Лилия Лукина

Судьбе наперекор…

С самыми искренними пожеланиями крепкого здоровья и долгих лет жизни посвящаю эту книгу моей дорогой и бесконечно любимой маме.

По тихой окраинной улочке маленького южного курортного городка, утопавшей в буйстве майских садов, чьи деревья, еще сохранившие кое-где нежные бело-розовые цветы, перевешивались через невысокие заборчики так, что для прохода оставалась лишь узкая тропинка, неторопливо шел неприметный, просто одетый мужчина средних лет с потертой спортивной сумкой на плече и глубоко, с видимым удовольствием вдыхал напоенный дивным ароматом воздух. Подойдя к калитке одного из домов, он, несмотря на грозную надпись: «Осторожно! Злая собака!», спокойно толкнул ее и вошел во двор. На дорожке прямо напротив калитки стоял огромный «кавказец», который при виде вошедшего бешено закрутил хвостом, плюхнулся от избытка чувств на спину, мотая в воздухе массивными лапами и подставляя под ласку живот, а потом вскочил, отряхнулся и со скоростью пушечного ядра бросился облизывать дорогого гостя, который, заранее предвидя такой прием, предусмотрительно прислонился спиной к калитке.

– Ну, Бублик? Как тебе тут на новом месте? – спросил мужчина, почесывая пса за ухом и даже не пытаясь увернуться от восторженно, по-щенячьи повизгивающей овчарки.

– Это кто это мне здесь собаку портит? – с шутливой угрозой в голосе спросил привлеченный шумом пожилой мужчина в старых, пузырящихся на коленях брюках, выцветшей на солнце рубашке и соломенной шляпе.

– Я, дядя Петя, – отозвался гость и, сняв с плеч собачьи лапы, подошел и обнялся с хозяином.

– Хорошо, что ты приехал, Ванюша… – начал было хозяин, но гость обиженно перебил его:

– Как же я мог не приехать, если вы позвали? – и его лицо мгновенно превратилось из радостно-добро-душного в каменно-спокойное. – У вас возникли проблемы? – осторожно спросил он.

– Потом поговорим, сынок, – отозвался хозяин, увидев шедшую от дома жену, которая, всплеснув мокрыми руками, быстренько вытерла их о фартук, обняла гостя, наклонив, как всегда, его голову и поцеловав по своему обыкновению в макушку, и вместо приветствия спросила:

– Ты ел ли чего, сынок? – ей всегда казалось, что он ходит голодным, и хотелось накормить его домашненьким до отвала.

– Ты, Настена, думай, что говоришь! – возмутился хозяин. – Где он тебе поесть-то мог? В самолете, что ль? Иль в автобусе?

Несмотря на крупные габариты, Настасья крутанулась на месте так, что только юбки взлетели, и бросилась в дом готовить на скорую руку чего-нибудь перекусить, а мужчины пошли в сад и устроились за простым дощатым столом под яблоней.

– Так что случилось-то, дядя Петя? – осторожно спросил Иван.

– Дурость случилась, Ванюша! – сердито бросил хозяин. – Моя дурость. Тут ко мне Гиена приезжал…

Услышав презрительную кличку, которой дядя Петя когда-то наградил Аркадия Анатольевича Коновалова, своего советника, теперь уже, конечно, бывшего, Иван брезгливо поморщился, и хозяин согласно кивнул головой.

– Да знаю я, что он гнида последняя и предатель по самой сущности своей, но гнида он очень умная и очень осторожная и служил мне верой-правдой, ходил по одной половице и в сторону даже смотреть боялся, потому как я все его грехи наперечет знаю и, выдай я его на расправу, помер бы он смертью долгой, позорной и мучительной. Так что, пока я жив, он эту плеть, над его головой занесенную, каждую минуту чует и против меня ни в жизнь ни слова не вякнет. А приезжал он ко мне за помощью, а точнее, за тобой. Дело ему одно провернуть надо, и клиент совершенно сумасшедшие деньги за него заплатить готов – видно, приспичило мужику. А дело-то такое, что только тебе под силу, – убрать надо директора Баратовского судоремонтного завода, его сына и зятя. Да не просто убрать, а еще и с выкрутасами. Вот он мне прямо сходу в ноги и повалился. Представляешь? Прямо на дорожке. Рухнул на колени, ноги мои обнял и Христа ради заклинал, чтобы я с тобой переговорил. Я от такого аж опешил. Ну и пообещал поговорить. Сдуру! – и дядя Петя зло сплюнул. – А я, сам знаешь, свое слово всегда держу. Даже такой гниде даденное. Вот и пришлось тебя вызывать.

– А документы он привез? – немного подумав, спросил Иван, в чьем голосе послышалось явственное облегчение от того, что этим дорогим для него людям ничего не грозит.

– А как же! Он же знает, что я без этого тебя беспокоить не буду. И документы привез, и проблему обрисовал. Ну, я все это, естественно, перепроверил, и точно – мразь на мрази и мразью погоняет… Все трое… Даже читать о них противно было.

– Ну уж коль я приехал, то покажите-ка мне документы, дядя Петя, – попросил Иван. – Может, я за это дело и возьмусь.

– Да зачем тебе это, сынок? – удивился тот. – Денег-то тебе с мальчишками до конца жизни хватит. Тем более что они у тебя уже все образование получили, на своих ногах стоят, сами зарабатывают. Биографии у всех вас чистые, под своими настоящими именами никто нигде не засветился. Тебя самого в лицо сейчас только Стас да мы с Настасьей знаем. Остальные-то ребятишки полегли, царствие им небесное! – и он набожно перекрестился, а потом подмигнул Ивану. – Подлизываюсь, чтобы мне там в свое время сковороду поновее выделили да чертовок посимпатичнее! Шучу! – и уже серьезно продолжил: – Вам же теперь только жить да жить! Дети-то у тебя где? Здесь? Или уже на Кипр отправил? А то зачем же я помогал вам и дом там купить, и гражданство получить?

– Там они. Со Стасом на новом месте обживаются. А я пока еще здесь – трудно мне вот так взять и из России уехать, и Лешка при мне, чтобы скучно не было, – отозвался Иван. – А здорово вы тогда, дядя Петя, придумали «рабочие» документы для всех нас на одно и то же имя сделать.

– А ты думал! – самодовольно усмехнулся тот. – Твои же дети не отморозки одноразового использования, а ребята штучной работы! Твоей работы! – И, увидев, как помрачнел Иван, тут же добавил: – То не твоя вина, Ванюша, что так карта легла. Это судьба, сынок! Ее не объедешь! Я, может, тоже в детстве мечтал капитаном дальнего плавания стать, страны чужие посмотреть… А стал? Сам знаешь, кем я стал! – сказал он и, явно желая сменить тему, поднялся, со скамьи. – Пойду документы принесу.

Внимательнейшим образом просмотрев все бумаги, Иван долго молчал, глядя в землю; а потом задумчиво сказал:

– Я возьмусь за это, дядя Петя. Сам. Хотя Лешка, конечно, возражать будет, что это его очередь, – сами знаете, как у ребят с этим строго. Пусть это будет наше последнее дело в России, а потом мы с Лешкой к своим на Кипр уедем новую жизнь начинать. – И, возвращая документы, спросил: Как мне с Гиеной связаться, чтобы кое-какие нюансы уточнить?

– Не надо бы тебе с ним встречаться, Ванюша, – серьезно сказал хозяин. – Я же говорил тебе, что он предатель по самой сути своей.

– Да не волнуйтесь вы за меня, дядя Петя! – улыбнулся ему Иван. – Сами же не раз говорили, что я могу других осторожности учить.

– Ладно! – вздохнул тот. – Объясню я тебе, как его найти. Но только, Ванюша, пусть они деньги на мой счет переводят, а уж я их потом на твой перекину, чтобы тебе самому нигде не засветиться.

– Хорошо, – согласился Иван.

В этот момент на ведущей от дома дорожке, держа в руках большую сковороду фыркающей и шкворчащей жаренной на сале яичницы-глазуньи, появилась Настасья. Увидев в руках у мужа какие-то бумаги, она с грохотом опустила сковороду на стол и, упершись руками в бока, грозно спросила:

– Ты на что это, старый, ребятенка подбиваешь?

– Какой «старый»? Какого «ребятенка»? – возмущенно закричали в один голос мужчины.

– Да ты меня никак, старый, за дуру держишь? – спросила Настасья таким приторно-ласковым голосом, что тут же стало понятно, что ее мужу грозы не миновать.

– Тетя Настя, – жалобно сказал Иван, – а молочка у вас не найдется? Настоящего? Деревенского?

– Конечно, найдется, сынок! – воскликнула она и бросилась в дом. А дядя Петя, глядя ей вслед, негромко спросил: – А, может, не надо тебе за это дело браться? А, Ванюша?

Иван внимательно посмотрел на него и ничего не. ответил, и тот понял, что он своего решения не изменит.

А вечером они втроем сидели за этим же столом и чаевничали. Заходящее солнце окрасило сад в розоватый цвет, мирно шумел самовар, привлеченные наступившей прохладой, вышли на охоту комары, Бублик лежал неподалеку, опустив лобастую голову на лапы, и только иногда вскидывался, чтобы поймать в своей непролазной шерсти какую-нибудь особенно наглую блоху, а они разговаривали потихоньку обо всем понемногу. И ни один посторонний человек, глядя на эту идиллическую картину дружной семьи, никогда не догадался бы, что за люди сидят перед ним. А это был бывший глава всего уголовного мира России, вор в законе Петр Петрович Ковалев, по немудреной кличке Коваль, который полгода назад после серьезного сердечного приступа решил уйти на покой, испросил и получил разрешение обвенчаться со своей давней зазнобой, как ее называли другие, а на самом деле – с первой и единственной в своей жизни любовью Анастасией и, передав дела преемнику, уехал лечить застарелые болячки на юг, где был принят местными авторитетами со всем возможным почетом и уважением, какие и подобают настоящему вору в законе, коронованному еще во времена Советского Союза. Человек же, ласково называемый Ковалевыми Ванюшей и сынком, был его личным, не признающим невозможного, киллером, с помощью которого Коваль держал в узде самых неуправляемых беспредельщиков, фигура, обросшая такими жуткими легендами и леденящими душу историями, что, когда Петр Петрович заявил, что отходит от дел, то очень и очень многие истово перекрестились и не одну свечу в церкви поставили, узнав, что эта страшная черная тень, много лет стоявшая за Ковалем, им больше не грозит.

Провожая Ивана на следующее утро обратно в Москву, Ковалевы стояли в своей калитке до тех пор, пока его фигура не скрылась за поворотом, а уже в доме Настасья совершенно серьезно сказала мужу:

– Если по твоей милости с Ванюшей чего случится, я тебя паразита, собственными руками удавлю!

– Не успеешь! – мрачно ответил ей Коваль. – Я раньше сам застрелюсь!

И он был совершенно искренен, потому что Иван, когда-то внезапно появившийся в его жизни, давно и прочно занял в его душе то место, которое у обычных людей предназначено для единственного и горячо любимого сыночка. Кровиночки!

Мужчина лет сорока пяти, презрительно названный Ковалем Гиеной, внешность имел самую импозантную, а выражение его лица носило печать настолько вызывающе откровенного благородства, что невольно возникала мысль: «А не законченный ли это подлец?». В то утро он ехал на работу за рулем своего шестисотого мерседеса и, нервно пощипывая волосы на большой черной родинке над верхней губой, думал, что время поджимает, а от того единственного человека, который только и может ему помочь, ни слуху ни духу. Чтобы сократить дорогу, он свернул на одну из тихих московских улочек и тут же услышал за спиной чей-то бесцветный голос:

– Остановитесь здесь. Лучшего места для разговора нам не найти.

Гиена послушно затормозил и, сняв руки с руля, постарался незаметно вытереть свои мгновенно взмокшие ладони о брюки, чувствуя, как между лопатками пробежал ручеек холодного пота. Он сидел не шевелясь и даже дышать старался незаметно, но ничего страшного не происходило, и тогда он отважился посмотреть в зеркало заднего вида и увидел позади себя блондинку в больших зеркальных очках.

– П-п-простите?.. – несмело спросил он.

– Я Иван, – спокойно ответила блондинка и даже не улыбнулась при этом.

Придя в себя, Гиена прошептал:

– Мне говорили, что вы творите чудеса, но чтобы такие! Но как вы в машину попали? Она же на сигнализации! Да еще и на охраняемой стоянке была!

– Вас это действительно интересует? – невозмутимо спросил Иван, и мужчина, зябко поежившись, отрицательно помотал головой. – Я просмотрел документы и, поняв, что хочет ваш клиент, задался вполне естественным вопросом: он вменяем?

– Я никогда его не видел, хотя веду с ним дела уже много лет, – осторожно ответил Гиена. – До сих пор он производил впечатление совершенно нормального, хотя и очень тяжелого в общении человека, и я не знаю, какая муха его укусила, что ему в голову пришла вдруг такая идея.

– А как зовут этого садиста-теоретика? – безразлично спросил Иван, но что-то в его тоне прозвучало такое, что начисто исключало возможность не ответить на его вопрос или солгать, и мужчина, в нарушение всех профессиональных тайн, ответил.

Но, видимо, это имя ничего Ивану не сказало, потому что он никак на него не отреагировал, а просто произнес:

– Я берусь за это дело. Всю оговоренную сумму вы переведете на счет Петра Петровича. Вы еще не забыли его номер?

– Как можно забыть этого необыкновенного человека?! – воскликнул Гиена с таким искренним возмущением, что можно было бы подумать, будто он ничего не знает о том презрительном прозвище, которым наградил его бывший хозяин. – А что? У него проблемы? – осторожно поинтересовался он с затаенной радостью, что у страстно ненавидимого им Коваля возникли какие-то осложнения, но, почувствовав, как сзади на него тут же повеяло могильным холодом, замер и извиняющимся тоном залепетал: – Простите! Я позволил себе лишнее. Это, конечно, не мое дело. Простите великодушно! – и, помолчав немного, продолжил: – Скажите, пожалуйста, как я смогу связаться с вами в случае необходимости – дело-то неординарное? Конечно, о развитии событий меня будет постоянно информировать мой человек, который находится на месте, а я в свою очередь буду держать в курсе моего клиента – он требует, чтобы я докладывал ему все самым подробным образом. Видимо, есть какие-то нюансы, о которых он мне не сказал – его право! – Гиена осторожно пожал плечами, опасливо покосившись на Ивана – не воспримет ли он этот жест как что-то угрожающее или неуважительное:

Самое главное, чтобы первый этап был закончен до 11 июня, тогда, бог даст, и ко второму переходить не придется. Так как я смогу с вами связаться?

– Вы сейчас оформите на свое имя сотовый телефон с федеральным номером и отдадите мне. А по окончании дела я его просто выброшу.

Когда они вышли из магазина, Иван велел мужчине подвезти его к одному дому и подождать, а если он через пятнадцать минут не выйдет, то уезжать, после чего, забрав большой яркий пакет, ушел. Он скрылся в подъезде, а мужчина остался в машине. Глядя вслед невысокой стройной фигурке на высоких каблучках, он подумал: «Черт побери! Так это и есть легендарный Иван! Да-а-а… Недаром ему Коваль бешеные деньги платил!» – и расхохотался, вспомнив, как при передаче дел преемник Коваля Мартын попросил, чтобы тот свел его со своим киллером, но получил твердый и категоричный отказ.

Раздосадованный Мартын в подпитии позволил себе в узкой компании высказать некоторые оскорбительные предположения по поводу связывающих Коваля и Ивана отношений. Доброжелатели, естественно, нашлись и донесли. Той же ночью Мартын очнулся в собственной спальне собственного, самым тщательным образом охраняемого, дома связанным и с кляпом во рту, после чего был беспощадно выпорот собственным же ремнем. А на прощание кто-то тихонько шепнул ему на ухо: «Еще раз что-нибудь ляпнешь – убью, а если попытаешься что-нибудь сделать, то убью мучительно». Наутро обеспокоенная столь долгим сном хозяина охрана вошла в его спальню и застала картину маслом во всей ее немыслимой красе. Сложив два и два, Мартын понес свою повинную голову к Ковалю, был прощен, выпил с хозяином мировую и произнес историческую фразу: «Да! Такого человека только ты и мог в руках держать! Мне этот фрукт не по зубам!».

Занятый этими воспоминаниями мужчина, тем не менее постоянно поглядывал на часы и, когда после ухода Ивана прошло уже двадцать минут, собрался было уехать, но потом решил все-таки рискнуть и посмотреть в подъезде – вдруг он сумеет понять, куда этот невероятный человек со своим пакетом пошел. Когда он открыл дверь, то первое, что он увидел, был солнечный свет, проникавший в подъезд через открытые двери напротив, – подъезд был сквозным. Мужчина расхохотался, подумав: «Ну и стервец! Ну и профессионал!», – и отправился на работу. Но он еще больше удивился бы, если бы узнал, что «блондинке» потребовалось не более двух минут, чтобы превратиться в самого обыкновенного, затрапезно одетого, неприметного мужичонку средних лет в больших, дешевых пластмассовых черных очках, который, выйдя из подъезда, поправил на плече потрепанную спортивную сумку и направился к метро.

Немного позже Иван, сидя около окна в вагоне подмосковной электрички, начал было читать в газете репортаж об очередной попытке американцев найти Усаму Бен Ладена, но очень скоро в раздражении бросил газету на скамью, буркнув: «Сопляки! Младшая ясельная группа!», – и стал смотреть в окно. Сначала он подбирал весомые аргументы для того, чтобы объяснить Лешке, почему это дело он будет выполнять сам, а потом решил, что они поедут в Баратов вместе – пусть парень город посмотрит.

Ранним июньским утром, когда небо еще не приобрело своего пронзительно-голубого цвета, а первые солнечные лучи только угадывались за чуть порозовевшим горизонтом, из грязной, темно-зеленой воды, которая лениво колыхалась около бетонной причальной стенки баратовского судоремонтного завода, вынырнул в акваланге Иван и прислушался – все было спокойно. Он оставил аппарат за полностью находящимся в воде нижним кранцем, захватил с собой заполненный чем-то водонепроницаемый мешок и вылез по цепи на причал, заваленный кучами хлама, проржавевшими остовами небольших речных судов и просто различными железяками так, что по нему и пройти-то нормально было сложно. Спрятавшись на всякий случай за тем, что когда-то давно было морским контейнером, он достал из мешка полотенце, вытерся, убрал его обратно, постоял немного на ветерке, чтобы обсохнуть окончательно, и направился к административному корпусу.

Это трехэтажное, в готическом стиле здание с метровой толщины стенами, в которых были утоплены больше похожие на бойницы окна, и причудливыми маленькими, увенчанными флюгерами башенками на крыше было некогда выстроено крупным баратовским промышленником бароном фон Лорингом. Тогда здесь находилась его контора, занимавшаяся перевозками по Волге людей и грузов, а вокруг нее располагались многочисленные склады. Потом Лоринг стал заниматься еще и ремонтом пароходов, и к складам постепенно добавились цеха. Так что история у завода была длинная, только к концу она подходила – одно название от него только и осталось.

Со стороны действия Ивана напоминали работу хорошо отлаженного автомата – ни одного лишнего движения. Он достал из мешка и надел кожаные перчатки, потом металлический крюк с привязанным к нему тонким тросом, который забросил на подоконник, крайнего из четырех окон второго этажа в торце здания, а мешок закрепил на спине наподобие рюкзака. Поднявшись, он, стоя на подоконнике, достал присоски, прилепил и вырезал стеклорезом приличных размеров кусок стекла сначала из наружной, а потом и из внутренней рамы. Засунув голову внутрь, он бесшумно отодвинул в сторону вертикальные пластиковые жалюзи, внимательно прислушался и, не обнаружив ничего настораживающего, влез внутрь, оказавшись в примыкавшей к кабинету комнате отдыха директора завода. Забрав с собой крюк с тросом, он снял мешок, достал из него прозрачный скотч и закрепил им стекла, предварительно поставив их на место. Только после этого он огляделся: и комната отдыха, и кабинет были обставлены итальянской мебелью из дорогих пород дерева, кресла были обиты натуральной кожей, под четырехметровой высоты потолком висели стильные светильники, и везде, где только можно, были расставлены многочисленные и безумно дорогие безделушки из тех, что придают помещению особый шик. «Ну ты и сволочь! – подумал Иван. – Завод последние дни доживает, а ты жируешь!». Он быстро нашел место на верху высокого, массивного шифоньера, стоящего в комнате для отдыха, где он мог бы спрятаться и дождаться подходящего момента, подпрыгнул, как мячик, ухватился руками за край шкафа, подтянулся, залез и, устроившись поудобнее, задремал – с нервами у него всегда было все в порядке.

Его разбудил шум в кабинете, откуда раздавались голоса, – начиналась обычная, проводимая по понедельникам директорская планерка.

– Ну, давай! Что у нас по деньгам? – судя по хамским интонациям в голосе, это говорил директор завода Виктор Петрович Богданов.

– А что у нас может измениться? Как лежали на боку, так и лежим. Лучше уже не будет, – ответил ему чей-то усталый безразличный голос. – Свет, воду и телефоны включат только после погашения долгов, а денег и на текущие платежи нет. И не будет. Мы еще старые кредиты не вернули, так что новых нам никто не даст. Да и вообще с нами никто теперь дело иметь не хочет. Шарахаются, как от прокаженных.

– А что «Содружество»? Они же у нас акционеры, вместе эту кашу заваривали, так пусть и расхлебывать помогают! – возмутился Богданов.

– А директор филиала банка со мной даже по телефону разговаривать не захотел. Точно ведь знаю, что он на месте, а секретарша отвечает, что его нет. Лучше вам самому с ним встретиться, может чего и выйдет.

– Этот хряк, что здесь сидит, без команды из Москвы даже чихнуть боится – туда надо ехать. Ладно, подумаю. А ты пока, когда на второе полугодие будешь договоры на стоянку судов пролонгировать, арендную плату подними и авансовый платеж включи – пусть раскошеливаются. Прикинь, сколько можно набавить, чтобы нам первоочередные дыры заткнуть, а скоро, сам знаешь, ситуация переменится.

– Петрович, а с кем ты договоры продлевать-то собираешься? – вступил в разговор третий голос, в котором слышалась откровенная злость. – В субботу еще все снялись и ушли. У причальной только твой катер один и болтается, как… цветок в проруби.

– Фомич, ты чего несешь? Куда они от меня денутся? Где они еще такое место найдут? – директор хрипло рассмеялся. – Они же над своими яхтами, как дети малые, дрожат, не дай бог, царапина какая-нибудь, так чуть ли не в драку лезут.

– А чего им искать? Уже нашли. К Станиславичу все перебрались. Акватория у него, конечно, поменьше будет, зато спокойно. В тесноте, да не в обиде. Да и я к нему перехожу. Вот мое заявление. Подписывай! – и Фомич, видимо, протянул директору лист бумаги. – Караванным он меня берет. Наконец-то делом настоящим буду заниматься, а не дурака валять.

– Да я тебя… – начал было Богданов, но Фомич перебил его:

– А ты меня головорезами своими не пугай! Грош им цена в большой базарный день, если они твоих родных уберечь не смогли. Только думаю я, что это тебе за Иваныча кара свыше. Мы же с ним вместе сюда мальцами пришли, здесь вся наша жизнь прошла. А ты завод развалил и до такого паскудства довел, что стыдно сказать, где работаю. А ведь парнишкой-то ты сюда нормальным пришел, да скурвился… Подписывай давай!

– Да на! И пошел ты в… И чтоб сегодня же духу твоего здесь не было! – крикнул директор.

– Спасибо на добром слове, – ехидно сказал Фомич. – Давненько я там не был. Знал я, что плохого ты мне не пожелаешь.

Хлопнула дверь – это Фомич вышел из кабинета.

– Пошли вон! Все! – яростно заорал директор. – Толку от вас! Скорее от козла молока дождешься! Колька, Мишка и ты, Федька, останьтесь.

Послышался шум отодвигаемых стульев, шаги, звук закрываемой двери.

– Ну, Колька! – раздался бешеный голос директора. – Ты что мне обещал, когда уговаривал Никитина с завода выгнать?! Что сможешь этот проект сам до конца довести! Так до какого конца?! До этого?! Ты именно такой конец имел в виду?!

Ему ответил молодой заискивающий голос:

– Папа, все было бы нормально, но когда все это началось… Ну, я про Тольку…

– Я тебе не папа, – зашипел Богданов. – Был папа, да весь вышел. Ты мне ответь, ради кого я завод по миру пустил? Людей, которые здесь десятилетиями работали, разогнал? Мне что, три жизни отпущено? Я для кого старался? Для себя? Я о семье думал, от которой сейчас только ты, урод, один и остался? Или ты думаешь, что я на тот свет все с собой заберу?!

В кабинете что-то загремело и покатилось с оглушительным грохотом, а потом наступила мертвая тишина.

– Да-а-а, – протянул через некоторое время директор. – Все прахом пойдет! Коту под хвост! – с горечью в голосе сказал он, а потом уже другим тоном спросил: – Мишка, Федька, работнички ножа и топора, чего нарыли? Чьих рук это дело? Не смогу я спокойно умереть, не узнав, кого мне на том свете искать, кому в глотку за смерть сына, жены и дочери с внучками вцепиться. Давай, Федька! Что нового?

Когда Иван услышал о насильственной смерти женщин и детей, о которой ничего не знал, его лицо на какое-то мгновение окаменело, но тут же. приобрело свое обычное невозмутимое выражение, и он стал слушать дальше.

– Ничего, Виктор Петрович, – почтительно произнес между тем низкий хриплый голос. – Серьезных залетных в нашем городе не было, а баратовские против вас никогда в жизни не пойдут. Вот и Панфилов, с которым я сумел накоротке переговорить, тоже считает, что баратовские здесь не при делах. Да и нет у нас в городе специалистов такого класса, чтобы после них никаких следов не оставалось.

– Слышь, Федька, а не может это быть сам Матвей? В смысле – его люди? У него-то специалистов каких хочешь найти можно, – задумчиво спросил директор.

– Совершенно определенно – нет, – твердо заявил Федор. – Он первым никогда в жизни не нападает. Ни-ког-да! Его удар всегда второй, но тут уж, дай бог, ноги живым унести. А мы с ним нигде не пересекались. А понадобись ему вдруг завод, так он наши долги выкупил бы и схарчил, даже косточками не похрустевши.

– Что же получается?! Что всех моих родных дух святой на тот свет отправил!? Это ведь только после него никаких следов не остается! – взъярился Богданов.

– Дух не дух, – с сомнением в голосе сказал Федор, – а вот в спецслужбах профессионалы такого класса могут быть. Только непонятно, зачем против вас такие силы задействовать. Это же, извините, все равно, что из пушки по воробьям.

– Ну, по спецслужбам у нас Мишка специалист. Что скажешь? – спросил Богданов.

– То же, что и Федор Семенович, – раздался спокойный уверенный голос. – Что спецслужбами здесь и не пахнет.

– Пахнет! Не пахнет! – яростно заорал Богданов. – Вы мне дурака не валяйте! Вы носом не нюхайте, а землю ройте! Мне результат нужен! Ясно? Работайте, черт бы вас всех побрал! А то у меня ведь разговор короткий – по миру пущу! – и уже немного спокойнее сказал: – Ладно, ступайте, отдохнуть мне надо. Шурке скажите, чтобы до одиннадцати ко мне никого не пускала, и дверь за собой захлопните.

– Папа, – раздался заискивающий голос Николая. – А может поучить Фомича, как себя вести надо? Чтобы не наглел?

– Оставь его в покое! – рявкнул директор. – Слава богу, хоть один нормальный мужик смог мне в глаза правду сказать. Не чета вам, подхалимам и лизоблюдам! Вон отсюда!

Щёлкнул замок внутренней двери, потом наружной – это Николай, Михаил и Федор тихонько вышли в приемную и закрыли за собой двери.

Лежа на шифоньере, Иван, услышав шаркающие, старческие шаги, подобрался к краю шкафа и посмотрел вниз – в комнату отдыха вошел директор. Иван видел его только на фотографиях и знал, что ему пятьдесят пять лет, но сейчас перед ним был старик с мокрыми от пота, поредевшими седыми волосами, черными кругами под глазами, ввалившимися висками и желтым, изможденным лицом. Его лоб был обильно усеян мелкими капельками испарины, а в глазах застыло выражение смертельной тоски и безнадежности. Он подошел к бару, открыл, подумал немного и налил себе полный стакан водки, который выпил в один прием, а потом рухнул в кресло, согнулся, обхватив голову руками, и сквозь зубы застонал:

– Господи-и-и! Зачем жил?! Зачем?!

Но Иван не собирался выслушивать его причитания – с легкостью и изяществом кошки он спрыгнул на пол. Услышав шум, директор поднял голову, и на секунду их глаза встретились.

– Господи, прости мою душу грешную! – было последнее, что успел прошептать в своей жизни директор, прежде чем потерял сознание от резкого удара ребром ладони по основанию шеи.

Иван легко подхватил его, перенес обратно в кабинет и усадил в кресло за рабочим столом. Достав все из того же мешка ножны, он вынул из них короткий, заточенный до бритвенной остроты старинный меч и, придерживая голову директора левой рукой, чтобы не упала, правой, даже без особого замаха, ударил по его шее, и меч рассек ее, как горячий нож масло. Аккуратно и бережно вытерев меч полотенцем, Иван снова убрал его в ножны, а потом обошел кресло, из-за его спинки, чтобы не испачкаться кровью, взял голову директора за волосы и перенес на стол для заседаний, где установил точно в центре, лицом к двери.

В комнате для отдыха он отлепил скотч, снял вырезанные куски стекла и осторожно выглянул – вокруг никого не было. Он вылез на подоконник, снова закрепил скотчем стёкла и тенью соскользнул по стене вниз. Перебегая пригнувшись, от одной кучи хлама к другой, он мгновенно добрался до причальной стенки, где по цепи быстро и бесшумно спустился в воду, нашел акваланг, надел, нырнул и исчез.

Вынырнул он около самого маленького из островков, тянущихся цепочкой почти посередине Волги, где в ожидании его сидел с удочкой Лешка. Иван снял акваланг и распорядился:

– Собирайся! Сегодня же в Москву возвращаемся! И ближайшим рейсом ты улетишь к остальным на Кипр!

– Но, папа, – возразил ему парень лет двадцати пяти – двадцати шести на вид, удивленно вытаращив свои серые глазищи. – Мы же договорились, что улетим вместе, когда все закончится.

– Все отменяется, Леша, – твердо сказал Иван. – Ты улетишь один. Так надо!

Алексей, знавший, что, когда папа говорит таким тоном, спорить с ним бесполезно, начал собирать вещи, а Иван, взяв сотовый телефон, отошел с ним подальше и набрал номер.

– Ты, Гиена, надо мной никак подшутить вздумал? – услышав ответ, спросил он таким ледяным тоном, что его собеседник почувствовал себя уже покойником. – Ты, гнида, знал, что я никогда не трону женщин и детей и поручил их ликвидацию кому-то другому. Так?

– Господин Иван! – заорал тот, захлебываясь словами. – Богом клянусь! Здоровьем клянусь! Да я самой жизнью своей вам клянусь, что я здесь ни при чем! Ну поверьте мне! – почти рыдал он. – Моему клиенту совершенно не нужны эти смерти! Наоборот! Они нам все карты спутали! И теперь придется всю схему менять! Поэтому прошу вас, пожалуйста, не предпринимайте больше ничего.

– Значит, я возвращаю тебе треть суммы, и мы расстаемся, – решительно заявил Иван.

– Нет-нет! Что вы! Не надо! Бог с ней! – умолял его Гиена. – Тем более что нам может опять потребоваться ваша помощь. Поэтому, пожалуйста, не выбрасывайте телефон, как вы собирались.

– Хорошо! – немного подумав, ответил Иван. – Но! Первое, ты мои принципы знаешь…

– Знаю, – торопливо подтвердил Гиена. – То есть слышал.

– И второе. Ты, насколько мне известно, сам из Баратова, значит, и связи у тебя здесь должны были остаться. Так вот, ты этого подонка, который женщин и детей убил, сам найдешь и мне сдашь. Понял?.

– Найду! – твердо заявил Гиена, вытирая пот, льющийся со лба от чувства величайшего облегчения, что грозу пронесло стороной. – Может, не сразу, но найду!

Услышав в трубке короткие гудки, он обессиленно обмяк в кресле, словно из него воздух выпустили, лотом, выпив рюмку коньяка, понемногу отдышался и, собравшись с силами, набрал номер своего клиента, но говорил он с ним уже своим обычным, хорошо поставленным, вальяжным голосом человека, знающего себе цену.

– Ситуация практически вышла из-под контроля, но я нашел выход из положения, так что первая часть вашего задания успешно выполнена, и я жду от вас оставшуюся сумму. А ко второй части мы с вами перейдем через шесть месяцев. Но я по-прежнему буду держать ситуацию под контролем, а вас в курсе дела.

– Благодарю вас – и сегодня же деньги переведу. Я попрошу вас величайшую осторожность соблюдать, ничто не должно на мою заинтересованность в этом деле указывать, – его собеседник четко и твердо выговаривал русские слова.

– Так вы же мне за это и платите! – не моргнувши глазом соврал Гиена, словно это и не он назвал Ивану его имя. – Только я не понимаю, в чем здесь ваш интерес?

– А разве я вам плачу за то, чтобы вы свое любопытство удовлетворить смогли? – тут же получил он в ответ.

– Извините, – Гиена тут же пошел на попятную. – Значит, я жду деньги…

– А я информацию от вас ожидаю, самую подробную. Что-то может незначительным для вас показаться, а мне очень многое сказать может. Желаю удачи.

Гиена отключил телефон и задумался: в чем же все-таки действительный интерес его странного клиента к этому практически разорившемуся заводу.

Секретарша директора Александра Тимофеевна – уставшая седая женщина – стояла на страже директорского кабинета насмерть. Собравшиеся в приемной люди, которым она пообещала, что директор будет принимать после одиннадцати, требовательно гудели, подсовывая ей под нос часы, и уговаривали заглянуть в кабинет.

– Не пойду! – твердо заявила она. – Вы что, хотите, чтобы меня с работы выгнали? Мне до пенсии всего два месяца осталось, дайте доработать спокойно. Идите за Наумовым, если он решится, то пусть сам и идет.

Все понимающе молчали; если Богданов и раньше кротостью характера не отличался, то теперь вообще словно с цепи сорвался: мог обругать последними словами, а мог и выгнать по любой статье, которая ему только на ум взбредет, кого угодно, хоть собственного заместителя. Кто-то из наиболее нетерпеливых отправился за директорским зятем Николаем Сергеевичем Наумовым который с недавних пор стал его первым заместителем. А тот, не желая рисковать в одиночку, прихватил с собой зама по общим вопросам Федора Семеновича Солдатова, бывшего начальника Пролетарского райотдела милиции, и зама по вопросам безопасности Михаила Владимировича Чарова, бывшего капитана ФСБ.

Когда эта троица появилась в приемной, все замолчали – не любили на заводе, где люди работали из поколения в поколение, пришлых, тем более директорских прихвостней, нахватавшихся всех возможных благ за счет простых работяг.

– Шура, ты в кабинет заходила? – спросил Наумов.

– Нет, Николай Сергеевич, и не пойду. А ключи от кабинета вот, – и она положила на стол кольцо с ключами.

Замы переглянулись.

– А вдруг ему плохо стало? С сердцем? Он же понервничал, вот мы и беспокоимся, – предположил Солдатов.

– А мы действительно беспокоимся! – заявил Наумов и стал открывать двери. – Папа? – негромко позвал он, чуть приоткрыв внутреннюю. – Папа, как вы себя чувствуете? – он открыл дверь до конца и, увидев на столе для заседаний голову Богданова с всклокоченными волосами, визгливо, как женщина, заверещал.

Солдатов отбросил Наумова в сторону и шагнул в кабинет. Его трудно было чем-то пронять – всякого за свою службу насмотрелся, поэтому он только хмыкнул, покачал головой и достал сотовый. Чаров тоже вошел и встал рядом с Федором Семеновичем, он побледнел, но истерик не закатывал.

– Прокопов, – сказал Солдатов, обращаясь к своему преемнику. – Подъезжай-ка ты на судоремонт с ребятишками, со всей командой… Чего-чего?! Барина грохнули, вот чего! Добрались все-таки!

Отключив телефон, он повернулся к Наумову, который, согнувшись в три погибели, опирался рукой о стену – его неудержимо рвало.

– Пошли, Николай Сергеевич, – предложил он, дождавшись, когда тот немного придет в себя, и беря его под руку. – Примем по сто грамм для поправки здоровья.

Когда они повернулись к двери, то увидели в проеме лица дожидавшихся приема людей – выражения были самые разные: торжествующие, злорадные, ехидные, но ни в одном не было ни сочувствия, ни жалости, ни сострадания – и, как оплеванные, прошли эти трое через молчаливую, раздавшуюся перед ними толпу.

Приехали криминалисты, эксперты, районный прокурор, все ходили, смотрели, фотографировали, расспрашивали, допрашивали. Только результаты этой работы были опять неутешительные – никаких следов не было.

В то время, когда милиция осматривала труп Виктора Петровича, Александра Тимофеевна лежала в обмороке, а те немногочисленные рабочие, которые еще оставались на заводе, активно обсуждали, чего им теперь ждать – плохого или хорошего, по проселочной дороге, ведущей от одной из маленьких, стоящих на левом берегу Волги деревушек, в которой остались только доживающие свой век старики, в направлении федеральной трассы на Москву пылил старенький, неоднократно битый «Москвич». За рулем сидел Алексей, а устроившийся на заднем сиденье Иван безрадостно думал о том, что не таким ему когда-то виделось будущее этого мальчика, как, впрочем, и всех остальных детей. Он тяжело откинулся на спинку сиденья, и его мысли невольно вернулись к тому самому летнему дню 96-го года, с которого все это и началось.

Глава 1

Уже который час Иван бродил по Москве, не выбирая дороги. Его спокойное, бесстрастное лицо, как обычно, ничего не выражало, только губы, едва шевелясь, почти неслышно шептали раз за разом одно и то же:

– Сволочи! Сволочи! Сволочи!

Наконец он, устав, набрел на небольшой садик и сел на скамейку, уставившись на растущий напротив какой-то цветущий куст, но он его не видел – перед глазами стояло окаменевшее от страданий Ромкино лицо. Того самого Ромки, старшего из всех детей, которого они чуть больше года назад проводили в армию. Тогда он, веселый и здоровый, легко вспрыгнул во дворе райвоенкомата в грузовик и, улыбаясь, махал им, оставшимся, рукой до тех пор, пока машина не свернула в переулок. Из его писем, которые приходили сначала из учебки, а потом из Чечни, получалось, что армия – это совсем не так страшно, как расписывали в газетах, можно сказать даже, весело. А они ждали эти письма, читали и перечитывали их, считая дни до его возвращения. А десять дней назад из Ростова-на-Дону пришел казенный конверт с изложенным сухим и деловым языком предложением забрать Ромку из госпиталя. Деньги на билеты Лешке с Колькой, которые, как самые старшие из детей, решили поехать за ним, собирали всем поселком. И они привезли его. Иван был готов ко всему, но то, что он увидел, потрясло его: Ромка был парализован, только руки его еще слушались, но врач в госпитале предупредил ребят, что это ненадолго.

– Мальчики, – сказал он им. – Если в ближайшее время вашему другу не сделают операцию на позвоночнике, ему грозит полная неподвижность. А ее может сделать только один человек, но за деньги. За очень большие деньги! Вот, возьмите, – он протянул им листок бумаги. – Этот хирург творит чудеса, но даром он не вынет даже занозы. Редкостная сволочь! Может быть, чем черт не шутит, вам удастся найти людей, которые помогут вам деньгами. Тогда ваш друг будет спасен.

Выслушав ребят, Иван взял Ромкины документы и поехал к Смирнову, тому самому знаменитому хирургу, который внимательно просмотрел бумаги и холодно заявил, окинув презрительным взглядом его старенький костюм:

– Хоть завтра. И через месяц ваш парень будет танцевать вприсядку. Но! Это, уважаемый, будет стоить – с лекарствами, уходом и всем остальным – пятнадцать тысяч долларов.

Иван смотрел в равнодушное ко всему, кроме денег, безразличное лицо Смирнова и понимал, что никакие слова о врачебном долге, жалости к ближнему, сострадании до того не дойдут, а, скорее, вызовут просто ироничную ухмылку. Но охватившая его жгучая ненависть к этому высокомерному, самодовольному мерзавцу никак не отразилась на его лице – сказалась старая выучка. Поэтому Иван только спокойно спросил:

– Сколько у меня есть времени? Когда могут произойти те необратимые изменения, после которых операция станет бесполезна?

Смирнов еще раз взглянул на его потрепанный костюм и, не выдержав, расхохотался, но все же ответил:

– Полтора-два месяца. Думаю, этого времени вам хватит, чтобы собрать деньги.

Иван мог убить его одним движением пальца и уйти никем не замеченным, но… Этот негодяй нужен был ему живым, ведь только он мог помочь Ромке, и Иван, вежливо попрощавшись, ушел.

Вернувшись в тот день домой, он сказал детям, сколько стоит операция, и они мгновенно сникли – даже если продать старенький домик, доставшийся Ивану в наследство от одинокой старушки, у которой он когда-то снимал угол, этих денег им было не набрать. Но гораздо хуже было другое: они тогда еще не знали, что Ромка практически не спит и слышит их разговор. И только чудом можно считать то, что, войдя на следующий день в дом за инструментами, Иван застал Ромку, когда тот, скрипя от бессилия зубами, подтягивал на руках свое некогда сильное и тренированное, а теперь ставшее непослушным и неповоротливым тело, ползя на кухню за ножом, чтобы раз и навсегда покончить с этой жизнью, ставшей для него невыносимой. С совершенно неожиданной силой невысокий и худощавый Иван взвалил себе на плечо Ромку и отнес его на раскладушку – тот не выдержал и разрыдался. Впервые с того дня, как вернулся домой.

– Зачем ты меня остановил, папа? – захлебываясь слезами, говорил он. – Зачем? Я же все слышал… Уж лучше так, чем быть вам обузой… Ведь ты же знаешь, что надежды нет… Я буду валяться здесь полутрупом, а вы будете отрывать от себя последнее мне на лекарства… Я не хочу… Я не могу быть вам в тягость…

Иван слушал его, не прерывая, давая высказаться и выплакаться. И только когда Ромка немного успокоился, он спросил:

– Скажи, я когда-нибудь обманул кого-то из вас? Я когда-нибудь давал обещание, которое потом не выполнил?

– Нет, – сказал Ромка, отводя глаза.

– У нас есть время, Роман. Целых два месяца. Я обещаю тебе, что найду деньги на операцию. Ты мне веришь? Посмотри мне в глаза и ответь – ты мне веришь?

– Но, папа, это же невозможно! – простонал Ромка.

– Я не это просил тебя сказать, – Иван спокойно и твердо смотрел Ромке в глаза. – Я просил тебя ответить «да» или «нет».

– Да, папа. Я тебе верю, – с трудом выдавил из себя парень и тут же тоскливо добавил: – Только это все равно невозможно.

– А вот это решать уже мне. Дай слово, что ничего, подобного сегодняшнему, никогда больше не повторится. Мне нужно многое обдумать, многое решить, а. для этого я должен быть спокоен. За тебя спокоен. Ну? Чего молчишь?

– Хорошо, папа, – прямо глядя в глаза Ивану, сказал Роман. – Я даю слово, что не буду делать глупостей. Но если ты вдруг не сможешь найти деньги…

– А вот теперь я тебе скажу: «Это невозможно».

Но, несмотря на Ромкино обещание, с того дня рядом с ним постоянно находился кто-то из ребят. Они читали ему книги и газеты, играли в карты, шахматы и шашки, а в хорошую погоду вытаскивали его вместе с раскладушкой в сад.

Иван же постоянно ломал голову над тем, как достать деньги. Как оказалось, те, кого он называл своими детьми, тоже об этом думали, и когда он случайно подслушал, как именно они собираются это сделать, то впервые за много лет повысил на них голос.

– Так! – четко и раздельно говорил он. – Я для чего вас учил? Чтобы вы могли себя и близких своих защитить. А вы собрались инкассаторов ограбить. Вы что думаете, они вам добровольно деньги отдадут? Нет! Значит, вам придется их убить. Да, вы лучше подготовлены, вы знаете и умеете много такого, чего не знают они. Но ответьте мне: чем они, их жены и дети виноваты в том несчастье, которое случилось с Ромкой. Почему вы считаете возможным, спасая жизнь одного, обрекать на смерть и несчастье других? Кто дал вам это право?

Мальчишки молчали, опустив головы, и только Лешка, сверкнув на Ивана своими серыми глазищами, отважился возразить:

– Папа, но ведь деньги все равно нужно как-то найти.

– А они уже есть, – спокойно сказал Иван.

– Где?! – изумились мальчишки.

– Здесь, в доме. Правда, выглядят они пока немного иначе, но это деньги.

– Папа! Ты решил продать свой меч?! – первым догадался Юрка, который, несмотря на свои шестнадцать лет, был самым в житейском отношении смышленым из ребят. – Но ты же говорил, что это твой талисман! И потом… Неужели ты думаешь, что он будет столько стоить?

– Да, Юрий, ты прав. Этот меч действительно не раз спасал мне жизнь. А теперь он спасет жизнь Ромке! – и, немного помолчав, Иван спросил: – Как вы думаете, чей план лучше: мой или ваш?

– Твой, папа, – дружно ответили мальчишки.

– Вот и хорошо, дети! – решительно сказал он, подводя черту под этим разговором. – Я завтра съезжу в Москву, пройдусь по антикварным магазинам и посмотрю, что сколько стоит. Но Ромке об этом – ни слова!

Сейчас же, сидя на скамейке заброшенного садика, Иван вспоминал, как в одном из магазинов на Старом Арбате – а он обошел их все, внимательно разглядывая выставленное для продажи оружие, но так и не найдя ничего похожего на свой меч, – к нему подошли три накачанных братка и один из них небрежно спросил, растягивая на блатной манер слова:

– Ну? Чего бродишь, мужик? Ищешь чего или сам предложить можешь?

– Могу, Что дальше? – в тон ему ответил Иван.

– Ну, так выйдем… Побазарим…

В ближайшей подворотне, где они остановились, все тот же парень спросил:

– Что имеешь?

– Японский меч, пятнадцатый век.

Братки переглянулись.

– Что хочешь?

– Пятнадцать тысяч долларов, – спокойно ответил Иван.

Парни заржали:

– Ну, дядя, ты даешь! Штука! То есть, по-твоему, тысяча. И то только из уважения к твоему возрасту.

– Нет, – покачал головой Иван. – Мне нужно пятнадцать.

– Не, мужик не въехал! – сказал один парень другому и снова повернул голову к Ивану. – Ну куда ты с ним сунешься? Документов на него у тебя нет? Нет! Как ты докажешь, что он не ворованный? Или не поддельный?

– А у вас, значит, документы на него будут?

– Какие угодно, дядя! – заржал третий парень. – У нас все схвачено!

Иван смотрел на эти самодовольные сытые морды и чувствовал, что теряет контроль над собой. «Мерзавцы! – думал он. – Такие, как вы, в Чечню не попадают! Такие, как вы, не подрываются там на фугасах! Вы жируете здесь, в то время как мальчишки, которые в сотни, нет, в тысячи раз лучше вас, гибнут на этой бессмысленной бойне!». Он с огромным трудом взял себя в руки и, поворачиваясь, чтобы уйти, бросил:

– Значит, не сторговались!

– Да куда ты от нас денешься, дядя?! – захохотал один из парней и положил Ивану руку на плечо, чтобы остановить его.

А вот это парень сделал зря! До предела скрученная пружина, с которой только и можно было сравнить состояние Ивана, резко разжалась, и когда он через минуту вышел из подворотни, там на земле остались лежать три парня, которым предстояло не один месяц провести на больничной койке, а потом до конца жизни в инвалидных колясках. Вот только проблем Ивана это никоим образом не решило.

– Что ж! – сказал он сам себе, вставая со скамейки. – Вы не оставили мне выхода, значит, я найду его сам. Но у Ромки будут деньги на операцию, и никто из остальных детей не попадет в армию. Никогда! Я не могу защитить всех, но этих я спасу. Иначе не стоило и затеваться.

Теперь ему предстояло обдумать чисто практические вопросы, и он снова отправился бродить по улицам – ему всегда хорошо думалось находу. Бредя тихим переулком старой Москвы, он, заворачивая за угол, неожиданно налетел на группу мужчин, направлявшихся к машинам, и наступил самому пожилому из них на ногу.

– Извините, – бросил он, не останавливаясь, и пошел дальше.

– Ну наглец! – услышал он сзади чей-то голос, а потом и торопливые шаги двух человек, спешивших за ним следом, один из которых крикнул привыкшим командовать тоном:

– Подождите!

«Тьфу ты, черт, как не вовремя!» – мелькнуло в голове Ивана, который и не думал останавливаться, продолжая неторопливо идти.

Тем временем к пожилому мужчине подскочил другой, значительно моложе, и взволнованно попросил:

– Петр Петрович, остановите их!

– Зачем, Стас? – удивился тот. – Ты что думаешь, они его убивать будут? Просто вернут, чтобы он нормально извинился.

– Да я не за него… Я за них боюсь, – негромко произнес Стас.

Иван же, почувствовав, что его преследователи в одном шаге позади него, резко остановился, и тем ничего не оставалось делать, как, немного изменив направление, сделать этот самый последний шаг и оказаться по обе стороны от него. Два неуловимых движения пальцами им в бока – и они безмолвно рухнули на землю.

– Черт! – воскликнул ошеломленный Петр Петрович. – Это как же он такое может?

– Он все может, – все так же негромко и твердо сказал Стас. – Все!

– Больше, чем ты?

– В былые времена я бы продержался против него минуты три, – Стас немного подумал и поправил себя, вру, от силы две. А сейчас?.. Нет! Лучше не позориться.

А к Ивану уже бежали другие мужчины, и он повернулся к ним лицом – схватка была молниеносной и столь же результативной. Оглядев лежащих на земле в самых невероятных позах людей, Иван перевел холодный спокойный взгляд на Петра Петровича и Стаса, потом повернулся и неторопливо пошел дальше своей дорогой.

– Стас, ты его знаешь? – потрясённо спросил Петр Петрович.

– Да! Я ему жизнью обязан. Если бы не он, точнее, не они, то… – и Стас вздохнул.

– Кто они, Стас? Кто?! – нетерпеливо воскликнул Петр Петрович.

– Я не знаю, но они подчинялись кому-то на самом верху, – и он показал глазами на небо.

– Стас, я тебя прошу, очень прошу, верни его! Делай, что хочешь! Обещай все, что только в голову придет: виллу в Ницце, счет в Швейцарии, луну с неба… Все! Потому что этому человеку нет цены! Он должен у меня работать. Ну иди же, Стас, иди! – крикнул Петр Петрович и подтолкнул того в спину.

– Попробую, но не ручаюсь… – пожал плечами Стас и быстрыми шагами пошел за Иваном. – Привет, Тень, – сказал он, нагнав его.

– Привет, Стас, – равнодушно ответил тот.

– А говорили, что весь ваш отряд погиб, – негромко сказал Стас.

Услышав это, Иван остановился, застыл, закрыв глаза, его лицо окаменело. Потом он с трудом выдавил из себя:

– Когда? Где?

– То есть как «когда, где»? – удивился Стас. – Да в Афгане же, недалеко от Мазари-Шерифа… В январе 89-го… – растерянно сказал он. – Когда ваша машина ночью в пропасть сорвалась… Врали, выходит… Вы, оказывается, живы…

– Не «вы», а я, – прервал его Иван. – Я с мая 85-го в покойниках числюсь… – он горько усмехнулся. – Так получилось… В Африке дело было. Мы там после одной операции к «вертушке» своей возвращались да на засаду напоролись. Серьезную. Кто-то должен был остаться, чтобы отход остальных прикрыть. Остался я. Выбрался чудом. Раненый, контуженый, но выбрался. Помотался по свету, а потом сюда, в Россию, вернулся… Не получилось у меня нигде больше жить… – и, немного помолчав, спросил: – Стас, а больше ты об отряде ничего не слышал?

– Нет. Как тогда в Анголе в 84-м пересеклись, так с тех пор ни слуху ни духу. Я и о том, что вы, то есть что они погибли, услышал-то совершенно случайно, когда нас самих разгоняли… – и, резко меняя тему, сказал: – А здорово вы нас тогда выручили! Мы думали, нам уже не выбраться… Вы же нам на голову как с неба свалились…

– Просто мы тогда после очередного задания улететь не успели, вот нас вам на подмогу и кинули, – буднично сказал Иван, а потом, когда до него дошел смысл слов Стаса, резко повернулся к нему и потрясенно спросил: – То есть как это вас разогнали?

– Как? – Стас невесело рассмеялся, помотав головой, и повторил: – Как… – он кивнул на стоящие под тентом столики летнего кафе и предложил: – Давай присядем, возьмем что-нибудь. Чего на ходу-то разговаривать?

– Давай, – согласился Тень и тут же добавил: – Только, понимаешь… Я… Несколько ограниченно платежеспособен. Так что просто посижу за компанию.

– Но угостить-то я тебя могу? – возмутился Стас, который уже заметил и старенький костюм Ивана, и его неоднократно самостоятельно чиненые туфли. – В честь встречи?

– Ну, тогда возьми мне бутылку простой воды, – согласился Иван. – И все.

– Ладно, – сказал Стас и буквально через минуту вернулся к столику с двумя бутылками минералки. – Раз ты так, то и я так, – он открыл только что купленную пачку сигарет, объяснив: – Редко курю… Только когда на душе особенно погано… – и начал рассказывать: – Ну, что мы собой представляли, ты знаешь – сорвиголовы. Хотя до вас нам, конечно, далеко. Ну ладно, не об этом сейчас… В общем, в девяностом совместные учения проводились: американский спецотряд по борьбе с террористами, французский и наш, то есть мы. Нужно было с вертолета высадиться на условно захваченный корабль, перебить террористов и освободить заложников. Погода была хуже некуда: шторм, ветер, дождь… Французы отказались сразу – не захотели рисковать своими людьми. Американцы попробовали, но не смогли… А мы – смогли! – его голос сорвался и зазвенел. – Смогли! Наш Старшой… Ты его помнишь? – Иван кивнул. – Он нам сказал: «Давайте, ребята, на нас сейчас Родина смотрит! Надо!». Ну, мы и… – Стас разъяренно ткнул сигаретой в жестяную, стоящую на столике пепельницу с такой силой, что она, соскользнув, упала на землю. Он поднял ее, повертел в руках и, немного успокоившись, продолжил. – Так нам потом и американцы, и французы стоя аплодировали, говорили: «Фантастика! Невероятно! За гранью человеческих возможностей!». Мы в Россию героями вернулись. А как же! Мы доказали, что мы лучшие, утерли всем остальным нос. Нас поздравили и… расформировали! – почти крикнул Стас. – Понимаешь?! Рас-фор-ми-ро-ва-ли! Как оказалось, по требованию тех же американцев. А действительно? Зачем им, чтобы у нас такие отряды были? А наши тогда перед американцами стелились так, что вспомнить противно! Да и сейчас стелятся не хуже… а может, и лучше!

Стас замолчал, переводя дыхание, закурил новую сигарету и продолжил:

– Раскидали нас кого куда. Меня, например, вообще собрались на Магадан перевести. Ты представляешь этот идиотизм? Ну я из армии и ушел. Попробовал на гражданке устроиться в охранное агентство. Но посмотрел на рожи клиентов, послушал, как они нас за холуев считают, и не смог. Жена выгнала – торгаша себе нашла. Зачем ей нищий? Собрала мне чемоданчик и честно говорит: «Не доводи до греха, уходи по-хорошему… Посажу ведь…». Посмотрел я ей в глаза и понял: посадит. Подговорит своих подруженек, и они такое на меня навесят, что вовек не расхлебать. А куда мне деваться? Хорошо хоть денег с собой немного дала… благоверная моя, – Стас криво ухмыльнулся. – Снял я на окраине угол в халупе-развалюхе у старушки одной и пошел вагоны разгружать… В магазине ящики таскал… За бутылку работал. Чтобы выпить и отключиться, чтобы не думать ни о чем, не… – его голос сорвался, он немного помолчал и продолжил уже спокойнее. – Ну и начал потихоньку спиваться… Загибался уже. Так и погиб бы где-нибудь, если бы не сел. А потом… Может, сболтнул чего по пьянке, не знаю… Только помню: вырубился я в халупе этой на матрасе, что прямо на полу лежал, а очнулся в больнице. Палата отдельная, все вокруг чистенькое, беленькое, а на стуле рядом с кроватью Петр сидит. Долго мы с ним тогда разговаривали… Вот с тех пор я ему спину и прикрываю… Почти четыре года уже… Все у меня есть: и квартира, и машина, и деньги… Жена бывшая в ногах валяется, просит, чтобы простил, – он немного помолчал и грустно добавил: – Только пусто мне как-то…

– А Петр – это тот самый, что рядом с тобой стоял? Командир твой? Ну и как тебе с ним? – спросил Иван.

– Командир? – переспросил Стас и хмыкнул. – Да не деликатничай ты! Другое ты хотел сказать – хозяин.

– Ну, в общем-то да, – согласился Иван.

– Вот и говорил бы: «хозяин». Только я тебе, Тень, так скажу: хозяин хозяину рознь. А Петр Петрович – это с большой буквы хозяин. Мы его шефом зовем.

– Повезло тебе, значит… А с рукой у тебя что?

– А что, заметно? – удивился Стас.

– Мне заметно, – чуть улыбнулся Иван.

– А это в марте было. Мы из загородного дома в Москву ехали, а на развилке нас с гранатометом ждали. Ну и саданули… А не зря нас все-таки учили! – усмехнулся Стас. – Успел я Петра выкинуть, недалеко правда, пока машина не взорвалась, а сам сверху его закрыл. Тут и рвануло… Очнулся я в машине охраны, что за нами ехала и ее не зацепило, – ничего не соображаю, ничего не слышу, только боль в руке дикая… Посмотрел туда, а рука в локте на ниточке висит, – он нервно засмеялся. – Все, думаю, кранты! А шеф рядом сидит и по здоровой руке меня похлопывает – успокаивает. Приехали в больницу – есть тут в Москве одна частная, врач там, Смирнов, чудеса творит. Вот он и сотворил мне, можно сказать, новую руку. А как после операции меня в обычную палату перевели, смотрю, меня там мама с отцом уже дожидаются (они у меня вообще-то на Украине живут), так Петр их привезти велел, чтобы мне… Ну… Легче выздоравливать было… Стас замолчал, а потом, покачивая головой, сказал: – Вот и думай после этого, как мне с ним… и кому мы нужны… – он резко тряхнул головой, прогоняя безрадостные мысли, и спросил: – А ты как живешь?

Но Иван не стал ему отвечать, а сам спросил:

– А ты знаешь, что твой хозяин сидит сейчас, в машине и нас с тобой рассматривает?

Стас обернулся и действительно увидел мерседес шефа, но за его тонированными стеклами ничего разглядеть было невозможно.

– Да, – растерянно сказал он. – Это его машина, но…

– Все очень просто, – чуть усмехнулся Иван. – Номера. У одной из тех машин, к которым вы направлялись, когда я на вас налетел, были эти же номера. А тебе уж извини, такая персональная машина с водителем не по чину – не сама же она сюда приехала, ведь, когда мы за столик садились, ее не было. А понадобись ты своему шефу, он бы тебя по телефону вызвал, – и Иван показал глазами на висящий на запястье Стаса сотовый. – Получается, что ему нужен я. Зачем?

Стар опустил глаза. Он просто не мог выговорить то, ради чего его и посылал Петр Петрович. И Иван это понял.

– Не мучайся, Стас. Если он хочет со мной поговорить, то я не против. Зови.

– Спасибо, Тень, – Стас с благодарностью посмотрел на Ивана и, поднявшись, направился к машине. При его приближении стекло в дверце опустилось, Стас, нагнувшись, о чем-то поговорил с сидящими внутри, дверца открылась, и из машины высыпали охранники, а за ними вышел и сам шеф.

– Вот, Петр Петрович, познакомьтесь, – сказал Стас, когда они подошли, а Иван поднялся им навстречу. – Это мой армейский товарищ, – тут он замялся – ведь именито он не знал, не будешь же говорить: Тень. Но Иван, поняв его замешательство, представился сам:

– Иван.

– Очень приятно, – улыбнулся Петр Петрович и предложил: – Вы не пообедаете со мной?

– Сыт, – кратко ответил Иван.

– Тогда, может быть, кофе? – Петр Петрович, зная человеческую психологию отнюдь не в теории, все прекрасно понял.

– Я не пью кофе, – равнодушно сказал Иван. – Но, думаю, это не помешает нам поговорить. Вы ведь именно этого хотите?

– Да, – тут же согласился тот. – И очень хочу надеяться, что этот разговор будет для вас так же интересен.

Они уселись под тентом, и Петр Петрович, кивнув охранникам, чтобы они отошли подальше, – Стас благоразумно отошел сам – довольно долго молчал, не зная, как начать разговор. Потом он не выдержал:

– Иван, посмотрите на того мужчину, что в сером костюме, – это, между прочим, «краповый берет». В прошлом, конечно. Тот, что рядом с ним, – бывший «альфовец». Блондин, что сидит нога на ногу, – из спецназа, а черненький, у которого рукав порван, раньше в президентской охране работал. Я иногда смотрю, как они тренируются. Впечатляет! А вы их, – он восхищенно помотал головой, – как котят! – А потом, немного помолчав, печально сказал: – У всех у них судьба примерно одна. Такая же, как у Стаса, – вышибли за ненадобностью. Когда женщина предает – плохо, когда друг – вдвойне плохо, а уж если страна, которой ты верой и правдой служил, ради которой жизни не жалел, – то это совсем погано. Я, Иван, не святой, меня таким и лучший друг не назвал бы, если бы он, конечно, был, но я русский, и мне обидно… За всех вот этих ребят обидно… – он кивнул на свою охрану. – Так вот, стране своей они оказались не нужны, а мне – нужны. И работают они у меня не за звездочку или медалюшку, а за деньги. За очень большие деньги. И знают, что, случись что с ними, я лечение оплачу, а если погибнут, то семьи их заботами не оставлю. Были такие случаи…

– Ну, а я-то вам тогда зачем? – равнодушно спросил Иван.

– А затем, что такого, что вы недавно вытворяли, я вообще никогда в жизни не видел. А видел я, поверьте, многое… Очень многое… – и Петр Петрович решительно сказал: – Но вы правы. Давайте перейдем к делу. Я, Иван, являюсь руководителем определенного сообщества, причем всероссийского. Мы живем по своим законам, старым законам. Но есть среди нас такие, которые считают, что им закон не писан, и этим вносят в нашу жизнь беспорядок, создают проблемы. Они нам мешают, сильно мешают. И тогда, когда их не удается убедить словами, приходится прибегать к более жестким мерам. Надеюсь, вы понимаете, к каким. Но они и сами люди далеко не безобидные и беззащитные, поэтому справиться с ними иногда сложновато… Бывает, что своих людей теряем… Хороших, правильных людей… – Петр Петрович перегнулся через стол поближе к Ивану и негромко сказал: – Я не знаю, кто вы, и не собираюсь это выяснять. Мне достаточно того, что вы армейский друг Стаса, и того, что я видел. Я предлагаю вам работу. Я уже понял, что у вас никогда не поднимется рука на порядочного человека, хотя нет более расплывчатого понятия, чем порядочность, но твердо обещаю, что те, кем я попрошу вас заняться, к этому понятию не имеют никакого отношения. Они даже не подозревают о его существовании.

Услышав это, Иван нимало не изменился в лице, оставаясь по-прежнему совершенно бесстрастным, только на секунду прикрыл глаза, а Петр Петрович, ободренный его молчанием, продолжил:

– Поймите, на любую работу существуют свои расценки. Их не печатают на первых полосах газет, но те, кому надо, их знают. Так вот, цену за свою работу вы будете назначать сами. Простите за грубость, но вы этого стоите. Что скажете?

– Я подумаю, – Иван поднялся.

– А я и не ждал, что вы сразу же согласитесь, – Петр Петрович тоже встал со стула и достал визитную карточку. – Вот, возьмите. Звоните или приходите в любое время. По этому телефону можно говорить совершенно свободно.

Иван мельком глянул на визитку и сказал:

– Я запомнил, – он взял со стола недопитую бутылку минералки, не прощаясь, повернулся и спокойно пошел дальше по улице, как будто и не было никакого разговора.

Стас подошел к Петру Петровичу, который смотрел в спину неторопливо удаляющегося Ивана, и тот, почувствовав его рядом, спросил:

– Как ты думаешь, он согласится?

– Не знаю, – негромко сказал Стас.

– Согласится, – уверенно сказал Петр Петрович. – Что-то у него случилось… Он держится на нервах и ненависти… Я это кожей чувствую.

– А я – нет, – удивился Стас.

– А вот для этого, спаситель ты мой, другую жизнь надо было прожить. Ладно, – Петр Петрович обнял Стаса за плечи. – Как рука?

– Нормально.

– Это хорошо, но ты с ней все равно поаккуратнее, не перетруждай. Однако, и пообедать бы не мешало, – он направился к машине. – Как думаешь, когда он позвонит? – Стас только пожал плечами. – А давай поспорим?

– Ну уж нет. С вами спорить, шеф, – себе дороже выходит.

– Жаль, – искренне вздохнул Петр Петрович и попросил: – Ну хоть на щелбан?

– Ни ва вто! – подражая артисту Яковлеву из известной комедии, решительно заявил Стас, и они оба рассмеялись.

А вот Ивану, когда он, убедившись, что за ним не следят, сел на низенькую лавочку под грибком на какой-то детской площадке в проходном дворе, было не до смеха. Ему предстояло решить – соглашаться на это предложение или нет. С одной стороны, были бы решены все проблемы: и с операцией для Ромки, и с оплатой обучения в институтах для остальных детей. А с другой, уж очень не хотелось ему возвращаться в прошлое, которое многие годы преследовало его в. кошмарных снах, когда, как в калейдоскопе, перед ним мелькали лица людей, единственная вина которых состояла в том, что они не хотели жить по правилам, навязанным им «старшим братом».

«А есть ли у меня другой выход? – думал он, поднимаясь и снова отправляясь бродить по Москве. – А нет у меня другого выхода! Ну что ж, будем зарвавшихся беспредельщиков мочить. Это все-таки лучше, чем инкассаторов грабить. К тому же Петр Петрович может помочь с документами. Нормальными документами, а не теми, которые я когда-то украл у пьяного мужичка и по которым можно жить только в такой патриархальной глуши, где я и прозябаю сейчас. Надо соглашаться! – наконец решил он. – Но, черт побери, как же не хочется! Но надо!».

Его размышления были прерваны выскочившей прямо у него под носом из телефонной будки девушкой с монеткой в руке, которая весело сообщила ожидавшей ее подружке:

– А он без денег работает!

Девушки засмеялись и пошли дальше по своим делам, не обратив внимания на совершенно неприметного мужчину, для которого оказались настоящими вестницами судьбы, потому что Иван счел бесплатный телефонный звонок добрым знаком. Он вошел в будку, набрал номер Петра Петровича и, когда тот ответил, кратко сказал:

– Я согласен. Это будет стоить пятнадцать тысяч долларов.

На другом конце провода возникло секундное замешательство, и Петр Петрович, откашлявшись, ответил:

– Ванюша… Ты не обижайся, что я так тебя называю, но ведь по возрасту ты мне в сыновья годишься. Видишь ли, я очень надеюсь, что, если бог даст мне здоровье, наша работа продлится не один месяц и даже не один год, поэтому я не хочу начинать ее с обмана. Дело в том, что то, о чем я хочу тебя попросить, стоит никак не меньше ста тысяч, а пятьдесят ты получишь в качестве аванса, помимо денег на расходы. Когда ты сможешь ко мне подойти?

Услышав эту цифру Иван на секунду онемел, но тут же взял себя в руки и совершенно спокойно пообещал:

– Днями зайду.

– Адрес не забыл? – спросил Петр Петрович.

– Я никогда ничего не забываю, – по-прежнему спокойно обронил Иван и, повесив трубку, мысленно добавил: «К сожалению».

Он не собирался откладывать этот визит, решив зайти тем же вечером. Судя по адресу на визитке, Петр Петрович жил в отдельном доме, так что никаких сложностей возникнуть не должно было. А пока, устроившись поудобнее на скамейке в тени какого-то пыльного дерева, он, прихлебывая теплую, чуть солоноватую минералку уже без газа, решил позволить себе маленькую, совсем крошечную слабость – помечтать о будущем детей. Операция Ромке – это, конечно же, первое, а потом его в медицинский – он так хочет быть врачом. Юрке – компьютер, пусть уже сейчас, проныра, учится. Иван старательно делал вид, что не знает, откуда брались деньги, когда им всем приходилось совсем туго, – это Юрка придумал воровать подсолнухи, шелушить, жарить и оптом продавать бабушкам, которые потом в райцентре ими торговали, – так что ему прямая дорога в экономический. Шурке, самому младшему, которому только недавно исполнилось четырнадцать, – гитару хорошую, пусть поет на здоровье, а там и до консерватории рукой подать. Колька, обстоятельный и немногословный паренек, который в свои семнадцать лет взвалил на себя их, пусть и небольшое, хозяйство, обязательно на какого-нибудь менеджера должен учиться. А Славка непременно художником станет – пятнадцать лет всего мальчишке, а рисует так, что Юрка, который его маленькие пейзажики барыгам на Старый Арбат отвозит, говорит, что их чуть ли не с руками отрывают. Лешка… Интересно, а где-нибудь на Самоделкиных учат? Золотые у парня руки! Может починить даже то, что в принципе невозможно починить. Эх, Лешка, Лешка… Тебе же восемнадцать уже… Нет, решил для себя Иван, костьми лягу, но в армию ты у меня не пойдешь. За этими неспешными, почти стариковскими мечтаниями Иван не заметил, как подкрался вечер. Он поднялся и неторопливо отправился искать дом Петра Петровича.

А тот тем временем, устроившись в кабинете на своем любимом месте – в кресле напротив не зажженного из-за установившейся в городе жары камина, сквозь легкую полудрему думал, что ему несказанно повезло, что с таким человеком, как Иван, если найти к нему правильный подход, можно великие дела делать. Под эти мысли Петр Петрович и уснул. Разбудило его негромкое покашливание, и он недовольно поморщился – все в доме знали, что беспокоить его в такие минуты можно только в случае каких-то очень важных вестей.

– Ну что там еще стряслось? – не открывая глаз, спросил он, но ответа не услышал. Тогда он выпрямился в кресле и посмотрел туда, откуда шел звук, – в соседнем кресле, по другую сторону небольшого столика, сидел Иван и вертел в руках крошечный Вальтер, с которым Петр Петрович никогда не расставался и которому сейчас полагалось мирно лежать в кармане его брюк. Петр Петрович хлопнул себя по карману – тот был пуст. – Ну силен ты, парень! – с искренним восхищением сказал он и предложил, показывая на столик: – Выпьешь что-нибудь? Выбирай! А может, поужинать хочешь?

– Дома поем, – спокойно отозвался Иван. – Давайте ближе к делу.

– Хорошо, – согласился Петр Петрович. – Тебе нужно будет вылететь в Приморье…

– Не получится, – прервал его Иван. – Не те у меня документы, чтобы самолетом летать.

– Пусть это будет твоя самая большая печаль, Ванюша, – отмахнулся Петр Петрович. – Сделай два комплекта фотографий для обычного и загранпаспорта, отдай мне и скажи, на какие имена тебе документы нужны, остальное уже не твоя забота – будут готовы самое позднее на второй день. Одни тебе будут для жизни, а вторые – для работы. Так вот, давай к делу. Есть в Приморье такой вконец оборзевший авторитет, погоняло его Шип…

Спокойно выслушав все, что ему рассказал Петр Петрович, Иван задал несколько уточняющих вопросов:

– Сроки?

– Не горит, но и тянуть с этим тоже не хотелось бы.

– В течение двух недель устроит?

– Более чем.

– Хорошо, – Иван кивнул. – А как убрать? В этом смысле какие-то пожелания есть?

Вот тут Петр Петрович задумался: с одной стороны, очень лестно было бы, чтобы все понимали – пошел против него, так получи что-то особенное, что ни с чем другим не спутаешь, чтобы знали – это он наказывает за непослушание. А с другой стороны – врагов и так немерено, к чему их число увеличивать? Но победило тщеславие.

– А у тебя есть какой-нибудь фирменный стиль? – спросил Петр Петрович и получил в ответ взгляд, которым шеф-повар дорогого ресторана смотрит на клиента, поинтересовавшегося, а сможет ли тот приготовить яичницу-глазунью. – Да… – хмыкнул он. – Кажется, я что-то не то спросил…

– Да нет, Петр Петрович, – спокойно сказал Иван. – Просто вы, видимо, еще не решили для себя, что для вас важнее: быть или казаться. Но у вас еще есть время – документов-то у меня пока нет. Поэтому подумайте и заказывайте, что вы конкретно хотите.

– А ты что, действительно, как говорил Стас, все сможешь? – с некоторым недоверием спросил Петр Петрович, но, взглянув в совершенно пустые, холодные глаза Ивана, осекся. – Извини, Ванюша. Старею… Говорю не то… Прости… Давай так договоримся: ты привези мне фотографии, а, пока паспорта будут делать, я и подумаю. А сейчас возьми деньги и… Ты ведь, наверное, не один живешь? Вот я и хочу твоим гостинцы передать. – Иван хотел возразить, но Петр Петрович остановил его: – Не обижай старика – от души предлагаю. Ты думаешь, я не понял, что не для себя тебе деньги нужны? Понял. Беда у тебя, вот поэтому ты и согласился мне помочь. Ради себя самого ты бы на это не пошел. Я ведь всех, кто хоть что-то в этом деле умеет, знаю, так что не остался бы ты незамеченным, даже если бы хоть раз засветился. Прости, если о чем-то неприятном напомнил, только не хочу я, чтобы между нами недомолвки были. Не обиделся?

– Нет, – задумчиво сказал Иван. – И спасибо.

– Вот и хорошо, – Петр Петрович улыбнулся. – Пошли на кухню, сейчас Настена твоим гостинцы соберет. То-то мои орлы удивятся, нас вдвоем увидев! Как же ты все-таки сюда проскользнул, а? – Иван только чуть улыбнулся. – Ну, не хочешь – не говори.

Увидев хозяина, выходящего из кабинета вместе с Иваном, который по-прежнему держал в руках Вальтер, сидящий около дверей мужчина чуть сознание не потерял.

– Шеф! – ошеломленно вскрикнул он. – Да как же?..

– Все нормально, – успокоил тот охранника, забирая назад свой пистолет и опуская его в карман. – Выше головы не прыгнешь! Вам с ним не тягаться! И не старайтесь!

На кухне хозяйничала крупная, уж немолодая женщина самого грозного вида, которая некогда была настоящей красавицей, не растерявшая с годами свою привлекательность.

– Настасья! – позвал ее Петр Петрович. – Собери-ка для хороших людей чего повкуснее! Да побольше! Побольше!

Женщина оглянулась и на мгновение встретилась глазами с Иваном. В ее лице ничего не изменилось, но она тут же поставила на стол блюдо с пирожками и, кивнув на него Ивану, приказным тоном сказала:

– Пока не съешь, никуда не пойдешь! – и, повернувшись к Петру Петровичу, бесстрашно заявила: – И ты хорош – гостей голодом моришь! И чаю ему налей!

– Я не голоден, – попытался отказаться Иван, но она в ответ только хмыкнула:

– Ага! Уже вижу! Это так заметно, что прямо в глаза бросается! Сядь и ешь!

– Садись, Ванюша! – рассмеялся Петр Петрович. – Спорить с ней бесполезно!

– И опасно! – добавила она, доставая из шкафа большую сумку и направляясь с ней к огромному холодильнику.

Что-то дрогнуло в лице Ивана, и он, покорно сев к столу, стал пить чай с пирожками вместе с присоединившимся к нему хозяином дома. Когда сумка была набита доверху, Петр Петрович, застегивая на ней молнию, сказал:

– Ну, на первое время хватит. Значит, жду тебя с фотографиями. Только… – тут он не выдержал и расхохотался. – Очень тебя прошу, входи в следующий раз в двери, не развивай в моих людях комплекс неполноценности.

– А заодно оставить свою фотографию на память всем тем, кто за этим домом наблюдает? – спокойно поинтересовался Иван. – Или вы думаете, что вас без присмотра оставили?

– Какой же ты умница, Ванюша! – сразу став серьезным, сказал Петр Петрович. – Ты прав! Тебе это ни к чему! Входи и выходи так, как тебе удобно, а там мы что-нибудь придумаем. Только сейчас-то ты как выйдешь? С такой тяжестью? – он кивнул на сумку.

– А давайте я его отвезу? – предложил стоящий в дверях кухни Стас. – Он в гараже на заднее сиденье машины ляжет, там его никто и не заметит.

– Хорошо, – кивнул головой Иван.

В гараже он поставил сумку, действительно тяжести почти неподъемной, на заднее сиденье и там же прилег сам. Машина выехала из ворот и начала петлять по переулкам. Когда она остановилась, Стас сказал:

– Все, можно перебираться вперед, – и Иван, не выходя из машины, ужом проскользнул на переднее сиденье. – Куда ехать?

– Долго ехать придется, – предупредил его Иван.

– Так и ночь впереди не короткая.

– Ну, тогда двигай по Ярославке.

– По Ярославке, так по Ярославке, – согласился Стас.

Километры Ярославского шоссе наматывались на колеса машины, а сидящие в ней мужчины изредка перебрасывались короткими фразами.

– Слушай, Стас, – неожиданно спросил Иван, – а тебя кошмары никогда не мучили? Никогда не вспоминалось все это?

– Знаешь, Тень… Не просто так я запил… Не только из-за бывшей жены-стервы и того, что стране своей, да и вообще никому, ненужным оказался… Но… Давай не будем это дерьмо ворошить, а?

– Хорошо, – согласился Иван:

– Но ты так и не сказал, где ты, что ты, чего ты? – спросил Стас.

– Я? – переспросил Иван. – Я работаю в детском доме, в Батьково – есть такой маленький поселок почти на границе с Ярославской областью. Зимой в котельной, снег убираю, лед колю… Летом подметаю, крашу, ремонтирую… В общем, мастер на все руки.

– А что у тебя случилось-то? Для чего деньги понадобились?

– Да парнишку одного хорошего, очень хорошего, из Чечни инвалидом привезли. Операцию ему надо срочно делать, а она бешеных денег стоит. Ладно, теперь это вопрос решенный. Слушай, ты меня там Иваном называй, хорошо?

– Договорились. А откуда мы друг друга знаем? – спросил Стас, который, следуя указаниям Тени, осторожно ехал по разбитой грунтовой дороге по направлению к видневшимся вдалеке огонькам небольшого поселка.

– А в армии вместе служили. Пойдет?

– Запросто. Полностью меня зовут Станислав Никифорович Приходько.

– А меня Иван Иванович Кузнецов, – представился Тень.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

– Ну вот и познакомились!

Заждавшиеся Ивана ребята сидели вокруг Ромкиной раскладушки и, как могли, старались развеселить его, а он, чтобы подыграть им, старательно улыбался, да вот только глаза у него были тоскливые. Услышав звук открываемой двери, мальчишки подскочили и бросились навстречу Ивану.

– Папа, ты чего как поздно?.. Мы волновались… Мы думали, ты сегодня уже не приедешь… Последняя электричка давно уже прошла… Все уже остыло… – говорили они, не заметив еще, что он не один.

– Тихо, тихо, – успокоил их Иван. – Вот познакомьтесь, мой армейский друг Стас, – и, подходя к Ромке, сказал – Ну все, лежебока, завтра в больницу поедем. Чинить тебя будем.

У Ромки задрожали губы, глаза налились слезами, он пытался что-то сказать, но не мог. Наконец, он прошептал:

– Правда, папа?.. Это правда?..

– А почему ты удивляешься? Ты что, забыл наш разговор? Я же сказал тебе, что достану деньги на операцию. Ты что же, мне тогда так и не поверил? – укоризненно глядя на Романа, спросил Иван.

– Папа! Папа! Папа! – рыдал Роман, закрыв лицо руками, но внезапно замолчал и, с тревогой глядя на Ивана, спросил: – А вдруг операция окажется неудачной и деньги пропадут зря?

– Стас, иди сюда, – позвал Иван и, когда тот подошел, попросил: – Слушай, расскажи вот этому недоверчивому, как тебе тот же хирург, что его будет оперировать, руку спас:

– А чего рассказывать? Я лучше покажу, – тот закатал рукав, обнажая исполосованную шрамами руку. – Вот, Роман, смотри, – и начал сгибать и разгибать ее в локте. – А ведь на ниточке висела.

И у Романа в глазах появилась такая отчаянная, такая безумная надежда, что Стас, не выдержав, присел рядом с ним на корточки и, похлопав по плечу, сказал:

– Не бойся, парень. У вас есть такой человек, как Иван. А с ним ничего не страшно, поверь, – выпрямившись, он оглядел притихших ребят и жалобно заскулил: – Есть хочу! Я с самого обеда ничего не ел! А вы гостей голодом морите! Хозяин, у тебя совесть есть или нет?

Ребята сначала заулыбались, но, спохватившись, что угощать-то нечем, начали смущенно переглядываться. А Иван, видя это, направился к двери, бросив на ходу:

– Совесть есть! Но она в твоей машине.

Когда из большой сумки на стол, как из рога изобилия, посыпались продукты, о которых ребята даже не слышали, не говоря о том, чтобы попробовать, они были потрясены и только периодически спрашивали: «А это что?», а услышав от Стаса название, которое им все равно ничего не говорило, кивали головой, чтобы с новым интересом уставиться на очередную яркую коробочку. Один только Юрка, чья коммерсантская душа не могла вынести столь бездарного разбазаривания денег на разные деликатесы вместо того, чтобы купить нормального мяса, запасти картошки, лука, отложить денег на черный день, а часть, наоборот, пустить в дело, не выдержал и, подойдя к Ивану, спросил:

– Папа, за сколько же ты договорился продать меч, если хватило и Ромке на операцию, и на эти продукты?

– А я его не собираюсь продавать, – спокойно ответил Иван. – Я в Москве старого друга встретил, посидели, поговорили… Вот он мне в долг и дал. А это, – он кивнул на стол, – вообще от него подарок.

– Это вы папе в долг дали? – Юрка повернулся к Стасу. – А когда нужно возвращать?

– Юра! – изумленно сказал тот, мгновенно почувствовав, как из армейского друга их папы он превращается в кредитора, а этих людей никто, нигде и никогда не любит, и как от ребят словно холодом повеяло. – Я похож на человека, у которого есть такие деньги?! Ты мне льстишь!

– Стас здесь совершенно ни при чем, – успокоил ребят Иван. – Мне их дал совсем другой человек, а отдавать можно не торопиться.

Степенный и хозяйственный Колька, быстро разобравшись во всей наваленной на стол снеди, тут же распределил, что нужно съесть в первую очередь, а что может полежать, и с помощью Славки и Шурки накрыл на стол, который ради такого случая перетащили к Ромкиной раскладушке.

Стас смотрел на счастливые лица ребят, на их горящие глаза, на спокойный умиротворенный взгляд Тени, которым он окидывал своих детей, и понимал, что перед ним настоящая семья, хоть все они друг другу по крови и чужие. Он видел, как каждый кусок чего бы то ни было делится ровно на восемь частей по количеству человек за столом, с какой любовью и заботой все относятся друг к другу, и чувствовал, что на душе становится теплее, что тает тот лед, который сковывал ее все последние годы.

Выйдя после ужина во двор, Стас спросил у Тени:

– Так ты к Смирнову Ромку повезешь?

– К нему самому. Хоть и противно мне его рожу самодовольную видеть, но, говорят, он лучший.

– А это действительно так – Петр плохих не держит. Да-да, – покивал головой Стас удивленному Ивану. – Смирнов у него на окладе, он всех наших чинит, если что. Поэтому если Ромку завтра я к нему привезу, то тебе эта операция может гораздо дешевле обойтись. Сколько он с тебя запросил?

– Пятнадцать тысяч.

– Ну а мне он скостит штуки три, не меньше. И платить будешь не до операции, а после.

– Спасибо, Стас, но не надо. Не хочу я детей сюда впутывать. Пусть ничего не знают. Пусть нормальной жизнью живут. Чувствую я, что шеф твой меня без работы не оставит, так что нищета нам не грозит. Только…. Стас, если со мной что… Ты за ребятами пригляди.

– Типун тебе на язык, во-первых, а во-вторых, мог бы и не говорить, – Стас помолчал, а потом задумчиво сказал: – Тень… А ведь они со временем все равно узнают… Как ты им объяснишь, откуда деньги берутся? Опять кто-то дал в долг, который возвращать не надо? Но я уверен, что они правильно все поймут. А вот вранье могут и не простить. И еще. Съезжать вам отсюда надо. Подозрительно твоим соседям покажется, что у вас вдруг невесть откуда деньги появились, разговоры ненужные пойдут. Если ты в саму Москву переезжать не хочешь, так можно будет где-нибудь в области, совсем в другом районе, хороший дом присмотреть, туда и переберетесь… – и, резко меняя тему разговора, категорично заявил:

– Так что я завтра Ромку сам отвезу. Сиденье разложим, и доедет он, как барин. Знаешь, – Стас улыбнулся, – завидую я тебе, такие парни у тебя замечательные… Надо же, шесть человек…

– Ну вообще-то их гораздо больше, – Иван кивнул на виднеющееся неподалеку большое старое здание. – Просто получилось так, что эти стали для меня самыми близкими и родными, ты же сам слышал, как они меня папой зовут, остальные-то – дядей Ваней, – он немного помолчал и задумчиво сказал: – Вот ты говоришь перебираться куда-нибудь… А как я их оставлю? Тех, – он снова кивнул на детдом. – Да и дети этот переезд вряд ли поймут – они же все вместе столько всего пережили! – и решительно заявил: – Нет! Мы тут останемся. Тем более что детдом грозятся скоро расформировать – здание-то аварийным признали, и раскидают ребятишек тогда кого куда. Нет! – еще раз решительно заявил он. – Пусть уж они, сколько получится, все вместе побудут, а с деньгами я что-нибудь придумаю.

Они могли бы еще многое друг другу сказать, но тут подошел Колька и озадаченно спросил у Ивана:

– Папа, а где мы дядю Стаса положим? – и он повернулся к гостю. – Вы извините, но со спальными местами у нас не очень-то…

– Не волнуйся, Коля, – успокоил его Стас. – Я в машине лягу.

– Так вам же там неудобно будет… С вашим-то ростом… – удивился тот.

Стас с Тенью переглянулись – они почти одновременно вспомнили все те совершенно нечеловеческие условия, в которых им приходилось и жить сутками, и ночевать, и сидеть в засадах. Сначала они улыбнулись, а потом, не выдержав, расхохотались, выпуская копившееся годами нервное напряжение. Они смеялись и никак не могли остановиться, чувствуя, что из их жизни уходит холодное тоскливое одиночество, когда не с кем откровенно поговорить по душам, что теперь все наладится, что их стало двое, а это значило, что отныне им обоим будет намного легче жить.

– Вы чего? – Колька переводил недоуменный взгляд с одного на другого, понимая, что, смеются они не над ним.

Выскочившие из дома на шум другие ребята изумленно смотрели на смеющегося Ивана и были счастливы, что ему весело – им практически никогда не доводилось видеть его таким: радостным и неожиданно помолодевшим. И они готовы были всем сердцем полюбить этого пока малознакомого им дядю Стаса только за то, что папе рядом с ним так хорошо.

На следующий день Стас сдал Ромку с рук на руки Смирнову, который, узнав его, действительно без звука скинул три тысячи, пообещав, что уход за ним будет ничуть не хуже, чем в свое время за самим Стасом. Иван же, которого они высадили по дороге, тем временем успел сфотографироваться и даже получить снимки. Он положил их в конверт вместе с листком бумаги, на котором были его имена: старое, которое хоть и было для него чужим, но к которому он успел привыкнуть за эти годы и решил оставить для работы, и новое, а точнее, родное.

– Возьми и передай своему шефу, Стас, – сказал. Иван, протягивая ему конверт. – И еще скажи, что я предлагаю держать связь через тебя – не надо мне там лишний раз появляться. Вот только тебе придется в такую даль мотаться.

– Тебе виднее, Тень, – сказал тот, пряча конверт во внутренний карман ветровки. – А насчет того, что мотаться… Так для бешеной собаки сто верст не крюк, зато мальчишек лишний раз повидаю. Запали они мне в сердце… – и, по-доброму усмехнувшись, с нежностью в голосе добавил: – Чертенята…

Больше Иван сам в Москву не ездил, зато мальчишки наведывались к Ромке каждый день. Когда же они сказали, что того успешно прооперировали и окончательное выздоровление теперь – дело времени, Тень взял свои новые документы для работы на имя Кузнецова, которые Стас немногим ранее привез ему в запечатанном конверте вместе с краткой запиской от Петра Петровича, где было всего три слова: «На твое усмотрение», собрал детей и, вручив поделенные пополам оставшиеся деньги Юрке и Кольке, сказал:

– Мне нужно будет на несколько дней уехать. Это деньги на всяческие расходы. Тратьте с умом. Дядя Стас будет вас навещать. Если что-нибудь случится… Ну, в общем… Разное в жизни бывает… Прислушивайтесь к нему, он очень хороший человек и плохого не посоветует. Ну, я пошел.

Он взял заранее собранную сумку и собрался уходить, когда его остановил звенящий от волнения Лешкин голос:

– Папа, а ты можешь не ехать?

– Нет, Алексей, не могу. Должен.

В дверях он обернулся, но лучше бы он этого не делал, его дети стояли, плотно сжав губы, но если у старших – Лешки, Юрки и Николая – глаза были сухие, только боль в них стояла невыносимая, то младшие, Славка с Шуркой, молча глотали слезы, которые, как они ни крепились, так и не смогли сдержать. Такими они и стояли у него перед глазами, пока он ехал в электричке в Москву, а потом в аэропорт.

«Как же просто было когда-то уходить, – думал он, – когда я отвечал только за самого себя… А сейчас есть дети, которые любят, ждут и беспредельно мне верят. И ради них я сделаю все! И дай-то бог, чтобы они меня поняли… Правильно поняли!».

Когда через неделю он вернулся домой, первым, кого он увидел, был лежащий в саду в гипсовом корсете на раскладушке обложенный книжками Ромка.

– Ты что, сбежал из больницы? – удивленно спросил Иван. – Там было так плохо?

– Папа! – радостно заорал Ромка. – Папа приехал!

На этот крик выскочили остальные дети и бросились к нему. Они облепили его, хотя подобные нежности у них были не в ходу, и в обращенных на него глазах снова были, слезы, на этот раз слезы радости. Иван почувствовал, что у него самого защипало глаза, а в горле появился комок, которого никогда раньше за все тридцать четыре года его жизни, даже в самые тяжелые, невыносимо тяжелые минуты, не было. Он с трудом взял себя в руки и как можно спокойнее сказал:

– Не понял? Я что, с войны вернулся? И почему Ромка здесь, а не в больнице?

– А мне там надоело, – отводя глаза, пробормотал тот, поднявшись с помощью Лешки и Кольки с раскладушки. – Скучно там. Мы все лекарства взяли, я их и здесь могу пить, и уколы я сам себе научился делать. А дядя Стас, между прочим, который меня сюда привез, согласился с тем, что здесь я быстрее поправлюсь. А ты, как говорят, сам предупреждал, что он плохого не посоветует.

– Ох и разберусь я с этим самым дядей Стасом! – пригрозил Иван. – Пусть только появится! Кстати, а кормить меня собираются? – спросил он.

– А как же, папа! – возмутился Николай. – Мы тебя каждый день ждали. А тебя все нет и нет… Мы здесь уже чего только не передумали…

Сидя за столом, за которым собралась вся семья, Иван удивленно посмотрел на их обычный нехитрый обед, немного приукрашенный консервами из той самой сумки, и удивленно спросил:

– Вы что же, умудрились уже все деньги потратить?

– Нет, папа, – солидно ответил Колька. – Просто мы так рассудили, что чего их попусту транжирить? Их же возвращать надо, – и он повернулся к Юрке.

– Понимаешь, папа, – смущенно начал тот. – У меня тут одна мыслишка появилась, как их крутануть, чтобы заработать немного… Тогда и ты долг сможешь вернуть, и нам еще останется. Ты не против?

«Вот и наступил тот момент, когда нужно им все как-то объяснить, – тоскливо подумал Тень. – Но как?! Как?!»

– Дети, – медленно начал он, понимая, что рискует сейчас абсолютно всем: их любовью, их доверием. – Дело в том, что эти деньги не нужно возвращать… Я их заработал… И, если так можно сказать, заработал честно… – Тень смотрел прямо в лицо своим детям. Он не имел права опустить перед ними глаза, он должен был сразу ясно и четко понять, как они ко всему этому отнесутся. – И это еще не все деньги. Теперь мы все сможем нормально жить, вы все сможете учиться там, где захотите, сможете заниматься тем, чем захотите. Это наши деньги.

Ребята, мгновенно став серьезными, переглянулись, но никто из них не отвел глаза, встретив его выжидающий взгляд, никто не отвернулся, не встал из-за стола, не ушел.

– Папа, – Лешка смотрел ему прямо в глаза. – Ну мы, в общем-то, что-то в этом роде и подумали, когда дядя Стас никак не мог ответить, куда и зачем ты поехал.

– Папа, – спросил Ромка дрогнувшим голосом. – Ты сделал это из-за меня?

– Нет! – твердо заявил Тень, который не мог допустить, чтобы Роман хоть на секунду почувствовал себя виноватым в том, что произошло. – Вы все – это единственное дорогое, что у меня есть в жизни, и это я сделал ради вас всех!

Дети снова переглянулись.

– Папа, – взволнованно сказал обычно флегматичный и уравновешенный Колька, и в его голосе слышались слезы – Папа! Мы самые счастливые люди на Земле, потому что у нас есть ты, наш папа! И мы хотим, чтобы ты знал: мы с тобой! Мы все с тобой! До конца! Каким бы он ни был! Поверь нам, папа! Самое дорогое, что у нас есть на свете, – это наша семья, которой без тебя никогда бы не было, да и вообще у нас ничего бы не было! Мы хотим быть с тобой! Мы не хотим, чтобы ты нес этот груз один! Мы разделим его с тобой, папа!

– Нет! – покачал головой Тень, снова чувствуя в горле этот неизвестный ему раньше комок. – Я не хочу, чтобы это вас коснулось. Я не хочу для вас этой жизни. Я не для того взял на себя когда-то ответственность за вас, чтобы вы окунулись в эту грязь. И, пока я жив, я этого не допущу! Нет, этой судьбы я для вас не хочу!

– Ты не прав, папа! – серьезно сказал как-то разом повзрослевший Шурка. – Эту судьбу мы выбрали для себя сами! И Колька правильно сказал: мы с тобой! До конца с тобой!

– Папа, – тихонько попросил Лешка, кивая на его левое предплечье, где они не раз видели татуировку осы. – А расскажи нам про ваш отряд, – и, увидев, как внезапно сузились глаза Ивана, смущенно сказал: – Ты не сердись на дядю Стаса, у него случайно вырвалось, что ты был в нем самым лучшим.

– Папа, а действительно расскажи, а? – поддержал Лешку Роман, да и остальные дети смотрели на Ивана с жадным любопытством, ведь он никогда ничего не говорил им о своем прошлом.

– Хорошо, – немного подумав, согласился тот. «А что? Скрывать мне больше уже нечего, – думал Иван. – Тем более что теперь это никому не повредит: В живых остался только я один. А когда-то нас было восемь человек», – и перед его мысленным взором одно за другим стали появляться лица его боевых друзей, которых он уже никогда больше не увидит.

– Добродушный здоровяк Лапша, – начал он рассказывать. – Обычный русский парень, из тех, на кого всегда можно положиться в трудную минуту, который не подведет и не предаст.

– Это Ромка, – воскликнул Колька. – Точно. Это Ромка. Мы теперь будем звать его Лапша.

– Хитрюга Бакс, который мог найти, как минимум, два выхода из самого безвыходного положения и обернуть в нашу пользу самую паршивую ситуацию, – продолжал Иван.

– А вот это Юрка, – уверенно заявил Ромка-Лапша. – Самый из нас всех оборотистый. Ты теперь, Юрка, Баксом будешь.

– Сол. Это сокращенно от Соловей. Был у нас такой парень. Всегда что-то напевал…

– Это Шурка, – тут же вставил Лешка. – Все, Шурка, ты теперь Солом будешь.

– Тиль, – чуть усмехаясь и слегка оттаяв, сказал Иван, увидев, как радуются ребята. – Немногословный, хозяйственный, обстоятельный, флегматичный и белобрысый…

– Колька, больше некому, – засмеялся Юрка-Бакс.

– Грач, – продолжал Иван. – Ну, тут все и так понятно: смуглый, черноволосый и черноглазый. Он-то нам эти татуировки и наколол.

– Так это же Славка! Вот он-то нам такие же наколки и сделает, – деловито предложил Колька-Тиль.

– Ага, – поддержал его Юрка-Бакс и ехидно добавил: – Оно дешевле и выйдет.

Но Лешка цыкнул на них, и они замолчали.

– Единственная девушка в нашем отряде, Ханум… – дрогнувшим голосом сказал Иван.

– Но у нас девушек нет! – перебил его Ромка-Лапша.

– Да и не нужны они нам!

– Ты прав, Ромка, – грустно поддержал его Иван. – Не женское это занятие… Да и не найдем мы вторую такую, как она. Нет таких больше на свете… – и он невольно вздохнул. – Командира нашего звали Бан.

– Значит, мы теперь тебя будем Баном звать? – спросил Шурка-Сол.

– Нет, не надо, – покачал головой Иван. – Зовите меня по-прежнему папой. Мне это дороже всего, – он на секунду задумался, а потом сказал: – А восьмым был я.

– Как же тебя звали, папа? – Лешкины глаза блестели от нетерпеливого ожидания, ведь получилось так, что ему предстоит носить папино имя, и он был заранее согласен на любое – ведь это же имя папы.

– Меня звали Тень, – просто сказал он, глядя в Лешкины серые глазищи. – А теперь так будут звать тебя.

Лешка-Трнь даже покраснел от радостного смущения под взглядами остальных ребят. Но все было честно – ведь они сами себе все выбрали, а ему досталось то, что осталось. И он не виноват, что это оказалось папино имя.

– Вот и все, – спокойно закончил Иван.

– Как все?! – изумились ребята.

– Да, все, – спокойно сказал теперь уже бывший Тень. – Все, что можно рассказать. Потому что о том, чем мы занимались, я говорить не имею права – военная тайна, – чуть усмехнувшись, добавил он. – И к дяде Стасу с расспросами лезть не советую, он вам тоже ничего сказать не сможет, и по этой же причине.

Ребята переглянулись и разочарованно вздохнули – они-то надеялись совсем на другое. Но нет так нет, ничего не поделаешь – раз папа так сказал, значит, так надо.

Глава 2

«Боже мой, как люблю, как люблю я домой возвращаться…» – тихонько напевала я, спускаясь по трапу. Десять дней на Кипре пролетели незаметно, и теперь вечерний Баратов встретил меня запахами накалившегося за день асфальта, авиационного керосина и жарящихся где-то недалеко чебуреков. Едва я вышла из калитки в сквер, разделяющий летное поле и здание аэропорта, как ко мне подошел молодой человек, показавшийся мне смутно знакомым, взял, улыбаясь, у меня из рук сумку и приветливо сказал:

– С возвращением вас, Елена Васильевна. Пойдемте, принимайте свою «Ладушку». Мы ее вам подправили, отрегулировали… Ездите на здоровье.

На автомобильной стоянке действительно стояла моя «девятка», выглядевшая так, словно только что сошла с конвейера. Парень еще раз мне улыбнулся, отдал ключи и ушел.

«Так это же один из охранников Матвея, – вспомнила я. – Я же свою «девятку» у него в усадьбе перед отъездом оставила. Ну, в таком случае могли бы машину и к трапу подать» – мелькнула у меня нахальная мысль, которую я ни в коем случае не решилась бы озвучить, как, впрочем, и назвать вслух Матвеем самого богатого человека нашей области и ее фактического хозяина – графа Павла Андреевича Матвеева. Он – его. сиятельство, а я – просто бывший капитан милиции, а ныне частный детектив Елена Васильевна Лукова. Правда, в благодарность за работу он не только очень щедро мне заплатил, но и предложил считать его своим другом и обращаться по имени и на ты. Да вот только память у таких людей, как мне кажется, крепостью не отличается, ну да и бог и с ней, и с ним самим. Машину отладили, и ладно. Вряд ли мне с ним еще когда-нибудь столкнуться придется – уж на слишком разных уровнях мы вращаемся».

За этими размышлениями я не заметила, как подъехала к дому, и, оставив машину на стоянке, взяла сумку и пошла к своему подъезду. Первым делом я, естественно, посмотрела на окна квартиры живущей на первом этаже одинокой пенсионерки Варвары Тихоновны и рассмеялась – я так и знала, что мой кот Васька, оставленный ей на время отъезда, будет сидеть в форточке. Он, полный охотничьего азарта, весь напружинившись, внимательно следил за воробьями, устроившими шумную возню в ветках растущего рядом с крыльцом куста сирени.

– Вася! Васенька! – позвала я, но он только ухом повел в мою сторону, не в силах оторваться от вида столь близкой, но, увы, – форточка была затянута сеткой – недосягаемой добычи.

«Ах ты, бессовестный!» – подумала я и покачала ветки – воробьи тут же вспорхнули, и Васька дернулся им вслед, налетев на сетку. Он возмущенно посмотрел в мою сторону, узнал, но не простил, потому что отвернулся и сделал вид, что меня на свете вовсе не существует. Придется перевоспитывать, поняла я, вот сейчас сумку брошу, заберу его и тут же, с места в карьер, начну объяснять моей любимой зверюшке, кто в доме хозяин.

«Господи! Ну, откуда же столько пыли, – изумилась я, войдя в квартиру, – ведь самым тщательным образом перед отъездом все закрыла. Ладно, это все потом».

Я повесила, на место мой талисман – брелок-козочку: «Вот мы и дома, Снежинка», – и отправилась забирать свою родную скотинку.

Увидев меня, Варвара Тихоновна засуетилась:

– Сейчас-сейчас. Я только Васеньку кашкой покормлю…

– Чем?! – не поняла я.

– А кашкой манной. Он ее очень хорошо кушает. Я ему ее жиденькую на молочке готовлю, сладенькую, с маслицем… – и она позвала: – Васенька! Сыночек! Иди к маме! Будем кашку кушать.

Раздалось оглушительное «Бум!» – я поняла, что это Васька соскочил из форточки на подоконник, потом второе «Бум!» – это, надо понимать, уже на пол, и в кухню влетел Василис. Разглядев его, как следует, я онемела – мало того, что он сейчас весил уже никак не меньше шести килограммов, так он был еще и до невозможности холеный: шерстка блестела и казалась шелковой, видимо, она его вычесывала.

– Кушай, мое солнышко! Кушай, мой маленький! – приговаривала Варвара Тихоновна, с умилением глядя на Ваську, который, не торопясь, словно смакуя, аккуратно ел кашу.

Та-а-ак! Ну и что прикажете мне с ним теперь делать? Персональные обеды готовить? Так я и себе их не готовлю. Его же теперь консервами не накормишь – будет нос воротить. А она-то с Васькой как носится! Словно с ребенком малым. Да, тоскливо ей теперь без него придется. Ладно, будем выходить из положения с наименьшими потерями.

– Варвара Тихоновна, спасибо вам большое за хлопоты.

– Да разве ж это хлопоты? Мне ж такое счастье было с ним возиться! – возразила она.

– А вы знаете, у меня вот мысль одна возникла. Понимаете, работа у меня суматошная. Бывает, уйду рано, а вернусь за полночь. Так вы не будете против, если я вам Ваську буду утром заносить, а вечером забирать, а то он, бедняжка, иногда целыми днями голодный сидит, да и скучно ему. А я вам за это платить буду и деньги на продукты для него давать. Выручите меня, пожалуйста.

У нее глаза налились слезами, она пыталась мне что-то ответить, но губы ее не слушались. Наконец она справилась с собой и прошептала:

– Правда? и, поняв, что я не шучу, затараторила: – Вы даже не представляете себе, какой он умный! Он же все, как человек, понимает! Мы здесь с ним так дружно жили!

– Вот и хорошо, что мы договорились, – и я ей улыбнулась.

Она улыбнулась мне в ответ, но вдруг нахмурилась и спросила:

– А вы сами-то чего-нибудь с дороги ели? – и, поняв, что нет, тут же категорически заявила: – А ну, садитесь за стол! Я вам сейчас картошечки поджарю, да с лучком, да с котлеткой рыбной.

Она так аппетитно это говорила, что я засмеялась и не смогла отказаться. После ужина мы всей гурьбой отправились водворять Ваську на родную жилплощадь.

– А батюшки! – не смогла удержаться, войдя, Варвара Тихоновна. – Пыли-то, пыли! Вы вот что, Елена Васильевна, – предложила она, – Если вам по дому что сделать надо: убраться там, постирать, сготовить чего – так говорите. Мне это еще, слава богу, нетрудно. Сама себя обслуживаю, да и вам еще помочь в силах.

– А сколько вам лет, Варвара Тихоновна, простите за бестактность?

– А шестьдесят два мне, – она грустно усмехнулась. – А вы-то, небось, думали, что много больше?

– Да нет! – постаралась как можно честнее сказать я. – Это я так спросила.

Варвара Тихоновна снова грустно усмехнулась и махнула рукой:

– Да ладно уж вам! – и заторопилась. – Ну, вы отдыхайте с дороги. А утром, значит, Васеньку и принесете? Или, может, мне самой за ним зайти?

– Я принесу, Варвара Тихоновна. Я его сама вам принесу, – и, закрыв за ней дверь, пошла на кухню, чтобы сварить себе кофе.

«А что, – размышляла я, следя за поднимающейся над туркой шапкой пены, – это вполне разумный выход из положения – переложить все бытовые проблемы на, как оказалось, еще совсем нестарые плечи Варвары Тихоновны – я ведь искренне считала, что ей хорошо за семьдесят – ну, видно, жизнь ее не баловала. Я ее не один год знаю, женщина она простая, честная и очень аккуратная. Ей не помешают лишние деньги, а надо мной не будет постоянно маячить дамоклов меч домашних дел. Все, решено, завтра же утром с ней об этом поговорю».

Я оглянулась на Ваську – он грустно лежал в своем персональном кресле на кухне, и я его хорошо понимала: во-первых, с моего пятого этажа воробьев не разглядишь, а во-вторых, Варвара Тихоновна обращала на него гораздо больше внимания.

– Ничего, Василис, – утешила я его, подхватывая под мышку, чтобы забрать с собой в комнату. – Скоро привыкнешь жить на два дома, тебе это даже понравится.

Устроившись с кофе и сигаретами в кресле и положив Ваську к себе на колени, на что он только тяжело вздохнул и, словно по обязанности, замурчал, я. включила телевизор, чтобы узнать, что новенького произошло в городе, пока меня не было: по времени сейчас как раз должна была начаться баратовская воскресная информационно-аналитическая программа на одном из центральных каналов. Ее нельзя было назвать полностью объективной и независимой, но откровенного вранья и славословия в ней было все-таки поменьше.

Прозвучала музыкальная заставка: «Есть на Волге утес» на фоне картины того самого утеса, и на экране появился ведущий, который изо всех сил старался походить на всех московских комментаторов сразу. В результате же получился потешный гибрид, в котором, как в кривом зеркале, отразилась внешность Познера, манеры Киселева и шуточки Шендеровича. Но меня это мало волновало, так же как и подробности развернувшихся на всех фронтах информационных баталий политических деятелей местного пошиба, – не было никогда среди моих клиентов политиков и не будет. Я лучше лестницы пойду мыть, чем с ними свяжусь! Я ждала, когда ведущий перейдет к криминальной хронике, а дождавшись, чуть сигаретой не подавилась. Ну и дела-а-а!

– Весь город потрясло жестокое, демонстративное, совершенное с невиданным доселе в городе профессионализмом убийство директора судоремонтного завода Виктора Петровича Богданова, произошедшее 9 июня в его рабочем кабинете. В свете этого убийства стали вызывать сомнение и причины смерти его близких родственников: сына Анатолия – 2 июня от сердечного приступа, жены Маргариты Харитоновны – 4 июня от пищевого отравления, ею дочери Ларисы и двух ее дочек, 6 июня утонувших в бассейне на территории их загородного дома. Единственный оставшийся в живых, пока, – выделил ведущий это слово, – член семьи – это зять Богданова Николай Сергеевич Наумов, который последние полгода являлся на заводе его первым заместителем.

На экране появилась картинка знакомого каждому баратовцу здания завода.

– Господин Наумов, – продолжал ведущий, – категорически отказался встретиться с журналистами нашей телекомпании. Но мы не стали исключением. Точно так же он отказался хоть как-то прокомментировать ситуацию всем, кто к нему обратился. Другие руководители завода тоже хранят молчание, чего нельзя сказать о рабочих, ставших невольными свидетелями событий. Нашему корреспонденту удалось поговорить с некоторыми из них. Предлагаем эти кадры вашему вниманию. Однако в связи с крайне нездоровой обстановкой на заводе эти люди просили не снимать их лица.

Камера показала молодого парнишку с микрофоном в руке и чьи-то спины. Судя по тому, что говорили рабочие, покойничка на заводе, мягко говоря, не любили: перебивая друг друга, они делились воспоминаниями, как они ждали в приемной, как наконец пришли «директорские холуи» и открыли дверь, как они увидели на столе голову Богданова, и не было в их голосах ни жалости, ни печали.

– Мы попросили начальника Пролетарского райотдела милиции подполковника Прокопова рассказать нам, как продвигается расследование этого убийства, с момента которого прошла уже почти неделя, но он отказался с нами встретиться, сославшись на тайну следствия, – сказал ведущий. – И совершенно неясной остается судьба самого судоремонтного завода, ведь в связи со смертью господина Богданова намеченное на 11 июня собрание акционеров перенесено на декабрь, – заключил он. – А сейчас приглашенный в нашу студию начальник областной санэпидстанции расскажет о том, как…

А вот это мне было уже совсем неинтересно, и я выключила телевизор.

«Бог им всем судья, – подумала я, – но нужно будет у моего давнего друга Николая Егорова спросить, что же это за падеж на богдановское семейство напал. Уж он-то, работая в информационно-аналитическом центре областного управления милиции, должен точно все знать. Интересно же, с какого такого перепугу их выкашивать начали? И почему именно сейчас? И так кучно? Крайне сомнительно, чтобы это было случайно».

Я переложила Ваську в кресло и стала разбирать свою сумку. Хотя «разбирать» – это громко сказано: я просто вывалила все свои тряпки в ванной в корзину для грязного белья, и дело с концом, ведь все это теперь, бог даст, меня уже касаться не будет.

Тут зазвонил телефон. А это еще кто по мою душу? Кому это так не терпится со мной пообщаться? Звонил Владимир Чаров. Бывший некогда ведущим артистом нашего драмтеатра, он был изгнан оттуда за пьянку, потом жена с ним развелась, и он, живя в коммуналке, работал дворником, иногда помогая мне в моих делах, и довольно успешно. Но благодаря участию в моем последнем расследовании с женой он снова сошелся, да и работу я ему по специальности нашла, порекомендовав троюродному брату Матвея, а по совместительству – одному из самых известных артистов России Александру Павловичу Власову. Что же такого страшного могло у него случиться, что я ему так спешно понадобилась?

– Лена! С приездом тебя! Как отдохнула? – Его голос звучал радостно, но… как-то напряженно.

– Здравствуй, Володя. Отдохнула хорошо. А ты как? Что с работой?

– Ой, Лена! – голос Чарова тут же приобрел уже знакомое мне звучание – он просто задыхался от избытка чувств. – Тут такое! Но я тебе при встрече все расскажу. А сейчас я вот зачем звоню… – его голос опять потускнел. – Ты пока вроде как в отпуске?

– Ну и так можно это назвать. А что? – Вообще-то гонорар за последнее дело был таков, что я могла бы продлить свой отдых годика на два, ни в чем себе при этом не отказывая.

– Я хочу пригласить тебя в гости, чтобы познакомить с Надюшей и сыном. Я им столько о тебе рассказывал… Как ты мне помогла… Как меня, человека совершенно тебе постороннего, к жизни нормальной вернула… Они очень хотят с тобой встретиться. Если у тебя на завтрашний вечер никаких своих планов нет, то давай я зайду за тобой часиков в пять.

– Ну, во-первых, благодарить меня не надо, потому что я сама когда-то в таком положении была, что света белого не видела. И меня так же, как я тебя, из беды, словно морковку из грядки, совершенно чужой в тот момент для меня человек выдернул. Так что это я в память о нем стараюсь другим помочь. А, во-вторых, куда именно ты меня пригласить хочешь? В свою коммуналку или?..

– Или! – радостно сообщил Чаров, поняв, что я согласна. – Мы теперь с Надюшей вместе живем. Ты пироги с какой начинкой любишь?

– С любой, главное, чтобы не мне их печь пришлось, – засмеявшись, ответила я и услышала, как Володя куда-то в сторону сказал:

– Говорит, с любой, – и уже мне: – Вот и славно! Значит, завтра в пять я за тобой захожу? – осторожно спросил он.

– Жду! – сказала я и положила трубку.

Ну вот два и два и сложились, поняла я. Володин сын Михаил, насколько я помнила, работает замдиректора на судоремонтном заводе, а там убийство за убийством – вот я и понадобилась. Хотя… сомнительно это, ведь я, будучи частным детективом, избегала браться за такие кровавые дела, и Володя об этом знает. Тогда зачем? Зачем потребовалось звонить мне в день приезда и тут же приглашать в гости, чтобы познакомить с семьей, а точнее, с сыном, если не по этому делу. Не для того же, чтобы предложить дружить домами. Нет! Все-таки, хоть дерись, но с этими убийствами это как-то связано. Сын попросил Володю, вернувшегося после многолетнего перерыва в семью, пригласить меня. Тот, естественно, не мог отказаться и позвонил, но вот чувствовал он себя при этом не очень удобно, отсюда и неуверенность в его голосе. Да еще и жена Володина интересуется, с какой начинкой я пироги люблю. Нет, неспроста все это. Уж не влип ли их дражайший Михайлик в какую-нибудь историю? Да ладно, пусть с ним! Пойду! Хоть узнаю, что это за странная эпидемия смертей на Богдановых напала.

Утром я попыталась накормить Ваську вареной рыбой, а он, злодей, как я поняла, лишь для того, чтобы сделать мне приятное, а еще точнее, не нарываться на неприятности, съел несколько кусочков, после чего, запрыгнув в свое кресло, начал умываться так долго и старательно, как будто только что позавтракал целым быком.

– Не хочешь? Как хочешь! – возмутилась я. – Пусть тебя теперь Варвара Тихоновна кормит. А от меня ты больше ничего не получишь!

Тут раздался телефонный звонок, и я, фырча и булькая, как закипевший чайник, буркнула в трубку:

– Да!

– Елена Васильевна? – раздался знакомый женский голос, только я никак не могла определить, кому он принадлежит, и, видимо, поняв мое затруднение, женщина представилась: – Это Лидия Сергеевна Печерская.

Оп-па! Это же приемная мать Матвея.

– Доброе утро, Лидия Сергеевна, – осторожно поздоровалась я. – Извините, что сразу не узнала.

– Да и не удивительно, Леночка! – рассмеялась она, а у меня от неожиданности – надо же – «Леночка!» – даже коленки подкосились, и я рухнула в кресло. – Мы с вами и разговаривали-то всего несколько раз. Я звоню, чтобы пригласить вас к нам в «Сосенки» на домашний праздник. Он в эту субботу состоится, и нам всем очень хотелось бы, чтобы вы разделили его с нами.

– Вечернее платье готовить? – поинтересовалась я: в графский дом ведь еду.

– Ну что вы, Леночка, никаких вечерних туалетов. Скромный домашний праздник, но по очень важному поводу. Оденьтесь так, чтобы вам было удобно: джинсы, шорты, ну, в общем, по вашему выбору. И еще нам с Павлом очень хотелось бы, чтобы вы у нас погостили. Ведь вы сделали для всех нас такое необыкновенно важное, жизненно важное дело, что стали просто членом нашей семьи.

– А по какому поводу праздник-то, Лидия Сергеевна? – попробовала я прозондировать почву. – Я спрашиваю, чтобы мой подарок уместным был.

– Не скажу! – Печерская засмеялась. – Это пока тайна для всех! А подарка никакого не надо. То, что вы сделали для нашей семьи, и так самый дорогой для нас всех подарок.

– Заинтриговали вы меня, Лидия Сергеевна. Ладно, буду дожидаться субботы. В какое время лучше подъехать?

– В любое, Леночка. Комнату вам приготовят еще в пятницу, поэтому выбор за вами: или вечером в пятницу, или утром в субботу. Самое главное, чтобы в половине первого вы были уже здесь.

– Я обязательно буду, Лидия Сергеевна, – твердо пообещала я.

Но, положив трубку, я, как та ворона, призадумалась: во-первых, приглашение на семейный праздник говорило о том, что Матвей действительно ничего не забыл и включил меня в круг своей Семьи, что, конечно же, лестно, престижно и просто выгодно, но вот во-вторых… Ох, как бы мне с подарком не опростоволоситься! Что бы там ни говорила Печерская, а с пустыми руками я не приеду! Но вот только что, скажите на милость, можно подарить людям, у которых абсолютно все есть? Ладно! Буду думать! И тут мне в голову пришла интересная мысль: попросить Ирочку, милую девчушку из областного архива загса, покопаться в старых документах – они ведь в архиве сто лет хранятся. Вдруг она найдет что-нибудь интересное о семье Матвеевых? Вот это будет для них настоящий подарок!

– Ай да Ленка! Ай да молодец! – похвалила я сама себя вслух и довольно рассмеялась. – До такого подарка точно никто не додумается! Главное, чтобы Ирочка была на месте.

И тут мне в голову пришла еще одна очень неплохая идея. «Продуктивный день у меня сегодня получается!» – подумала я. Идея была смелая до наглости и совершенно завиральная, но… Чем черт не шутит! Дело в том, что я вспомнила свой разговор с начальником службы безопасности Матвея, полковником милиции в отставке Владимиром Ивановичем Панфиловым, который жаловался, что Павел никак себе настоящую девушку найти не может, потому как времени у него, вишь ты, нет. Все содержанками, бедолага, перебивается.

«Так, – начала прикидывать я. – Очередная пассия Матвея уже вроде бы съехать должна, так что он сейчас мужчина свободный. А Ирочка… – я невольно улыбнулась, вспомнив это хрупкое очаровательное создание, ее роскошные пепельные волосы и ярко-серые глазищи в пол-лица. – Ну, если она не настоящая девушка, то тогда я, ваше сиятельство, уж и не знаю, какого рожна вам надо! А то, что она не из Ротшильдов, так и вы, дорогой мой, по матери не голубых кровей! Да и четыре года в «малолетке» за убийство тоже за вами, уважаемый, числятся!» – почему-то вдруг рассердилась я и, быстро собрав Васькины пожитки, решила, что нужно будет сегодня же купить второй комплект, чтобы не таскаться с узлами, и отправилась на первый этаж.

– Этот паршивец ничего не ел, – сказала я Варваре Тихоновне, спуская у нее в коридоре с рук Ваську.

– А и ничего страшного, – успокоила она меня. – У меня все уже готово, – и запела: – А где мой Васенька? А кто тут кушать хочет?

На что Василис, даже не повернувшись в мою сторону, тут же бодрой рысцой отправился на кухню. Та-а-ак, кажется, я осталась без кота, поняла я.

– Варвара Тихоновна, – сказала я, наблюдая за набивающей себе брюшко неблагодарной скотинкой. – Я обдумала ваше вчерашнее предложение. Ну, насчет уборок, стирок и так далее, и хочу сделать вам встречное: вы не пойдете ли ко мне домработницей? Я не очень хорошо знаю, сколько за это платят, но думаю, что не меньше двух-трех тысяч в месяц. Так как?

– Сколько?! – испуганно-недоверчиво спросила Варвара Тихоновна, и я повторила. – Пойду, – все еще недоверчиво сказала она. – Да я и за тысячу пойду, – она всплеснула руками. – Да что ж это такое делается? За эту ерунду такие деньги платят?

– Платят, платят, – успокоила я ее, пообещав точно выяснить, что нынче почем, и оставив ее все еще удивляться и разводить руками, отправилась в областной архив загса.

Приехав туда, я сообразила, что не знаю Ирочкиной фамилии. Ну да ничего, решила я, сейчас выясню, и поднялась в кабинет директрисы, которая меня, оказывается, не забыла.

– Светлана Николаевна, как бы мне Ирочку найти. Она мне очень нужна!

– Елена Васильевна, а Ирочка-то у нас больше не работает, в областной архив перешла. Уж как я ее уговаривала этого не делать! Не послушалась. И ведь понимает, что там труднее будет, но зарплата на сто рублей больше, а для них с мамой это большие деньги.

– А почему там труднее? Что, работы больше?.Или условия хуже? – спросила я.

Светлана Николаевна горестно покачала головой.

– Как месяц назад директор сменился, так и побежали оттуда люди, у которых хоть какая-то возможность есть в другом месте устроиться. Остались те, кому деваться некуда или до пенсии всего-ничего осталось, сцепили зубы и терпят. Я Ирочке сказала, что в случае чего всегда ее обратно возьму… Ведь девочка-то какая солнечная… Светлая, доверчивая… Боюсь я за нее.

– Да что у них там, тюрьма, что ли? – удивилась я.

– Почти, Елена Васильевна, – вздохнула директриса. – Я тут на работу одну женщину взяла, уборщицей пока, хотя у нее высшее образование, – она московский историко-архивный в свое время закончила, а у меня скоро одна из женщин в декрет пойдёт, тогда я ее на нормальную работу переведу. Так вот она и рассказала о том, что там творится. Я Ирочку специально позвала, чтобы послушала, а она одно твердит, что им с мамой деньги нужны.

– Ну и ну! Спасибо, что предупредили, Светлана Николаевна. Я уж постараюсь Ирочку там поаккуратнее найти, чтобы не подвести ненароком. А как Ирочкина фамилия?

– Бодрова она. Ирина Максимовна Бодрова, 86-го года рождения. Ребенок совсем, – печально сказала директриса.

– Светлана Николаевна, а где бы мне найти ту женщину, что вы на работу уборщицей приняли? Поговорить мне с ней хочется.

– Так это она только числится уборщицей, а на самом деле вы ее на втором этаже в картотеке найдете. Анна Ильинична Федорова ее зовут. Поговорите, если хотите. Что ж не поговорить? А я вот как подумаю, что выгонят меня на пенсию, а сюда такого же зверя назначат, и так горько и обидно становится, просто до слез! – и на глазах Светланы Николаевны действительно появились слезы.

– Ну, раньше времени расстраиваться тоже не надо, – попыталась я ее утешить и пошла к Федоровой узнавать, что же такого страшного творится в областном архиве.

– Понимаете, Анна Ильинична, – объяснила я ей, – мне там нужно Иру Бодрову найти. Так я теперь и идти туда боюсь.

При упоминании об архиве глаза Анны Ильиничны вспыхнули от гнева, и я, поняв, что разговор предстоит долгий и непростой, предложила:

– Знаете, мне Ирочка здесь одно место показала, где курить можно. Может быть, мы с вами туда пойдем, и вы мне все расскажете?

– Хорошо, – согласилась Федорова. – Тогда я тоже сигареты возьму.

Устроившись поудобнее на подоконнике лестничной площадки около ящика с песком, мы закурили и приготовились: она – рассказывать, а я – слушать.

Месяц назад директора архива, прекрасного, по словам Анны Ильиничны, человека, но уже пенсионного возраста, пригласили в один высокий кабинет и предложили написать заявление по собственному желанию, выдвинув в качестве альтернативы на случай его отказа другое предложение – быть уволенным по статье. На все его попытки выяснить, чем же он так не угодил власть предержащим, ему ответили просто: сам нажился на торговле документами, дай и другим пожить. А на его вопрос, есть ли у них доказательства таким обвинениям, ему ответили еще проще: надо – будут. Заявление он, конечно, написал. Куда ему, интеллигенту, с хамами тягаться! А вернувшись на работу, он собрал всех в конференц-зале и рассказал, что с ним произошло и каким ему видится будущее архива.

– Знаете, не поверили мы ему тогда, думали, преувеличивает, а оказалось – преуменьшает. Так и появились у нас новая директриса Инна Ивановна Кострова и ее заместитель Тихонов, а через недельку – секретарша Курицына, и началось такое, что в страшном сне не приснится.

Первым делом в архиве только один телефонный номер оставили и три аппарата: один у вахтера, второй у секретарши и третий у Костровой. Ни мы позвонить не можем, ни нам – все под контролем, причем Курицына всегда трубку брала и слушала, о чем говорят, совершенно не стесняясь. Пробовали мы ей сказать, что неприлично это – чужие разговоры подслушивать, а она в ответ – а вы не разговаривайте. А потом начались эти ужасные совместные чаепития! – при воспоминании о них Анна Ильинична стиснула зубы и ее глаза яростно блеснули.

Да, картина вырисовывалась безрадостная. По заведенным Костровой порядкам каждый день в обед все работники архива должны были собираться в конференц-зале, откуда убрали кресла и, составив вместе несколько столов, накрыли их клеенкой и поставили вокруг стулья. В пять минут второго все должны были быть на месте, а отпускала их Инна Ивановна без пяти минут два. Для того чтобы пропустить это мероприятие, у человека должны были быть очень веские основания, причем, насколько они уважительные, решала сама Кострова, потому что нужно было прийти к ней и отпроситься.

– Понимаете, Елена Васильевна, сама она сидит в кабинете, как паук в центре паутины, а Курица и Мухомор, как мы их прозвали, снуют по зданию и, где что услышат, сообщают ей. А ведь все мы живые люди: у кого с мужем проблемы, у кого с детьми или со свекровью… Привыкли за столько-то лет и радостями и горестями делиться. Ну, пусть даже помочь никто не сможет, так хоть посочувствуют искренне. А с началом этих чаепитий все наши проблемы она стала публично обсуждать и комментировать, да с такой издевкой, что… Просто садистка какая-то! Удовольствие ей доставляет, что она может человека унизить, размазать, как кашу по столу. Ей такое понятие, как человеческое достоинство, ненавистно. Ну и перестали мы вообще о чём-то на работе разговаривать, только по делу. А она злится. Тогда она новое издевательство придумала: вызовет кого-нибудь и заставляет в приемной ждать часами.

– Ну, это, я думаю, не самое страшное испытание, – возразила я.

– Да? А вы знаете, что приемная три на три метра? А вы когда-нибудь пробовали просидеть несколько часов рядом с женщиной, которая не моется, ну, может, если не месяцами, так неделями точно, и при этом воняет потом так, что глаза щиплет. Правда, Мухомору это даже нравится, они свои отношения и не скрывают особо.

– Это Курицына что ли?

– Она самая. Окно приемной как раз на ворота и вход в архив выходит, так она от него не отлипает. Кто за кем пришел или приехал, кто кого встречает, во что одет и что в руках держит. Мразь… – выдохнула Федорова, видимо, чем-то эта вонючка ее сильно подвела.

– А вы не пробовали жаловаться? Написали бы коллективное письмо…

– А мы с этого начали, только попало оно в тот самый кабинет, где нашего бывшего директора мордовали. Ей дали его прочитать, а она нам после объяснила, что о нас думает, да в таких выражениях, что вспомнить стыдно. Мы потом стороной узнали, что она, Мухомор и. Курица в женской колонии работали, и был там страшный скандал года три назад, после которого их оттуда, да и вообще из органов, убрали якобы по состоянию здоровья. Но связи у них, видимо, какие-то сохранились, потому что чувствуют они себя очень вольготно.

– В смысле? – не поняла я.

– А в том самом смысле, что раньше получить разрешение на работу с архивными документами было достаточно сложно, а сейчас с их легкой руки там проходной двор. Придут, заглянут к ней, пошушукаются – и пожалуйста. А когда дела возвращают, там то одного, то другого документа нет. Мы ей об этом сказали, а она нам: вы сами этими документами и торгуете. Вот и все.

– Да уж, – протянула я. – Ничего себе история.

– Скажите, Елена Васильевна, а Ирочка – это такая девочка милая, сероглазенькая?

– Да, Анна Ильинична, а что? – насторожилась я.

– Понимаете, склонности у Костровой несколько… – она замялась, – нестандартные для женщины.

– То есть? – я похолодела.

– То и есть. Любит она к себе в кабинет молодых женщин приглашать. Но, правда, только тех, кому уже восемнадцать исполнилось, – Федорова передернулась от отвращения. – Для дружеской беседы якобы, – с издевкой добавила она. – Они потом плакали и рассказывали, что она их то по голове погладит, то по попке, то по груди и смотрит при этом масляными глазами. Видимо, подругу себе новую ищет, Курица ей, наверное, уже надоела.

Раньше-то они то и дело целовались и мурлыкали, а последнее время что-то охладели друг к другу.

– Так что? – удивилась я. – Эта многостаночница и с ней, и с Мухомором?

– Действительно, правильно вы ее назвали, именно многостаночница, потому что во весь голос еще и о своей необыкновенной любви к мужу кричит.

– Интересно, а он догадывается о такой многогранной деятельности своей жены?

– Нет, конечно. Видела я его как-то издалека, когда он за ней приезжал. Обыкновенный нормальный мужик, – пожала плечами Федорова.

– Ну, спасибо вам за рассказ, Анна Ильинична. Честно скажу, всего, чего угодно, я ожидала, но чтобы такое! Теперь буду думать, как оттуда Ирочку вытаскивать, не место ей там. Совсем не место. А где там конференц-зал находится?

– На первом этаже. Как войдете, слева – будка с вахтером, точнее, вахтершей, а сразу за ней по левой стене двустворчатые двери – это и есть бывший конференц-зал. Таблички там нет, да вы не перепутаете. Перед вами будет вертушка, а напротив дверей конференц-зала – дверь на лестницу, – подробно объяснила мне она.

Я посмотрела на часы – вообще-то, если поторопиться, я могла еще успеть к концу их чаепития, потому что ждать шести часов я не могла, ведь в пять за мной обещал зайти Чаров. Я так гнала машину к областному архиву, что приехала даже на пять минут раньше, и в голове у меня все время вертелась единственная мысль: слава богу, что Ирочке еще нет восемнадцати лет. Уже не торопясь, я вышла из машины. Около ворот, ведущих во двор архива, сидела интеллигентного вида пожилая женщина в платочке и темных очках и торговала жареным арахисом, заранее расфасованным в маленькие бумажные кулечки. Орешки выглядели так привлекательно, что я не выдержала и купила – они оказались не только симпатичными, но и необыкновенно вкусными. Я улыбнулась продавщице, и она улыбнулась мне в ответ:

– Кушайте на здоровье.

Что-то знакомое послышалось мне в ее голосе, и я присмотрелась повнимательнее. Да, я ее определенно где-то раньше видела, только где? А, неважно! Да сколько сейчас таких, как она, старающихся хоть как-то подработать к своей нищенской пенсии! Вот они, сгорая от стыда, кто бутылки собирает, кто подъезды моет, кто семечками торгует, и стараются при этом одеться так, чтобы, не дай бог, знакомые, если увидят, не узнали. И мои мысли тут же переключились на вещи, волновавшие меня гораздо сильнее.

Внутри архива я быстро сориентировалась и поняла, что успела, – за неплотно прикрытыми двустворчатыми дверями раздавался шум отодвигаемых стульев, женские голоса и чей-то плач. Двери открылись, и выплыла Кострова. Я никогда раньше ее не видела, но сразу же поняла, что это может быть только она: невысокая, коренастая, коротконогая, ширококостная крашеная брюнетка, с грубым обрюзгшим лицом, презрительной складкой около вульгарно накрашенного ярко-красной помадой рта, больше напоминавшего пасть, и тяжелым взглядом черных навыкате глаз, сейчас довольно блестевших, – это была настоящая бандерша. А за ней, как почетный эскорт, шел маленький плюгавый худой мужичонка, весь какой-то рыжий – что волосы, что глаза, и даже кожа лица напоминала цветом перепелиное яйцо, и баба, именно баба, а не женщина, одетая в дешевый самопальный костюм, вся какая-то масляная, лоснящаяся, от которой даже до меня дошла вонь давно немытого тела. Кострова приостановилась и уставилась на меня, и я ей улыбнулась, – я тоже неплохо умею показать зубы, когда надо. Эти трое удалились в сторону лестницы, и только после этого из дверей стали выходить женщины в жутких, грязно-серо-синих рабочих халатах. Их понурый вид говорил сам за себя, и я окончательно взбесилась. Наконец показалась Ирочка.

– Ирина. Максимовна, – позвала я. – Можно вас на минутку?

Главное – не подвести ее, думала я. Сначала нужно найти ей работу, а потом она здесь и дня не задержится.

– Ой, Елена Васильевна! – искренне обрадовалась мне она. – Здравствуйте! Какая вы загоревшая! Отдыхали, наверное, где-нибудь?

– Да, только вчера вернулась. Пойдем выйдем на крыльцо, поговорить надо. У тебя ведь до конца обеда еще есть несколько минут?

– Есть, – сказала Ирочка. – Только до шести часов вертушка не работает. Ее баба Оля по сигналу точного времени открывает, когда у нас рабочий день заканчивается, – и она улыбнулась вахтерше, которая стояла рядом с нами, заинтересованно прислушиваясь.

Я поняла, что еще немного, и я взорвусь. Поверх своих очков с дымчатыми стеклами я «ласково» посмотрела на вахтершу и спокойно сказала:

– Открой.

Видимо, та сообразила, что жизнь у нее все-таки одна и здоровьем лучше не рисковать, потому что просунула руку через окно стеклянной перегородки, что-то внутри сделала, вертушка дернулась, и я вытащила Ирочку на крыльцо.

– Ты сколько здесь работаешь? – начала я с места в карьер.

– Уже неделю.

– С фондами немного познакомилась?

– Да! – затараторила Ирочка. – Здесь столько интересного!

– Подожди, все потом. Слушай внимательно. Поговори с теми, кто здесь давно работает, может быть, они тебе помогут. В архиве обязательно должны быть документы, связанные с семьей Матвеевых и их усадьбой «Сосенки». Постарайся к пятнице найти хоть что-нибудь, потому что в субботу я приглашена в усадьбу на праздник, вот и хотела бы сделать ему такой приятный подарок. Не знаю, смогу ли я Павла Андреевича чем-нибудь удивить, но такое внимание к истории его рода будет ему очень приятно. Понимаешь? Если найдешь что-нибудь, то перепиши, отксерокопируй, перечерти… Ну не знаю… Скопируй, одним словом! Сделаешь?

– Хорошо, я поищу, – она немного подумала и радостно сказала. – Ой! А я даже знаю, где это может быть.

– Договорились. Дальше. Вот тебе моя визитная карточка. Если вдруг, не приведи господи, с тобой случится что-то плохое… Обидит кто-нибудь, например… Немедленно, понимаешь, немедленно звони мне или приезжай. Поняла? Вне зависимости от того, найдешь ты что-нибудь или нет. Ясно? Если найдешь, то тут же позвони. Вот это, – я ткнула пальцем в визитку, – номер моего сотового, федеральный. Он у меня всегда с собой. Даже если я буду находиться в другом городе, ты легко сможешь со мной связаться. Для тебя звонок бесплатный. А у тебя дома телефон есть?

– Нет, у соседей только. У мамы папа с войны не вернулся, поэтому она в льготной очереди стоит, только там такие сложности… – она горестно махнула рукой. – Мы с соседями, конечно, дружим, но неудобно людей часто беспокоить, поэтому только в крайних случаях обращаемся.

– Все равно диктуй, и свой домашний адрес тоже, – потребовала я.

– Да зачем вам, Елена Васильевна? – растерялась она.

– На всякий случай. Вдруг мне потребуется срочно с тобой встретиться, – но, глядя на ее озадаченное лицо, я объяснила. – Ты что, собираешься всю жизнь в этом архиве проработать, на такой зарплате и с таким начальством? Я хочу кое с кем переговорить, и найдем мы тебе работу интересную, если хочешь, тоже в архиве, но с нормальными, человеческими условиями и совсем за другие деньги.

– Ага, – кивнула головой Ирочка и продиктовала мне телефон и адрес.

– Ну все, беги и помни, что я тебе сказала. В случае чего немедленно звони. А о нашем разговоре молчи. Поняла?

Ирочка снова мне покивала и скрылась в дверях, а я направилась к машине. «Господи! – думала я. – Какой же светлой душой должен обладать этот ребенок, чтобы сохранять оптимизм в этой колонии строгого режима». Мне навстречу шла распродавшая, наверное, все свои орешки женщина, у нее в руках был складной парусиновый стульчик и пластиковый ящик из-под бутылок. Да она же их здесь оставляет, чтобы с собой не таскать, поняла я, вспомнив, что на столе вахтерши стояла тарелочка с такими же орешками, которые я купила сама.

По дороге домой я заехала в цветочный магазин и после недолгих размышлений выбрала большой элегантный букет для жены Чарова, а потом в магазине «Кошкин дом» купила, как и собиралась, второй комплект причиндалов для Васьки.

Едва войдя, я сразу же позвонила Николаю Егорову.

– Мыкола, це я.

– Привет, Ленка, – полузадушенным голосом сказал он. – Где ты пропадала?

– Отдыхать ездила, только вчера вернулась. А почему ты каким странным голосом разговариваешь? Ты как, жив-здоров?

– Относительно здоров и условно жив, но состояние нестабильное, склоняющееся к критическому с перспективой печального исхода. Ты уж, будь добра, приди отдать последний долг своему верному другу, – заунывно попросил Колька.

– Слушай, а это, случайно, не по поводу богдановской истории ты в такую меланхолию впал? Я вчера послушала по телевизору…

Но Егоров перебил меня:

– Ленка, разговаривать со мной на эту тему опасно для жизни, предупреждаю заранее.

– Ну вот, а я хотела у тебя поинтересоваться…

– Муся! – грозным голосом опять перебил меня Мыкола. – Ты меня озлобляешь!

– Все! Молчу, молчу, молчу! А на другие темы с тобой можно разговаривать?

– С соблюдением должной техники безопасности не возбраняется.

– Тогда договоримся так. Сегодняшний вечер у меня занят, так что материализуйся-ка ты у меня завтра после работы, и мы с тобой вполне сможем спокойно посидеть и поговорить о делах наших скорбных. Я тут с Кипра бутылочку «Муската» привезла…

– Ленка, – устало сказал Николай. – Ну какие у тебя дела скорбные могут быть, а? Лично я о Кипре знаю только из школьного учебника географии и «Клуба путешественников». Чтоб я так жил, как ты страдаешь!

– Вот завтра мы с тобой об этом и поговорим, а пока подумай, куда можно устроить на работу очаровательную девушку, студентку-вечерницу с истфака, которая, ты только не смейся, мечтает работать в архиве. У тебя в вашем ведомственном вроде бы какие-то связи налажены… Попробуй узнать.

– Мать!.. Тереза… – возмущенно воскликнул Егоров. – Ты что, очередного бездомного котенка подобрала?

– Издеваешься? Вот познакомлю я вас, и ты сам увидишь, какое это чудо.

– С косичками? – ехидно спросил Колька.

– Егурец! – возмутилась я. – Тебе что, трудно позвонить и поинтересоваться?

– Угомонись, позвоню, сегодня же позвоню. А по поводу завтрашнего дня… Ленка, ты знаешь, что такое пожар в бардаке?

– Если верить анекдоту, что кино – это бардак, то пожар в бардаке – это телевидение, – растерялась я, а потом сообразила: – А-а-а, это. ты про обстановку в Управе?

– Ну-у-у, в Управе гудят все тревоги сразу: газовая, химическая, водяная, атомная, вплоть до психической. Это я про наш аналитический центр. Тут пока объявлено только штормовое предупреждение, но работаем мы уже в порядке аврала, так что если ситуация не прояснится, то смоет нас всех отсюда к еловой бабушке. Это я тебе, подруга, о расширении производства намекаю, поняла?

– Коля, ты же знаешь, что мое плечо у тебя всегда рядом, так что намеки неуместны. Ты мне лучше скажи: у тебя язва пока еще не обострилась от жизни такой?

– Нет, Ленка, я с ней по-доброму договорился: или мы вместе выживем, или вместе сдохнем. Вот она и притихла, – печально сказал Николай.

– Слушай, ты себя загнал! Так нельзя! Дай отдых мозгам, свалишься же. А не хочешь «Мускат», так я тебе коньячку налью. А?

– Ленка, ты искусительница! – обречено вздохнул Егоров.

– Если это от слова кусаться, то по вторникам я мирная.

– Ладно. Завтра вечером обязательно приду и насчет работы расскажу, если узнаю что-нибудь стоящее.

– Целую, Муся! – сказала я, как обычно, и, положив трубку, задумалась: ну и ну, видимо, дело настолько сложное, что вся Управа на ушах стоит – не знают, с какого бока к нему подойти.

Но надо было еще решить вопрос с Варварой Тихоновной, и я, найдя в бесплатной рекламной газете, которую каждые выходные нам бросали в почтовый ящик, телефон службы «Помощница», позвонила и спросила, сколько сейчас платят приходящей домработнице за необходимый минимум услуг. Как оказалось, я была почти права –100 долларов в месяц. Вот и чудесно, решила я – свобода стоит дорого, но она того стоит! А уж свобода от домашних дел – тем более!

Приехавший за мной Чаров потряс меня своим видом: вальяжный, элегантный, он распространял вокруг себя запах дорогого мужского парфюма и хорошего табака – чудеса творит с человеком спокойная жизнь.

– Леночка, твой должник прибыл! – сказал он, целуя мне руку. – Поехали, и машину свою оставь здесь, тебя потом водитель Михаила отвезет. А то если ты за рулем будешь, то и выпить не сможешь: А сегодня такой праздник! Такой праздник!

– Какой же? – что-то праздники косяком пошли.

– А вот приедем – и расскажу, – загадочно улыбнулся Володя.

– Слушай, подскажи адресок, где живая вода водится, – попросила я, когда мы уже ехали в машине. – Я тоже, как и ты, хочу на десять лет моложе выглядеть.

– Запросто! – засмеялся он. – В театре! Я ведь туда вернулся! Ты представляешь?! Я вернулся в театр! Это такое счастье!

– Так сегодня по этому поводу гуляем? – спросила я, внимательно следя за его реакцией.

– Не только. Официальный повод – знакомство с тобой, а остальное – после, – опять загадочно улыбнулся он, и я почувствовала, что на его действительно искреннюю радость словно тень какая-то падает, но решила пока не форсировать ситуацию и притворно возмутилась:

– Ах ты, интриган!

Чаров рассмеялся, но, приглядевшись ко мне, вдруг с беспокойством спросил:

– Лена, у тебя ничего не случилось? Что-то вид у тебя встревоженный?

– Не обращай внимания, Володя. Есть одна проблема… Но не надо сейчас об этом, не порть себе праздник.

– Лена, ты что-то не понимаешь, – серьезно сказал он. – Твои проблемы – это теперь и мои проблемы. Я могу тебе помочь? Или Надя? Или Миша?

– А вот теперь я тебе скажу: давай поговорим об этом позже.

– Ну и кто из нас интриган? – вздохнул Чаров.

Его жена, Надежда Юрьевна, оказалась милейшей женщиной и суетилась вокруг меня, не зная, как угодить.

В их симпатичной трехкомнатной квартире было необыкновенно уютно. Интересно, подумала я, а смогла бы я сама стать такой же женой и хозяйкой, как она, если бы моя жизнь сложилась по-другому? Может быть, и смогла бы, если бы Игорь был жив, но он погиб. Эх, Игорь, Игорь! Но мне не дали долго грустить и пригласили к столу. Взглянув на него, я тихонько застонала – чего там только не было, и все уставились на меня.

– Если я попробую всего этого хотя бы по кусочку, то меня придется выносить отсюда на руках, а домой везти на грузовом такси.

– Не проблема, – сказал сын Чарова Михаил, невысокий худощавый мужчина с ранними залысинами, выглядевший значительно старше своих тридцати лет.

Он, его жена и дочка держались несколько стесненно, видимо еще не до конца привыкнув к присутствию в их жизни Владимира Сергеевича. Наверное, он и сам временами чувствовал себя скованно, но ему как артисту было легче притворяться, что у него все в порядке.

– Вот и Александр Павлович сказал что-то похожее, когда мы его в первый раз обедать позвали, – улыбнулся Володя, накладывая мне салат.

– А что, Власов у вас в гостях был? – удивилась я.

– Ну, не в гостях, а работали они здесь, – с уважением глядя на мужа, сказала Надежда Юрьевна.

– Понимаешь, Лена, мы с Александром Павловичем сначала решили в «Сосенках» поработать, – жестикулируя вилкой, начал рассказывать Чаров. – Он хочет действие фильма, который вот-вот начнет снимать, сюда перенести, чтобы побольше с семьей видеться, вот и нужно исправления в сценарий внести. А уж натуру подыскать, статистов подобрать и все прочие подобные дела – это все на мне. Работы!.. – Чаров тяжело вздохнул. – Веришь? Суток не хватает! – Володя явно кокетничал своей загруженностью, немного рисуясь перед женой и семьей сына. – Но не получилось.

– Что так? Условия неподходящие?

– Леночка, условия сказочные, но внуки!.. – он горестно закатил глаза. – Они же не понимают, что такое творческий процесс. Им говорят, что дедушка работает, а они влетают, как стрижи, и требуют, чтобы дедушка отдохнул и поиграл с ними. Они его просто на куски рвут, а он им ни в чем отказать не может. Тогда мы попробовали в моей коммуналке некое подобие творческой мастерской устроить.

– Но это уже я пресекла, – солидно заявила Надежда Юрьевна. – Они же там целыми днями только кофе пили и курили без конца, – пожаловалась она. – Вот мы здесь и сделали для Володи кабинет, чтобы они могли спокойно своим делом заниматься. А я их и покормлю, и кофе сделаю, когда попросят.

Да и тебе спокойнее, подумала я, когда муж все время на глазах, а то в его новом положении, да еще с отдельной комнатой, мало ли какие мысли ему в голову могут прийти.

– Лена, а что у тебя все-таки случилось? – спросил Чаров, пока его жена и сноха накрывали стол для чая с пирогами.

– Да нужно одну девушку срочно на работу устроить, а то место, где она сейчас работает, такое, что, врагу не пожелаю.

– Не проблема, – повторил слова сына Володя. – Хоть с завтрашнего дня. Зарплата там не очень большая, но для пересидки, пока она ничего лучше не подберет, пожалуйста.

– И куда же?

– А помощником режиссера.

– Ну уж нет! Придумал тоже! Знаем мы этих режиссеров! – возмутилась я.

– Знаешь-знаешь. И неплохо, – загадочно сказал Чаров.

– Опять интригуешь? Ты на кого намекаешь, на себя?

– Нет, конечно. Какой из меня режиссер? – таинственно улыбнулся Володя.

– Слушай, Владимир Сергеевич, ты стал совершенно невозможен, – устало сказала я. – Ты можешь говорить нормально?

– Вот сейчас все соберутся за столом, я и скажу.

Когда все наконец снова расселись, Чаров, все так же таинственно улыбаясь, пошел на кухню и принес бутылку шампанского – все непонимающе переглянулись. Надежда Юрьевна вскочила и достала фужеры, а Володя отдал бутылку сыну и попросил:

– Откроешь, когда скажу, – он откашлялся и начал, – Дорогие мои, все вы знаете, что Александр Павлович будет снимать здесь фильм. Так вот, – его голос дрогнул. – Я утвержден на главную роль. Открывай, Миша.

Хлопнула пробка, и в подставленные бокалы, пенясь, полилось вино. Оно стекало через край и капало на скатерть, но никто не обращал на это внимания. А Надежда Юрьевна с восхищением смотрела на мужа повлажневшими глазами.

– Так ты ее хочешь к Власову устроить? – догадалась я.

– Ну, конечно! – сказал он, и я подумала: «А что, вполне приемлемый вариант».

Немного погодя, отвалившись от стола в отчаянии от полного бессилия съесть еще хотя бы кусочек совершенно изумительного пирога, я поинтересовалась, а что теперь Володя собирается делать со своей комнатой.

– Пусть будет, – задумчиво произнес он. – Мало ли как жизнь сложится? Вдруг пригодится.

В глазах Надежды Юрьевны появилось паническое выражение, и я под столом показала Чарову кулак.

– Да нет! – махнул он рукой. – Ты не так поняла! Надюша! – обратился он к жене. – Ты не сделаешь ли нам кофейку, а мы в кабинете посидим, поговорим.

Кабинетом оказалась маленькая комната, судя по рисунку на обоях – бывшая детская.

– А где сейчас живет Михаил с семьей? Тоже здесь? – недоуменно спросила я. – Как же вы здесь все помещаетесь?

– Нет, они сейчас у сватьев живут, пока те на даче. А вот потом… – Чаров вздохнул. – Наверное, придется эту квартиру продавать и нам с Надюшей в мою коммуналку перебираться, чтобы Миша мог с заводом расплатиться. Ты знаешь, что там происходит?

Итак, застолье было организовано не столько для того, чтобы отметить получение главной роли, сколько, а точнее, именно для того, чтобы повесить на меня проблемы Михаила. Как говорит в таких случаях Мыкола: «Ты так права, что даже противно становится!».

– Слышала вчера по телевизору, что директора в кабинете убили, а еще раньше все его родные умерли. И есть подозрение, что их тоже убили. Только я не понимаю, при чем здесь Михаил?

– А при том, что он на заводе ссуду беспроцентную на строительство дома на два года взял, этим-то его со службы и сманил одноклассник его бывший, который там в то время работал. Ведь квартиру получить у Миши никаких шансов не было – их с Надюшей здесь четверо, да и метраж достаточный. Вот он и соблазнился, думал, что успеет дом выстроить, переедут они туда всей семьей, а эту квартиру продадут. Да завис со строительством, а ссуду скоро возвращать надо. Что делать? Денег на продолжение строительства нет – цены растут как на дрожжах. Дом недостроенный тоже хорошо не продашь, да и жалко – сколько сил в него вложено было. Если бы директор был жив, Михаил с ним как-нибудь договорился бы. А сейчас там зять всем заправляет. Вот он и заявил, что если Миша и еще там один зам есть, из бывших милицейских… Солдатов Федор Семенович…

– Пончик? – невольно вырвалось у меня. – Так это же мой бывший начальник. Я же в Пролетарском райотделе ни много ни мало восемь лет проработала.

– Да, он. Миша его Семенычем зовет, он тоже ссуду брал, и ему ее тоже возвращать надо, да нечем. Вот этот зять и заявил, что если они ему убийцу найдут, то он им ссуду простит. Я к чему это все веду, может быть, поговоришь ты с Мишей? Я ему, ты только не сердись, рассказал кое-что из последнего твоего дела. Поговори, а? Может посоветуешь что-то, подскажешь? Со стороны же всегда виднее. А две головы все-таки не одна.

Я видела, что ему очень неудобно меня просить, понимала, что он чувствует себя виноватым перед сыном, который в общем-то и вырос без него, и хочет хоть как-то помочь ему. Все видела, все понимала, но вот не нравился мне его ненаглядный Михайлик. Хоть дерись, не нравился и все тут, но и Володе я очень хотела помочь и поэтому согласилась.

– Ладно, Володя, давай поговорю. Хотя, честно тебе признаюсь, не хотелось бы мне влезать в это дело. Никаких симпатий эта семейка у меня не вызывает, – покачав головой, сказала я.

– Да ты и не влезай! Ты только выслушай. Вдруг у тебя какая-нибудь светлая мысль появится?

– А у меня все мысли светлые, – нахально заявила я и сама от этого рассмеялась.

– Вот и хорошо! Сейчас я Мишу позову, он заодно и кофе принесет, – и Чаров торопливо вышел из комнаты.

«Ну, сейчас я этого сыночка разложу на составляющие! – злорадно пообещала я самой себе. – Светлые мысли мои ему, видите ли, понадобились! Не волнуйся, насыплю полное лукошко!». Едва услышав о том, что Володя рассказывал сыну о моем последнем деле, связанном как раз с родственниками Матвея, я тут же поняла, о чём именно собирается просить меня этот строитель-неудачник. И словно в ответ на мои мысли в кабинет вошел Михаил, в одной руке у него была большая турка, от которой исходил чудный аромат хорошего кофе, а в другой – два бокала.

– Извините, Елена Васильевна, что не сервиз, – сказал он, ставя их на стол и разливая кофе. – Только, как мне показалось, вам так будет удобнее и привычнее.

– Да, я действительно не люблю китайские церемонии, – согласилась я, внимательно приглядываясь к нему.

– Я тоже, – кивнул Михаил, усаживаясь боком к стоящему около окна письменному столу лицом ко мне, а я осталась сидеть в кресле.

– Хороший кабинет у Владимира Сергеевича получился, уютный. Радостно ему здесь, наверное, работалось, жаль, что недолго. Ну да комната у него в коммуналке большая и соседи неплохие. Когда переезжать будете? – я сознательно ставила его на место. Если я вынужденно ушла из милиции в никуда, то он-то погнался за красивой жизнью, так вот пусть и получает по полной программе. – Ну, впрочем, вы это сами решите. Кстати, а ваши мама и жена уже знают о грядущих светлых временах, или это будет для них приятным сюрпризом?

– Ничего они не знают, – Михаил пошел красными пятнами. – Пока не знают. Они обе были категорически против того, чтобы я переходил на завод, и были, как оказалось, правы. А сейчас? Ну что, скажите мне, изменится от того, что они обе будут и день и ночь мне повторять: «А ведь мы тебя предупреждали!». Вы думаете, я от хорошей жизни за помощью к вам обратился?

– В таком случае мне бы очень хотелось получить честный ответ на прямой вопрос: зачем я вам понадобилась? – я специально нажимала на него, чтобы вынудить сказать правду. – Вы профессионал, да и Солдатов, как бы я ни относилась к нему как к человеку, – ведь это из-за него и Богданова я ушла из органов – свое дело прекрасно знает. А инспирированные вами рассуждения Владимира Сергеевича о том, что я могу вам помочь, звучат убедительно только для него самого, – я закурила и требовательно уставилась на Михаила. – Итак?

– Ну и хваточка у вас, Елена Васильевна! – он заставил себя улыбнуться. – Только если верить тому, что о вас рассказывал папа, то зря вы думаете, что не сможете дать нам с Семенычем дельный совет. Кстати, Солдатов тоже говорит, что из вас мог бы хороший следователь получиться.

– Михаил Владимирович, увертюру можно было бы опустить. А ваша мама накормила меня так, что лапша с ушей на завтрак мне тоже не понадобится. Учтите, сама я вру только в случае крайней необходимости и терпеть не могу тех, кто занимается этим из любви к искусству.

– И все-таки, Елена Васильевна, я повторю, что, судя по тому как вы смогли так быстро разобраться с вашим последним делом, с аналитическими способностями у вас…

– У меня все в порядке, – перебила я его, поняв, что правды от него не дождешься. – Поэтому несложно догадаться, что вам не я нужна, а Павел Андреевич Матвеев. Вы решили, что если я возьмусь за это дело, то он. и его люди будут помогать мне хотя бы из благодарности за то, что я для них сделала? Так? Вы действительно считаете, что у него возможностей больше, чем у двух областных управлений?

– Да, – серьезно сказал Михаил. – Поверьте, я знаю, что говорю. Просто вы о них еще даже не догадываетесь.

– Может быть, – согласилась я. – Только это еще не повод для того, чтобы обращаться ко мне с подобными предложениями. Или у вас с Семенычем сложилась настолько острая ситуация, что выбирать не приходится? Все средства хороши?

– Да, положение у нас с ним безрадостное, – подтвердил он.

– Из-за ссуды?

– Из-за нее.

– Все ясно. Послушав отцовские рассказы, вы решили привлечь меня к расследованию, и Солдатов эту идею поддержал. И вот вы с ним на два голоса напели Наумову в уши, что придет Лукова, за которой стоят Матвей и Панфилов, и на раз-два такта найдет супостата. А поскольку Семеныч ко мне ни за какие коврижки и близко не подошел бы, то вы взяли переговорную миссию на себя и попросили отца пригласить меня в гости, чтобы в камерной обстановке да с его помощью, да под пироги уговорить заняться этим делом. Так во сколько же вы завтра обещали привести меня к Наумову? Надеюсь, не очень рано? Я успею выспаться? – добивала я его. Ничего, потерпишь. Пошел в попы – служи и панихиды.

– Вы совершенно правы, Елена Васильевна, я действительно пообещал привезти вас на завод к одиннадцати часам. И очень надеюсь, что вы согласитесь встретиться с Николаем Сергеевичем. – Терять ему было совершенно нечего, и он пристально смотрел мне прямо в глаза.

– Гипнозом балуетесь? Зря! Со мной такие вещи не проходят. Во-первых, мне категорически не нравится тот способ, которым вы пытались, используя родителей, склонить меня заниматься этим делом. А во-вторых, мне крайне несимпатична вся эта семейка Богдановых, поэтому я просто-напросто не хочу заниматься этим делом.

– Понимаю, Елена Васильевна, и все-таки прошу вас встретиться с Наумовым. Он очень пакостный человечек, о таких поляки говорят: «С хама пана не зробишь». И если вы будете разговаривать с ним тоном, хотя бы отдаленно напоминающим тот, каким вы говорите сейчас, – причем вам для этого даже стараться не придется, он вас сам на это спровоцирует, – то он взбесится и никакого разговор не получится, но мои обязательства перед ним будут выполнены.

Я с интересом рассматривала Михаила. Отец и сын, а два совершенно разных человека. Насколько мне был близок и симпатичен Владимир, настолько же неприятен Михаил.

– Хорошо! – наконец сказала я. – Я приеду завтра на завод. Но сделаю это только ради вашего отца. И только это. Я понятно выразилась? А теперь расскажите мне, что же все-таки произошло?

– А что вы уже знаете об этой истории? – видно было, что у него камень с души свалился.

– Только то, что было во вчерашней передаче. И скажите сразу: их что – всех действительно убили, как намекал ведущий?

– Да. В этой истории так много непонятного, что рассказ займет очень много времени. А вкратце… Поражают несколько моментов: полное отсутствие следов, что говорит о невероятном, на грани фантастики мастерстве исполнителя, совершенно неизвестные доселе способы некоторых убийств, сроки, в которые они произошли, и, самое главное, мотивы. До всего остального можно все-таки как-то докопаться, если имеешь представление о мотивах, но мы перебрали все возможные и не нашли ни одного стоящего, – задумчиво сказал Михаил.

– Личная неприязнь? Ведь семейка-то та еще. Может быть, сами того не зная, перешли дорогу кому-то очень серьезному?

– Отработал. За то время, что я на заводе, не было такого. А полтора года – это вполне достаточный срок, чтобы смогло вылезти даже то, что было раньше. Да и не стали бы в этом случае вырезать всю семью, а здесь одного за другим, как орехи, перещелкали.

– Чья-то материальная заинтересованность?

– Да чья? – щурясь от сигаретного дыма, спросил он. – Все давным-давно поделено, все роли распределены. Да и будущее у завода было не таким уж плачевным, каким его расписали. Правда, не в качестве завода уже – его собирались в центр развлечений превратить – место же хорошее, на Волге, но акционеры не возражали.

– А может быть, кому-нибудь очень сильно не хотелось, чтобы это будущее наступило?

– Кому? – он с интересом уставился на меня. – Если рабочим, то их мнение в расчет, как вы понимаете, не принималось. А возможности как оплатить, так и организовать настолько высокопрофессиональные убийства у них нет. Кому-то со стороны? Но завод – именно как завод – не представляет сейчас никакой ценности. Земля под застройку? Тоже нет. Ведь для этого придется сносить все корпуса, а это же немцы строили, по старинке, добротно, на яйцах раствор замешивали. Скорее полберега снесет, чем в такой стене хоть трещина появится. Я документацию видел: заводские здания еще века простоят. Поэтому с этой точки, зрения преступления просто экономически невыгодны. Золотыми новые строения получатся.

– А если предположить, что кто-то захочет на этих площадях новое производство развернуть?

– Нет, не проходит. Во-первых, при существующем порядке вещей производство вообще занятие малоприбыльное, а во-вторых, гораздо проще было бы просто скупить долги завода и прибрать его к рукам официальным путем. Кстати, эта мысль уже высказывалась, когда Богданов подумал, что за всеми этими убийствами стоит Матвеев.

– Вот уж глупость несусветная! – возмутилась я и, немного помолчав, добавила: – Да. Вот так, навскидку, трудно предложить что-то рациональное. Но если подумать; в детали вникнуть, протоколы почитать, с людьми поговорить… А по поводу исполнителя какие-то предположения есть? – я чувствовала, что против своей воли все глубже влезаю в это дело, настолько оно было интересным.

– Нет! Словно из воздуха появляется и там же исчезает, вот как дым этот, – сказал Михаил, показывая на форточку, через которую на улицу вытекал сизый воздух. Да, надымили мы с ним здесь изрядно.

– Не примите за насмешку, но я вам даже немного завидую, настолько это необычное и загадочное дело, – поднимаясь из кресла, сказала я.

Как я ни отбивалась, но мне все-таки вручили большую коробку из-под торта с разнообразными пирожками – оказывается, Надежда Юрьевна их тоже напекла, но на них ни у кого просто сил не осталось.

– Вот вы на завтрак их и попробуете, – сказала она.

– Да здесь и на обед, и на ужин хватит, – возразила я, чувствуя тяжесть коробки. – Это уже просто какая-то диверсия против моей фигуры получается.

– Володя говорит, что вы готовить не очень любите, так что побалуйте себя. А излишняя полнота вам при вашей работе и вовсе не грозит. Так что берите и ешьте на здоровье.

Зайдя по дороге домой к Варваре Тихоновне, я застала там идиллическую картину: разомлевший от блаженства Васька, не в силах даже мурчать, лежал у нее на коленях, а она его вычесывала, приговаривая: «Васенька у нас пушистый! Васенька у нас шелковый!».

Бедная женщина, подумала я, как же ей одиноко!

– Угощайтесь, Варвара Тихоновна, – предложила я, открывая коробку.

Она достала пирожок, откусила и стала жевать, задумчиво глядя на потолок, а потом вынесла свой вердикт:

– Неплохо! Но можно было и по-другому сделать. Опустить капусту в кипящее молоко, дать ему снова закипеть, потом капусту откинуть на дуршлаг…

– Не надо! – взмолилась я. – Я в этом все равно ничего не понимаю! Давайте лучше о деле. Я выяснила, сколько сейчас платят таким, как вы, домработницам – три тысячи в месяц. – Я не стала уточнять, что тем, кто умеет пользоваться современной сложной бытовой техникой, платят пятьсот долларов.

– Это что же это получается? – она застыла с пирожком в руке. – Это же сто рублей в день получается! Это же сколько всего купить-то можно! И сырок, и колбаску, и сметанку… – она бы перечисляла еще и еще, но не выдержала и заплакала: – Да я вам за эти деньги все что угодно делать буду!

– Все что угодно не надо. Забирайте Ваську и пойдемте ко мне, чтобы на месте определить, чем вы будете заниматься.

Обойдя мою квартиру и внимательно ее оглядев, Варвара Тихоновна сказала:

– Ну, я все поняла. Не волнуйтесь, Елена Васильевна, довольны будете.

Вручив ей ключи от квартиры и деньги на расходы и предупредив, чтобы особо не экономила, я закрыла за ней дверь и повернулась к Василису:

– Вот и все, зверюшка. Теперь мы с тобой будем сытые, довольные и счастливые, а Варвара Тихоновна – при деле и при деньгах.

Засовывая коробку с пирожками в звенящий от пустоты холодильник, я рассмеялась: завтра придет Николай, и от пирожков в этой коробке останется только запах. Ни за что не поверю, что богдановская история отбила у него аппетит.

Глава 3

Проснулась я от идущего из кухни непонятного, но очень вкусного запаха – там что-то жарилось. Накинув халат, я заглянула туда: около плиты стояла Варвара Тихоновна и переворачивала что-то на сковороде, а в своем кресле сидел Васька и старательно умывался, значит, уже поел. Обернувшись на мои шаги, она, улыбаясь, сказала:

– Вот и хорошо! Вот и славно! Сейчас вы их горяченькими и поедите.

– Чего? – не поняла я.

– А блинчики с творожком. Я уже и в магазин сходила, и на базар, и Васеньку покормила, – отчитывалась она.

А я смотрела на ее светящееся радостью лицо и думала: «А ведь она это все искренне, от души… Ей, как и любому из нас, надо для счастья не так уж много. И самое главное в этом – быть нужной. По-настоящему, по большому счету, а не из корысти, неважно какой: мелкой или крупной». И я улыбнулась ей в ответ:

– Доброе утро, Варвара Тихоновна. Как же давно я не ела домашних блинчиков с творогом!

Оставив машину на стоянке около судоремонтного завода, я подошла к дверям административного корпуса и увидела прикрепленный скотчем к стеклу большой лист бумаги, на котором крупными буквами от руки было написано объявление, что заводу требуются на работу береговые матросы с окладом 600 рублей в месяц.

Что за чудеса? Ведь матрос – это всегда что-то, связанное с водой, никак не с берегом, да и зачем заводу, который на ладан дышит, кого-то на работу приглашать, пусть и на такой мизерный оклад? Ну да меня это не касается, решила я и вошла в вестибюль. Меня уже ждали – около турникета стоял Михаил.

– Добрый день, Елена Васильевна. Спасибо, что приехали.

– Что? – язвительно поинтересовалась я. – Вышеозначенный уже бьет копытом от нетерпения?

– Я рад, что у вас такой боевой настрой, – улыбнулся он.

Да, что бы ни говорили, а ФСБ – контора серьезная: ни дураки, ни слабаки там не водятся.

– Пошли, Михаил Владимирович. Как говорят бывалые люди: «Раньше сядешь, раньше выйдешь, и отсидишь не хуже других». Хочется поскорее развязаться с этой историей. Кстати, ничего нового не произошло?

– Нет, – ответил он, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж. – И я даже не знаю, хорошо это или плохо.

В коридоре около дверей приемной стояли два здоровых парня, при взгляде на которых становилось ясно, что недостаток серого вещества с избытком компенсируется у них мышечной массой. Еще двое таких же находились в приемной, где за столом сидело нечто в приличных организациях совершенно невозможное: очень коротко стриженная молоденькая брюнетка в крошечных шортиках и таком же топике, в пупке которой переливалась всеми цветами радуги стекляшка, развалясь в кресле, рукой с невероятной длины ярко-зелеными ногтями лениво листала каталог «Отто». Я не смогла сдержаться и хмыкнула.

– Зато Николаю нравится, – жеманно произнесла она и, переведя взгляд на Чарова, томно спросила: – Миша, а ты говорил обо мне с папой? Ты не забыл, о чем я тебя просила? Я так мечтаю сниматься в кино… Все говорят, что у меня это изумительно получится.

– Конечно, Анжелочка. Разве я могу забыть просьбу такой очаровательной девушки, как ты? Как только начнутся пробы, я сам тебя к нему отвезу, – не моргнув глазом, соврал тот.

– Ах, я так мечтаю познакомиться с Власовым! – от полноты чувств она закатила глаза и глубоко вздохнула тем местом, где у нормальных женщин обычно находится грудь.

Глядя на все это, я развеселилась. Если я и ехала сюда с неприятным чувством, что мне придется делать что-то против своего желания, то теперь я была даже благодарна Михаилу, ну, где я еще смогла бы увидеть такой балаган? К сожалению, он быстро закончился.

– Мы с тобой чуть попозже обязательно поговорим об этом подробнее, а сейчас нам к Николаю Сергеевичу надо. Он один? – лучезарно улыбнулся Чаров.

– Семеныч у него, – презрительно поджав губы, сказала девица. – И как только его Николай терпит? Не представляю.

Мы с Михаилом вошли в кабинет, и я искренне порадовалась, что за дымчатыми стеклами моих очков сидящий за столом мужчина не сможет увидеть выражение моих глаз. Ну и рожа! Не дожидаясь приглашения, я прошла и села на стул рядом с длинным столом для заседаний, стоящим вдоль стены.

– Николай Сергеевич, это… – начал Михаил.

Но Наумов перебил его:

– Уже понял. Между прочим, могла бы, войдя, и поздороваться.

– Могла бы, если бы ты поднялся мне навстречу, – спокойно ответила я.

Наумов откинулся на спинку кресла и, пристально глядя на меня, ехидно сказал:

– А папенькина голова, кстати, именно на этом столе и стояла.

– Знаю. Жаль, не сообразила цветочков купить – возложила бы с превеликим удовольствием, – с не меньшим ехидством ответила я.

Я вовсе не собиралась начинать разговор с такого откровенного хамства, но говорить вежливо с этим человеком было свыше моих сил, настолько он был омерзителен. Удав Каа из мультфильма о Маугли был просто красавец по сравнению с ним. А Наумов был действительно похож на змею: крошечные злые глубокосидящие бледно-голубые глазки под тяжелыми надбровными дугами и низким лбом, переходящим в раннюю лысину, выпирающие скулы, маленький приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями и острый подбородок, и все это в бледно-серых тонах: что кожа, что брови, что остатки волос.

– Что, любуешься? – издевательски спросил он.

– Да уж! Красота тебя не сгубит! Что, у Богданова ни на кого более симпатичного денег не хватило? – поинтересовалась я, закуривая.

– Да кто бы еще согласился с этой шалавой связаться, с ее дочками дебильными? – вскочил с кресла Наумов, напоминавший змею даже фигурой.

– Подробности можешь опустить. Как говорит один мой знакомый: «Не стыдно продаться, стыдно продаться дешево», – процитировала я Панфилова. – Ну и как ты сам считаешь: продешевил или нет, когда на ней женился?

– А я не на ней женился, а на заводе! – огрызнулся он. – Кто же знал, что так повернется?

– Ладно, время – деньги, а мое время стоит очень дорого. Что тебе от меня надо?

– Хочу предложить тебе этим делом заняться. О деньгах не беспокойся: заплачу, сколько скажешь. Этих двух дармоедов тебе в помощь дам – пусть хоть на побегушках свои долги отрабатывают. Ну и мальчиков, конечно, чтобы самой руки не пачкать. Как?

– А зачем тебе это? Ты что, местью пылаешь или думаешь, что сам в списке следующий?

– Какой местью?! Скажешь тоже, местью! Я боюсь! Понимаешь? Боюсь! – крикнул он. – Я не знаю, откуда в этой истории ноги растут! Я не знаю, чего мне ждать и ждать ли вообще! Я не понимаю, что происходит! Если бы предъява какая-нибудь была, наезд, то все ясно, разрулили бы. Так ведь нет ничего, вот что страшно-то!

– А чего ты боишься? У тебя мордоворотов, как грязи.

– А ты думаешь, у папеньки меньше было?! – взорвался он. – И ведь, главное, не дали этой вонючке своей смертью сдохнуть, а ему и оставалось-то всего ничего.

– Это о ком это ты так ласково?

– О Богданове, о ком же еще! Он же от рака загибался, ему больше месяца ни один врач не давал. Он же гнил заживо, а уж смердел!.. – при воспоминании об этом Наумов передернулся. – Поэтому мы и с собранием акционеров поторопились, чтобы все успеть оформить.

– Что оформить?

– Да то, что он уходит и меня вместо себя оставляет, – отмахнулся он – не это его сейчас волновало. – Ну что, возьмешься?

При одной мысли о том, что нужно будет копаться в истории этой семейки, я сама передернулась не хуже Наумова и, поднимаясь, сказала:

– Нет. У меня на ближайшее будущее совсем другие планы.

– Катитесь отсюда! – рявкнул он на Чарова и Солдатова, которые все время нашего разговора тихо, как мышки, просидели в уголке. – Слушай, – сказал он, дождавшись, когда они выйдут, – все говорят, – тут он кивнул на то место, где они сидели, – что ты человек прямой. Скажи, может за всей этой историей Матвей стоять? Понимаешь, хоть Мишка и талдычит, что таких специалистов не существует, но не с Луны же они свалились? А у Матвея, если хорошенько в закромах покопаться, все что угодно найти можно. Может, перетерла бы ты с Матвеем, если это, конечно, он, чего ему от меня надо, – все же знают, что ты с ним по корешам.

– Я Чарову уже говорила, но, если надо, могу и тебе повторить – Павел Андреевич здесь ни при чем. Что еще?

– А чего тут еще? – вздохнул Наумов, и на какую-то секунду мне стало его жалко – такой испуганный был у него вид, но это чувство быстро прошло. – Мне, конечно, и так на безбедную жизнь хватит, но и наследство упускать не хочется. Мне бы только эти полгода до декабря продержаться, а там… Свинтил бы я отсюда подальше, да с концами… И гори оно все синим пламенем – мне жизнь дороже.

– Полгода? – задумчиво сказала я. – Ну, тогда напиши завещание и укажи в нем, что все, что у тебя уже есть, и то, что тебе еще только предстоит от твоих в бозе почивших родственничков унаследовать, ты оставляешь государству. И рассказывай об этом всем, кто спросит и не спросит. Если дело только в деньгах, если это не что-то личное, то люди будут знать, что ничего от твоей смерти не выиграют, а значит, и смысла связываться с тобой у них не будет. Вот тогда, может, сам в живых и останешься.

Наумов задумался, что-то прикинул в уме и расхохотался.

– Слушай, а ведь эти дармоеды правы оказались, когда говорили, что ты можешь дать дельный совет. Не зря я их все-таки кормлю, – и радостно заявил: – Ты с меня имеешь! А если мальчики нужны будут для какой-нибудь работы – позвони, дам.

Полная отвращения к самой себе от совершенного только что для этого мерзавца доброго дела, я вышла из кабинета и увидела дожидавшихся меня в приемной Чарова и Солдатова.

– Михаил Владимирович, проводите меня до машины, если вас не затруднит, – сказала я, делая вид, что не замечаю Пончика, с которого это было, как с гуся вода, потому что он приветливо ко мне обратился.

– Что ж вы, Елена Васильевна, старых знакомых не узнаете? – говорил он, шагая рядом со мной вниз по лестнице.

– А если не хочу узнавать, тогда что? – не глядя на него, спросила я.

– Тогда зря! – убежденно сказал он. – Ведь если бы вы тогда не ушли, то и ковырялись бы в мелкой бытовухе по сей день. И ни Кипра, ни «девяточки» новенькой, ни часиков таких, – он кивнул на мои «Картье», – у вас не было бы. Жить-то вы на вольных хлебах гораздо лучше стали? Или я не прав?

– Может, мне вас еще и поблагодарить надо? – я остановилась и повернулась к нему.

– А вот и не мешало бы. Может быть, я еще в те годы в вас ваше истинное призвание разглядел.

Тут уж я не выдержала и рассмеялась:

– Старый лис из любой ловушки выход найдет!

– Ну, не такой уж и старый! – возразил Солдатов. – Мы с Панфиловым, между прочим, с одного года, – и предложил: – А не выпить ли нам мировую у меня в кабинете?

«А можно, – подумала я. – Заодно и узнаю, что же это за убийства такие необыкновенные», – и сказала: – Я за рулем, поэтому мне только кофе.

Но Федор Семенович, извиняясь, развел руками.

– Электричества на заводе нет, так что кофе не будет:

Солдатов, или Пончик, как его звали за глаза в райотделе, был невысоким, каким-то кругленьким человеком с конопушистым простяцким лицом и небольшими хитрыми голубыми глазками, которые, когда он злился, становились большими и круглыми. Обнаружив однажды, что от некогда буйной шевелюры остался лишь небольшой венчик седых волос, он решил бороться с лысиной радикально, то есть просто побрил голову, и с тех пор вызывающе блестел своей совершенно гладкой головой, что, вкупе с его фигурой, и послужило причиной появления такого прозвища – Пончик.

Наученный жизнью Федор Семенович, и раньше всегда знавший, с кем и как надо ладить, подготовился к нашей встрече заранее, потому что скатерть-самобранка была уже раскинута, но мне после плотного завтрака есть совсем не хотелось, и я ограничилась соком.

– Могу вас обрадовать, – сказала я. – Наумов признал, что не зря вас кормит. Так что, может, для вас все еще и обойдется. Но! С вас причитается!

Они недоуменно переглянулись.

– Для непонятливых объясняю: хочу послушать эту таинственную историю.

– Если с самого начала, Елена Васильевна, то я сейчас кого-нибудь за раскладушкой сгоняю, потому что это не на один день разговор, – предупредил меня Солдатов.

– Федор Семенович, да прекрасно вы меня поняли. Меня только убийства интересуют.

Они снова переглянулись.

– Ладно, – сказал Солдатов. – Слушай. Только давай уж по-старому: я тебя Еленой, а ты меня Семенычем, – раз мир у нас.

Я, соглашаясь, кивнула, и он начал рассказывать: – Первым, как ты уже знаешь, был Толька. Он мало того, что пил беспробудно, так еще и на иглу подсел. Лечили его, конечно, и не раз, но все без толку. Отец его отселил, чтобы эту рожу кривую каждый день не видеть, купил ему хорошую квартиру в доме с охраной в нашем же районе. Я этих парней сам инструктировал, да и доплачивали мы им, чтобы они, в случае чего, нам отзванивались. Так вот. Тольку поздно вечером 1 июня, крепко хваченного, водитель домой отвез. А утром… – Семеныч повел шеей и хрустнул пальцами – я этот жест еще со времен райотдела помнила, значит, неприятное что-то он сказать собирался. – А утром отец ему звонит, а трубку не берет никто, он – охране. Те говорят, что дома он, не выходил никуда. Ну, мы поехали – может, передоз у него. Квартира изнутри заперта, да так, что снаружи не открыть. Взломали дверь… А он перед орущим во всю мочь телевизором в кресле сидит. Уже холодный. И с дырой во лбу. Думали сначала, что застрелили его, а после вскрытия у него в башке стрелку металлическую нашли. Небольшую такую, сантиметров десять, не больше. Я таких и не видел никогда. Она туда полностью вошла, и из мозгов каша получилась, а отпечатков на ней никаких нет. Специалисты вычислили, что стреляли, хоть и непонятно из чего, с чердака напротив. А поскольку у Тольки окно открыто было, то никто, естественно, ничего и не слышал. А на чердаке тоже никаких следов не нашли. Как тебе?

– Семеныч, так не бывает! – растерялась я. – Это фантастика какая-то! А с остальными что было?

– Что было? Что было? – чуть не взорвался он. – Ритка же спилась начисто, и ее с территории дома, что там, в «Дворянском гнезде», построили, никуда не выпускали с тех пор, как она повадилась по соседям шастать, чтобы бутылкой разжиться.

Я поняла: так называли большой поселок коттеджей, расположенный на Волге под Баратовом, но охрана там, по слухам, такая, что и муха без пропуска не пролетит.

– Позору было! – Пончик покачал головой. – Да и в сад-то выпускать начали только после того, как забор двухметровый поставили, чтобы стыдобу эту никто не видел. Ладно! – он махнул рукой. – Не об этом сейчас. Так вот. В саду ее и нашли. В дальнем закуточке. Шнуром шелковым удавленную. И снова никаких следов. А в пятницу Лариску с детьми грохнули. Девчонок-то пожалели, просто скрутили им головы, как цыплятам, а вот над Лариской просто какой-то псих потрудился, – он невольно передернулся. – Ее…

– Нет, Семеныч, хватит. С меня достаточно! – остановила я его.

За время службы в милиции мне немало пришлось трупов насмотреться, попадались и довольно живописные, особенно после бытовых разборок по пьянке, но от таких жутких подробностей у меня невольно мороз по коже пошел и выпитый сок начал потихоньку нашептывать мне, что ему внутри совсем не нравится и он не прочь бы выйти обратно. Я сглотнула слюну, и Солдатов, поняв меня без слов, плеснул в бокал коньяк и протянул мне:

– На! За рулем не за рулем, а от таких новостей, один черт, не опьянеешь.

От выпитого коньяка я почувствовала себя немного бодрее и рискнула спросить:

– А как богдановская голова на столе оказалась? Я по телевизору видела, как ваши же рабочие об этом рассказывали.

– А потому, что отрезали ее, – буднично заметил он, но тут же взъярился. – Ты можешь себе представить, чтобы в разгар рабочего дня директору отрезали голову в его собственном кабинете, а никто ничего не заметил: ни как зашел убийца, ни как вышел. То есть путь, которым он прошел, понятен – через окно. Но следов-то опять никаких, и совершенно непонятно, чем с одного удара можно снести башку. Не топор же он с собой притащил? – Солдатов удрученно развел руками, – Ну, Елена, как тебе загадочки?

Услышав все эти подробности, я от неожиданности, сама того не заметив, обратилась к Чарову на ты:

– Кажется, я вчера погорячилась, сказав, что завидую тебе. Такого я не ожидала. Это просто фильм ужасов какой-то. Мое мнение: пока не станут известны мотивы, это дело дохлое. Но если поковыряться в истории этой милой семейки, то их наберется на любой вкус, цвет и фасон столько, что выбирай – не хочу. Так что на несколько лет вперед работой вы обеспечены, – и я поднялась со стула.