книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

История болезни

Сергей Валерьевич Уткин

© Сергей Валерьевич Уткин, 2016


ISBN 978-5-4474-2566-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Жизнь – неизлечимое заболевание

передающееся исключительно половым путем, с неизбежным летальным исходом»

Честно говоря, мне и в голову не приходило, что может получиться такая книга. Много лет назад, в своем блоге в Живом Журнале, я записал первую байку «Беломор». Потом еще. За ними подтянулись другие… Когда количество рассказов перевалило второй десяток, пришла мысль собрать записи в один файл.

Сперва это были «Байки старого слесаря». Однако за бортом оставалось много историй про детство и школу, про другие мои работы и увлечения. Вставил их, а потом стал думать: как же теперь назвать все это?

Думал долго, крутил так и эдак. А потом на память пришли строки Владимира Высоцкого:


Я лег на сгибе бытия,

На полдороге к бездне,

И вся история моя – история болезни.


Моя тоже.

Часть первая

БАЛЛАДА О ДЕТСТВЕ

Час зачатья я помню неточно

Здесь требуется маленькое вступление: в детстве я болел часто, в больницах бывал регулярно. И каждый раз в приемном покое матушка моя отвечала на одни и те же вопросы: какой я по счету, какая была беременность, как вообще уродился… Все эти вопросы задавались в моем присутствии. Видимо, медики считали, что я еще ни фига не понимаю. Так что к семи годам я уже четко знал, что появился на свет после двух неудачных заходов и с помощью кесарева сечения…


Итак, к моменту моего зачатия матушка уже успела побывать замужем, развестись и дважды забеременеть. Оба раза неудачно, так что где-то на небесах меня ждут мои старшие братик и сестренка. Третий заход случился, когда матушке было уже двадцать семь, по советским меркам возраст для родов критический. То есть, или сейчас, или все. Первое время наблюдали в поликлинике Октябрьской железной дороги, а когда дело запахло керосином – закинули на сохранение в роддом Смольнинского района. Повторялась ровно та же история, что и с моими старшими братом и сестрой: у матушки во время беременности отказывали почки, начинался отек и избыток жидкости убивал плод.

Как уж там над маманей колдовали, как нас обоих удерживали на этом свете – не знаю. Где-то в начале сентября тысяча девятьсот шестьдесят девятого матушку по ее же просьбе отпустили из роддома. Сентябрь выдался теплым, за окном красота, а ты сиди в палате и дыши этой хлоркой? Упросила, отпустили. Но строго-настрого наказали: как только легкое недомогание – звони в «неотложку» и говори, чтобы везли в Смольнинский роддом!

Вызывать неотложку пришлось через неделю. Матушка решила сходить в баньку, аккурат в двух шагах от Смольного. Это сейчас на этом месте стоит здание Областного исполкома, а до семьдесят восьмого года там была одна из старейших питерских бань. Сходила матушка в парилку, до общаги на Красного Электрика решила пешочком прогуляться, благо недалеко и ветерок на улице такой приятный… Ну и прогулялась. К вечеру температура и подозрение на пневмонию. Соседки по общаге вызвали «неотложку», приехала бригада с какой-то грымзой во главе. Матушка, как велено, кричит «Меня в Смольнинский роддом надо!» А грымза в ответ «Она еще тут командовать будет!» И уволокли в родильный дом Калининского района, который в тот день был дежурным. Где матушку видели первый раз в жизни.

Опять же, не знаю деталей, но матушкина простуда дала новый оборот всем болячкам. Срок на тот момент был семь месяцев, шансов на сохранение не было никаких и было решено делать кесарево сечение. Мол, вытащим, а там посмотрим.

Как там со мной было – извините, не помню. И матушка не в курсе. Прямо из операционной меня утащили в детскую реанимацию, потом зафутболили в «аквариум» – специальная камера для недоношенных.

А матушка запросто могла уйти, и не один раз. Первый раз во время операции. Анестезиологи что-то пролопушили и мать проснулась у них на столе, с разрезанным животом. Хорошо, вовремя заметили…

Второй раз сразу после операции, когда наркоз отошел. Мать рассказывала:

– Лежу в палате одна. Свет в палате выключен и только из коридора лампочка малость освещает. За головой как темный занавес. И чувствую, меня в эту темноту начинает затягивать, будто кто-то койку туда плавно так катит. Вот уже темнота лоб закрыла и к глазам подбирается, потом дальше. И вдруг я понимаю, что если до сердца дойдет – все, конец. И я резко села, стряхнула темноту. Отдышалась, опять легла. А глаза плохо видят после наркоза, состояние как в дремоте. И вроде как дверь приоткрылась, луч света и в этом луче женщина стоит, вся в белом, на голове вроде как круглая такая шапочка. Спрашивает: «Все хорошо?» И я бормочу «Все хорошо, нянечка, я только посплю немного»…

Что за нянечка приходила, приходила ли вообще и нянечка ли это была? Не знаю… Но вот только после этого визита мы оба пошли на поправку.

Тогда же мама пообещала крестить меня, если выживу. Вот только затянули мы с выполнением обещания аж на двадцать пять лет.

Дерево без корней

Моя матушка, Уткина Тамара Николаевна, родилась 20 января 1942-го года, в деревне Каменки Масловского (ныне Некоузского) района Ярославской области. У бабки моей, Татьяны Васильевны Груздевой, это был четвертый ребенок – старшие три пацана были рождены в разное время и от разных отцов. Потаскуха была моя бабушка, царствие ей Небесное, старушке… Отец матушкин, Николай Павлович Уткин, был человеком семейным, получил бронь благодаря высокой должности в колхозе. Что, впрочем, не мешало ему похаживать на сторону. К чести деда: от дочки не отрекался и старался по мере возможности помогать. Вот только все, что дед передавал бабке на содержание дочери, оседало во всевозможных тайниках и шкатулках.

Тут надо сказать, что до большевистского переворота Некоузский район вообще и Каменки в частности были помещичьими угодьями целого букета дворянских родов. Когда-то там жили Сухово-Кобылины, Морозовы, Волконские, Голицыны, Куракины, Мусины-Пушкины, Соковнины… Была в деревне церковь, была школа – не приходская, светская. Да и вообще деревня была не из бедных. Поэтому и революцию там встречали не так восторженно, как это принято считать, и в колхоз людей загоняли из-под палки. Дворянские усадьбы разрушили, растащили на камни и бревна… Только сады и остались.

О том, кем была моя бабуля и ее родители при царе, история умалчивает. Краем уха мать слышала, будто состояли в прислугах у помещика, а уж правда или врали люди – кто знает? Одно было ясно: бабка к крестьянскому труду привычки не имела, в поле от нее толку было меньше, чем с быка молока. С горем пополам бабку пристроили на ферму, где она не столько работала, сколько к мужикам липла…

Рожать четвертого ребенка бабка не планировала абсолютно. Залетела то ли по дурости, то ли из жадности. Когда поняла что беременна – попыталась вызвать выкидыш, убить плод в утробе. Но маманя уже тогда проявила упрямство и помирать не захотела. Родилась в срок, крепенькой и здоровой, несмотря ни на что. И продолжала бороться за жизнь, поскольку бабка вознамерилась уморить ребенка голодом. Даже регистрировать не понесла, свидетельство о рождении выдали только через год, когда стало ясно, что избавиться от девчонки не получится. При оформлении свидетельства бабуля наврала, что прежний документ утерян и дату рождения указала первое апреля. Таким образом у мамани аж два дня рождения…

Так и жила маманя на подножном корму. В доме с голодухи мыши вешались. Бабка тайком от детей что-то жевала, изредка перепадало и двум средним братьям. Старший, Иван, на фронте воевал… За тунеядство бабку поперли из колхоза, лишили огорода. Чем люди жили? Не знаю…

Спас ребят старший брат. Вернувшись с фронта инвалидом (осколочное ранение правой руки), Иван устроился сторожем на почту. Один раз чуть не убили – кто-то ляпнул, что на почте большая сумма денег, трое мужиков решили почту ограбить. Одного Иван подстрелил, а пока винтовку перезаряжал ему топором по голове и врезали. Хорошо, что обухом и удар вскользь пришелся.

Какое-то время вчетвером жили на зарплату и пенсию Ивана. Бабка при этом регулярно обирала отцов детей, но деньги оседали в кубышке. Потом Иван женился, перебрался в собственный дом и забрал сестренку к себе, в качестве няньки… Это дало матушке возможность не только выжить, но и закончить семилетку. После чего поработала в колхозе до шестнадцати лет, получила паспорт и удрала из деревни куда глаза глядят.

К тому времени бабка довела до самоубийства одного из средних сыновей – его нашли повесившимся в сарае. Продолжала перебиваться случайными заработками, ходила в таком тряпье, что нынешние бомжи побрезговали бы. А когда грянула реформа 1961-го года Таня Груздева, к удивлению всей деревни, приволокла менять здоровенную кипу денег.

Это было последнее, что узнала матушка о своих близких… Что и как было потом она не узнавала, в Каменки не ездила, не писала ни разу.

Обрублены корни.

Профессионалы

Эту главу я написал летом две тысячи одиннадцатого года, когда затонул теплоход «Булгария».

Некоторое время назад, когда фрегат «Штандарт» едва не заперли на Неве, угораздило меня на сайте газеты «Деловой Петербург» схлестнуться с мореманами из Академии имени Макарова. Морячки, ни разу в жизни не видевшие ни самого «Штандарта», ни чертежей фрегата, дружно клеймили идиотов-энтузиастов, которые на своих дровах лезут в открытое море, наплевав на безопасность. Потому, мол, правильно этому домострою документы не дают.

У «Булгарии» были все необходимые документы, судно (согласно документам) соответствовало всем нормам безопасности и руководил командой профессиональный капитан. Тем не менее, «Булгария» на дне Волги, водолазы подняли более полусотни трупов, а завтра день траура по погибшим…


Профессионализм… Очнитесь, люди, откуда у нас профессионалы? Хрен знает сколько лет существования Советского Союза специальность получали не по призванию, а по престижности. А если в престижный ВУЗ не поступил, то подавай документы куда попало. Лишь бы студент, лишь бы диплом. Лишь бы не в армию… В итоге по бумажкам специалистов было до фига, а работать некому.

Вот, например. Матушка моя, когда из деревни удрала, прикатила в Волховстрой. Быстренько закончила курсы, получила бумажку, удостоверяющую, что «Уткина Т. Н. успешно сдала экзамен про специальности попар». Жаль, с переездами потерялась та бумажка, сейчас бы отсканировать, народ повеселить… Вместе с веселой бумажкой маманя получила распределение, выпало ей быть коком на речном буксире «Воинов». Маленькая такая калоша, команда полтора десятка молодых раздолбаев. Тягали баржи по Волхову туда-обратно. Чтобы в Ладогу высунуться – ни-ни! Только по реке. Но и на реке порой в переплеты попадали.

Как-то раз наблюдали такое дело. Стояли они в очереди перед плотиной, ждали когда шлюз их поднимет. Перед «Воиновым» шел однотипный буксирчик, у которого приключилась фигня с машиной – напрочь отказал средний и малый ход. Могли работать либо «полный вперед», либо «полный назад». А тут надо в шлюзовую камеру войти, скорость так рассчитать, чтобы по инерции вкатиться и «полным назад» успеть застопориться, не раздолбав шлюз к едреней фене. Видать, капитан буксирчика так увлекся расчетом скорости, что про руль не сразу вспомнил. И скулой в бык, в опору моста, со всего маху впечатался, только треск пошел.

Экипаж «Воинова» все это время в рубке торчал. На палубу почему-то выходить запрещалось, вояки, которые шлюз охраняли, сразу орали «не высовываться». Маманя, соответственно, тоже с мужиками время коротала. Когда буксир быка поцеловал и речники заговорили о трудности прохождения створа, капитан Володя поделился:

– Фигня. Там сильное течение, справа налево. Я всегда целюсь носом в правый бык и потом чуть-чуть даю лево руля. Течение само в центр между быками выносит.

Потом еще и на практике показал, когда дождались своей очереди…


Прошел месяц. Капитан Володя получил назначение на новое судно, капитаном «Воинова» сделали какого-то старого козла, до этого болтавшегося в вечных помощниках. Старик на радостях устроил грандиозную попойку. Квасил экипаж трое суток. Без отрыва от производства. То есть, буксир двигался за очередной баржей. Но между буксиром и баржой стояла Волховская плотина.

Экипаж, напомню, во главе с капитаном квасил третьи сутки. То есть, их и так штормило. А тут еще на Волхове волнение началось, штормовое предупреждение. В рубке два тела, капитан и стармех, окончательно выпали в осадок. А машина работает полным ходом и плотина гораздо ближе горизонта. Тело капитана мужественно попыталось взять штурвал, но по причине шторма не могло разглядеть не только шлюз, но и плотину.

Единственным трезвым человеком на борту оставалась Тома Уткина. Поскольку перспектива раздолбаться в хлам из-за пьяных идиотов Томе не улыбалась абсолютно, то пришлось срочно брать ситуацию в свои руки. То есть, браться за штурвал. Вспомнила слова Володи-капитана, нацелила нос на правый бык и чуток лево руля дала. Хорошо, что стармех вовремя сообразил ход переключить и старого козла закинуть в дальний угол рубки. Тот все пытался оттащить Тому от штурвала… Так в шлюзовую камеру и вкатились.

Когда закрылись ворота шлюза и прекратилась качка, тело капитана дорвалось таки до управления. По уму нужно было пришвартоваться. Но поскольку капитан упорно заруливал куда-то не туда, «Воинов» в процессе подъема болтался по шлюзу как цветок в бочке. В целом поднялись без потерь, хотя пару раз кормой в стенку впечатались ощутимо.


Подобных случаев тогда было до фига. А сейчас еще больше. Пару лет назад на Ладоге экскурсионный теплоход заработал пробоину и сел на мель. Как потом показали пассажиры: команда квасила с момента отплытия от Речного вокзала.

Профессионалы…

А глаза-то папины!

Уволившись с «Воинова», матушка устроилась прачкой в ясли-сад строительного треста 46. При яслях и комнатушку дали, прямо в этом же здании. С одной стороны: все лучше, чем общага с кучей соседок по комнате, да и на работу далеко ходить не надо. А с другой… В законный выходной, а то и посреди ночи запросто могли выдернуть в группу. «Тома, присмотри тут, пока я сбегаю…» Матушка особо помыкать собой не давала, норов такой – где сядешь, там и слезешь. Но и постоянно отказываться тоже было нельзя. Что с работы выпрут невелика беда, а вот без крыши над головой оставаться не хотелось.


К концу 1962-го года детвора настолько привыкла к мамане, что считала тетю Тамару самой любимой нянечкой. Все секреты, обиды и радости первым делом рассказывались тете Тамаре. Как раз под Новый 1963-й такая история случилась.

Детский сад готовился праздновать Новый год. Мамы спешно шили праздничный наряды, воспитатели украшали комнаты, детишки разучивали стихотворения и песенки. Не хватало только одного – Деда Мороза.

Как уж оно так вышло, мне неизвестно. Может, денег на оплату профессионального артиста не хватило. А, может, в те года еще не существовало такой службы? Не знаю. Просто факт: искали Деда Мороза по всему стройтресту. В конце концов, удалось уговорить отца одной девочки. Наташе решили не говорить, что ее папа будет на елке Дедом Морозом, да разве ж в бабском коллективе какой-то секрет сохранишь? Кто-то проболтался. Наташа сперва огорчилась, а потом ей стало интересно: как же это ее папа Дедом Морозом будет?


Новогодний утренник удался на славу. Ребятишки плясали и веселились, Дед Мороз раздавал подарки, мамы и воспитатели хлопали в ладоши. И все гадали: узнала Наташа своего отца или нет?

Выступление Наташи должно было завершать утренник, специально для нее подобрали стихотворение волховского поэта Александра Шибаева. Вышла снежинка Наташа к елке и звонким голосом прочитала:

К нам на елку – ой-ой-ой!

Дед Мороз идет живой.

– Ну и дедушка Мороз!..

Что за щеки!

Что за нос!..

Борода-то, борода!..

А на шапке-то звезда!

На носу-то крапины!

А глаза-то… папины!

На последней строке Наташенька повернулась к Деду Морозу и с озорной улыбкой погрозила пальчиком. «Узнала, узнала!» прошелестело среди зрителей.

Праздник закончился. Матушка отправилась в раздевалку, помочь ребятишкам переодеться. Возле своего шкафчика сидела Наташа и горько рыдала.

– Наташа, что ты? Обидел кто?

Наташа, всхлипывая и размазывая слезы по щекам, обернулась на голос:

– Тетя Тамара… Мне сказали, что Дед Мороз мой папа… А он настоящий!

Матушка присела рядом, обняла девочку, вытерла заплаканную мордашку.

– Не плачь. Ты сейчас тихонько подойди к комнате воспитателей и загляни в нее. Дед Мороз, наверное, уже снял свою шубу и шапку. Посмотри и потом мне скажи, настоящий он или это твой папа.

Наташа посмотрела на тетю Тамару, в глазах девочки недоверие сменялось надеждой. Затем встала и, крадучись, вышла…

Спустя минуту в раздевалку донеслось радостное:

– Папа!

Я больше не буду

В феврале 1963-го матушку официально перевели на должность няни-уборщицы.

По сути: запись в трудовой книжке была лишь формальностью. Как я уже сказал выше, ребятишки давно уже считали тетю Тамару нянечкой.

Был среди ребятишек мальчик Сережа. Мальчик как мальчик: иногда озорник, иногда вредина, иногда само послушание. Была у Сережи одна слабость: он невероятно любил жареную колбасу. Нет, конечно всякие там конфеты и прочие сладости он тоже любил. Но если бы перед ним поставили поставили тарелку с конфетами и тарелку с жареной колбасой и предложили выбрать что-нибудь одно – Сережа выбрал бы колбасу, не колеблясь ни секунды.

К сожалению, в яслях жареную колбасу давали нечасто. Можно сказать даже: редко давали. Но в один весенний мартовский день на обед приготовили жареную колбасу с гарниром из гречневой каши. Из кухни доносился такой аппетитный аромат любимого лакомства, что у Сережи невольно текли слюнки и он ждал обеда как… Да как никогда в своей жизни!

Наконец группу позвали обедать. Сережа вприпрыжку помчался к столу, на котором уже стояли тарелки. Но вместо колбасы в тарелках оказался совершенно нелюбимый суп.

Портить аппетит невкусным супом Сережа отказался наотрез. Уж как тетя Тамара не уговаривала, не убеждала, что суп нужно кушать – Сережа мужественно стоял на своем и ждал, когда принесут колбасу.

Но колбасу Сереже не несли. Все ребятишки давно уже съели первое и получили свою порцию колбасы с гречкой, а перед Сережей продолжала стоять тарелка с ненавистным супом. От такой несправедливости Сережа разозлися пуще прежнего. И когда вредная тетя Тамара опять поднесла к его лицу ложку с супом, Сережа что есть силы ударил нянечку по руке.

В группе сразу стало тихо. Сережа мрачно смотрел, как по столу растекаются капли пролитого супа. Тетя Тамара медленно положила ложку на стол, окинула взглядом малышей.

– Все покушали? Молодцы. Тогда все идем одеваться и гулять. Все, – матушка выдержала паузу, – кроме Сережи. Сережа будет сидеть за столом, пока не скушает весь обед.


Вскоре со двора донесся обычный детский гомон. Тетя Тамара собрала со столов грязную посуду. И лишь Сережину тарелку не стала убирать.

Сережа, нахохлившись, разглядывал простенький узор на тарелке и думал. Сперва он думал, что взрослые очень вредные и совершенно ничего не понимают. Что вкусная колбаса в сто тыщ раз полезнее любого супа. Потом Сережа стал думать, что если бы суп не был таким противным, то можно было бы его и съесть. Ведь после супа будет вкусная жареная колбаса!

«Но, – догадался Сережа, – раз после супа все равно будет колбаса, то какая разница, противный суп или нет? Это ведь как горькую таблетку запить сладким чаем!»

Дверь в группу осталась открытой. Через коридор была видна часть кухни, куда тетя Тамара унесла пустые тарелки. Сережа вдруг подумал, что зря он обидел нянечку. Поерзав на опостылевшем стуле, Сережа окончательно сдался.


Матушка на кухне протирала вымытые тарелки, когда из группы послышался Сережин голос:

– Тетя Амая! Я больше не-е буду!

Сережа так старательно тянул букву «е», что вместо «не» у него получалось «ня-а-а»:

– Тетя Амая, я больше ня-а-а-а буду!


Спустя несколько минут Сережа мужественно съел тарелку подогретого супа, мгновенно проглотил жареную колбасу с гречневой кашей, запил все компотом и помчался одеваться для прогулки.

Эхо прошедшей войны

Из яслей матушка уволилась в начале апреля. Ставшие за зиму почти родными наташи и сережи осенью должны были перейти в детский сад. Вместо них в группу придут совершенно незнакомые дети, к которым сперва нужно привыкнуть, полюбить… И – весной снова расстаться? Каждый год себе сердце рвать никакого здоровья не хватит. А работать с детьми и не любить… Наверное, кто-то так и может, а у матушки не получилось.

Устроилась в том же тресте подсобной рабочей на стройке. Выделили Томке койку в общежитии, в комнате еще пять девчат, жить можно. Летом бросили бригаду на строительство нового комбината, а там нулевой цикл – котлован роют под фунтамент да под коммуникации траншеи копают. Техники вечно не хватает, экскаваторы обещанные не дождешься, а сроки горят. Стало быть, лопаты в зубы и вперед с песнями.

Про песни не для красного словца вставил. Действительно, пели. Матушка от природы имела отличный слух, голос был красивый и сильный. Когда запевала, народ сбегался послушать. Иной раз даже не верили, что Томка Уткина поет. Думали: радио кто притащил…


Вот так с песнями и копали землицу неподалеку от станции Волховстрой. Пока матушка однажды не колупнула какой-то камень. Камень под ноги скатился, а за ним железяка какая-то. Здоровенная такая ржавая чушка. Работавший рядом мужик как только эту железяку увидел, матушку за шкирку из траншеи выкинул, словно котенка. Сам следом выскочил:

– Томка, беги в контору, пусть саперов вызывают!

То ли бомба, то ли снаряд. Тогда спрашивать некогда было, а сейчас уже не угадаешь. Народ с участка тут же убрали, стройку оцепили. Саперы несколько дней обследовали зону строительства, нашли еще несколько «подарочков». Отвозить на полигон не рискнули – слишком сильно проржавели снаряды или бомбы в волховских болотистых землях. Решили взрывать прямо на месте. Жилых строений тогда поблизости не было, построить еще ничего не успели, а воронку и закопать можно.


Незапланированные выходные народ проводил кто как. Кто к родным укатил, кто в Ленинград гулять усвистел, кто на танцы убежал… Матушка решила никуда не мотаться, а завалиться в койку с книжкой. Только сперва ноги помыть надо.

С удобствами в общежитии было не очень: уборная во дворе, а про душ или ванную только мечтать приходилось. Ну, да где наша не пропадала? Вскипятила в чайнике воды, в тазике холодной разбавила. Поставила тазик у окна, стул рядом. Лето, теплынь, окно открыто настежь. Полное совмещение полезного с приятным: мытье ног на свежем воздухе. Опять же, вид из окна красивый. Вечерело уже, на небе легкие облачка, от заката самыми разными цветами играют.


И тут на фоне этого мирного неба медленно и беззвучно вырос громадный черный гриб. Как в кино, про ядерную войну. Только на самом деле. Потом в окно ударила горячая волна, грохот донесся страшный. Будто отголосок той войны.


До сих пор нам война аукается…

Так проходит земная слава

Вспомнил еще одну историю, которую матушка рассказывала.

Значит, дело было еще до моего рождения, году примерно в 1967-м. К тому времени занесло ее на железную дорогу: в феврале 1966-го года стала Тамара Уткина путевой рабочей.

А что такое «путевой рабочий» на советской железной дороге? По сути: ломовая лошадь. Где-то в сети лежит видеоролик с импортным шпалоукладчиком. Машина сама старые шпалы выдергивает, новые кладет и гравием засыпает. Мужикам с лопатами остается только гравий разровнять, красоту навести. Лепота!

Нет, конечно в Советском Союзе механизация труда тоже присутствовала. В кинохронике времен строительства БАМа очень любили показывать отечественные шпалоукладчики. Беда в том, что этих укладчиков катастрофически не хватало, да и предназначались они для строительства новых дорог. Для ремонта же не годились совершенно… Поэтому текущий ремонт (замена прогнивших шпал и выработавших ресурс рельсов) производили шпалоукладчики модели ОРБ-50, что означало «обыкновенная русская баба, грузоподъемность до 50 кг».

Кстати! Примерно в том же 67-м году пришла в матушкину бригаду новенькая. Совсем девочка, то ли узбечка, то ли таджичка, уж не помню. Несмотря на юный возраст и совершенно неподходящую для тяжелой работы конституцию, новенькая старалась работать наравне со всеми, поблажек не просила.

Где-то через месяц, во время обеденного перерыва, девчушка подошла к мамане, глаза испуганные:

– Тамара, у меня почему-то из пупка течет…

Матушка тут же погнала девчонку в санчасть. Точный диагноз не знаю, а попросту говоря – надорвалась девочка. Пришла из санчасти с больничным листом. Матушка тут и спросила какого лешего этой восточной красавице не сиделось дома.

– Хотела колыбель революции посмотреть…

Маманя как рявкнет:

– Дура! Тебя эта колыбель в гроб загонит! Собирай манатки и езжай домой!

Девчонка так и поступила. Что уж там с ней дальше было – нам того не ведомо. А маманя продолжала таскать шпалы с рельсами, пока не забеременела и не перевели на легкий труд.

А вы говорите – техника…

Но это так, к слову. История совсем о другом.

Как-то раз погнали бригаду проверять отдаленный участок. Подогнали дрезину-«пионерочку», загрузили людей с инструментами, сзади еще дефектоскоп прицепили. И завезли к лешему на выселки. Всю бригаду поставили стрелку перебирать, а маманю и еще одного мужика отправили в пешее путешествие по шпалам с дефектоскопом в компании.

Значит, если кто не в курсе. Дефектоскоп это такая инструментина для диагностики железнодорожных путей. Устанавливается на небольшую двуосную тележку, которую нужно катить по путям. В процессе движения прибор фиксирует исправность путей – состояние рельс, расстояние между ними и т. д. Тележка довольно тяжелая, поэтому отправляли с ней обычно двоих. Катить-то можно и одному, но ежели на пути нарисуется поезд, то снимать дефектоскоп с рельс и ставить обратно лучше вдвоем.

Начальство, распределив объем работ, умотало на «пионерочке» по своим делам. Матушка с Федей Захлевным (так мужика звали) дефектоскоп наладили, покатили. А дело было летом, но с погодой не повезло. Выдалось типичное питерское лето, холодное и вечно плачущее дождем. Но деваться некуда. Идут, толкают тележку перед собой, сами прислушиваются – не идет ли встречный? Поезд от столкновения с тележкой не пострадает, разве что краску поцарапает. А за дефектоскоп из зарплаты придется платить. Бывали случаи.

Но поезда не слышно, только ворона где-то в деревьях каркает. Молча идти скучно, матушке потрепаться захотелось. Только рот раскрыла, Федя на нее шипит:

– Тихо!

Маманя язык придержала, уши навострила, вперед смотрит. Нет поезда, не видно и не слышно ничего. Только ворона каркает.

– Федь, да нету там…

– Тише, говорю! Слышишь?

Опять прислушалась. Все те же дождь и ворона. Матушка в удивлении на Федю уставилась, а тот упорно что-то слушает.

– Что ты ваньку валяешь? Ничего я не слышу!

Федя выдержал паузу, дождался, когда ворона выдаст очередное «кар» и восхищенно прошептал:

– Людка Зыкина поет!..


Наверное, кто-то из читателей возмутится: как можно так неуважительно о великой певице, которой уже нет в живых… Ребят, я ведь не зря несколько раз указал время действия. В конце шестидесятых Зыкина была в зените своей славы, ее песни звучали со всех сторон.

А вспомнил я эту историю потому, что сейчас слишком часто говорят о всенародной любви к некоторым персонам, умершим или ныне здравствующим.

Как говорили когда-то в FIDOnet: отучаемся говорить за всех.

Баба Оля

Раз уж про войну вспомнили, расскажу еще одну историю.

Работала на Московской Сортировочной баба Оля. Угрюмая, необщительная «на гренадера деланая» особа, предпенсионного возраста. Обращение к себе «тетя Оля» или «баба Оля» не терпела. Матушка по простоте своей душевной как-то окликнула:

– Тетя Оля…

Ольга тут же в ответ рыкнула:

– Какая я тебе тетя?

Матушка улыбнулась удивленно:

– А кто же ты?

Ольга только рукой махнула. Потом кто-то из бригады по секрету поведал, что Ольга «двуснастная»: гермафродит, с мужским и женским комплектами половых признаков. Вот уж воистину как в песне «я и баба, и мужик»… Характер у Ольги был нелюдимый, держалась всегда особняком. Исключением была моя матушка, с которой у Ольги сложились полуприятельские отношения. Вот матушке баба Оля и рассказывала:


когда война началась, Оля с семьей жила в Рыбацком. Сейчас это очередной спальный район Питера, а еще в семидесятых там самая натуральная деревня была. Деревянные домишки, колодцы, огороды… Вот прямо на огороде Олиного дома устроили огневую точку – зенитку поставили. «Денитку», как баба Оля говорила… Рядом траншею выкопали, чтобы прятаться от бомбардировок. Только гражданским в траншее укрываться не разрешали, во время тревоги прятались в большом погребе.

Первое время «денитка» на огороде только смешила. Потом, когда налеты стали чаще и злее, стало не до смеха. В Рыбацком каждый день сгорал чей-то дом, кого-то хоронили… Олин дом разнесли в щепки едва ли не в первый налет. В зенитку целились, да промахнулись чуток. Только погреб и уцелел. Восстанавливать дома было некогда, да и смысла не имело – уже объявили, что население полностью переселят в Ленинград.

Незадолго до переселения фашист окончательно озверел. Рыбацкое уже не только бомбардировали, но и обстреливали из пушек. Все, кто еще оставался жив, спрятались в подполе Олиного дома. Других укрытий уже попросту не было… Единственный мужик, председатель сельсовета и коммунист с дореволюционного года, сказал:

– Молитесь, бабы. Только на Бога и надежда…


…Стрелять и бомбить закончили только с наступлением темноты. Когда вылезли из погреба, то с ужасом увидели: вокруг не осталось ни одного клочка земли, не вывернутого взрывом. Раскуроченная зенитка была наполовину засыпана землей, а на месте траншеи с боевым расчетом зияла огромная воронка.

С того дня Ольга полностью оглохла. То ли контузия, то ли что… Не знаю. Во время войны врачам других забот хватало, а после уже и Ольга свыклась с глухотой. Жила, работала… Иногда, правда, жалела, что не слышит, скучала по шелесту листьев да барабанной дроби дождя. Посидит, бывало, Ольга, поплачет, судьбу свою уродскую кляня… Бывало, и рюмочку примет. В один из таких вечеров случилось нечто. То ли по дороге с работы домой, то ли еще как, но угодила Ольга в сплошнейший туман. Прям как молоко в воздухе, ни вперед не видать, ни сзади. Вышел из тумана старичок, подошел к Ольге и говорит:

– Ты, дочка, не горюнься, вернется к тебе слух…

И точную дату назвал.

Ольга так обалдела, что слышит голос старика, что даже не заметила куда тот ушел. И туман тут же рассеялся…

Прошло года два, наверное. Ольга про случай на дороге забыла напрочь. Мало ли что привидится? Отработала очередную «черную» субботу, пришла домой и свалилась в постель, как убитая.

А в воскресенье утром вскочила с кровати как от взрыва! В открытое окно врывался колокольный звон стоявшей неподалеку церквушки.


Вернулся слух. Точно в тот день, про который старичок говорил.

Батя

Если верить паспортной базе Санкт-Петербурга, то батя мой уже прописался в мире ином. Не значится в Петербурге Валерий Борисович Виноградов. Правда, есть Андрей Валерьевич. Судя по возрасту и адресу – мой старший брат, который вряд ли подозревает о моем существовании. И которого я никогда не видел.

Впрочем, отца я тоже видел один раз в жизни, когда мне уже стукнуло пятнадцать. Матушке для оформления каких-то бумаг нужны были копии документов с железной дороги, по старой памяти поехала на станцию Фарфоровская, где когда-то была контора с бухгалтерией. Ну и меня прихватила, благо лето, каникулы и хорошая погода.

Конторы на старом месте не оказалось. Крепкие молодцы снисходительно объяснили, что все начальство давно уже перебазировалось на Московский вокзал, там все архивы. А здесь теперь охранная зона и посторонним шляться не следует. Даже если вы тут когда-то работали. Так что, мамаша, топайте-ка вы к платформе от греха подальше.

Матушка, у которой явно свербело желание побродить по местам боевой молодости, взяла курс на платформу. И буквально через десяток шагов мы нос к носу состыковались с невысоким лысым мужичком предпенсионного возраста. Увидев маманю мужик остолбенел. А по матушкиному «Твою мать, Виноградов!» я сумел догадаться, что судьба свела нас с моим отцом.

Если вы ждете слезливой сцены в духе бразильских сериалов, то напрасно. Романтической встречи не получилось. Батя, которого встреча застала врасплох, окончательно растерялся от матушкиного «приветствия». Вряд ли он ожидал, что маманя спустя столько лет бросится ему на грудь и возрыдает. Но «Твою мать, Виноградов!» не лезло вообще ни в какие ворота. Если у бати и были когда-то какие-то мысли как он встретится с бывшей возлюбленной, то такого сценария он представить не мог. Маманя тем временем запалила «беломорину» и, кивнув в мою сторону, спросила:

– Как сын?

Батя, смотрясь в меня как в зеркало, пролепетал:

– На тебя похож.

Я в беседу родителей благоразумно не вмешивался. Впрочем, на этом беседа и закончилась. Матушка на прощание выдала что-то не слишком цензурное, батя мучительно искал какие-то слова. Не нашел. Так и разошлись…


Может, зря я тогда промолчал. Только у меня от неожиданности тоже все слова повылетали. А это «на тебя похож» и вовсе будто стеной встало. Мол, вы тут сами по себе, а мое дело сторона. Долго я потом ему эти слова простить не мог. Ну чего сдрейфил? Ведь с ножом к горлу никто не приставал, алиментов никто не требовал. Формально у меня в свидетельстве о рождении вообще отец не значится. Прочерк.

Но жизнь не кинопленка, обратно уже не отмотаешь. Батя вторично от меня открестился. Первый раз был в далеком семьдесят втором. Смалодушничал тогда батя: сперва матушку в роддоме навещал, встречал нас при выписке. И когда мать первый раз принесла меня в контору, батя мужикам меня показывал:

– Смотрите, какой у меня сын!

Деньгами помогал. Был случай, когда мать со мной на руках целый месяц просидела, по справке неоплачиваемой. Не брали в ясли по каким-то медицинским показателям, а одного не оставишь, не с кем. Месяц прошел, ни одного рабочего дня, к расчету получать нечего. А батя на свой страх и риск матушке весь месяц как полностью отработанный закрыл… За такие дела по башке могли настучать крепко, полетел бы не только батя, но и пара мужиков над ним, которые ведомости подписывали.

Может, так бы и жили, да то ли кто-то где-то что-то наговорил, то ли батя чего-то не так понял. В общем, будучи малость под газом батя прискакал в подсобку стрелочниц и начал орать:

– Что ты на каждом углу плетешь, что это мой ребенок?

Маманя от такой постановки вопроса малость прифигела:

– А чей же он?

Произошла короткая словесная перепалка, в которой обе стороны предпочитали орать, а не слушать. Так и доорались…

Потом батя пытался пойти на мировую, но матушка не простила.

А теперь, видимо, и прощать некого…

Моя первая фотография

Один год и три месяца. На снимке розовощекий бутуз вцепился в диск телефона. Матушка рассказывала: привела в фотографию, а там этот телефон. Я как его увидел, так забыл про все на свете. Фотограф и так меня звал, и эдак, чтобы на камеры обернулся… Все без толку. Только когда матушка несколько раз пальцами щелкнула, я обернулся на знакомый звук, хохотнул и тут же опять в телефон уткнулся. Фотограф момент чуток прозевал и на снимке осталась лишь тень улыбки.

Фотография была сделана перед плановой госпитализацией Нужно было устраивать меня в ясли, однако анализы крови показывали повышенное РОЭ. Чтобы понять причину плохих анализов, меня направили в больницу.

В больницу родителей не пускали под предлогом карантина, обычная практика того времени. Передачу отдали – и идите, мамаша, не отвлекайте.



Так продолжалось около месяца. А потом в общагу, где мы тогда жили, пришла женщина и сказала одну только фразу: «Ты чего тут сидишь, у тебя там сын умирает!»

На отделение мать пробивалась буквально силой. Не пускали! «Мамаша, ребенок только что уснул, вы его разбудите»… Ну, благо шпалы на железной дороге таскала, руки сильные, набежавших теток просто расшвыряла по сторонам. Прорвалась в палату, а там такая картинка – абсолютно голая кровать, ни подушки, ни одеяла, ни простыни. Только клеенкой матрас накрыт. И форточка настежь. В феврале!!! В углу кроватки скорчился от холода я, в одной рубашонке, хотя пеленок-распашонок мать туда перетаскала груды. Белье потом так и пропало, все сперли… Видимо, я от холода и голода наорался и стал засыпать уже просто от усталости.


Уверен: если бы я тогда не загибался в прямом смысле этого слова, то мать больницу разнесла бы по кирпичику. Но надо было спасать ребенка. Жаль, не было тогда возможности сфотографировать для сравнения. За несколько недель пребывания в больнице от краснощего бутуза осталась едва ли половина. Матушка меня в охапку подхватила, закутала в свое пальто… Настояла на переводе в теплый бокс, врач откуда-то нарисовался. Утром подтвердилось: двустороннее воспаление легких. И, вдобавок, сильнейшее косоглазие, левый глаз ушел к переносице. До конца выправить не удалось и бинарное зрение отсутствует напрочь, всякие там 3D киносеансы не для меня.

А с пониженным РОЭ потом разобрались средствами народной медицины. Пару недель брусничные морсы попил – и вскоре уже осваивался в яслях.

К барскому столу

С детским садом было связано несколько историй, одну из них напомнил недавний скандал:

в июне 2012-го года на питерском международном экономическом форуме ради увеселения очень важных гостей соорудили живые скульптуры из детишек дошкольного возраста. Народ, естественно, возмутился. В защиту устроителей этого идиотского перформанса выступила г-жа Агапитова, которая по статусу должна защищать интересы детей. Затем еще защитники подтянулись. Общий тон защиты: затея имеет сомнительное культурное значение, но детишек никто не мучал, они тихо сидели на табуреточках, дули на водичку и их самих «это все прикалывало».

В советские времена детей тоже таскали по поводу и без повода. Я сам пару раз в подобных мероприятиях участвовал. Про одно хочу рассказать.



Дело было весной тысяча левятьсот семьдесят пятого года. А именно – 22 апреля, когда все «прогрессивное человечество торжественно отмечало сто пятую годовщину со дня рождения вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина». Мне в ту пору аккурат пять лет было. Очередная пятидневка в надоевшем уже детском садике. Кто не знает, что такое пятидневка: это когда тебя в понедельник утром сдают в садик на ответственное хранение, а забирают в пятницу вечером.

Поскольку садик ведомственный, Октябрьской железной дороги, матушку заранее предупредили: будет праздничное мероприятие, нужно с Сережей парадную форму оставить. Белая рубашечка, черные шортики, белые носочки. Что матушка и сделала…

После тихого часа группу обрядили в парадную униформу, сверху набросили пальтишки и загрузили в автобус. Привезли на большую площадь, посреди которой стоял большой дядька в плаще. Вокруг куча народу, пионеры в красных галстуках с цветами. Нам тоже вручили по красной гвоздике и выстроили перед пионерами. Предварительно сняв пальтишки.

Представляете себе картину маслом? Два десятка дошколят, в рубашечках и коротких штанишках, в летней обуви. В апреле месяце.

В это время матушка по каким-то причинам приехала в детский сад. То ли она отгулы взяла, то ли по состоянию здоровья, не помню уже. Просто факт: выдалась возможность побыть дома вместе. Приходит мама в группу, а там пусто. Матушка первым делом метнулась к шкафчику с вишенкой, где мои шмотки лежали. Все теплые вещи на месте, кроме пальто. И ребенка нет.

Что там было и какими словами матушка крыла весь персонал детского сада, я не знаю. Матушка не рассказывала.

Сколько времени мы торчали на этой площади с цветочками, не знаю. Помню только, что сначала весь покрылся гусиной кожей и было очень скучно. Потом вдруг сильно захотел в туалет. Тетеньки-воспитательницы нам иногда разрешали попрыгать. Потом велели добежать до статуи большого дядьки и положить цветы. Стало тепло и весело. После этого нас сразу загрузили в автобус и повезли обратно в детский сад. Где меня встретила чем-то очень расстроенная мама.

Всю дорогу домой я рассказывал маме как было интересно ехать на автобусе и бежать с цветочком к статуе. Мама почему-то хмурилась и не понимала моего восторга.

А потом я заболел. Сильнейшая простуда обернулась очередным воспалением легких.

Что дарить на 23 февраля?

Науке доподлинно неизвестно, в каком году и какая именно дама впервые подарила мужчине носки. Статистика утверждает, что уже в первом квартале 1922-го года советская торговля отрапортовала о перевыполнении плана продаж чулочно-носочных изделий. Но от знакомого историка я слыхал, будто в одной из берестяных грамот, найденных в Новгороде, местный писарь докладывал князю о муже, который жену свою побил за то, что она ему третий год подряд носки дарит. Имена супругов в грамоте не указывались…

Врут, наверное, и статистика, и историк этот. А вот что знаю наверняка:

в феврале года 1974-го мужская часть коллектива железнодорожников дистанции Ленинград-Московская в очередной раз напряглась в ожидании праздничных подарков. Обычно подарками занималась местная профсоюзная лидерша Заничева, у которой фантазии хватало ровно на покупку носков. И, чтобы не повторить проступок новогородского мужика, работяги упросили матушку мою составить Заничевой компанию. Чтобы, значит, внести творческое начало в процесс выбора подарков.

Матушка выпендриваться не стала, сразу согласилась пройтись по магазинам. Все лучше, чем на стрелках лопатой махать да шпалы таскать. Пошли.

А как раз незадолго до этого открылся новый универмаг на проспекте Славы, «Купчинский». От Сортировочной рукой подать. Матушка Заничеву и подбила – зачем, мол, тащиться в Гостиный двор, когда вон какой магазин под боком? Уговорила, пошли.

Пришли в универмаг, Заничева привычно начала поиск носков. А матушка тут ее и тормознула:

– Что ты все время носки им покупаешь?

У той аж глаза на лоб полезли:

– А что же еще мужикам дарить?

Тут надо сказать, что бюджет складывался из расчета три рубля на нос. То есть, на одного мужика полагалось подарков на трешку. Стоимость носков в те времена уже не вспомню, но явно дешевле выходило. Как уж там Заничева бюджет пилила, мне того неведомо, быть может, что-то в кармане и оседало. Да и шут бы с ней, не в деньгах же дело, а в отношении!

И тут матушка углядела в хозяйственном отделе маленькие пластмассовые ракеты. Термометры комнатные в виде ракет. Красивая и полезная в хозяйстве вещь, да еще и по цене удачно вписывалась – от трешки еще оставалось денег на праздничную открытку и сто грамм конфет. Правда, на всех ракеток не хватило, но матушка и тут не растерялась, подобрала подходящий сувенир…


Прошло лет, наверное, восемь. Матушка давно уже уволилась с железной дороги и работала в психоневрологическом интернате. Как-то в конце лета поехали мы в ДЛТ, покупать мне школьную форму. И нос к носу столкнулись с незнакомым дядькой. То есть, для меня незнакомым, а матушка-то его хорошо знала – как раз один из тех мужиков оказался. Слово за слово, вышли на улицу перекурить да общих знакомых вспомнить. Я неподалеку стоял, чтоб дымом табачным не дышать, не портить вкус мороженого крем-брюле. Под конец разговора дядька сказал:

– А помнишь градусники-ракетки, что ты нам на двадцать третье февраля покупала? До сих на комоде стоит!

Белы Куна, 8

Много лет матушка работала на железной дороге. Там с отцом моим познакомилась, меня соорудили. Долгое время мотались по общежитиям, потом дали комнатку в одноэтажном деревянном доме, у железнодорожного разъезда станции Петрославянка. Эти четыре домика и по сей день стоят. Типичное деревенское жилье: каждый дом разбит на две половинки, в каждой половинке по две комнаты и кухне. Отопление печное, на зиму выделялось энное количество кубометров шпал вместо дров. Вода из колонки, удобства во дворе, газ привозной… В общем, жить можно, вот только дома наши располагались в непосредственной близости от железной дороги. Хоть и талдычили нам взрослые, что от рельс нужно держаться подальше – все равно ведь лезли. А тут еще подошло время мне в школу идти. Школа в поселке по другую сторону железнодорожных путей, черт знает сколько верст пешкодралом. Ни надземного, ни подземного перехода там нет до сих пор, поэтому вероятность попадания малолетнего балбеса под поезд довольно большая. Так что матушка начала искать работу, где и жилье дадут, и школа поблизости будет.

Кто уж ей насоветовал пойти в дворники – не знаю. Но в один прекрасный день мы из Славянки переехали в девятиэтажку на улице Белы Куна. Было это весной семьдесят седьмого. Кто читал повесть Крапивина «Бронзовый мальчик», тот должен помнить ощущения Кинтеля после переезда в новую квартиру. Тонкие стены, над головой кто-то ходит, за окном машины носятся…

Привык, освоился. Осенью пошел в школу, не без приключений – аккурат в конце августа крепко простудился и месяц провалялся дома. Так что учебный год начался с октября.

Беда шарахнула в начале семьдесят девятого. Очередная простуда обернулась тяжелым воспалением, которое районная врачиха в упор не хотела замечать. Раза три меня выписывали в школу с температурой под 39. Из школы несколько раз заявлялась делегация, грозившая отчислить за прогулы. Матушка с ног сбилась, разрываясь между работой и мной. А я ослаб уже до такой степени, что самостоятельно до туалета дойти не мог.

Выручила мать моего тогдашнего друга, Андрюшки Сафронова. Людмила Степановна, царство ей небесное, под свою ответственность забрала меня к себе, в педиатрическое отделение больницы. Название не знаю, помню, что рядом с Волковым кладбищем. Провалялся я там ровно два месяца. Выяснилось, что у меня запущенный гайморит и, если бы еще чуток потянули резину, то или на тот свет, или в психоневрологический интернат, пациентом. Слава Богу, обошлось…

А Людмила Степановна Сафронова спустя год умерла от рака крови. Я все чаще думаю, что моя жизнь куплена ценой ее смерти…

Тем временем у матушки начались проблемы на работе. Несколько раз всю бригаду лишали премии, полностью или частично. Просто так, без объяснения причин. Несколько человек, включая маманю, накатали жалобы в профком. Устроили собрание, на котором авторам жалоб приписали все смертные грехи, от пьянства на работе до прогулов. Стадо, именуемое трудовым коллективом, промычало… Извините, проголосовало за решение профкома – строгий выговор с занесением в трудовую. Стало ясно, что спокойно работать не дадут, нужно искать другую работу. В это время в школу и детскую комнату милиции пришла пачка анонимок, где в самых ярких тонах расписывалось, что мать алкоголичка, что я без присмотра болтаюсь целыми днями по дворам и прогуливаю школу. Благодаря этим анонимкам у моей матушки случился первый инфаркт. Было ей тогда тридцать шесть лет.

Я хорошо помню тот день. Мы играли у Андрюшки в солдатиков, разыграли целую баталию. Их квартира и сейчас находится на четвертом этаже соседнего дома, из окон хорошо виден наш подъезд. Я видел, как возле подъезда стояла пожарная машина, потом еще и «скорая» подкатила. Еще подумал: к кому бы это? Оказалось, к нам. Мать ждала когда я приду от Сафроновых, решила картошки на ужин сварить, поставила на газовую плиту ковшик с водой. И потеряла сознание.

Дальше сплошная цепь чудес. Вода выкипела, залила огонь. По всем законам жанра мать должна была погибнуть, надышавшись газа. Спасло ее только то, что упала она не на пол, а на стоявший рядом стул. Кто-то из соседей по площадке (мы тогда жили в квартире одни) почувствовал запах газа, набрал 04. Вышибли дверь, обнаружили мать, вызвали «скорую»…

Возле раскуроченной двери квартиры меня встретила малознакомая женщина, тоже работавшая в жилконторе. Ночь в чужой квартире, в чужой кровати – и полная пустота. Впереди всерьез замаячила перспектива угодить в детский дом.

И тут очередное чудо: утром за мной пришла мама. Слабая, бледная как полотно, она все-таки упросила врачей отпустить ее домой под расписку. Как она ночью добиралась до дому это отдельный длинный рассказ…

Через день в милицию поступила новая анонимка. Некий доброжелатель сообщал, что гражданка Уткина пыталась покончить жизнь самоубийством и потому должна быть лишена родительских прав. Под этим же предлогом попытались не оплатить больничный лист. Только когда из больницы, куда увозили мать, пришло заключение, что сперва был инфаркт, а уж потом отравление газом – только тогда заткнулись… Но как только мать уволилась, сразу стали требовать освободить служебную жилплощадь.

Книги и жизнь

В двухкомнатной квартире на Белы Куна жили две семьи. В одной комнате размещались мы с матушкой, а другую отдали слесарю ЖЭКа Ивану. Аккурат в момент нашего переезда Иван отсутствовал: взяв отпуск за свой счет, укатил в родной украинский хутор. Вернулся из отпуска не один, а с молодой супругой, Тоней. Которая уже была на сносях…

История стара, как мир. Иван любил другую, девушка отвечала взаимностью и все шло к свадьбе. Если бы не Тоня, которая решила во что бы то ни стало окрутить Ивана. Во время очередного приезда, Тоня подпоила Ваньку, благо тот на выпивку был падок. А у хмельного мужика, как известно, работает только одна голова. Та, что в штанах…

Быть может, Иван и плюнул бы с высокой колоколенки на поруганную девичью честь, да только Тоня умудрилась забеременеть. И молчала ровно до того момента, когда живот на нос полез и аборт делать было поздно. Тут уж Ивану деваться было некуда. В экстренном порядке пришлось оформлять внеочередной отпуск, справлять свадьбу и забирать нежеланную супругу в Ленинград. Вскоре Тоня родила Ивану дочку, Оксану. В жилконторе новоиспеченному папаше пообещали выделить отдельную квартиру, как только подвернется что-то подходящее. Пока же так и ютились втроем в двенадцатиметровой комнатушке.


Надо сказать, что в те времена ситуация с магазинами вообще была унылой, а в спальных районах, вроде нашего Купчино, так просто беда. С одной стороны – рядом сразу две «стекляшки», торговых центра. Чуть подальше были новый магазин и универсам «Купчинский». Вот только покупать там было практически нечего. А порой и не на что: зарплата у дворников была копеечной, если же я заболевал и матушке приходилось брать больничный по уходу за ребенком, то становилось совсем худо. Болел же я часто. Во время очередной простуды кто-то из знакомых предложил привезти немного меда. Это сейчас в любом магазине мед спокойно стоит на витрине, а тогда натуральный мед разве что на рынке можно было увидеть.

Как уж там матушка сговаривалась и за какие деньги – не знаю, врать не буду. Просто в один прекрасный вечер на столе появилась пол-литровая стеклянная баночка с чем-то очень солнечным на вид. Содержимое тут же взялись проверять. Знаете, какой способ проверки меда тогда считался самым точным? С помощью химического карандаша. Берете капельку меда и опускаете в нее грифель. Если карандаш начал растворяться – вместо меда вам всучили сахарный сироп.

Наш мед оказался правильный и очень вкусный. Я проглотил чайную ложку меда, запил кружкой горячего чаю и укутался в одеяло поплотнее. Всем ведь известно, что при простуде важно хорошенько пропотеть.

Матушка тем временем направилась на кухню, на ужин чего-нить состряпать и покупкой заодно похвастаться. Меня от меда и тепла разморило, потянуло в дрему… И уж почти совсем уснул, когда в комнату влетела матушка, буквально клокоча от еле сдерживаемого хохота.

На кухне сидел Иван, чаи гонял. Матушка ему к чаю предложила медок попробовать. А надо сказать, что отец Ивана ульи держал и Ваня сызмальства толк в меде знал. Как заправский дегустатор Иван принял немного меда, покатал его языком во рту, размазал по нёбу… И вынес вердикт: мед высшего класса.

В это время Тоня решила посмотреть, чем супруг на кухне занят. Увидев баночку с медом, тоже попросила попробовать. После чего безапелляционно заявила:

– Это не мед!

Иван чуть с табуретки не навернулся:

– А что же это тогда?

– Я не знаю, что это, – фыркнула Тоня. – Но это не мед! Мед горький!

Прохохотавшись, матушка так завершила рассказ:

– Видимо, Тоня Чебухайкиного меда отведала.

– Какого меда? – Не понял я.

– Ты лежи спокойно, не раскрывайся, а то все лечение зазря! – Матушка поправила сползшее одеяло. – У меня в деревне книжка была, вот только название забыла. Там про одну бабу деревенскую рассказывалось. Если что-то не поймет, то вместо «Чего?» или «Что?» говорит «Чё?» Если не поверит кому, то скажет «Бу!» Это у нее вместо «Будет врать!» А смеялась она «Ха!» Ну и прозвали ее Чебухайкой. Жадная была эта Чебухайка. Раз на какой-то сельский праздник пошла, на дармовщину поесть-выпить. А тут принесли что-то незнакомое. Чебухайка спрашивает «Че это?» Ей говорят «Мед!» А она сроду меда не едала, только слыхала, что очень де вкусно. Выбрала момент, когда никто не видел, полную ложку зачерпнула да в рот. И чуть не задохнулась от горечи! Вместо меда полную ложку горчицы хватанула. С тех пор на селе горчицу не иначе как Чебухайкиным медом не называли!

Мы снова расхохотались.

– Вот Тоню нашу, видно, тоже кто-то Чебухайкиным медом угостил. Жаль только, что название книжки забыла, перечитать бы… Ну, может, попадется когда.


С той поры прошло без малого сорок лет. Мам! Я теперь знаю, как называлась та книжка! «Липяги», а написал ее Сергей Крутилин.

Человечьи очистки

Помните как в «Собачьем сердце» пес Шарик дворников определил?

«Дворники из всех пролетариев – самая гнусная мразь. Человечьи очистки – самая низшая категория».

Судя по всему, сейчас так считают не только собаки…

Не знаю, как при проклятом царизме, а в Советском Союзе на каждый панельный крупнощелевой дом полагалась целая бригада дворников. Один придомовую территорию убирает, другой лестницы моет, третий мусор возит. То есть, вроде бы и все работы распределены, а никто ни за что не отвечает. Как у Райкина: «Кто сшил костюм? – МЫ!»…

Маманю мою поставили на уборку территории, выделили участок аккурат вокруг нашего дома. Ну, летом все участки более-менее одинаково выглядели. Дворников, чтоб дурью не маялись, то на покос травы зашлют, то еще какую непрофильную работу найдут… Но в целом лафа, рай для лентяев. Утречком пробежался по участку, мусор собрал, метлой махнул, кое-когда водой из шланга асфальт помыл – и день свободен.

Но, как это обычно бывает, вдруг зима неожиданно наступила. Матушка-то десять лет стрелочницей отпахала, привыкла снег лопатой кидать. Чего не скажешь о ее коллегах. Моя часов с пяти уже на участке, дорожки разгребает, лед песком посыпает, чтобы люди на работу не по сугробам лезли и ноги себе не ломали. А у соседей сугробы как в блокаду, только тропки посреди протоптаны… Люди матерятся, в контору жалобы пишут, а в конторе только отмахиваются и всех скопом премии лишают – и кто работал, и кто круглыми сутками водку пил…

Понятное дело, что снега от такого руководства меньше не становилось. Так он всю зиму и копился, до весны. И когда началась оттепель, снег начал таять, стоки мгновенно забило льдом и мусором, двор превратился в бассейн. Мгновенно затопило подвал, поскольку больше воде деваться было некуда…

Вот тут население просто взбеленилось. Надо на работу ехать, а из дома не выйти – воды по колено. Буквально! На беду начальства жилконторы в доме жил кто-то, у кого был телефон. Более того, владелец телефона знал номер секретаря райкома КПСС.

Дальше картина маслом: получившая крепких звездюлей начальница конторы рванула искать дворника. А дворник Оля хрен знает сколько времени в запое и дрыхнет дома. Проснулась Оля в том самом «бассейне», куда ее прямо в ночной рубашке закинула начальница…

Думаете, уволили алкоголичку? Ничего подобного. Так и валяла дурака, вместе с другими такими же. Когда матушка и еще несколько дворников, вкалывавших на совесть, уволились, то никто больше не говорил, что вот у тех все чисто и сухо, а у этих грязи по уши. Дворы зарастали говном абсолютно одинаково…

Дважды герой психоневрологического

В тысяча девятьсот семьдесят девятом году я узнал, что в благополучной советской стране есть такие специальные больницы, которые называются очень заковыристо – психоневрологический интернат. И что в Ленинграде таких интернатов не меньше семи, потому как в седьмой моя матушка устроилась санитаркой работать. Ну а раз есть седьмой, то и предыдущие шесть всяко должны быть, факт. В общем и целом новая работа матушку устраивала – график скользящий, сутки отпахала и трое дома. Смущало только, что оставлять меня одного на целые сутки было страшновато. Мало ли чего… Телефона в квартире нет, позвонить некуда.

И матушка, не мудрствуя лукаво, решила брать меня с собой на дежурство.

В общем-то, ничего особо страшного я там не увидел. Большинство жителей пятого отделения, на котором маманя ударно трудилась, было тихими безобидными стариками. Пара безногих инвалидов, дядя Леша и дядя Коля, лихо раскатывали на колясках по коридору. Как я позже узнал, потенциально опасных психически больных держали в «надзоре», за железной дверью. И побывать там тоже пришлось, когда маму определили в надзоре дежурить…

Так что с той поры меня трудно разжалобить или шокировать, что такое ДЦП, олигофрения или синдром Дауна я прекрасно знаю. Но рассказать хочу о другом.

Людей в интернате было много, всяких – хороших и плохих. И как-то раз на отделение поступил новый обитатель, необъятных габаритов дядя, навроде того мексиканца, который полтонны весит. Сколько весу в нашем герое было не скажу, не знаю, но одна кровать его не выдерживала – поставили вторую.

Сам дядя даже сидеть не мог, о ходьбе речи вообще не шло. Все естественные надобности, естественно, под себя. А каждые пять минут проверять что у него и как нереально, у санитарки на шее еще десяток палат и в каждой других лежачих хватает. Вот тут-то дядя показал свой характер…

Как оказалось, дядя был не просто строгих правил, а бывший министр какой-то там промышленности и дважды герой соцтруда. На родине воздвигли его бюст, как и полагалось. Но когда бывший дважды министр вышел на пенсию и окончательно заплыл жиром, то семейство решило отправить бюст и все остальные части тела героя в интернат. Дескать, дома все заняты, ухаживать за тобой, папуля, некому, а в интернате мы тебе отдельную палату устроим. Правда, забыли пояснить папе, что будет он там на общих правах… Короче, наш герой ударно обделался. И поднял дикий рев, поскольку лежать в дерьме он не привык. Матушка в бельевую сбегала, приходит в палату – мужик ее матом. Так твою и эдак, где ты шляешься, я тут уже охрип оравши. Маманя спокойно объясняет, что обрабатывала другого больного, что дядя на отделении не один и можно маленько потерпеть. А на будущее – судно под кроватью, мог бы и дотянуться.

Тут дядя раскрыл свое министерское хайло и начал орать, что он сейчас в Кремль позвонит, самому Леониду Ильичу и что от этого заведения камня на камне не останется. А лично тебя, паскуда ленивая, выпрут отовсюду и больше никуда не возьмут.

Эк, напугал. Матушка моя, составив многоэтажную конструкцию отборного мата, популярно объяснила, что это когда-то дядя был и министр, и герой, и обладатель бюста. А сейчас он ровно такой же больной, как и все остальные. И уж если угораздило обосраться, то не хрен тут выделываться, лежи и жди.

Дядя такой проповеди не ожидал никак, но не внял слову и потянулся было за палкой. Врезать решил. Ох, зря он это… Среди больных маманя была любимицей, в обиду никому не давали. Пара крепких мужичков матушку из палаты аккуратно выдворили и дверь закрыли. Минут пять из палаты только приглушенное кваканье раздавалось. Когда дверь открылась, дважды герой самостоятельно сидел на кровати и лепетал «Доченька, прости».


Мораль сей истории… Да не будет никакой морали. Министра этого по-человечески жаль, всю родню обеспечил, а когда стар стал и немощен – никому оказался не нужен, даже сиделку нанять побрезговали… Прожил он в интернате недолго, месяца через полтора умер – не выдержало сердце. Родня за все это время появилась только один раз, когда нужно было получать свидетельство о смерти.


А власть людей портит, что ни говори.

Ленечка

Несколько лет моя матушка работала санитаркой в психоневрологическом интернате. Если вы когда-либо проезжали по проспекту Ветеранов до улицы Пионерстроя, то наверняка обращали внимание на длинное пятиэтажное здание в конце проспекта.

Это и есть ПНИ-7. Всего пять отделений, по количеству этажей. На пятом, мужском, отделении и работала моя матушка. И был на пятом отделении парнишка, Леня. Абсолютно безобидное существо лет двадцати с интеллектом трехлетнего ребенка. Если кто Ленечку толкнет или обидит, он посмотрит своими чистыми глазами и провозгласит:

– Та-акой бальфой дувак!

Ребенок, что с него взять…

Каждые выходные к Лене приезжал отец – невысокий седой мужчина, доктор физико-математических наук. В один из таких выходных дежурила моя матушка, ну и меня с собой захватила – лучше пусть ребенок в сестринской на глазах, чем один дома… Так матушка Лениному отцу и объяснила.

Слово за слово, мать рассказала, как я висел на волоске между жизнью и смертью.

Отец Ленечки мою историю выслушал и поведал свое горе.

До семи лет Ленька был обычным пацаном, без всяких отклонений в развитии. Рано начал читать, когда Лене стукнуло пять лет пригласили учителя музыки – типичная судьба обычного ребенка из интеллигентной еврейской семьи. В семь лет пошел в школу… Первый класс оказался и последним.

Куда-то поволокли их класс – на экскурсию или просто прогулка была, не знаю. Затащили в парк, а дело поздней осенью было, дождь, кругом лужи. Леня подошел к учительнице и сказал, что у него промокли ноги. Попросил отпустить его домой, благо жил неподалеку. Классная дама велела не выдумывать глупости, а играть вместе со всеми. Домой Леня пришел уже с температурой.

Дальше – хуже. Банальная простуда вызвала массу осложнений, мальчика положили в больницу. В ходе обследований стало ясно, что в лобных пазухах скапливается гной, гайморит или что-то похожее… Не суть. Нужно было срочно делать проколы, откачивать гной. А медики решили иначе – назначили прогревание. Отец был против, но его мнение никого не интересовало. Через три дня Леня впал в кому.

Выводили его из комы неделю. Сделали проколы, откачали дрянь из пазух, напичкали антибиотиками… Все это время отец Лени молился – только бы не умер.

Через неделю Леня открыл глаза. Чистые глаза трехлетнего ребенка.

Тверская, 13

В центр Питера мы угодили совершенно неожиданно. До этого жили в Купчино, в служебной комнате от ЖЭК, где матушка работала дворником. Начальство ЖЭКа беззастенчиво обсчитывало работяг, лишая премий и надбавок, матушка молчать не стала, разгорелся скандал. Не дожидаясь увольнения по статье, мать написала заявление, устроилась санитаркой в психоневрологический интернат номер 7, что на углу проспекта Ветеранов и улицы Пионерстроя…

Раз площадь служебная, то пришлось выметаться. ЖЭК был готов выселить нас на улицу, не дожидаясь, пока ПНИ-7 предоставит жилплощадь. Чтобы не оказаться на улице, мать до прокурора города дошла… После вмешательства прокуратуры нас оставили в покое, а спустя какое-то время ЖЭК начали шерстить проверками.

Но я отвлекся. Смотровых было две: комнатушка в полуподвальном помещении у Финляндского вокзала, с окнами на трамвайные рельсы; вторая была в квартире номер 30 дома номер 13 по Тверской улице. Типичный доходный дом, двор-колодец, в комнате постоянный полумрак. Из преимуществ – школа под боком, два парка, тихая улица… Кроме того, дом скоро должны были расселить для капитального ремонта. В общем, матушка согласилась на эту комнату, только попросила отремонтировать проводку и выключатель, которые предыдущий жилец выдрал из стены.

Естественно, никто ничего не отремонтировал. За каким-то бесом начали красить пол, но краски хватило ровно до половины. Когда въехали, выключателя так и не было, ни одна розетка в комнате не работала. Поэтому холодильник и телевизор первое время обитали на кухне, чем сразу начали пользоваться соседи по квартире. Свет в комнате кто-то из соседей таки наладил, но с выдранной проводкой жили около полугода – ровно столько терпел ЖЭК неуплату квартирной платы…

Более-менее спокойно жили до 85-го года, когда начались расселения. К тому времени комната перестала быть служебной – перед смертью Брежнева провели указ, согласно которому служебная площадь оставалась за целой категорией граждан, в которую угодили и матери-одиночки. Я перевалил рубеж в 14 лет и по закону нам теперь полагалось две комнаты. Но матушке при выдаче первой смотровой заявили: «Не выступай. Получишь одну комнату, и только в Смольнинском районе». И выдали смотровой ордер на комнатушку где-то на Новгородской улице. А там ровно такая же история – мать-одиночка и взрослый сын, абсолютно законно требуют освободившуюся комнату. В квартиру не пустили, общались через закрытую дверь. Моя маманя с этим смотровым обратно в райжилотдел влетела как Мюнхгаузен верхом на ядре. Устроила там дикий разнос, потребовала аннулировать смотровой (по закону было – два на выбор, если не устроило, то в третий вариант силком заселят).

Какое-то время о нас не вспоминали, потом выдали смотровой на Ириновский проспект. Матушка съездила – а там только котлован начали рыть, дом лет через пять построят. Маманя опять дала прикурить начальнику райжилотдела. Про нас снова забыли.

Тем временем дом расселили практически полностью, жилых квартир осталось всего три. Мы в нашей квартире вообще жили как в отдельной трехкомнатной. И было бы зашибись, если бы какая-то тварь не отрапортовала, что дом расселен полностью. Несколько раз, приезжая из ПТУ, я обнаруживал, что двери подъезда забиты кровельным железом. Поэтому с собой всегда был гвоздодер. Потом вырубили газ, пришлось срочно искать электроплитку.

Примерно в январе восемьдесят седьмого в коридоре на потолке обнаружилась течь. Как оказалось – сгнил кран батареи центрального отопления в пустой квартире на шестом (!) этаже. Заявку на ремонт в ЖЭК не приняли – дом расселен. Доказывать, что я не призрак, и что в паспорте у меня настоящая прописка по этому адресу пришлось неделю. К этому времени вода с шестого на второй этаж лилась рекой, практически не остывая!!! Когда мне наконец удалось затащить сантехника, то он просто охренел от вида дома, у которого вся внешняя стена покрыта льдом.

Воду перекрыли. Из-за насквозь промокшей штукатурки вышибло пробки и на несколько дней мы остались без света. Как мы в этом леднике не сдохли – одному Господу известно. От горячей воды разбухла и перекосилась входная дверь, ремонтировать ее, конечно, отказались. Жилье наше несколько раз обнесли, но и в ментовку идти смысла не было. Ответ везде был один – дом расселен. А смотровой все не было…

И только в марте, через три месяца после потопа, мы бежали из проклятого дома в новостройку на проспекте Большевиков. Райжилотдел забыл про свои угрозы и выделил две комнаты в трехкомнатной квартире. Где не надо было ходить за водой в соседнюю прачечную, где в уборной тепло и работает смывной бачок, где в окне напротив свет люстры, а не отблески костра, который из обломков паркета развели бомжи…

Вот только к шуму воды в трубах я долго не мог привыкнуть. Все время казалось, что сейчас с потолка горячий ливень шарахнет…

Коммунальное счастье

Все чаще встречаются высказывания, что в советские времена люди жили дружнее, особенно в коммунальных квартирах. Как заявил один приверженец дела Ленина-Сталина: «Ведь есть же об этом прекрасный фильм – „Покровские ворота“»…

В отличие от подобных младокоммунистов, я в коммуналках жил. И, смею уверить, что реальность разительно отличалась от красивой сказки Михаила Михайловича Козакова.


Впрочем, до коммуналки еще была общага. Из аварийного здания на улице Красного Электрика нас переселили в общежитие у платформы Фарфоровская. Комплекс дореволюционных еще домов, отчаянно нуждавшихся в капитальном ремонте, кое-как приспособили для жилья. Площадей катастрофически не хватало, поэтому одну комнату делили на две семьи. Нам в соседи досталась семейная пара по фамилии Буц.

Попробуйте себе представить: весьма небольшая комнатушка, поперек которой стоит платяной шкаф. По одну сторону шкафа койка Буцев, с другой матушкин диван-кровать и моя кроватка. Мне на тот момент и двух лет не было. Естественно, никаких дверей между половинами не было, чем Буц с Буцихой частенько пользовались. Сколько раз бывало: настирает матушка мое бельишко, высушит-выгладит и в шкаф уберет. Потом едет на Звенигородскую, где тогда располагались ясли Октябрьской железной дороги. Приезжаем из яслей, а на нашей половине сплошной кавардак: все выстиранное белье вывалено на пол, только что грязными сапогами по нему не прошлись.

Редкая неделя проходила без скандалов. Никак не могли Буцы примириться, что им досталась не вся комната, всячески старались выжить нас. Матушка и была бы рада съехать, да только куда? Вот и приходилось терпеть выходки Буца. Очень любил этот товарищ, крепко выпив после получки, доказывать матушке, что он пуп земли. Обычно речь сопровождалась демонстрацией партийного билета КПСС:

– Видишь, тварь? Я партийный! Я счас тебя с твоим приплодом по стене размажу, и мне ничего не будет! Потому что я – партия!

В свободное от пьянок и скандалов время Буцы обивали пороги многочисленных инстанций, выбивая себе отдельную квартиру. Общежитие стремительно ветшало, людей нужно было срочно расселять, вот Буцы и старались. Но и тут не срослось: выделили одну комнатушку в деревянном домике в поселке Петрославянка. Во вторую комнатушку заселили нас.

Что там было, я за малолетством не помню. Да и большую часть времени я тогда проводил в яслях на пятидневке. Знаю только, что несколько раз доходило до драки, как-то раз Буц схватился за нож и матушке пришлось защищаться. В итоге сам Буц и оказался пострадавшим, с колотой раной угодил в больницу. Из больницы соответствующий сигнал поступил в местное отделение милиции, пришел участковый. На матушкино счастье, милиционер молодой и еще не был испорчен отчетно-бюрократической системой. Ведь проще простого было все свалить на мать: есть пострадавший, есть нож и есть та, что этим ножом ударила. Правда, в справке из больницы была немаловажная приписка, что пациент доставлен в состоянии сильного алкогольного опьянения. Да и рана была пустяковая, не представляла опасности ни жизни, ни работоспособности.

Одним словом, участковый правильно понял, что именно произошло. После беседы с матушкой, милиционер вызвал Буцев к себе. Из отделения они вернулись притихшие. Что уж им там участковый сказал… Не знаю. Но вскоре матушку со мной переселили в другой дом все в той же Петрославянке – недалеко от платформы и у самых железнодорожных путей. Подселили кого-то к Буцам или они заняли освободившуюся комнату, то мне неведомо. Но даже если и удалось отхватить жилплощадь, то радовались Буцы недолго. Спустя какое-то время Буцыха угодила под поезд, насмерть. Те, кто видел, рассказывали, что женщина была будто не в себе и нечто невидимое толкало ее на рельсы…


* * *


На Тверской первое время основные неприятности доставлял алкаш Толя Сизов. Кроме вездесущих тараканов Толя устроил в своей комнатенке рассадник клопов. Вытравить эту живность так и не удалось, так что я искренне не завидую жильцам соседнего дома номер 15. К слову: в этом доме, оказывается, в начале восьмидесятых жила Валентина Ивановна Матвиенко со своим семейством и есть у меня подозрение, что я тогда же хорошо знал ее мужа и сына Сергея. Впрочем, не о них речь.

Летом 1981-го в первую от входа комнату въехала шумная компания кавказских гостей. Первые пару лет в этой комнате вообще непонятно кто был прописан. Судя по всему, комнату регулярно сдавали внаем – жильцы в ней менялись чуть ли не каждый месяц. Новые соседи прибыли из солнечной Грузии и сразу стали вести себя так, будто квартира их собственность. Могли запросто среди белого дня закрыть входную дверь на крюк, так что домой было не попасть. К счастью, я тогда дни напролет пропадал в игротеке Таврического сада, так что абсолютно без понятия, какие дела в это время творились в нашей коммуналке. Так было и в этот раз: я сидел в игротеке, время было часов шесть. Матушка была на дневном дежурстве в ПНИ-7 и скоро должна была приехать с работы. Поэтому я был несказанно удивлен, когда в зал вбежала перепуганная мама. Увидев меня, матушка малость успокоилась, велела сидеть в игротеке и ждать, когда она за мной придет.

Как потом рассказывала мама: по графику у нее дежурство закончилось в три часа. Приехала домой – в квартиру не попасть, дверь закрыта на крюк. Звонила, стучала в дверь – не открывают. В квартире несколько здоровых мужиков и, возможно, один пацан. Если сын в квартире, то остается только догадываться, жив ли он и что там с ним могут делать.

Матушка помчалась в ОПОП – опорный пункт охраны порядка, благо он был в доме через дорогу. Там застала местного участкового, майора Куклина, который только и ждал выхода на пенсию. По этой причине Куклин никуда идти не собирался и попытался спровадить беспокойную посетительницу. Матушка, не стесняясь в выражениях и не смущаясь сидевших тут же дружинников (ДНД, добровольная народная дружина, кто не застал – Интернет в помощь), объяснила, что он, Куклин, сюда назначен людей защищать, а не казенные штаны просиживать.

Куклин от неожиданности крякнул. Потом спросил:

– Если сын не дома, то где еще может быть?

– В Таврическом, в игротеке.

– Беги, проверь, там ли он. Если там, то пусть там и сидит. Потом пулей сюда. Сходим, посмотрим, что это за любители запираться.

Найдя меня в игротеке, матушка вернулась в ОПОП. В сопровождении Куклина и дружинников пошла домой. Дверь снова была закрыта на крюк. Куклин проорал «Откройте, милиция!», в квартире послышалась какая-то возня, потом тихонько, стараясь не шуметь, крюк сняли. Дверь открывать не стали, спрятались в комнате. Матушка достала ключи, впустила участкового и дружинников, сама ушла в свою комнату. Минут через пять Куклин постучал в дверь:

– Уткина, веди сына домой. Твои соседи уже съезжают.

И, хмыкнув, добавил:

– Только в следующий раз полегче языком. А то ведь и на сутки отправить могу.


Вскоре освободившуюся комнату выделили Надежде Александровне Кавелиной, почетной пенсионерке, члену КПСС с двадцатых годов… Жила она не одна, с сыном Алексеем.

Краем уха я слышал, что год назад Надежда Александровна пережила инсульт, но все обошлось. Для меня тогда все было едино, что ангина, что инсульт. Поболел и дальше побежал… Вот Надежда Александровна и бегала, несмотря на весьма солидный возраст. Как бы сказали в те времена: принимала активное участие в жизни Коммунистической партии. И по дому хозяйничала сама. Готовила отменно, некоторые премудрости готовки моя матушка у Надежды Александровны переняла.

К сожалению, продолжалось это недолго. Не знаю, что там было причиной – просто преклонный возраст или же перенесенный инсульт сказался. Просто однажды Надежда Александровна отправилась на свою прежнюю жилплощадь. И никак не могла понять, почему ей говорят, что она здесь больше не живет. Это был первый приступ, но не последний. То забудет про стоящую на плите кастрюлю. То поставит суп вариться, посолит и забудет, что посолила. Посолит снова. И снова… И снова… То выйдет в туалет, а обратно никак – не может найти свою комнату.

Как-то летом мы проснулись часов в шесть утра от какого-то писка. Мать была выходная, у меня каникулы. Пошли посмотреть что за писк. Оказалось, это Надежда Александровна включила телевизор, ждала начала трансляции с очередного съезда КПСС. А тогда телевидение в восемь утра начинало работать. На экране настроечная таблица и противный звук, который и сейчас иногда услышать можно…

Объяснили, телевизор выключили, ушли к себе. Где дядю Лешу носило, не знаю. А Надежда Александровна, не дождавшись телетрансляции, решила сходить за газетой. Обратно ее привели жильцы седьмого этажа. А мы на втором жили… Как потом Надежда Александровна сама рассказала: поднявшись на свой этаж, почему-то подумала что еще на первом. И поднялась на третий. Ключ к двери не подошел, Надежда Александровна опять решила, что она все еще на первом этаже. И пошла выше…

Через полгода Надежда Александровна умерла. Добил ее банальнейший приступ аппендицита.


* * *


После смерти Надежды Александровны, в ее комнату заселили молодую семью – Михаила и Галю, которая ждала ребенка. Вскоре родился Аркашка…

Миша был вполне нормальным мужиком, который в жизни сделал одну-единственную глупость – женился на Гале. Вернее, она его на себе женила известным бабским способом – вовремя дала, забеременела и поставила Мишу перед фактом. Как уж Галя шантажировала Мишу я не знаю, просто факт: замуж она вышла, штамп в паспорте и ленинградская прописка, а заодно смена неблагозвучной хохлятской фамилии на благородно звучавшую еврейскую. Возможно, Галя рассчитывала оттяпать кусок от большой квартиры Мишиных родителей, но там ждал облом: Мишина мама добилась выделения молодой семье комнаты в коммуналке. Галя к такому повороту событий явно не была готова, поскольку тут же развернула боевые действия по выживанию соседей. Алкаш и бывший водитель Толя Сизов почти сразу перебрался к очередной сожительнице и на своей законной жилплощади не появлялся до самого расселения.

Нам же с матушкой бежать было некуда. Поэтому едва ли не каждый день, когда матушка не была на дежурстве, Галя устраивала очередные склоки. Причины придумывались самые разные, пересказывать не хочу – противно. Первым же делом Галя оккупировала квартирный телефон. Миша подключил параллельный аппарат в своей комнате, после чего дозвониться к нам домой стало невозможно. Галя «висела» на телефоне круглыми сутками. У нас с матушкой было заведено: когда она на дежурстве, то звонила в семь часов вечера, проверяла дома ли я. Естественно, первой трубку всегда брала Галя, мне-то из комнаты в коридор бежать надо. Один звонок – меня не зовут. Второй – снова тишина. Третий, четвертый… Не дождался, уснул. На следующий день выяснилось: Галя брала трубку, на матушкину просьбу позвать меня отвечала «его нет дома». И только часам к одиннадцати, когда уже собиралась спать, сказала «Сережа давно спит!» Матушка тогда Гале чуть морду не набила, Миша остановил…


После смерти Брежнева служебная комнатушка осталась закреплена за нами. Матушка уволилась из ПНИ-7, перешла в трампарк имени Смирнова. И к дому поближе, и работа с семи до четырех, пять дней в неделю. Зимой я загремел в больницу с очередным обострением гломерулонефрита. Недели через две всех начали спешно выписывать или переводить в другие больницы – на отделении обнаружился пацан с гепатитом. Меня экстренно выписали, я позвонил домой. Матушка еще была на работе, я попросил Галю передать: меня выписали, пусть приезжает и забирает. Больница-то детская, без взрослых не отпустят…

Мать приехала только в начале девятого часа. Галя не потрудилась написать записку и «случайно вспомнила» про мой звонок часов в семь.


Чем бы все это закончилось, если бы наш дом не расселили? Не знаю. Галя все надеялась, что им выделят отдельную квартиру, но получили ордер на две комнаты в коммуналке. Что и как там было, то мне неведомо. Только в начале девяностых матушка случайно встретила у «Ломоносовской» Мишину маму и едва узнала – из дородной холеной дамы та превратилась сухую, сгорбленную старуху. Видимо, Галя до нее все же добралась…

Городской детский парк

До нашего переезда в дом на Тверской, я центр Ленинграда только по телевизору видел. Так что Смольный (институт и собор) я увидел только в конце семьдесят девятого, когда матушка взяла меня посмотреть наше будущее жилище.

И, поскольку самостоятельно передвигаться по городу я еще не привык, то главным местом времяпрепровождения для меня стал Таврический сад.

Первым открытием стал городок аттракционов и игровых автоматов. Он же стал и первым искушением – билет на автодром стоил аж 60 копеек, а лишних денег в семье не было. Однажды я таки спер из кошелька рубль, за что потом огреб нехилую взбучку.

Тогда я открыл для себя игротеку – заведение с настольными играми, которых дома не было и, самое главное, абсолютно бесплатное. Настольный хоккей, маленький биллиард, хокбилл (кто знает такую игру?), шахматы, шашки… Причем, большинство игр были сделаны местным мастером, я таких больше нигде не видел. Зимой в игротеке выступали артисты-кукольники, опять же – без всякой оплаты со стороны зрителей. Сейчас игротека вроде как снова открыта…

Еще была эстрада – полуоткрытая площадка, вроде той, на которой выступал куплетист Велюров. «Покровские ворота» смотрели? Каждые выходные на эстраде шло какое-то действо, от примитивных массовых гуляний до приезда зоопарка на колесах.

В помещении стадиона летом базировалась секция настольного тенниса и футбольная команда, зимой футбольное поле превращалось в каток, а здании разворачивались раздевалки, буфет и прокат коньков. Деньги нужны были только в буфете, коньки брали под залог – обычно оставляли обувь…

Летом на прудах парка работала лодочная станция. Опять же, некоммерческая. С девяти утра до полудня станция работала как секция любителей гребли – без всякой записи, как это было, например, в ДПШ. Хочешь – занимаешься, не хочешь – никто за тобой бегать не будет.

Первой закрылась лодочная станция. По привычке я забегал к старому деревянному домику, убеждался, что двери заперты на висячий замок. Не верил, что закрыли навсегда до тех пор, пока домик не снесли.

Потом закрыли игротеку. А летом восемьдесят четвертого парк формально закрыли на реконструкцию. То есть, гулять по нему было можно, но никакие секции не работали, только городок аттракционов продолжал вышибать деньги из посетителей.

После развала Союза парку присвоили статус музея. Из многочисленных детских площадок осталась только одна. Зато количество забегаловок резко увеличилось. Одно кафе разместилось прямо на эстраде. Городок аттракционов влачил жалкое существование дольше всех, его прибили совсем недавно, расчистив место для очередного газпромовского проекта.

Вместо каруселей в парке воткнули памятник Есенину и бюст Чайковского. На якобы музейных газонах парка с удовольствием загорают жители окрестных домов, периодически вляпываясь в собачье дерьмо. Детский парк стал местом выгула собак. Зато со статусом музея.

Враг всюду!

Лето восьмидесятого года запомнилось массой новых впечатлений.

Во-первых, новое жилье в самом центре Питера, где я до этого не бывал практически ни разу. Пару раз с матушкой ездили в цирк, один раз удалось побродить по Невскому и Петропавловке… Я, кстати, все боялся, что вот-вот разведут мосты и мы домой в свою Петрославянку не попадем. А времени было шесть часов вечера…

Во-вторых, по многочисленным просьбам детворы устроили повторный показ «Приключений Электроника». На тот момент, пожалуй, самый любимый фильм.

В-третьих, премьера многосерийного фильма «Место встречи изменить нельзя». И следом известие о смерти Высоцкого…

Ну и главное – олимпиада!

По телевизору радостные голоса вещали о том, как Москва и Ленинград, Таллин и Киев ждут спортсменов со всего мира. Говорили о традиционном гостеприимстве, о братстве народов… Праздник!

А тем временем весь медперсонал, включая санитарок психоневрологического диспансера №7, проходил обучение на предмет подлостей от мирового капитализма. Матушка на этих занятиях от услышанного так перепугалась, что почти все потом на мою голову выплеснула, желая уберечь единственное дите.

Какой только хрени я тогда не наслушался! Рассказывали, будто в Москве пара пожилых иностранцев зашли в пирожковую. Поели-попили, расплатились и ушли. Под столом, где сидели иностранцы, работница пирожковой обнаружила женскую сумочку. Из любопытства (ну, конечно!) решили посмотреть что там. Открыли сумочку и все тут же умерли. В сумочке оказался жутко ядовитый газ! От него даже тараканы на кухне умерли…

Другая страшилка казалась более реальной. В те года интуристов обязательно таскали в Смольный, смотреть на кабинет Ленина, откуда он руководил революцией. Рядом постоянно вертелись пацаны, промышлявшие мелкой фарцовкой. Вот и рассказывали, будто один добрый иностранный дядя угостил детишек конфетками, от которых детишки умирали долгой и мучительной смертью.

Но больше всего запомнился матушкин рассказ про чуму. Шут его знает, в какой больной голове родилось подозрение, будто американцы горят желанием завести в Советский Союз бациллу чумы. Может, аукнулась эпидемия холеры в Одессе, не знаю. Но к нашествию чумной заразы готовились очень серьезно. То есть, согнали всех дежуривших на тот момент санитарок в ординаторскую, старшая медсестра вырядилась в противочумной наряд собственного приготовления. Дай Бог памяти:

сперва надевался халат как обычно. Поверх еще один халат, но задом наперед. Оба халата заправлялись в штаны с резинками на щиколотках. Две пары носок, резиновые сапоги и резиновые перчатки. На голове ватно-марлевый кокон и полностью закрывающий голову капюшон. Последними надевались очки, более всего напоминавшие плавательные, с громадными выпуклыми стеклами и плотно прилегавшими к коже резинками. На выходе получался эдакий изрядно растолстевший Ихтиандр, которого сослали на картошку.

Матушка моя, увидев вылезающее из-за ширмы чудо, прыснула в кулак. Характер такой смешливый, палец покажи – хохотать будет. Глядя на маманю, захихикали остальные. Старшая медсестра попыталась что-то сказать, но из-под маски выходило глухое неразборчивое «бу-бу-бу». Через минуту ординаторскую сотрясали громовые раскаты хохота. Старшая сестра начала сдирать костюм, одновременно выговаривая несознательным санитаркам:

– Это же серьезное мероприятие!.. Нам же с чумой бороться… А вы заливаетесь… Да что ты тут!..

Спустив штаны до колен, старшая пыталась выбраться из надетого задом наперед халата. Путаясь в застежках, она все еще пыталась успокоить санитарок, что добавляло комизма ситуации. Матушка, утирая выступившие от смеха слезы, прохохотала:

– Ты штаны-то хоть сними, чума!

Новый взрыв хохота автоматически закрыл собрание.

И еще долго при слове «чума» персонал отделения начинало трясти от смеха…

И.О.О.

Летом я всегда оставался в Питере – дачи у нас не было, родни в деревне тоже, в пионерлагерь сам наотрез отказался ехать. Такой вот «крапивинский» мальчик, которого от дома и мамы оторвать невозможно.

Дом… Маленькая комнатушка с окнами во двор-колодец и вечным полумраком. Недостаток солнца я с лихвой компенсировал в Таврическом саду, где тогда и лодочная станция была, и игротека с библиотекой, и куча секций спортивных. Все абсолютно бесплатно – сейчас такое даже представить невозможно. Вот и болтался целыми днями в Таврике, да в кинотеатры соседние ходил, благо их аж три рядом с домом было.

Про кино нужно немножко подробнее рассказать. В то время о цветном телевизоре я даже не мечтал. Дома стоял наш первый телевизор, «Рекорд В-306». Диагональ 50 см, черно-белый, всего 12 каналов, никаких дециметров, пультов дистанционного управления и прочих наворотов. Еще и антенна была комнатная, эдакая консервная банка с двумя торчащими рогами, складывающимися наподобие телескопа. Можете себе представить, какое там было качество картинки…

В телевизоре тогда показывали три канала, как тогда говорили – три программы. Две московские и местная ленинградская. Фильмами хорошими баловали нечасто, видимо, чтобы детвора у телевизоров не засиживалась. Поэтому когда появилась возможность, я зачастил в кино. Благо билет на детский сеанс стоил всего десять копеек.

Первым делом, конечно, смотрел сплошную фантастику. На большом экране, да в цвете!.. Словно сам на звездолете «ЗАРЯ» летишь к далекой Кассиопее. Знакомство с дилогией «Москва – Кассиопея» лично у меня началось со второй части. Очень долгое время я даже не подозревал, что у «Отроков во Вселенной» есть «первая серия». Полностью дилогию увидел только году эдак в восемьдесят третьем, когда советское телевидение решило развлечь школяров в очередные каникулы. К этому времени я «Отроков» по телевизору и в кино засмотрел настолько, что ночью, перед сном, мог в памяти «просмотреть» весь фильм от начала и до конца. Изучил настолько, что замечал каждый ляп. Например: помните сценку на Варианне, когда Варя и Паша ищут запропастившегося Лба? Из лифтового столба выходят два робота-исполнителя и говорят «Идем с нами. Вершители ждут. Опасности нет, ваш друг уже там». В конце сцены, когда роботы-исполнители, Варя и Пашка заходят за лифтовый столб, справа от двери на земле видны тени актеров. В сцене не применялась комбинированная съемка, просто за дверью люди делали шаг влево, освобождая место для партнера.

Много лет спустя исполнительница роли Варвары Кутейщиковой Ольга Битюкова удивлялась, как я точно разгадал процесс съемки. А мне и разгадывать ничего не пришлось…

Но постоянно сидеть в кинотеатре было не по карману, да и скучно.

Одним летним днем я привычно несся по Таврическому саду на лодочную станцию. Однако погоняться по глади небольшого пруда в этом день мне было не суждено. В парке творилось редкое чудо – снималось кино. Помню, что снимал «Мосфильм», видел на хлопушке и название, но не запомнил, увы. Помню только, что названием было имя и фамилия, женские. Потом, кстати, мне так и не довелось увидеть тех сцен, что снимали в нашем парке.

Несколько дублей подряд высокий седой человек произносил монолог, потом требовал: «Скрипку!» Ему подавали скрипку и артист начинал водить смычком. Он не касался струн, но мне казалось, что скрипка звучит…

Потом смена кадра, смена костюмов. Артисты пошли в деревянный домик лодочной станции, где наспех оборудовали гримуборную и гардероб. Конечно, я рванул следом – и буквально врезался в возвращавшегося скрипача. Я так оторопел, что не смог выдавить ни звука. Я только таращился на длинное худое лицо, седые волосы и светлые, невероятно добрые глаза. Не знаю, что он увидел в моих глазах, но тонкие губы растянулись в знакомой улыбке. Возможно, он что-то сказал бы, но сзади окликнули («Иннокентий Михайлович, вам нужно переодеться!») и артист, продолжая улыбаться, поспешил на зов костюмера.

Потом были еще сцены, уже без скрипки и с другими актерами в кадре. Но я видел только его – загадочного И. О. О., незнакомого скрипача…

Великого Иннокентия Михайловича Смоктуновского.

Почему верблюд не ест вату

В старой версии спектакля театра имени Вахтангова «Прицесса Турандот» Труффальдино загадывает детскую загадочку: почему верблюд не ест вату? Да просто не хочет!

Году примерно в 1982-м, летом, матушка моя в магазин собралась. Одной идти скучно, потому меня сагитировала за компанию. При случае сумки помочь донести, если что путное купить получится, а так – просто прогуляться, воздухом подышать. Не все ж в четырех стенах-то сидеть…

Погода, правда, в тот день выдалась так себе. Тепло, но небо все свинцовыми тучами затянуто и готово разродиться очередным дождем. Ну, да мы же питерские, нам ли к дождю привыкать?

Потопали. Решили, что сперва в универсам зайдем, что на Тульской. На обратном пути, ежели что, в булочную заглянем. В универсаме с хлебом почему-то туговато было, а в булочной на углу Суворовского и Одесской почти всегда свежий хлеб и всякая разнообразная выпечка. Судя по всему, из-за непосредственной близости городского и областного руководства, сделали образцово-показательный магазинчик. К примеру, в другой булочной, что на Таврической, ассортимент был на порядок скромнее, хотя к хлебозаводу она была ближе.

Но это так, для понимания обстановки. Идем, стало быть в универсам. Подошли к переходу, на светофоре зеленый и явно горит давно. Решили не спешить, подождать следующего. И тут матушка, что называется, выпадает в осадок: по переходу идет молодой мужик с деревянной палкой, на которую намотан здоровый ком белоснежной ваты. И мужик на ходу эту вату ест! Причем, с явным удовольствием!

Матушка потом призналась, что первая мысль была: до чего человек оголодал – вату жрать начал!

Проводили мы этого мужика с ватой взглядом, тут нам опять зеленый загорелся. Перешли Суворовский, идем по Тульской. А там несколько корпусов военного госпиталя и так поставлены, что крохотный скверик уместился. И в этом скверике человек десять стоят с ровно такими же комками ваты на палках, которую с упоением уплетают за обе щеки!


Конечно, вы уже догадались, что ели люди вату непростую, а сахарную. Но вот так сложилось, что ни матушка, ни я до того дня даже не подозревали, что существует такое лакомство. Чуть дальше обнаружился небольшой прилавочек с хитроумной машинкой, на которой эту самую вату делали прямо на наших глазах. Взяли мы по кому ваты на палочке и отправились в универсам, на ходу уплетая сладкую вату.

А шедшие навстречу люди удивленно смотрели нам вслед. Не каждый день в Ленинграде увидишь человека, который ест вату.

Сам себе граммофон

Кстати, о кино. Как я уже сказал, «Приключения Электроника» на тот момент были самым любимым фильмом. Во-первых, фантастика. Во-вторых, про таких же пацанов, как и я. И, главное, песни! «Крылатые качели» до сих пор во всех сборниках детских песен на первом месте.

Но в те времена о сборниках даже не мечтали. Впрочем, в «Пионерской правде», если не ошибаюсь, напечатали ноты и слова, да толку-то? Большинство ноты читать не умело, на инструменте играть тем более. И что толку от одной песни, если в фильме их десяток? Скажете: на магнитофон записать надо было? Так ведь магнитофоны не у всех были! А у кого и были, так записать не успели. Один парень так и написал на телевидение, фрагмент его письма потом попал на обложку пластинки…

Видимо, завалили Одесскую киностудию и Центральное телевидение просьбами как-то помочь с песнями. Потому что в один прекрасный день в магазинах «Мелодия» и в киосках «Союзпечати» появилась пластинка «Крылатые качели» (песни из телефильма «Приключения Электроника»). Цена – 1 рубль 05 копеек. Ура? Не тут-то было.

Дело в том, что у нас в доме проигрывателя не было. Денег вечно не хватало, поэтому о покупке даже самой дешевой «вертушки» я даже не заикался. И все же рубль на пластинку я у матушки выцыганил. Убедил, что у соседа Толика стоит радиола и иногда пластинки у него можно послушать. И, действительно, несколько раз послушать любимые песни на старой ламповой «Ригонде» довелось. Но… Не будешь же постоянно бегать к соседу? А пластинки послушать хотелось, тем более, что вскоре в моей «фонотеке» появилось еще несколько дисков.

Как-то раз сидел я дома и скучал. Матушка на дежурстве была, Толик устраивал личную жизнь и ночевал у очередной подружки. По телевизору очередной съезд КПСС с бесконечными речами… Со скуки насадил на карандаш маленькую пластинку-миньон с песнями из «Приключений Буратино», воткнул в деревянную линейку иголку. И, воображая, будто это проигрыватель, поставил иглу на диск. Стал вращать карандаш, иголка заскользила по бороздке. Я представляю, будто мой «проигрыватель» звучит… Постойте… Но ведь в самом деле звучит! Если прислушаться, то хорошо слышно как хор кричит «Бу! Ра! Ти! Но!» Чудеса, да и только!

Я выскочил из комнаты. На кухне в это время возился другой наш сосед, Миша.

– Миш, – говорю, – я иголку швейную на пластинку поставил, а иголка запела!

– Так и должно быть. Если к иголке рупор приделать, то звук будет громче. Старинные граммофоны в кино видел? Тот же принцип. Только иголку бери самую тонкую, чтоб звук лучше был.

Окрыленный новыми знаниями, я вернулся в свою комнату и принялся за работу. В качестве корпуса моего «граммофона» предстояло выступить картонной коробке от какой-то настольной игры. Сейчас в подобных по размеру коробках продают разнообразные вариации популярной игры «Монополия». Ближе к левому нижнему краю коробки я закрепил деревянную катушку от ниток, предварительно проделав в крышке отверстие таким образом, чтобы выступала только верхняя часть катушки. За неимением клея катушка была намертво прикреплена толстым слоем пластилина. Круглый карандаш выступал в роли штырька для пластинок, на него насаживался круг из плотного картона размером чуть больше пластинки-миньона. В верхнем правом углу коробки разместилась конструкция из деревянных реек, на которую насаживался конус из плотной бумаги. В тонкий конец конуса была воткнута самая тонкая швейная иголка, которую я только сумел найти в матушкином хозяйстве. Чтобы иголка не скакала с дорожки на дорожку, «звукосниматель» был утяжелен пластилиновым шариком. Механики никакой, крутил пальцем, скорость вращения определялась исключительно на слух. А чтобы пластинка не тормозилась, между катушкой и картонным диском положил кружок, вырезанный из полиэтиленовой папки.

Думаю, не нужно объяснять, какое качество звука было у моего самодельного проигрывателя. Но сколько же пластинок я на нем «запилил»!..

Бутылочки

Светлой памяти матушки моей

Я сидел на кровати, листал потрепанный журнал, краем глаза наблюдая как мама в очередной раз задумчиво перебирает содержимое старого потрескавшегося кошелька. Содержимого было всего ничего: одна монетка в двадцать копеек, еще одна пятнадцатикопеечная, три штуки по десять копеек и несколько медяков – всего семьдесят четыре копейки. Если бы эти деньги принадлежали только мне, то я бы чувствовал себя богачом. Столько всего интересного можно было бы совершить, если бы в кармане было семьдесят четыре копейки!.. Например, сходить в детский кинотеатр «Искра» за десять копеек, потом прокатиться на карусели «Ромашка» и сыграть разок в «Морской бой» в парке аттракционов. И еще осталось бы целых тридцать четыре копейки – как раз, чтобы зайти в пирожковую и купить пару сочных пирожков и чашку ароматного кофе. Сказка!..

Звяканье мелочи вернуло меня в реальность. В которой все было гораздо прозаичнее: сперва меня угораздило схватить очередную ангину и маме пришлось брать больничный лист. Сидеть дома с мамой хорошо, вот только денег за это почти не платят. Потом настала очередь мамы идти в отпуск, из-за больничного листа отпускных насчитали мало, нужно было «как-то тянуть до получки»…

Не дотянули. До дня выдачи зарплаты было восемь дней. Прожить вдвоем восемь дней на семьдесят четыре копейки было совершенно невозможно. А ведь еще и на дорогу до работы деньги нужны…

Мама в очередной раз вздохнула и решительно сгребла мелочь в кошелек.

– Сежка, а что мы с тобой киснем? Лето на дворе, жара. На пляже мужики загорают и пиво пьют. Бутылки чуть не на каждом шагу валяются. А каждая бутылка это двенадцать копеек. Соберем бутылки, сдадим – вот и перезимуем!

От неожиданности я выронил журнал. Лазать по помойкам и собирать бутылки – что может быть позорнее? А если кто из знакомых увидит? Потом во двор не выйти будет, задразнят! Стыдоба!

– Ничего стыдного! Если бы на земле деньги валялись, ты бы постыдился их подобрать? Вот то-то. А бутылки те же самые деньги. Которые нам сейчас очень нужны. Я остатний чай утром заварила, больше заварки нет. А купить не на что, пачка семьдесят шесть копеек стоит. Так что нечего тут рассусоливать, бери вон авоськи и пошли.

– Я-а? – Возмущению моему не было предела. – Мне-то с тобой зачем идти?

– Поможешь. Заодно и воздухом свежим подышишь, а то целыми днями дома сидишь, вон зеленый весь…

Возражать было бессмысленно: если уж мама какую мысль себе в голову вбила, то переубедить ее невозможно. Злой на весь белый свет, я сунул в карман старых школьных брюк две сетки-«авоськи» и поплелся вслед за мамой.


Лето восьмидесятого года выдалось жарким. Раскаленный воздух плыл над асфальтом, Ленинград буквально плавился на солнце. Даже красный флаг над Смольным бессильно обмяк, обвис шелковой тряпицей на флагштоке.

Всего в пяти минутах ходьбы от Смольного собора находился Орловский пляж. Когда-то, еще до революции, на этом месте была пристань и дровяная биржа. Потом дрова стали не нужны, пристань снесли и получился пляж, на котором спасались от жары ленинградцы.

Я этот пляж не любил. Впрочем, я вообще на пляжи не ходил. Не понимал, и до сих пор не понимаю: что за удовольствие часами жариться на солнцепеке и плавать в мутной жиже Невы? Кроме того, Орловский пляж раздражал своей неустроенностью, теснотой и какой-то некрасивостью. Вот пляж Петропавловской крепости – та же мутная Нева, скопление народа, но зато как красиво! За рекой Зимний дворец, справа стрелка Васильевского острова, позади крепость… А тут что? Позади стоянка поливальных машин, за рекой дурацкая коробка с громадными буквами «ЛМЗ», слева забор водонапорной станции. В некошеной траве запросто можно напороться на осколок бутылки или острый камень. Чего люди сюда ходят?

От дома до Орловского пляжа было рукой подать. Если бы не кошмарная комната в коммуналке с окнами во двор-колодец, можно было бы сказать, что с жильем нам повезло: самый центр Ленинграда, с одной стороны Смольный сад с фонтанами, с другой Таврический сад с игротекой, лодочной станцией и аттракционами. Но сейчас мне было не до красот бело-голубой сказки Смольного собора. Нога за ногу я плелся вслед за матушкой мимо Кикиных палат, глядя строго себе под ноги. Поднять глаза я боялся, казалось, будто все вокруг смотрят на нас и только что пальцами не тычут. Смотрите, мол, люди идут собирать пустые бутылки… Будто тунеядцы или последние алкаши…

Конечно, никто на нас не смотрел. И, тем более, пальцами не показывал. Но на душе все равно было неуютно.

Первая бутылка попалась мне на глаза еще по дороге на пляж. По обе стороны Орловской улицы тянулись длинные деревянные заборы, вдоль которых росли чахлые кусты. Под одним из кустов лежала пивная бутылка зеленого стекла. Видимо, кто-то шел с пляжа, допивая «Жигулевское», а когда пиво кончилось, решил не тащить пустую тару до мусорной урны.

Ох, как мне не хотелось вытаскивать из кармана сетку!.. Одно дело просто идти, но когда у тебя в руках наглядное доказательство цели твоего променада…

Я сделал вид, что бутылку не заметил и поспешил пройти мимо. Не тут-то было: матушка наметанным глазом дворника приметила добычу. Тут же бутылка была поднята, остатки пива были вытряхнуты в траву и мне ничего не оставалось делать, как достать авоську. Бутылка, нырнув в нутро сетки, предательски блестела всеми поверхностями. Вскоре к ней присоединились еще две подружки, отчего сетка стала не только блестеть, но и сопровождать каждый мой шаг радостным звяканьем. И без того паскудное настроение упало до абсолютного нуля.

Матушка же, напротив, повеселела. Три бутылки по двенадцать копеек – это уже три кило картошки. И еще шесть копеек остается, как раз чтобы добавить и купить пачку чая. А ведь это всего за пять минут и даже еще не доходя до пляжа!

На пляже было не протолкнуться, несмотря на рабочий день. Беглый осмотр ближайших кустов принес еще две бутылки, авоська стала ощутимо оттягивать руку, плетеные ручки сетки врезались в мою ладонь.

– Так! – Матушка выудила из кармана платья пачку «Беломора», закурила. – Сежка, ты вторую сетку мне дай. Посиди тут в тенечке, а я пойду бутылки искать.

На такой вариант я согласился с радостью. Пристроив авоську с бутылками так, чтобы добыча не бросалась в глаза, я устроился на траве. Вроде бы бутылки сами по себе, я сам по себе. Сижу, свежим воздухом дышу. А сам посматриваю, где там матушка. С любителями пошарить по чужим карманам к тому времени я уже был знаком и был готов заорать, ежели таковые прискребутся до наших бутылок.

К счастью, охотников до чужого добра не нашлось. Да и матушка от меня далеко не отходила, что едва не сыграло злую шутку. Неподалеку культурно отдыхала компания мужиков. То есть, совмещали игру в преферанс с загаром и пивом. Когда очередная бутылка опустела, один из преферансистов с криком «Мамаша, лови!» метнул бутылку в нашу сторону. Скорее всего, меня из-за травы мужик не видел и кидал просто в сторону от мамы. Бутылка мягко шлепнулась в траву в полуметре от меня.

Где-то через полчаса обе сетки были наполнены под завязку. Среди пивных бутылок затесалось несколько штук винных и пара водочных. От такого богатого улова мое плохое настроение куда-то улетучилось. Дотащить сетки до дома было делом техники. Дома стеклянную валюту отмыли от налипшей грязи и остатков спиртного, после чего матушка перетаскала бутылки в пункт приема стеклотары универсама «Тульский». Сколько уж там по деньгам вышло – не скажу, не помню. Главное, что до зарплаты дотянули.

Но больше бутылки собирать не ходили, хотя и случались времена абсолютного безденежья. Очень скоро настали времена, когда сбор бутылок превратился в настоящий бизнес и попытка собрать урожай на чужой территории могла стоить не только денег, но и здоровья. А то и жизни…

Не рычи!

Кто смотрел старый советский детектив «Сыщик» наверняка помнит такую сценку: Ярмольник на мотоцикле, активно газует, готовясь рвануть как только загорится желтый сигнал светофора. А из соседней машины ему говорят «Не рычи!».

Лето одна тысяча девятьсот восьмидесятого в Питере выдалось жарким и солнечным. Самое лучшее время чтобы носиться с друзьями по двору, но я сидел дома. Три месяца назад мы переехали из блочной девятиэтажки на улице Белы Куна в унылый дом-колодец на улице Тверской. Чтобы встретиться с друзьями нужно было больше часа трястись на трамвае…

На новом месте друзей завести не успел, болтаться по Таврическому саду надоело, в телевизоре сплошной «Сельский час»… Поэтому я просто валялся на кровати, листая журнал «Искорка». Был такой детский журнал, приложение к газете «Ленинские искры». Газету я выписывал в качестве общественной нагрузки в школе, а «Искорку» читать любил.

Жарко, окно распахнуто настежь. От жары и скуки клонит в сон. Я уже почти засыпаю, но тут во двор въезжает «козел». Точнее, козел на Уазике.

Знаете ли вы, что такое двор-колодец? Это каменный мешок, высотой в шесть-семь этажей. Расстояние до противоположной стены может колебаться от пяти до пятнадцати метров. В больших дворах можно встретить чахлый скверик, иногда даже с фонтаном. Наш дом был построен в виде положенной на спину восьмерки, два кольца которой и были внутренними двориками. Каждый дворик метров шесть в диаметре. Никаких сквериков или фонтанов, голый асфальт. Если во двор протаскивалась легковая машина, то развернуться она уже не могла и выезжала задом. И, в полном соответствии с законами физики, акустика в этих каменных мешках просто обалденная.

Представили себе это счастье? Теперь представьте, что к вам под окно въезжает советский внедорожник. Водитель не глушит двигатель, а наоборот – открывает капот и начинает что-то там регулировать, от чего машина регулярно взрыкивает. От грохота мощного двигателя в рамах дрожат стекла, комната заполняется выхлопными газами.

Самое правильное это высунуться в окно и попросить водителя отогнать машину на улицу. Это если бы я был взрослым. Но мне десять лет. В лучшем случае на меня просто не обратят внимания, в худшем обложат матом. Сна уже ни в одном глазу, от грохота и вони начинает болеть голова. Чтобы хоть как-то отвлечься грызу яблоко. Машина продолжает сотрясать двор. Я догрызаю яблоко и, не поднимаясь с кровати, со злости бросаю огрызок в раскрытое окно.

О, чудо! Уазик тут же глохнет. Раздается залп крупнокалиберного мата, из которого я понимаю только одно: мне лучше затаиться. Открытых окон много, догадаться из какого именно прилетел огрызок, невозможно. Водила несколько минут бессильно матерится, потом пытается завести машину. Уазик чихает, плюется, попукивает и постреливает, но не заводится. Очередная порция мата делу не помогает. Водила со всей дури хлопает капотом и куда-то уходит.

Часа через полтора Уазик на буксире вытащили со двора в неизвестном направлении.

Граната

История эта произошла в середине сентября, когда наш бывший третий «В» привыкал быть четвертым. Мы еще не успели привыкнуть, что у нас новый классный руководитель, что вместо постоянного сидения в одном классе нам придется бегать по всей школе в поисках нужного кабинета, не успели запомнить всех учителей… Да и уроков теперь могло быть не только четыре, но и пять, и шесть…

Впрочем, количество уроков нас не сильно волновало – в школе была обязательная продленка. Но радости все равно было мало. А тут еще как на грех наша математичка заболела, ушла в поликлинику, никого не предупредив. Слегка обалдевшие от неожиданности, мы стояли у запертой двери кабинета математики и ждали – а чего дальше-то? Будь мы чуток поопытней, то просто свалили бы по домам, почти все жили рядом со школой. Впоследствии мы так частенько и делали, но в этот раз такая мысль даже в голову не пришла. Зато догадались сходить к классной даме и доложить ситуацию. Ирина Феликсовна тут же умчалась к завучу, а та недолго думая ткнула пальцем в висящее на стене учительской расписание. Свободным оказался только военрук… Кто не знает – это такой дядька, который у старшеклассников вел уроки начальной военной подготовки. В каждой школе к военрукам относились по-разному, но в нашей он был объектом постоянных насмешек. Каким макаром этот солдафон в полковничьем мундире оказался учителем не знал никто, даже он сам. Будучи офицером до «костей мозга» он мог общаться с людьми только как с солдатами и любые разговоры о педагогике разбивались о его твердокаменный лоб, как волны Невы о береговой гранит. Вдобавок ко всему, он страшно боялся детей, видимо из-за тех самых насмешек. Впрочем, смеялись над ним старшие классы, а младшие просто боялись. Когда военруку сообщили что он будет заменять заболевшего учителя в четвертом классе, его лицо перекосила болезненная гримаса. Однако выбора не было ни у него, ни у нас.


Урок начался с того, что военрук велел всем тихо спуститься в гардероб и одеться. Как я уже сказал, младшие классы боялись его невообразимо, а тут еще и тащат куда-то – стало просто жутко. Кто-то шепотом «успокоил»: не расстреливать ведут, иначе на фиг одеваться? Тихо спустились, оделись, вышли на школьный двор. А двор наш делился на две части: одна выходила на улицу, вторая за школой, по соседству с детским садом. Во второй части стоял «танк»: металлическая конструкция из сваренных между собою швеллеров и изображавшая немецкий танк «Тигр», идущий прямиком на тебя. К «танку» нас военрук и повел. Отмерил рулеткой десять метров, потом вытащил из портфеля учебную гранату, размером с винную бутылку. И начал показывать, как правильно кидать гранату, чтобы поразить идущий танк. Видимо, ничего другого, более подходящего вояка придумать не смог. Справедливости ради нужно отметить – объяснял он очень хорошо. Мы же со страху очень внимательно слушали, что его ободрило. В конце лекции он лихо метнул гранату точно под «танк» и заявил: «Теперь кидать будете вы». Каждому три броска, кто попадет три раза, получает «пятерку». Выстроились в очередь, первый бедолага бросил гранату – мимо. То ли с перепугу, то ли просто силенок не хватало, но докинуть проклятую железяку до «танка» не удавалось никому. Я, как самый скромный, оказался последним, втайне надеясь что кидать не придется. Не повезло, очередь двигалась быстро и к концу урока граната легла мне в ладонь.

– Так, берем гранату, – не глядя на меня пел над ухом военрук, – кладем левую руку на грудь, прогибаемся…

Левую руку на грудь я не положил – у меня в ней граната была. Я левша с рождения, но в школе стали переучивать писать правой рукой. В итоге ложку держу в правой, а разборчиво писать не умею ни правой, ни левой. Но вот если нужно что-то куда-то закинуть, то только левой рукой. В нее-то я и взял гранату. Тут военрук заметил краем глаза необычность моей стойки. Голос его замолк на полуслове, полковник лихо повернулся ко мне, пытаясь усвоить что именно не так. Не спеша обошел вокруг, внимательно разглядывая мою тщедушную фигурку. Я же в это время напоминал пластмассового солдатика-гранатометчика из недавно купленного набора, с той разницей, что у солдатика граната была в правой руке. Именно эту разницу военрук пытался уловить минут пять. Рука у меня уже стала потихоньку отваливаться, но опустить или бросить гранату без приказа боялся. Наконец военрук понял что к чему и заорал:

– Отставить!!! Что такое?! Почему граната в левой руке?! Не слышу!!! – гремел его голос, напрочь заглушая мое пищанье. – Не по уставу!!! Переложить!!! Встать в стойку!!!

Что делать? «Переложил» гранату в правую руку, встал в стойку, изогнулся… И то ли с отчаянья, то ли от обиды, но я ТАК швырнул эту железяку, что если бы между мною и «танком» было не десять, а двадцать метров – все равно попал бы! Граната полетела по красивой, почти прямой траектории, точно в угол башни! И попала! И полетела дальше! Рикошетом! Прямо в окно!!! Причем, второго этажа…


Что было дальше – ни в сказке сказать, ни пером описать… Окно принадлежало кабинету физики и было завешено черными плотными занавесками, так как крутили учебный фильм об атомах. Как раз подходила к концу вторая часть фильма – «Атомное оружие и его воздействие». На экране вырастал ядерный гриб, когда моя граната влетела в окно и шлепнулась прямиком на парту, вдребезги разнеся чей-то хрупкий пенал. Старенькая физичка, которая прожила всю блокаду в Питере, героически борясь с «зажигалками», вспомнила боевую молодость и зычно заорала «Ложись!!!» Ребята уже ходили на уроки HВП и дружно грянулись на пол. Но вот ведь беда – класс был сделан в виде кафедры, один ряд столов выше другого. Кто-то из заднего, самого верхнего ряда, упал на впереди лежащего товарища, тот не удержался на узкой ступени, оба покатились вниз, прихватив третьего бедолагу… Вскоре у учительского стола копошилась огромная сине-коричневая куча, издававшая нечленораздельный рев. Урок был сорван…


Конечно, мне попало. Но отделался достаточно легко – записью в дневнике, даже оценку не снизили. Спас меня молодой учитель физики, страстно любивший полузапретный тогда биллиард. Учитель сумел доказать, что специально так рассчитать траекторию рикошета просто нереально. Но главное – историю с гранатой в школе помнили вплоть до закрытия. Случилось это в две тысячи пятом году, когда «танк» давно уже был отправлен в металлолом.

Что-то березовое…

На телеканале «Культура» концерт ансамбля «Березка». Прекрасный ансамбль, но благодаря одной истории от названия слегка подташнивает.

В моей небогатой коллекции фотографий есть снимок, сделанный в конце восьмидесятого года. Школа номер 154 Смольнинского района, третий класс, за моей спиной Андрюшка Иванов.

При всей внешней обаятельности – довольно гнусная личность. Мастер придумывать обидные дразнилки. Особенно ему нравилось говорить всякие гадости в адрес моей матушки. Например: «твоя мама говно выносит и сама говном питается»… Хотел я его побить, но он бегал быстрее. Потом я чуть поумнел и просто перестал реагировать на дразнилки. Не видя реакции с моей стороны Андрюшка какое-то время побесился, но затем заглох.

Жили мы с Андрюшкой в одном доме, улица Тверская, дом 13. Только наша коммуналка была в дальнем дворе и окна выходили во двор-колодец, а две комнаты Ивановых выходили окнами на улицу и были из разряда почти элитных. Второй этаж, окна громадные, потолки с сохранившейся дореволюционной лепкой… Шикарная квартира, если бы принадлежала одной семье. Но по каким-то непонятным причинам Ивановы продолжали жить в коммуналке. Непонятным, потому что мама Андрюшки имела доступ к дефициту и по блату могла организовать если не все, то очень многое. Впрочем, Андрюшкину маму я видел всего один раз и эта встреча стала одной из первых трещинок в моей тогда еще крепкой стене веры в справедливость советского государства.

В самом начале учебного года, когда мы уже стали четвероклассниками, нас повели знакомиться с Домом пионеров и школьников на Тульской улице. К тому времени я уже был по уши влюблен в театр кукол. В третьем классе нас водили на спектакль «Про Емелю», в постановке Бориса Сударушкина. Впрочем, имена режиссера и актеров я узнал гораздо позже. А в тот день я видел только сказку, которая вдруг стала настолько реальной, что ее почти можно пощупать руками. Вот же он, простоватый лодырь Емеля, с заплатой на левой коленке! Кукла? Неправда, он живой!

И вот нас повели на экскурсию в ДПШ. На деле это выглядело так: сперва нас чуть не задушили в кружке юннатов – постоянный источник вони, располагавшийся на первом этаже. На смену экологически чистому запаху пришел дым от припоя – нас приволокли в кружок автомобилистов. Авиамоделисты и судостроители с гордостью показывали свои работы, которые лично мне были абсолютно до фонаря. Но деваться было некуда, я покорно ждал, когда закончится пытка экскурсией. Четвертый этаж, скрипит очередная дверь…

Первое, что я увидел, была громадная кукла, ростом со взрослого человека. Развалившись на стуле, кукла ухмылялась бандитской рожей и оценивающе рассматривала вошедших. Ширма, прожектора, ряды сидений, словно в кинотеатре – все это я разглядел позже. А в тот миг я сразу понял, что сам отсюда не уйду, пусть силой выводят!

Но уйти пришлось. Занятия в кружках начинались через две недели – и надо ли говорить, что эти две недели тянулись бесконечно долго?

Так я угодил в наш «Солнечный зайчик». Занятия нашей младшей группы были два раза в неделю, во вторник и четверг. Спасибо Белле Анатольевне Усвяцовой, она разрешала младшим оставаться на занятия старшей, что потом крепко нас выручило. Я быстро вызубрил не только свою роль, но и партнеров, так что кроме своего Волчонка успел переиграть и всех остальных персонажей, кроме Ловца. Именно его бандитская физиономия встретила нас в первый день…

Где-то через месяц занятий за мной в кружок увязался Андрюшка. На театр и на кукол ему было наплевать, но нужен был повод слинять с продленки. Дело в том, что школа была с обязательным продленным днем и отпускали только по справке из кружка. Как раз к тому времени из кружка отсеялась куча случайных людей и Белла Анатольевна Андрюшку взяла. О чем потом крепко пожалела, поскольку Андрюшка и сам не занимался, и другим мешал. К счастью, Андрюшка появлялся в кружке редко, находя другие занятия где-то на стороне. Впрочем, где и чем Андрюшка занимался в нашем кружке никого не волновало. Была масса своих забот, ставили спектакль по пьесе Беллы Анатольевны. Основной упор делался на старшую группу, младшие были резервным составом. После Нового года мы успешно откатали первые показы на малышне из соседней школы, а потом показали сказку на городском фестивале детских кукольных театров. По итогам заняли второе место, сразу за Дворцом пионеров.

Естественно, потом устроили праздничный чай, на который заявился и Андрюшка. Директор ДПШ нас поздравила и объявила: в качестве премии артистам полагаются подарки. Мне достались два билета в ТЮЗ, Белла Анатольевна еще пошутила, что со вторым трудностей возникнуть не должно… Тут я сдуру и ляпнул: «а хоть Иванова возьму!».

Сколько раз мне в жизни вредило это мое ляпанье! Вечно у меня язык впереди меня. И Юра Парфенов потом много раз говорил: «Сереня, научись держать язык на привязи! Длинный язык укорачивает шею!» Но… Видимо, как и горбатого, исправит только могила.

Андрюшка мои слова услышал и запомнил. Я же, крепко подумав и посоветовавшись с Беллой Анатольевной, решил: второй билет по праву принадлежит Лене Кучиной. Пахала Аленка на репетициях не меньше меня, на прогонах мы частенько менялись куклами – по графику у нас была одна роль, Волчонка. Но на подхвате менялись. Если в сценке были Лисичка и Волчонок, то Волчонка играл я. Если нужно было играть диалог Медвежонка и Волчонка, то мне доставался Медвежонок.

На следующий день в школе Андрюшка потребовал свой билет в ТЮЗ. Получив отказ, Иванов поднял крик: «Это мой билет, это меня наградили!». Был послан по матерному адресу (материться я с шести лет умею, наслушался), но не успокоился. Вечером к нам заявился Андрюшка в сопровождении расфуфыренной мамаши. Весь прикид мадам Ивановой был составлен с таким расчетом, что бы указать черни ее место. Моя матушка в тот день тоже была дома, иначе бы я этого сумасшедшего натиска хамства и вранья попросту не выдержал бы. Простой довод, что это МОИ билеты и распоряжаться ими могу только Я, игнорировался напрочь. В ход пошли угрозы, обещания устроить нам «сладкую жизнь» если сию минуту не будут отданы ОБА билета. «И мы еще посмотрим, возьмет ли Андрюшенька вашего сына с собой в театр!» Матушка на своем веку и не таких видала, потому посоветовала выкатываться подобру-поздорову, а то ведь и помочь можно.

Мадам Иванова на этом не угомонилась. Как я узнал много позже, она помчалась в ДПШ, сперва наорала на Беллу Анатольевну, потом и до директора дошла. Там ей популярно объяснили кто и за что получил билеты и кому ими распоряжаться.

Получив отлуп по всем фронтам, Андрюшка сменил тактику. Вместо угроз начались уговоры, в обмен на билеты в ТЮЗ предлагались всякие дефициты, с многозначительным «Ты знаешь кто моя мама?». Почему мама Иванова не могла купить сыну билеты в ТЮЗ я так и не понял. Видимо, они были еще большим дефицитом, чем билеты на концерт ансамбля «Березка». Андрюшка меня достал, предлагая взамен билета в ТЮЗ билет на «Березку». Название склонялось на все лады, с обязательным томным придыханием и закатыванием глаз – «Бере-о-озка-а-а!..»

Отвязался только когда мы с Аленкой в ТЮЗ на «Чукоккалу» сходили.

Великая сила искусства

Дело было в первый год деятельности нашего театра кукол «Солнечный зайчик», когда спектакль на конкурс мы уже отыграли. Но на носу был отчетный концерт, для родителей, с участием всех имевшихся танцоров и певцов ДПШ.

Концерт начинал небольшой номер нашего театра, после чего куклы становились ведущими концерта. А номер был таков:

Представьте маленькую лесную полянку, на которой стоит избушка. Перед избушкой Мама-зайчиха и зайчонок. Зайчиха уходила куда-то по своим делам. Перед уходом наказывала зайчонку сидеть дома, никуда не выходить и дверь никому не открывать. Все это без слов – эдакая кукольная пантомима. Зайчонок, само собой, маму не послушал и выперся из дому, держа в лапах гитару. На беду близехонько лиса бежала… Увидев зайчонка, лиса хотела ушастого схарчить. Но, услышав как зайчик играет на гитаре, растрогалась и есть не стала. Великая сила искусства, так сказать.

Номер мы репетировали под «фанеру». Откуда-то приволокли пластинку с очередными «ритмами зарубежной эстрады», на которой нашлась запись какого-то эстрадного гитариста. Мы быстро навострились ставить звукосниматель так, чтобы музыка начиналась почти без паузы. И откатали номер до автоматизма. Но тут вмешалась директриса.

Перед самым концертом нам было объявлено: вместо пластинки будет играть гитарист. Здоровенный десятиклассник, которого мы спрятали за ширмой, сам был в состоянии тихой паники. Времени на репетицию не оставалось, мы перекинулись парой фраз с гитаристом и…

Битком набитый зал ДК Водоканала (он же «Водокачка», улица Таврическая, дом 10, примерно 400 мест), отчетный концерт и трясущиеся коленки сделали свое черное дело. Зайчиха (Ленка Кучина) быстренько отыграла свое и свалила, оставив меня (Зайчонка) в гордом одиночестве. Я поскреб за лбом, смотался в избушку и выкатился уже с гитарой на шее. Левой рукой (на правой кукла) даю отмашку гитаристу. Парень начинает какой-то лирический этюд, мой ушастый активно делает вид, что играет он сам. Из-за края ширмы нарисовывается лиса, ведомая рукой все той же Ленки. Рыжая примеривается как бы схватить зайца, но заслушалась музыкой…

И тут гитариста переклинивает. Он лажает в каком-то аккорде, но вместо того, чтобы продолжать играть дальше, повторяет кусок по новой. И снова лажает. И начинает кусок в третий раз.

Я в силу своих талантов и возможностей куклы пытаюсь это дело обыграть. Лиса дергается, но еще держит себя в лапах.

Гитарист лажает в четвертый раз. В зале раздается хохот. Я тихо матерю гитариста, который выше меня на две головы. Ленка краснеет, но пытается удержать лису, которая рвется порвать зайца.

Гитарист таки выходит из штопора и доводит пьесу до финала. Вместе с ним выкручивается и мой зайчонок. Лиса вновь впадает в экстаз и расцеловывает ушастого музыканта. Зрители хохочут, аплодируют – решили, что так и задумано…


Только гитарист не стал ждать окончания концерта и быстренько смылся.

Чеши отсюда!

В октябрята меня приняли еще когда мы на улице Белы Куна жили, в школе №236. Действо происходило совершенно неожиданно для меня и торжественности момента я так и не почувствовал. И не только я… Три класса первоклашек всем скопом загнали в спортивный зал, директриса что-то там пробухтела, ее даже не очень-то и слушали. Потом под барабанную дробь на нас кинулись пионеры, торопливо впихивая в кулаки звездочки. Со стороны это больше всего напоминало нынешнюю рекламную акцию с раздачей халявы… Звездочки, кстати, покупали и сдавали заранее. Одной девочке из класса вместо шикарной звездочки из пластмассы всучили обычную, металлическую. Долго искали «виновника», отбирали красивую безделушку…

В пионеры вступал уже в школе №154. Процесс происходил в три этапа. Самый шикарный прием был у старосты класса, ее вместе с полусотней других правильных октябрят отволокли на «Аврору». Замерзли они там как собаки бездомные…

Вторую партию новоблагословенных пельменей озвездили на Марсовом поле, если не путаю. Потом еще таскали по музею Ленина, который тогда в Мраморном дворце был.

Ну а я угодил в третий загон, когда уже всех кучей отоварили. Только Андрюшку Иванова решили не удостаивать чести носить на шее треугольный платочек. Андрюшке на эту честь было плевать с высокой колоколенки, а мне было как-то дико – будто все нормальные, а один недоделанный какой-то… В общем, собрали оставшуюся октябрятскую поросль, построили и… Далеко ходить не пришлось, таинство посвящения в пионеры происходило в Таврическом саду, возле памятника пионерам-героям с вечно потухшим Вечным огнем. Выстроили в шеренгу. Я-то думал, что как военную присягу – каждый выйдет и торжественное обещание скажет. Ан фиг. Все хором, вслед за пионервожатой (на хрена учили???) пробубнили текст, тут же подлетели комсомольцы и повторилась сцена рекламной раздачи халявы. Вся церемония прошла сумбурно, абсолютно не торжественно и скоротечно. Не успел очухаться, а у тебя на шее уже красный галстук. Вроде бы надо радоваться, а чему?

Ровным счетом ни фига не изменилось. Просто деталь костюма…


После уроков устроили первое собрание дружины, выбрали начальство, барабанщиков. Меня угораздило стать знаменосцем. За какие грехи заслуги – до сих пор не понимаю. Ну, назначили и назначили. Вскоре было какое-то мероприятие торжественное, с собранием в актовом зале. Мне вручили флаг отряда, наспех объяснили как держать и куда шагать. Так дальше и повелось, как собрание – я в пионерскую комнату за своим флажком. Так до четвертого класса и прокантовались. Только один раз я по болезни пропустил очередной сбор и мне заместителем назначили Андрюху Трифонова.

Начало нового учебного года нам решили отметить посещением школьного музея в память о генерале армии Д. Д. Лелюшенко и 4-й танковой армии. Обычно музей был закрыт и открывался по особым случаям. Нас опять выстроили в шеренгу, впереди я с флагом. Протопали по первому этажу как полагается. Меня с флагом выставили в центр экспозиции – почетный пост. Стою. Слушаю чего там рассказывают, но ни хрена не вижу – одноклассники плотной массой закрывают весь обзор. Экскурсия, официально именуемая «урок памяти», длится как обычный урок, 45 минут. К двадцатой минуте у меня начинают тихо отваливаться ноги. Никто ж не предупреждал, что эта тягомотина будет так долго!

Сопровождавшая нас преподаватель продленного дня Нина Николаевна заметила мои страдания и шепнула Андрюхе:

– Подмени Сережу!

Вы в детстве передачу «Отзовитесь, горнисты!» смотрели? Я смотрел. В ней частенько показывали всякие пионерские вахты памяти и почетные караулы. Как там красиво пионеры маршируют и салюты отдают при смене караула!.. Андрюха, судя по всему, эти церемонии не видел. Потому что он расхлябанной походочкой подвалил ко мне и вместо салюта поприветствовал фразой:

– Гони флаг и чеши отсюда!

Я, не будь дурак, начал отнекиваться. Мол, да ладно, я не устал, еще постою. Трифонов кивнул головой и той же расхлябанной походочкой отвалил обратно, бодро отрапортовав ошалевшей Нине Николаевне «Он не хочет!»

Потом, конечно, процедуру передачи флага отрепетировали. Но это «гони флаг» запомнилось крепко.

Поле, Марсово поле

С пионерским галстуком связана еще одна история.

Дело было летом 1981-го года, когда третий класс уже закончился и свежеиспеченный пионер Сережа Уткин готовился пойти в класс четвертый. Летние каникулы я, как обычно, болтался в городе. Окрестности Тверской улицы, включая Смольнинский сад и закоулки Таврического парка, были излазаны вдоль и поперек. Зона охвата моих прогулок постепенно увеличивалась, в качестве средства передвижения все чаще использовался транспорт общественный.

Из-за чего в этот раз меня понесло в неизведанные края уже не помню. Скорее всего, в кармане завелся неожиданный полтинник. В смысле, пятьдесят копеек. Которые настоятельно требовали пустить их в оборот. Проще говоря, приспичило купить что-нибудь ненужное. А что? Обожраться мороженым или пирожками? Неинтересно. Просадить в игровых автоматах или на аттракционах Таврического парка? Десять минут сомнительного веселья того не стоят. В кино идти неохота, да и хорошие фильмы там нечасто показывают…

Оставалось заглянуть в игрушечный магазин. Но вот беда: ближайший магазин на Суворовском проспекте закрыли и, похоже, навсегда. Куда бедному школяру податься?

– Съезди в ДЛТ, чего тут думать? – присоветовал кто-то из приятелей.

В Доме ленинградской торговли я бывал один раз. В старой школе талончики на школьную форму выдавали с меткой Гостиного двора, а талоны новой полагалось отоваривать в ДЛТ. Есть такие, кто не слышал про талоны на форму? Теперь знайте: та нелепая форма, которую вы видели в старых советских фильмах, продавалась исключительно по талонам. А вы думали, что просто пришел и купил форму? Не, ребята. Как завещал великий Ленин, социализм – это учет. Правда, есть версия, что это неточная цитата, полностью фраза звучит так: «Социализм – это учет всего того, что не успели скоммуниздить!» Как бы то ни было, а в августе восьмидесятого мы тоже получили красивую бумажку с приглашением в универмаг ДЛТ. За год учебы я напрочь забыл где это ДЛТ находится и как до него добираться. В ответ на эти слова приятель снисходительно хмыкнул и ткнул пальцем в сторону автобусной остановки:

– Садишься на «двадцать шестой», у него конечная остановка напротив универмага.

Просто для справки: Дом ленинградской торговли по сию пору находится на Большой Конюшенной улице, в советские времена – улице Желябова. Самый простой способ доехать от Тверской до Желябова это сесть на троллейбус №5 или №7 и проехать всего-то десять остановок. На дорогу уходило минут двадцать максимум.

Но мы ж легких путей не ищем! Поэтому я дождался, когда к остановке приползет желтая кишка «Икаруса» с табличкой «26» на лобовом стекле. Сели, поехали…

В отличие от троллейбусов, «двадцать шестой» петлял будто заяц, запутывающий следы. Покрутившись в закоулках в районе Литейного, автобус выгреб на улицу Пестеля, переполз по мосту через Фонтанку и неспешно потрюхал мимо Летнего сада к Марсовому полю.

Лучше бы я тогда смотрел в другую сторону! При виде гранитных глыб мемориального кладбища меня вдруг накрыл приступ пионерской сознательности и советского патриотизма. Фиг его знает почему, но в голове колом засела мысль, что я должен немедленно, вот прямо сейчас прийти на могилы революционеров, встать над плитой с именем Коти Мгеброва-Чекана и отдать пионерский салют.

Сейчас самому смешно и стыдно. Чего накатило вдруг такое? Вон под боком памятник юным героям обороны Ленинграда, мимо стенда с портретами Володи Дубинина, Зины Портновой и Лени Голикова чуть не каждый день ходил. И ничего! А тут прямо религиозно-фанатичный экстаз какой-то…

Из автобуса я не выскочил лишь потому, что был в совершенно непарадной рубашке и без галстука. Не застал я те времена, когда пионеры круглосуточно таскались в галстуках. Впрочем, может где-то и были такие, но в Питере я таких не встречал. Пионерский галстук был элементом школьной формы – и только. Поэтому я докатился до конечной остановки, рысью проскакал по первому этажу ДЛТ и рванул обратно. Купил чего или остался при своем полтиннике уже не помню. Скорее всего, уехал без покупок, потому что патриотический зуд свербел все сильнее.

Прискакал на остановку, дождался автобуса. Когда проезжали мимо Марсова поля, в мозгу почему-то крутилось «Дремлет притихший северный город», а по коже ползли мурашки величиной с горошину. Всю дорогу до дома хотелось крикнуть водителю «Что вы плететесь? Гоните до Тверской без остановок!»

Наконец, приехали. Вылетев из автобуса, я пронесся по двору-колодцу, взлетел на второй этаж, распахнул дверь квартиры и проскакал в свою комнату. Метнулся к тумбе с бельем и…

Вот бы поглядеть на мою физиономию, когда я обнаружил, что в чистом белье форменной белой пионерской рубашки нет. И просто светлой рубашки тоже нет. Из белой одежды в ящике тумбы нашлась только футболка, но на роль парадной пионерской формы она не годилась.

Церемонию отдачи салюта на могиле юного революционера Коти пришлось отложить. Сперва выяснилось, что из парадной рубашки я уже вырос. А затем и пионерско-религиозный зуд куда-то исчез. Через две недели я совершенно спокойно проезжал мимо Марсова поля. Там и без меня каждый год десятки новых пионеров принимали. С цветами, торжественными обещаниями и салютами…

Низзя!

Как я уже говорил, школа 154 была школой продленного дня. Это значит, что абсолютно все были обязаны оставаться на продленку. Если какой кружок или секция – неси справку с указанием графика занятий, в эти дни будут отпускать.

С одной стороны это хорошо. Для родителей – всегда знают где их чадо, что оно вовремя накормлено и уроки вызубрило. Для собственно чад продленка была жуткой тягомотиной. Классный руководитель нами занимался только в дневную смену, продленку вел другой педагог. У нас это была Нина Николаевна, дама предпенсионного возраста, с внешностью графини из фильма «Бронзовая птица». Ну, может, чуть посимпатичней. И – любительница приложиться к бутылке. В дни, когда Нина Николаевна была в адекватном состоянии, мы гуляли по Таврическому саду, могли всем классом сходить в ближайший кинотеатр или в музей Суворова, благо тоже рядом.

Но в тот вечер наша продленная дама маялась мигренью. То есть, это она так объяснила. На самом деле имели место быть обыкновенный перепой накануне и неправильный опохмел с утра. После обязательной программы (обед, прогулка, уроки) нас загнали в школьную игротеку, велев не греметь, не шуметь и вообще вести себя тихо.

Ага. Кто-нибудь видел мальчишку, заколотившего победный гол в настольном хоккее и не издавшего при этом вопль, которому позавидовал бы сам Чингачгук? Минут через десять несколько «индейцев» были выставлены в коридор, на перевоспитание. В том числе и ваш покорный слуга.

А в коридоре, между прочим, скучно. Я минут пять поперевоспитывался, а потом решил – а какого хрена я тут сижу? Портфель со мной, до дома полсотни метров. Ну и пошел домой.

Где-то через час из школы прискакали гонцы, Сережка Барабанов и еще один пацан, имя которого я забыл. А может, Барабан один примчался… Не суть. Мне передали высочайшее повеление немедленно явиться пред протрезвевшие очи продленной дамы. Я, как порядочный возмутитель спокойствия, сперва повыпендривался и поотнекивался, но все-таки пошел. Выслушал длинную нотацию что так делать нельзя, что за меня отвечают и что случись со мной какая-нибудь неприятность, то отвечать Нине Николаевне… Выдавив из меня древнее как мир «Я больше не буду», воспитательница скорбно покачала головой, отпустила мне мои прегрешения и допустила до игротеки.

И Брежнев такой молодой…

Вслед за пресс-секретарем товарища Путина товарищем Песковым российские средства массовой дезинформации до усе… В смысле, усердно рассказывают каким великим вождем и национальным лидером был товарищ Брежнев. К тридцатой годовщине смерти Леонида Ильича даже сериал «Брежнев» показали. Видимо, таким макаром хотят объяснить народу, что ежели Брежнев в свои семьдесят с лишним страной правил, то Путину в его шестьдесят сам Бог в лице Патриарха велел.

Говорят, что до 1974-го года Брежнев был полон жизни и вполне адекватен. Врать не буду, не помню. Мне Брежнев запомнился шамкающей развалиной, персонажем тех анекдотов, что рассказывали в полголоса.

Например, еще при жизни Леонида Ильича гулял такой анекдот:


Большая советская энциклопедия, издание 2017-го года. В статье «Брежнев» читаем – мелкий политический деятель времен Аллы Борисовны Пугачевой.


Впрочем, были и довольно патриотичные анекдоты:



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.