богацкий возмущенно всплеснул рукавами. – Но желание – только наживка. А к нему прилагается расплата, – щеки старика порозовели, он выжидательно посмотрел на Романова.

– А вы сами что-то загадывали? – подняв бровь, спросил Романов.

Беган-Богацкий уткнулся взглядом в рисунок на чашке:

– Давным-давно я позволил себе загадать постыдное, низкое желание. И получил не только то, что просил, но и жестокое наказание. Мучительно вспоминать, видите ли… – он помолчал. – Я предал своего коллегу, сместил его с должности, которую вожделел. С тех пор я не прошу ничего, чтобы уберечь себя от соблазна и не натворить новых бед, – Беган-Богацкий тряхнул головой и с нажимом сказал: – Но это сейчас не имеет значения, никакого значения, дорогой мой, давайте работать вместе!

– У вас такой опыт совместной работы, дайте подумать, – язвительно сказал Романов.

– Дело прошлое, – Беган-Богацкий непринужденно отмахнулся. – Пора начинать!

Он ловко разлил чай по чашкам, отхлебнул из своей и постучал костяшкой пальца с перстнем по корешку оставшегося тома.

– Вот то, что вы ищете, – старик приложил палец к губам, призывая Романова молчать. – Но, вынужден повторить, я здесь для того, чтобы справиться с худшим из возможного – с треклятыми последствиями, отравляющими жизнь каждому, кто посмеет загадать желание. И я готов на любые испытания, чтобы избавить человечество от этой гнусной, отвратительной сущности!

– Я пока не в курсе, но я вам верю, – сдержанно ответил Романов, ему хотелось получить том из рук старика.

– А вы скоро сами все проверите на себе. Но пока я вам вкратце нарисую эту трагическую картину, а в довершение поведаю историю, которую скрывает этот том. И все это звенья одной страшной цепи. А может быть, вы уже что-то чувствуете? – старик прищурился.

– Чувствую, – мрачно сказал Романов, – желание спокойно поработать.

– Да перестаньте, осознайте уже, что сейчас я – ваш архив и ваши папки, и сводки, и квитанции. Итак, в городе действует система: каждый загадавший желание получает то, что принято называть бонусом – нечто неприятное, часто стыдное и страшно мешающее жить. Точных данных мало, люди предпочитают скрывать. Однако есть экземпляры, которым удалось обойти эту систему! И об одном из них – ваша папка. Вы понимаете, что вас мне послало само небо, а я вас чуть не упустил, пойдя на поводу у администрации. Так что теперь вы – мой. Ну а я – ваш. Поможем друг другу и начнем немедля. Я расскажу вам одну историю о столь интересующем вас вопросе, но за это и сам задам один вопрос в конце. Заранее выражаю вам свое глубокое сочувствие и обещаю поддержку, – Беган-Богацкий сложил руки на груди.

– Может быть, разрешите мне… – Романов потянулся к папке, но старик схватил его за руку.

– Нет-нет, я сам!

Романов понял, что сил на споры у него нет – кожаное кресло мягко обнимало, от приглушенного света клонило в сон, день все-таки был длинным.

– Ладно, я слушаю. А кофе у вас случайно нет?

– Вам сейчас будет не до кофе, – заговорщицки прошептал старик, поднялся с места, и его тень выросла над Романовым.

Глава 7

У Варвары была длинная коса, и она в самом деле была дивной красавицей, совсем как в известной сказке. В тот далекий, уже чернеющий по краям, март, когда она попала в наш город, ей исполнилось всего девятнадцать лет. Война бушевала вовсю, времена наступили темные и жуткие. Люди теряли родных и близких, а Варенька надумала бежать из дома.

Город принял ее без лишних вопросов, приведя к нужным людям. На проходной стекольного завода ей подсказали, куда пройти, и вскоре она уже стояла посреди небольшой внутренней площади. С доски почета на нее смотрели молодые и гордые лица. Их взгляды обещали, что будут следить за ней строго. Наверное, ее коса до пояса понравилась заведующему кадрами – Варе выделили отдельную комнату. Она внесла туда два роскошных немецких чемодана из крокодиловой кожи и сразу почувствовала себя дома. Первое время она все радовалась – мой стул, моя кровать, мой шкаф, мое зеркало. Не наш, не папин, не собственность Москонцерта, а ее – Вари Кузнецовой. Так вот устроены люди – даже в самые страшные времена они держатся за мелочи. Кругом война, ни одного знакомого лица, может, завтра никого не останется, а вот на тебе – мой шкаф. Хотя шкаф был очень красивый, с витыми медными ручками, резными птицами и оленями, в пару к такому же резному зеркалу.

Несколько дней и ночей в квартире никто не появлялся. Варя возвращалась туда после работы, растапливала печку в кухне, приникала щекой к гладким изразцам и плакала ни о чем, о сущих пустяках, может быть, о забытом дома красном шарфе, может быть, о сквозняке из неплотно закрытой форточки. А может быть, немного о Володичке. Но однажды вечером ее встретила в дверях строгая, вытянутая в струну женщина с рыжими волосами. Оглядела Варю с ног до головы и, сухо поздоровавшись, исчезла в своей комнате.

Вскоре выяснилось, что соседка с красивым и странным именем Александрия будет новой Вариной начальницей, а ее приемная – Вариным рабочим местом. Рассудительная и требовательная, она обращалась к Варе «милочка» и ожидала от нее предельной точности в словах и делах. И хотя она казалась холодной и высокомерной, Варя была только рада этому. У нее была работа, никто ее не жалел, и не было времени на выматывающие мысли.

Через месяц ей случайно передали письмо от отца, он ездил по фронтам с концертами вместе со своим хором. В письме он сильно волновался, не понимая причин бегства, и просил срочно телеграфировать. Но Варя ничего отвечать не стала, только опять немного поплакала возле печки.

Она часто представляла себе, что творилось дома, когда она – дочь известного на весь мир композитора и пианиста Кузнецова – пропала за день до эвакуации. Плакал ли отец, или только злился и пил сердечные капли? Бегала ли по дворам Настя, домработница, собирая слухи? Оставался ли румянец на щеках Володички, когда он пришел передавать отцу записку о том, что Варя не вернется? Выдал ли он ее?

Володичка был таким хрупким и юным, что Настя приговаривала: «так и хотца переломить об коленку», помогая ему снять пальтишко в прихожей. Отец не мог насмотреться на его игру, любовался быстрым ходом пальцев, прочил известность и считал его своим лучшим учеником. А Варя мечтала сбежать с ним куда-нибудь далеко, где он смотрел бы только на нее. Но он приходил к ним только затем, чтобы заниматься с отцом и говорить о музыке. В доме собирались знаменитости, и все кружилось вокруг черного блестящего рояля с золотой надписью «C. Bechstein», и все в нем отражалось и преломлялось. Гости казались уродливыми и прекрасными одновременно, и Володичка играл для них. А после него играл отец, и был он за роялем как большая согбенная черная птица. А Варя никогда не играла, потому что с детства была «ошеломляюще амузыкальна», как сказал однажды отец.

Девочкой она любила забираться в отцовское кресло напротив окна, где он обычно сидел, облаченный в велюровый домашний костюм. Легкий запах лимонного талька для рук и одеколона оставался там, когда он уходил. Кругом стопками лежали ноты, записные книжки, книги и распечатанные письма. Иногда ей можно было забирать себе иностранные марки и клеить в свой альбом.

Уже повзрослев, по привычке наскоро перебирая отцовские конверты в поисках яркой нездешней марки, Варя заметила страницы начатого и недописанного письма, в котором упоминалось ее имя. Любопытство взяло верх, и Варя прочла несколько строк:

«Дружочек Боренька, сегодня я решил, что нельзя, нельзя позволять себе ни одной сомнительной ноты, концерт должен быть сделан строго, сурово, и в этом залог его жизненности, что бы ты ни говорил мне. Еще лопаются пальцы от учения той, помнишь, вещи, думаю взять рахманиновский способ заклеивания. Засел за корректуру, которая давно гниет у меня, и не мог с ней сладить снова. Чувствую бессилие и пропасть там, где раньше был яростный поток веселого вдохновения. Задумался о Варюше, как обидно, дружище, что нет в ней и намека на способность хотя бы раз ощутить эти волны и жар. Она безвольна и опустошена, никогда мне не объяснить ей, как гонит и гнет меня необходимость сочинять и играть, изнуряя себя и хлеща плетьми. Но какое это и счастье вместе с тем. А она живет легко и щебечет только при свете солнышка.

Да… хотел сообщить тебе, что выбрано к концертам только три новых романса, а остальные…»

Несколько ночей кряду она не спала, все думая и думая о написанном. Пустота зияла в ее душе, и не горел яркий слепящий свет, и музыка оставляла ее равнодушной. Жизнь отца держалась музыки, как ночной мотылек – лампы, а Варя только смотрела на нее из темноты, не чувствуя ничего, что влекло бы ее к этому свету. На следующий день Варя, наскоро сунув Володичке записку, сбежала из дома.

В тот роковой день, который нас с вами интересует больше всего, в городе случилось то, что звучало, как вой сигнальной сирены, как топот сбегающих в бомбоубежище ног, плач младенцев и причитания матерей. На город надвигался налет. Но Варенька и не подумала бежать со всеми и прятаться под землей. Напротив, она дождалась, пока все покинут коридоры и кабинеты, и не спеша вернулась на свое место в приемной. В сумерках она сидела и слушала звуки сирены. Ей не было страшно. Никто никогда больше не будет жалеть о ней, и папа никогда не станет печалиться.

Внезапно дверь кабинета распахнулась, оттуда выплеснулся яркий свет, в котором сверкая стояла Александрия Петровна. Мы не можем с вами знать, что между ними произошло в точности, но можно предполагать, о чем они вели разговор.

– Что же вы, милочка? Вам надлежит быть сейчас в убежище. – Александрия Петровна сняла с вешалки и набросила на плечи пиджак, зябко поежившись. – Поторопитесь.

– Я никуда не пойду. – Варя даже не подняла на нее глаз и продолжала смотреть в темноту окна. – Вы-то вот не идете.

– Мне здесь ничего не грозит, чего нельзя сказать о вас. Вы что же, милочка, смерти ждете? – Варя заметила, что ее голос потеплел.

– Жду, – от непривычной доброты близко поступили слезы.

– Смерти, это понятно. Но, может быть, у вас, Варвара Николаевна, есть и предсмертное желание? – Александрия Петровна мягко улыбнулась и тронула Варю за плечо.

– Да, одно желание у меня есть, – твердо ответила Варя.

В ответ Александрия Петровна сделала приглашающий жест в направлении освещенной комнаты. Кабинет оказался просторнее, чем Варя представляла. Он светился, но это был не электрический свет, а сияние множества свечей. Варя присела на предложенный стул и завороженно посмотрела на протянутую ей большую книгу в бархатном переплете.

– Теперь, милочка, загадайте свое самое главное желание. Запишите его на этой странице и поставьте свою подпись.

Для Вари все это было сказкой со страшным концом, но она четкими и крупными буквами вписала свое желание, поставила аккуратную точку, положила перо и с вызовом взглянула на начальницу. Та пробежала глазами по еще не высохшим строчкам.

– Милочка, за такие желания придется расплачиваться. – голос ее вновь стал ледяным.

– Я не меняю своих решений, – Варя поднялась.

– Воля ваша, – бесцветным голосом сказала Александрия Петровна, оторвала от исписанной страницы нижнюю половину и протянула Варе листок.

Воздушная тревога оказалась ложной, суматоха улеглась, и жизнь потекла своим чередом. Через несколько недель запрос Кузнецова Николая Ивановича достиг администрации города. В день, когда настоящая весна начала наполнять городские лужи, Варвару Кузнецову увезли. Володичка нес два Вариных чемодана и думал, что они похожи на двух хищных зверей.

А мы с вами заглянем в ту книгу с бархатным переплетом, на оставшуюся часть страницы, где Варенька вывела строчку: «Хочу, чтобы мои потомки родились гениями».

Пока Романов слушал, тень Беган-Богацкого металась по стеллажам, падала Романову под ноги и пыталась выскользнуть в окно. Она то вырастала до потолка, то пряталась под столом. Наконец тень обессиленно упала в кресло вместе с запыхавшимся стариком. Это был не рассказ, а театральное действо: Беган-Богацкий отбрасывал воображаемую косу, крался к конторке, заламывал руки и пытался повторить звуки завывающей сирены. Романов мучительно ждал финала.

Размахивая цветастым веером перед раскрасневшимся лицом, старик выжидательно смотрел на зрителя. Пауза затягивалась, но Романов сидел неподвижно, раздумывая.

– Вы о чем-то хотели меня спросить? – спокойно спросил он наконец.

– Бонус! Он был?! – зашептал старик. – Поймите, это очень важно. Чем закончилась эта история, вы должны знать!

– Я надеюсь, что еще не закончилась, – медленно проговорил Романов. Он встал и подошел к окну. Его тень тоже послушно двинулась за ним.

– Давным-давно неудавшийся студент Романов положил в свою черную папку первый листок об Иване Андреевиче Мироедове, – проговорил он. – Через несколько лет папка, уже основательно обросшая справками, записками, дневниками и свидетельствами современников, превратилась в доказательство существования странного городка, в котором Мироедов обрел талант. А затем…

Романов замолчал и с усилием продолжил:

– Первая любовь Романова, невероятно талантливая художница по имени Саша, погибла, оставив двух малолетних близнецов, которых Романов, не особенно раздумывая, усыновил. Дети росли непохожими ни на каких других детей. Их бабушка, Варвара Николаевна, в день их седьмого дня рождения обезумела. Ее безрезультатно водили к врачам, а она все время твердила о проклятии, которое якобы сама наслала на свой род. Мол, ее потомки обладают божественным даром, но взамен прокляты ранней смертью. И вот Саша погибла из-за нее, а теперь…

Романов опять замолчал, потянул из кармана пачку, достал зубами сигарету и взглянул в окно. В городке светало.

– А спустя два года она пришла в себя и дала мне адрес квартирной хозяйки в одном провинциальном городке…

– Так, я должен все это досконально записать, – Беган-Богацкий озабоченно начал рыться в стопке своих тетрадей. На секунду замер, что-то прикидывая в уме, а потом затараторил: – я очень сочувствую вам, хотя еще рано делать выводы, мы мало знаем. Эта Варвара сейчас, вы говорите, безумна? Невозможно выяснить у нее никаких подробностей? У вас был, насколько мне известно, – Беган-Богацкий замялся, – план, вы собираетесь следовать ему?

– План только такой, – Романов достал из-за пазухи карту города. – Будем надеяться, что с игорным домом я ошибся. Что есть и другие волшебные дома. У меня есть список, и только сегодняшний осмотр…