Андрей Зотов

Разлюбовь, или Злое золото неба

Моей жене Татьяне Юрьевне Ситковой

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

АНДРЕЙ

Глава 1

Тебя звали Аня. И я тебя полюбил.

Очень я тебя полюбил.

А уже, похоже, наступила зима. Снег выпал, да так и не растаял больше.

Старики обещали слякоть еще и дожди, но мы не хотели верить им, потому что оба любили сугробы под самые подоконники, метели, ранние быстрые сумерки и изморозь на оконном стекле, когда можно рисовать спичкой усатых котов и чертить непонятное с улицы «ЯНА – ЙЕРДНА» – твое изобретение.

В ту зиму ты жила на «Соколе», в маленькой угловой квартире, которую снимала вместе с однокурсницей Евой, разъединственной дочерью генерала каких-то там войск. У Евы было странное хобби: пингвины. Точилки для карандашей в форме пингвинов и мыльницы, пингвины-ларчики и тапки-пингвины, большие и маленькие, мягкие и увесистые, подаренные друзьями и купленные по случаю, они ненавязчиво, но последовательно заполоняли книжные полки, полочки, подоконники; надо ли говорить, что старая песенка про пингвинов, которые танцуют вальс на льдине, звучала в устах Евы гораздо чаще всех остальных.

Стройную, правильную, знающую ответы на все вопросы по программе и всегда чуть-чуть больше, с челкой до бровей и зелеными глазами, Еву можно было бы, наверное, назвать и красивой, если бы не занудство, наложившее неизгладимый отпечаток на выражение ее лица. Она была похожа на училку, какими их изображали в фильмах, снятых при советской власти. У нее было все расписано, рассчитано, учтено, и тут наверняка сказывались гены деда-химика с одной стороны и деда-физика с другой, служителей науки, а стало быть, людей, умеющих систематизировать информацию и приводить ее к общему знаменателю.

Жили вы недалеко от храма Всех Святых, и почти каждый вечер я срывался из общежития и ехал к вам. Троллейбус медленно катил по Ленинградскому проспекту, лязгая подмороженными дверцами и высекая искры из проводов; я стоял на задней площадке, смотрел, как сыплет за окошком снег, и думал о скорой сессии, о том, что хорошо бы сдать ее с ходу, без хвостов и авралов, чтобы со спокойной душой уйти на каникулы и на самом деле отдыхать, а не затыкать дыры. Потом шел через площадь к вашему дому, разбегался, скользил по ледяной дорожке, торопливо накуривался, и мысли мои блуждали уже около чашки горячего чая или даже кофе – от того и другого трудно было бы отказаться в такую погоду.

Мой самодельный ключ – ваш глубокий английский замок. Шумный, я раздевался, кашлял, стучал ногами и, войдя в комнату, бодро потирал с морозца руки – такой символический зимний жест.

Глядя в мониторнесгибаемым взглядом именной стипендиатки и старосты курса, Ева сухо отвечала: «Добрый вечер, Андрей», а ты блестела глазами с тахты – сидела там по своему обыкновению с книжкой на коленях, подобрав ноги и укрыв их пледом, и шевелила страницами. Сколько я помню, вечно ты читала-перечитывала рассказы Ги де Мопассана в оригинале, очень уж они тебе нравились. А французский ты знала не на пять баллов, а на все сто.

Ева не одобряла наших с тобой отношений. Сама она вела монашеский образ жизни, к тому же считала людей творческих профессий самой никчемной частью человечества, с чем, конечно, я не мог согласиться. Хотя, если говорить объективно, она, пожалуй, была права. Я и сам иной раз жалел, что учусь в литературном институте, а не в каком-нибудь строительном или пищевом и что имею дело с буковками, а не со швеллерами какими-нибудь или еще лучше, с говядиной, с которой не пропадешь.

С ноутбуком под мышкой Ева уходила на кухню, вечно пристойная и сердитая – классная дама, да и только. Ты сказала мне как-то, что у нее есть парень, служит в Приморье, и она верно ждет его возвращения. Что касается верности – тут и я дам руку на отсечение, пусть он только дембельнется поскорее и подальше Еву увезет.

Она устраивалась на кухне, гремела чайником и табуретом, а я бесшумно закладывал щеколду и гасил свет. Сразу проявлялся серый прямоугольник окна за шторами, а в углу раскаленно алело око рефлектора, который я притащил на той неделе. Я двигал его поближе к тахте, чтобы нам было еще теплее, и с большим волнением в крови ловил ртом твои губы. Шел третий месяц нашего знакомства, никто из нас еще не узнал другого до конца, и поэтому казалось, что впереди только хорошее, – ах, как казалось!

В один из таких вечеров это и началось. Вернее, началось-то оно, наверное, раньше, просто обратила на это внимание ты именно в тот вечер. Даже число помню – 28 декабря. В тот день мы с пацанами сдали наконец сессию и втроем поехали на Дмитровку в кафе «Два капитана». Там сдвинули стаканы с «Гжелкой», а потом распоясались – и, слышь, Рустам, давай еще по шашлыку, по рыбе твоей хваленой и по салату, а ты, Игорек, доставай еще одну бутылку. Сессии ведь кончаются не каждый день.

Ты была одна в доме – училась вязать крючком, слушая спектакль по радио. Я привычно переставил обогреватель и подсел к тебе на тахту – хотел обнять и похвастаться насчет каникул, но ты вдруг спросила:

– Ты утром, Андрюшечка, к нам случайно не заезжал?

Я ответил, что нет, что до обеда сдавал философию, будь она неладна. А что случилось?

– Кто-то у нас побывал, пока нас не было. Мы думали, ты.

– Побывал? – переспросил я. – Что значит побывал? Сперли что-нибудь?

– В том-то и дело, что нет. Искали что-то. Обои зачем-то отрывали. А закрыто было на оба замка. Мы думали, ты.

В тот вечер я как-то не придал этому особого значения и, как оказалось, совершенно напрасно.

Наступило тридцать первое декабря. В вашей квартирке собралось много народу, мы с Рашидом опоздали, а когда в прихожей разделись, поправили друг на друге галстуки и вошли в комнату, все уже сидели вокруг и около стола, накрытого простыней, заставленного вазами, тарелками, сосудами с огненною водой и соком, блюдами с соленьями, вареньями и украшенного тонкими цветными свечами. Длинноногая красавица в лайковых шортах, куда была заправлена нежнейшая маечка, держала речь – всю в лирических отступлениях о новом счастье.

– Как зовут, слушай? – шепнул мне Рашид, не отрывая взгляда от красавицы. – Замужем, нет?

На тебе было синее гладкое платье с острым кинжальным вырезом, ты коротко постриглась и вдела в мочки ушей золотые крохотные парашютики. Они покачивались, когда ты поворачивала голову, поблескивали, и казалось, вот-вот раскроются и капнут вниз. Елка стояла на тумбочке в переднем углу, нарядная, сухо пахнущая хвоей, и когда кто-то погасил люстру, а ты включила гирлянду, замерцала, осветила комнату волнующим и тихим светом. Потом одновременно во всем часовом поясе пробило полночь, и пробки полетели в потолок.

– С новым счастьем, – прошептала ты мне на ухо и поцеловала чуть влажными холодными губами.

– Спасибо. И тебя, – кивнул я и суеверно сказал себе: какое уж там новое счастье! Удержать бы что есть – и то хорошо.

В пятом часу утра, когда большинство гостей уснуло, и ты в их числе, закатившись в самый уголок тахты, в руках у меня очутился магнитофон, и я решил как следует послушать Умку. Она здорово пела про чернокрылого воробья, пела так, будто ей нечего больше терять. На кухне голоногая красавица фаловала Деда Мороза, Рашид остался третьим лишним, но надежды не терял. Впрочем, красавица сама еще была на распутье. В ванной тоже оказалось занято: там одна-одинешенька сидела Ева, плотно зажав руки в коленях, и беззвучно плакала.

– Ох, Ева, Ева, – сказал я и сел с ней рядом. – Плюнь на все, перестань слезы лить… Ну-ну, Ева, перестань! Он скоро отслужит и приедет к тебе, а я буду шофёром на вашей свадьбе… Ну не шофёром, а этим, как его…

И тут сквозь слезы она сказала, что боится, боится, боится, и впору бежать, куда глаза глядят, из этой Москвы.

– Боишься? Чего боишься? – не понял я.

И тогда она рассказала, что за вами следят, что, когда вы в институте, кто-то бывает у вас в доме и что-то ищет, что ты не подаешь виду, но шарахаешься от каждого скрипа, и все это длится уже вторую неделю.

Весь мой кайф, равно как и меломанский настрой, испарились в мгновение ока.

– Чего ж молчали? – только и сказал я.

Она пожала плечами и встала с бортика ванны, пряча красное набрякшее лицо:

– Дайте умоюсь.

Я пропустил Еву к воде и, глядя на ее длинную узкую спину с выступающими лопатками, спросил:

– Ключи не теряли?

– Как же не теряли! Вы же сами и заказывали.

Теперь я вспомнил. Как раз недели две назад ты потеряла всю связку, и я ездил в металлоремонт к Савеловскому вокзалу заказывать два хитрых английских ключа. Мастер еще, помню, гнал, что таких заготовок днем с огнем не сыщешь, мол, заказывает он их чуть ли не в Италии, так что пришлось заплатить ему вдвое.

– Чего у вас можно искать? – тупо спросил я, испытывая колоссальный соблазн сунуть голову под холодную воду.

– А я знаю?

Она умылась, взяла полотенце и ушла спать. И ведь уснет! А я оделся и двинул на улицу, в снегопад и спасительную прохладу. Что за дела? Что за таинственные движения? До рассвета я бродил по округе, трезвея и помаленьку проникаясь новостью, то и дело пил кофе у круглосуточных палаток и отбояривался от компаний, которые поздравляли меня с Новым годом, наливали выпить и звали с собой. К семи вечера мне надо было на тренировку, поэтому с выпивкой следовало притормозить. Я и притормаживал.

За вами следят. Если это не досужие домыслы Евы, то хотелось бы знать, кто следит и зачем? Да нет, Ева – девчонка адекватная, нервы у нее в большом порядке, и жизнь она воспринимает в масштабе 1:1. Если говорит, что следят, значит, следят. Кто? Зачем? Обыскивают хату, шарят под обоями, следят… Найду и урою, а если надо, своих пацанов подключу.

У меня была группа бойцов, которых я натаскивал по рукопашному бою в спортзале 206-й школы, что у платформы «Гражданская». Эту работу с рук на руки передал мне Мишка Хемлин перед своим отъездом на ПМЖ в Тель-Авив. Восемь тренировок в месяц по два с половиной часа составляли последнее время основу моего прожиточного минимума, и я частенько вспоминал Мишку добрым словом. Дважды в неделю я сидел в палатке на Митинском радиорынке: отдавал и принимал б/у «железо», комплектующие, мобильники, «цифру» и прочий сопутствующий товар. Честно говоря, и то и другое мне изрядно поднадоело, но никакой более козырной работы пока не подворачивалось. В разных журналах с большим трудом я опубликовал несколько рассказов, гонораров едва хватило на пиво, а триллеров я писать не умею, так что надежды на то, что с помощью литературного труда удастся что-то заработать, даже не брезжило. Правда, Генка Лунберг, с которым мы на первом курсе состряпали десяток сценариев, говорил, что все равно пристроит не один, так другой, а это, мол, хорошие бабки, но пока ничего не пристраивалось. Ладно, поживем – увидим.

Глава 2

До тренировки было еще далеко, и думать о ней не хотелось. Когда я вернулся, пацаны уже сбегали за выпивкой и гудели по новой. Выступая в роли частного детектива, глазами тверезыми и пристальными я осматривал рванину обоев и какие-то методичные вмятины на стенах, словно их простукивали тяжелым круглым предметом (пестик? гантель? гаечный ключ?). Обои взрезали, сдирали, а потом кое-как приклеивали обратно клеящим карандашом. Логики во всех этих действиях я не усмотрел ни на грош. Если уж ободрали, то зачем обратно приклеивать? Используя чьи-то очки вместо лупы, исследовал я и дверные замки. Но не было там никаких царапин, а стало быть, в квартиру несанкционированным образом не проникали. Или они были крутыми специалистами – те, кто простукивал стены, резал обои бритвой, а потом отрывал их от стен, – или у них был правильный ключ.

Какие-нибудь предыдущие жильцы?

Искали тайник?

Ты проснулась поздно и долго приводила себя в порядок. Была суббота, серенькое утро с ветром и снежной крупой, соседи сверху, пожилые, матерые рокеры, уже запустили на всю катушку что-то в высшей степени тяжелое, инфернальное. После такой музыки уже ничего не страшно. Люстра покачивалась в ритме рока, слабо звеня сосульками. Прямо под ней, сидя и стоя вокруг стола, который не то чтобы ломился от яств, но не пустовал, веселилась наша компания. Мы с тобой пили кофе на кухне, и я все допытывался про обои и все остальное. Было не совсем понятно, почему ты скрывала эти движения за вашей спиной.

– Сразу не сказала, а потом как-то… – Ты пожала плечами. – Боялась, что ты смеяться будешь.

– Смеяться? Почему смеяться?

– Потому.

– Почему потому?

– Потому что я думала, это барабашка.

– А-а… – Я поглядел на испорченные стены. – А вспомни-ка, Анечка, как ты ключи потеряла. Потеряла или их все-таки сперли?

– Может, и сперли. – Ты вспоминала, покусывая концы накрученных на палец волос. – Знаешь, вполне могли и спереть. Они были в сумке: ключи, телефон, косметичка, а я ехала в троллейбусе. А на Белорусском толпа вошла, а мне у «Ромэна» выходить… В общем, еле вылезла, вижу – сумка расстегнута… Домой приехала – ключей нет. Голова, Андрюшечка, не болит? А то я знаю, где припрятано шампанское. Или еще кофе?..

Судя по твоему рассказу, картина складывалась совершенно непонятная. Вот уже недели две какие-то парни, то один, то другой, ходят за вами от института до дома. Иногда вместе. В контакт не вступают, держатся на приличном расстоянии, один раз Ева видела, как они садились в зеленые «Жигули» десятой модели. Номер не запомнила. Что касается обоев, то я сам все вижу, добавить можно лишь то, что приклеивали их клеем с каким-то специфическим запахом («Они до сих пор как-то странно пахнут, чувствуешь, Андрюшечка, да? А если у них есть ключи от квартиры, то откуда? кто они? чего им нужно? поставь нам вторую цепочку, пожалуйста… Вроде бы ничего особенного, Андрюшечка, но на нервы это действует ужасно. Ночью так и кажется, что кто-то в окошко лезет. Бр-рр!»).

Тренировку я провел в хорошем темпе и полдесятого был уже свободен. Гуля Умаровна (которую я звал про себя Кумаровна), единственная дама в группе, принесла денежки за декабрь, и это был очень гуманный поступок с ее стороны.

– Андрей, – сказала она, полная смутного азиатского обаяния, – а ничего, если я приведу сестру?

У меня в группе было одиннадцать постоянных человек и двое спорадических, которых мы звали «пришельцами». Зал позволял принять еще столько же. Чем больше народу, тем больше денег – все предельно просто.

– Конечно, Гуля Умаровна, приводите.

– Ей тридцать шесть лет – это ничего?

– Прекрасный возраст, Гуля Умаровна.

Самой Гуле было около тридцати, и если до обеда она читала лекции по банковскому делу, то вторую половину дня посвящала себе: спорт, сауна, массаж. Для своего возраста выглядела Гуля здорово, и если бы не ее чересчур гренадерская комплекция ( 130 кг веса и 188 см роста), от поклонников не было бы отбоя. А так Гуля была все одна да одна.

Бойцы разошлись и разъехались по домам; последним отвалил ее белый вранглеровский джип, похожий на маленький крейсер. Гулин старший брат возглавлял сеть автомагазинов в Питере, поэтому она с завидным постоянством меняла машины. До джипа ездила на белой «Лянчии», еще раньше – на белой же «Тойоте» с правым рулем. Я помыл полы в раздевалке, сплясал что-то африканское под ледяным душем, оделся и выпил чаю из термоса. Большие круглые часы на вахте показывали 21.48. Вахтер смотрел по телевизору комедию с Депардье, попивая пивко и грея при этом ноги на мощном калорифере. Ему было лет шестьдесят, и он смеялся как ребенок.

– Будешь? – спросил он и показал глазами на упаковку «Балтики». – Или рукопашники пива не пьют?

– Видел бы ты меня вчера, Михалыч! – хмыкнул я, отпирая мощный засов. – Удачи!

До общежития было минут двадцать хорошего шага проходными дворами. Началось что-то вроде небольшой метели. Я в кроссовках ломил через гаражи и заборы, придерживая за спиной рюкзак с полотенцем, и думал, что утром надо будет потихоньку проводить вас до института, а потом вернуться на «Сокол» и поменять замки. А если успею, то встретить вас после четвертой пары. Я их отловлю, этих обойных дел мастеров.

Когда я вошел в общежитие, то сразу увидел Рашида. Он дремал в кресле у лифта, а у него на коленях урчала Мурка.

– Ку-ку, – сказал я у него над ухом. – Хватай мешки – вокзал уходит.

Рашид открыл глаза. Он все еще был в пиджаке, в котором встречал Новый год, при галстуке, но в чьих-то длинных, невероятно широких брюках с пятнами на коленях и мотней чуть выше колен. Зная его безупречный внутренний интерьер, можно было предположить что-то суперфорсмажорное типа цунами.

– Наконец-то, – сказал он, обдав меня слабым коньячным выхлопом, и столкнул кошку на пол. – Почему мобильный не отвечает?

– Деньги кончились. Случилось что?

– Тебя ждут. – Он показал глазами куда-то вбок. – Сначала тут сидели, потом в машину ушли. Черный джип на стоянке. Велели тебя туда отправить.

– Кто?

И только теперь я заметил, что Рашид сильно напуган. Нужно было прожить с ним в одной комнате два года и столько же проучиться в одном семинаре, чтобы распознать испуг за этим вечно невозмутимым выражением усатого лица.

– Какие-то серьезные мужики, – сказал он. – То ли менты, то ли, наоборот, не менты.

– Сколько их?

– Трое.

– И давно ждут?

– Давно… Ну, как давно – минут сорок. У одного ствол под мышкой внагляк висит. Ты нигде не напортачил, Андрюх?

Я подумал, побренчал медяками в карманах:

– Да вроде нет.

– Мы в четыреста пятой будем, если что, – сказал он. – Зайди потом, отметься.

Я взял рюкзак под мышку и вышел на улицу. Стоянка была с торца общежития, напротив входа в гостиницу; единственный джип стоял на переднем плане мордой наружу. Черная приземистая глыба на низких лапах выглядела внушительно и мрачновато. Багажный обтекатель на крыше, фароискатели, передний спойлер, пара антенн – машина для больших переходов. Они увидели меня и два раза мигнули подфарниками – мол, давай сюда прямиком.

Глава 3

Я мотался по детским домам с семи лет, а когда мне было уже одиннадцать, после очередного побега, из приемника-распределителя меня отвезли в детдом «Рассвет»: г. Приволжск, улица Юрия Гагарина, 22. Там я и прижился. Пацаны там подобрались нормальные, особенно скорешились мы с Мишкой Гашевым и Гансом, который, кстати, в 1998 году был участником знаменитого детдомовского налета на местный магазин «Изумруд». Об этом писали даже в московской прессе. Они перестреляли охрану, взяли деньги, золотишко и растворились в Палашиной роще. Там их и положили из автоматов, но положили не всех – Агдай и Вова Орский ушли с концами, а Ганс отделался легкой контузией. Он как-то сумел отмазаться, прошел по делу свидетелем и скоро вернулся в «Рассвет» – героем, ясное дело. Вообще что Ганс, что Мишка, что тот же Агдай – конкретные были пацаны, и дружили мы тоже конкретно, как у Дюма: один за всех и все за одного. Потом всех как-то раскидало в разные стороны: Агдай растворился в неизвестном направлении, Жора Баланчин сел, Рувим и Надыр Гайдаевы сделались фермерами, а Мишка Гашев остался прежним Мишкой, только постарел да отмотал три года за бандитизм, ладно амнистия подвернулась. Вернулся злой как собака и, со слов Ганса, тут же взялся за старое. Года три назад (я уже учился в Литинституте) мы случайно встретились с Гансом в Домодедово. Он рассказал, что успел повоевать на Кавказе, год жил в Турции, в семье местного мафиози, который ворочал там табачными делами, а когда шефа застрелили, смылся сначала в Белоруссию, потом в Москву. А год назад, перегоняя из Калининграда минивэн, он заехал ко мне в общежитие на Добролюбова. Ночь мы пропьянствовали, а утром поехали к нему домой, в Лебяжий, что на Волге, в полста верстах от Нижнего. Там он познакомил меня со своей сестрой и ее подругой, к которой дышал в то время очень неравнодушно. Отец подруги и был генералом каких-то там войск. А сестру Ганса звали Аней.

Это была ты.

Жить Ганс ухитрялся одновременно в Москве, в Приволжске, в Лебяжьем, и там, и сям держал несколько автомотомагазинов и одновременно занимался каким-то туманным горюче-смазочным бизнесом: то ли газ, то ли бензоколонки. По правде говоря, я особо и не интересовался. Я знал, что он аферюга, каких поискать, что пускаться с ним в любое мало-мальское мероприятие окажется себе дороже, и не потому, что он тебя подставит или кинет на гвозди, а единственно потому, что любая тема в конечном счете сводится у него к явному или скрытому криминалу. Такой уж он человек, второй Мишка Гашев. Но все равно старый друг лучше новых двух, как ни крути. Часа четыре мы с ним просидели тогда в аэропортовском ресторане, махнулись номерами телефонов, и теперь время от времени созванивались: привет-привет, как жизнь, надо бы пересечься – обычная московская форма общения.

В машине их было трое – сам Ганс и пара кренделей покрепче – похоже, братья-близнецы: белобрысые, рослые, в мощных белых джемперах с полосатыми рукавами. У одного под мышкой, поверх джемпера, открыто, внагляк , торчала косая кобура с пистолетом – стало быть, у него есть разрешение на ношение оружия, а значит, он охранник или же мент. Связываться с ментами Гансу всегда было вподляк, значит, крендели скорее всего из какого-нибудь ЧОПа.

– Заждались? – сказал я, пожимая им руки.

– А ты думал! – Ганс вылез из машины на снег. Он был в темном костюме, при галстуке, а очки в тонкой дорогущей оправе и запах хорошей туалетной воды ненавязчиво навевали мысли о каком-то шикарном Атлантическом драйве на всех парусах. По жизни он был старше меня лет на пять, стало быть, сейчас ему около 26, и эта небольшая разница в возрасте давала ему право относиться ко мне слегка покровительственно, особенно на людях.

Бодигардов мы оставили в машине, а сами поднялись ко мне в комнату. Ганс развалился в кресле, а мне пришлось довольствоваться стулом. От чая он отказался, достал портсигар с монограммой, скорее всего ворованный. Звонко щелкнула крышка.

– Ты на Алабяна бываешь, Андрюх?

– Конечно. – Я тоже взялся закуривать. Не в качестве ли свата он приехал? – Сегодня оттуда.

– Как сеструха? – спросил он.

– По-моему, хорошо.

– Хорошо, когда хорошо… Короче, Андрюх, вот какое дело… Прошел слух, что на нашу фамилию падает сильное наследство из-за границы, – начал он, закуривая тонкую коричневую сигарку, покачивая острым носком сапога. – Не исключено, что слух фуфловый. На днях должен всплыть один родственник с информацией на эту тему. Сеструха не хочет базарить со мной даже по телефону. Евка тем более. Обе в глухом отказе – мы, грит, с бандитами не хотим иметь ничего общего. Нашли, бля, бандита.

– Ну, – поддакнул я.

– Скорей всего родственник вынырнет у них на Алабяна, – продолжал Ганс, стряхивая пепел на пол. – И ты, Андрюх, сразу дай мне знать. О’кей?

– Без проблем.

– Как сам-то?

Он курил и глядел на меня своим цепким рысьим взглядом из-под припухших век. Внешне у нас с ним не было абсолютно ничего общего. Ну и внутренне, в общем, тоже.

– Нормально, Ганс. Жизнь продолжается.

– На Аньке денег. – Он достал толстый лопатник, отсчитал несколько стодолларовых купюр. – Не разговаривает со мной, а бабки берет. Ну, б-бабы! Держи.

Минут через десять они уехали. Я покурил на улице, глядя им вслед. Какое такое наследство? В общежитии было на удивление тихо – первое, называется, января! У нас в Приволжске небось сейчас идет такая гульба, что хоть святых выноси, и завтра будет продолжаться, и послезавтра, и еще пару-тройку дней… Ладно, надо заглянуть в четыреста пятую к Кольке Крыгину и дать Рашиду отбой. А то он там, наверное, уже волыну с предохранителя снял.

Глава 4

Не знаю, как у других, а у меня утром мозги работают совсем иначе, нежели вечером: утром я здрав и рационален, как бухгалтер, минимум эмоций, максимум здравого смысла. Наутро я был уверен, что нет никакой слежки, никаких заныриваний под обои, что все это обычные бабские надуманные химеры. Обои начали отваливаться, и их просто-напросто подклеили те, кто жил тут до вас. И никто за вами не следит, Евкины фантазии все это. Выражаясь языком газеты «Спид-инфо», отсутствие сексуальной жизни обусловливает переизбыток тестостерона в крови, что, в свою очередь, способствует буйству женской фантазии. Просто Еве подсознательно, видимо, хочется, чтобы за ней следили (два парня, одного мало), чтобы они затащили ее куда-нибудь в кусты (в зеленую «десятку», там теплее и мягче) и дальше по списку. Ну а ты, Аня, девочка впечатлительная, убедить тебя в той или иной утопии не составляет большого труда, к тому же Ева имеет странную власть над тобой. Ты считаешь ее необыкновенно умной, опытной, безошибочной, хотя и то, и другое, и третье можно поставить под большое сомнение. Особенно опыт. Ну о каком опыте может идти речь? Откуда ему взяться у двадцатилетней отличницы, вокруг которой родители ходили на цырлах и до десятого класса привозили в школу и увозили домой на персональной машине. Ева вполне самодостаточна – это да, но это еще не повод, чтобы принимать на веру все ее умозрения.

А утречко выдалось славное, солнечное, с легким морозцем, и, право слово, ни о чем плохом думать попросту не хотелось. Незаметно провожая вас в институт, топая в отдалении и внимательно отслеживая всех подозрительных, я убедился на сто процентов, что сегодня за вами никто не следил. На обратном пути я купил другие личинки для замков второй, внутренней, двери, вернулся в квартиру на Алабяна и заменил старые на новые. Первая дверь железная, в ней менять замки надо со слесарем, а сегодня времени у меня больше не было. В любом случае теперь просто так в хату не попадешь. Интересно, какими такими путями вы ее сняли?

Я приехал к себе в институт к середине второй пары и три с лишним часа добросовестно конспектировал лекции, совершенно не вникая в их суть, думая о своем. После «Теории прозы» пацаны звали пить пиво в бар на Новом Арбате, но я не пошел, а часа полтора просидел в читальном зале, листая вперед-назад толстые литературные журналы. Мне нужно было подготовить толковый доклад по современной литературе и восстановить тем самым натянутые отношения с Владимиром Валентиновичем Сиротиным, который на той неделе выгнал меня с лекции за «неуважительное отношение к русской эмиграции». А я только и сделал, что назвал роман Гладилина «Меня убил скотина Пелл» нытьем старого графомана. Сиротин, сам бывший шестидесятник, и взбеленился. А когда я сказал, что эмиграция убила Георгия Владимова как писателя, он затопал ногами и выгнал меня вон. Владимов – это для Сиротина святое. А между прочим, я в отличие от Сиротина знал прозу Владимова чуть ли не наизусть, у меня на полке стояло почти все, что тот опубликовал, включая «Континенты» тех времен, когда он был главным редактором альманаха. Я был на отпевании Владимова, а после, как бы возглавляя маленькую похоронную процессию, от храма до кладбища нес крест, который потом долго стоял на его могиле в Переделкино. Невеликую тяжесть этого простенького деревянного креста в своих руках я долго воспринимал как какую-то метафору, но потом это чувство прошло. Я любил прозу Владимова и продолжаю любить теперь. Когда его привезли из Германии, он был в закрытом гробу, и в храме, перед отпеванием, отвинчивая болты, чтобы снять крышку, я чуть не плакал оттого, что сейчас увижу его мертвым. Он совсем высох, глаза запали, пуловер красноватого цвета был на нем и рубашка с расстегнутым воротом, а большие руки, сложенные на груди, я потрогал, чтобы запомнить. Тут были Битов, Сидоров и еще десяток знакомых по ТВ литераторов, а вот Сиротиным и не пахло, зато в свое время им здорово подванивало со страниц партийной прессы, где он активно предавал анафеме автора «Верного Руслана» и «Большой руды», обвиняя его в… Впрочем, вон они, эти газетки, лежат в архиве института, можно при желании полистать. Вот что я имел в виду, когда хлопнул дверью перед носом Сиротина, уходя с лекции, но не говорить же ему обо всем этом. Все равно останется при своем.

Часы показывали 17.31; через сорок минут заканчиваются шесть ваших пар, и надо быть возле Института геодезии и картографии. Мне предстояла роль то ли соглядатая, то ли скрытого охранника, а скорее – охотника на тех, кто будет следить за вами. Если, конечно, будет. На Москву тихо валил снег, и в свете фонарей он падал особенно медленно и нарядно. В такую погоду гулять бы с тобой по Арбату и не думать ни о чем плохом. Я нырнул в метро и всю дорогу до «Курской» зубрил английские неправильные глаголы, глаза б на них не глядели.

Вы с Евой вышли из института в 18.28 и, оживленно болтая, направились к метро. Я курил на противоположной стороне улицы, чуть в сторонке – капюшон куртки поднят, а шапка надвинута на глаза. Куртку я взял напрокат у Кости Айсберга, так что фига с два меня можно было узнать. Снегопад усиливался; машины шли с ближним светом, активно работая «дворниками». Вы медленно спустились Токмаровым переулком к трубе одного из самых грязных и паршивых московских переходов, что ведет от пивбара «Кружка» к метро.

Тут-то, возле газетного киоска, я и определил фигуранта.

Я потому его вычислил, что уже встречал раньше – во дворе своего института дня три, что ли, назад. Я его узнал по камелотам с металлическими носами. Он тогда сидел на лавке и читал газету: козырек кепки на бровях, нога на ногу, и я, проходя мимо, помню, обратил внимание на его новенькие камелоты, а особенно на их красную двойную прострочку.

Блин, получается, что и за мной следили, а может, следят и сейчас. Что вообще происходит?

Это был мужичок лет тридцати, невысокий, коренастый, в сургучной кожаной куртке и кепке с опущенными ушами, делавшими его лицо уютно-безмятежным каким-то. Покуривая, он отвалил от киоска и не спеша двинулся вслед за вами. Да, это был он, я теперь и профиль его вспомнил – активная нижняя челюсть и нос, который в иных классических контекстах зовется римским.

Переход обычно переполнен в этот вечерний час, так что можно было позволить себе приблизиться к объекту. Вы шли далеко впереди, с мороженым, болтали о чем-то голова к голове, а мужик курил и на ходу звонил по мобильному. Хорошо бы узнать, кому и зачем. Между нами оставалось двое или трое человек, когда меня довольно бесцеремонно цапнули за плечо.

Я машинально стряхнул руку и обернулся.

За мною след в след шли двое: крепкие, в одинаковых коротких кожаных куртках и лыжных шапочках из черного трикотажа; один повыше, белобрысый, с побитыми бровями боксера, второй – смуглый, широкоскулый, поперек себя шире. Похоже, мордвин.

– Слышь, брат, притормози, – сказал Боксер. Не сказал даже, а велел и всерьез взял меня за локоть, увлекая вправо, с мейнстрима, к стене. Освобождаться от такого захвата надо выворачивая руку в сторону его большого пальца, что я и сделал. И спросил, не останавливаясь:

– Чего, пацаны, хотели?

– Притормози, говорю! – повысил он голос.

А Мордвин, прихватывая меня с другой стороны, тоном на редкость наглым продублировал поставленную задачу:

– Тебе же сказали: стоять!

Они меня отсекали от того, в камелотах, это было ясно, но отсекаться было нельзя.

– Чего хотели-то, пацаны? – снова спросил я, не сбавляя шага, освобождаясь от их захватов. Имел в виду я такие захваты!

Мордвин опять схватил меня за рукав.

– Ты че, брат, не понял? – Он был выше меня на полголовы, крепкий, крупный, но не боец, не рукопашник, за версту видно. Боксер был пассажиром посерьезнее:

– Тормози, перетереть надо.

Мы продолжали быстро двигаться по кишке перехода. Слева и справа, у павильонов со всякой мелочью толпился народ; в нише, на повороте, наигрывала на гитаре девушка с длинными белыми волосами, перехваченными банданой. А дальше по курсу пели две скрипки на тему песенки про лондонский дождь.

У моих конвоиров лопнуло терпение.

– Слышь, бычара, – снова подал голос Боксер, уже в две руки, конкретно оттирая меня к стенке, – ты чё, не догоняешь, что ли, мудак?

А это уже можно было расценивать как наезд. Я слегка ушел вправо и, не оборачиваясь, дал каблуком ему строго по яйцам. Он как-то странно охнул, и, когда начал складываться, я без замаха, но жестко добавил ему локтем по второму шейному позвонку. Аут, брателло.

Боксер полетел под ноги толпе, положив тем самым начало небольшому затору, и они оба с Мордвином застряли в этом заторе, который быстро их поглотил. Надо полагать, это была группа прикрытия.

Я кинулся догонять мужика в камелотах. Его кожаная кепка мелькала среди десятка похожих, и ее можно было узнать только по пипочке на макушке. Зачем за вами следят? Чего они хотят? Чего ищут? Что можно спрятать под обоями? Что вообще происходит?

Один за другим мы спустились в метро и через двадцать минут вынырнули на «Соколе». Тут можно было сесть на троллейбус, но вы пошли пешком и правильно сделали. До вашего дома четверть часа неспешного хода, а уж по такой погоде сам Бог велел погулять. Поднявшись из метро, мужик в камелотах тут же позвонил кому-то – скорее всего, давая пеленг своим кроманьонцам, – и теперь топал следом за вами, попыхивая сигареткой.

Нужно было опередить группу прикрытия.

Вы с Евой не спеша двигались вдоль витрин, поглядывая на них, болтая и хохоча, а я нагонял сыскаря, стараясь выйти на него в нужном месте. И когда он начал пересекать улицу Липиной, я догнал его и взял за горло на болевой.

– Ограбление! – рявкнул я ему в ухо и поволок через проулок влево, за гаражи.

Мужик начал было сопротивляться, и пришлось дать ему хорошего пинкаря, после чего он смирно пал в снег, держась за ширинку, и тихонько выл, наблюдая, как я шмонаю его реглан.

Внутренний карман у него был переформатирован в кобуру, там торчал небольшой плоский пистолет. Я переложил его к себе, забрал мобильный и быстро исследовал портмоне. В одном из отделений нашлось удостоверение сотрудника ЧОПа «Кедр», выписанное на Юрикова Игоря Романовича. С фотографии глядел он сам, снятый года два назад. Из другого отделения я выудил паспорт на то же имя. Юриков И.Р. был прописан на улице Лестева, 25—34. Он был женат, имел двоих детей. Тут у меня в кармане зазвонил его мобильный.

– Слышь, Игорь, мы тебя потеряли. – Это был запыхавшийся голос Боксера. – Ты где?

– Пусть ждут у метро, – велел я ему, а для изжоги достал из кармана нож. Перед его глазами щелкнуло и выпрямилось во всю свою длину мощное немецкое лезвие с надписью «ФАТЕРЛАНД», горевшей в свете фонарей синим огнем. – Давай!

– Вы это… – Он сглотнул. – У метро ждите… – И я отключил телефон.

– Узнаешь?

– Ну да. Андрей Мартов, Литинститут, – вяло ответил он, облизывая губы и стреляя глазами влево-вправо. – Добролюбова, 9/11.

– Точно, – сказал я и засмеялся. Все, блин, знает! – А ты, значит, Игорь Юриков, Лестева 23—35, метро «Шаболовская», правильно? Короче, так, Игорь. Если ты такой про меня продвинутый, то, наверно, знаешь, что я срок мотал на малолетке. Знаешь?

– На малолетке? – он пожал плечами. – Что за малолетка?

– Ну, мужик, ты не жил! Малолетка – это зона для малолетних преступников. Из которых потом вырастают взрослые нехорошие гаврилы. Как видишь, я вырос. А знаешь, за что меня там закрыли?

– Н-ну… – Он не понимал, к чему я клоню.

– Два таких пакина, вроде тебя, наехали на одного нашего пацана. И знаешь, что мы с ними сделали?.. Бр-рр, Игорь, мне до сих пор жутко… Короче, зачем ты следишь за ними? И кто тебя послал.

– За кем, за ними?

– А будешь придуряться, я тебе глаз выну чайной ложкой. Она у меня с собой на всякий случай. Уже заточенная… Еще раз спрашиваю: зачем ты за ними следишь?

Мимо быстро прошла парочка, стараясь не глядеть в нашу сторону. Я сложил и убрал нож.

– Да ты погоди, Андрей… – Все-таки я пробил его на массу – он испугался. – Не слежу я за ними, а, наоборот, присматриваю. Ты сначала расклад выясни, а уж потом тут пальцы гни. Меня наняли для скрытого сопровождения объекта. Латентная охрана, знаешь такую формулировку?

– В смысле? – Только теперь до меня начало кое-что доходить. – Кого ты сопровождаешь?

– Еву Сергеевну Марголину. А заодно и Анну Евгеньевну.

Ни хрена себе!

– А кто нанял?

Он подумал: говорить, нет.

– Генерал Марголин. Отец, я полагаю.

– А когда?

– Чего когда?

– Нанял, говорю, когда?

– Две недели назад.

– А почему нанял? Им кто-то угрожал?

С этим вопросом я попал впросак.

– Найди генерала, – ответил Юриков, – у него и спроси. Только сначала честь отдай.

В его глазах уже плескалась бездна юмора, да и вообще он, наверное, классный мужик: спокойный, разумный, грамотный. Мне было неловко за ситуацию, которую я тут создал. Хотел, как лучше, а получилось, как всегда.

– А где он? – машинально спросил я. – В Лебяжьем?

– Может, и в Лебяжьем, – уклончиво ответил Юриков. – А может, и в Уточкином. Я же не паспортный стол.

Тоже правильно. Он уже приходил в себя. Надо было его дожимать, но я не знал, о чем спрашивать, я как-то утратил логику своего дальнейшего поведения. Он охраняет Еву, а не следит за вами – это же совершенно другой расклад.

– Ты заметил что-нибудь подозрительное? – наобум спросил я, возвращая ему пистолет. – Все-таки две недели их пасешь.

– Заметил. – Он отряхивался и что-то соображал. – Даю грамотную наколку. Красная «Мазда», номер начинается с четырех. Это платная информация, имей в виду.

– Что – красная «Мазда»?

– Красная «Мазда» слишком часто появляется на горизонте.

– Да? – Я почесал репу и потом задал вопрос, который оказался самым, пожалуй, разумным из всех. – На чьем? – спросил я.

Он снова подумал. У него была такая редкая черта: сперва хорошенько подумать, а уже потом что-то сказать.

– На горизонте твоей подруги.

Теперь настала моя очередь задуматься.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду? Любит она кататься на красной «Мазде», – вздохнул он. – Это и имею в виду.

– Что значит кататься? – Я чувствовал, как со стороны позвоночника идет к сердцу горячая волна бешено-мелкого льда. И вот она ударила в сердце. – Ну-ка конкретно.

– И опять это платная информация, – попытался было хохотнуть он, но тут я взял его за грудак и хорошо примастырил к кирпичной стене гаража.

– Слышь, Игорь, я те счас так проплачу… – Наверное, в моем голосе он расслышал все, что нужно.

– Ладно, п-пусти, отвечаю на вопрос… С пятого числа по сегодняшний день твоя подруга садилась в «Мазду» шесть раз. И это только в тех случаях, когда они при мне расставались с Евой, сам понимаешь. Персонально за Анной Евгеньевной мы не присматриваем. У меня все.

Эту информацию надо было переварить. Я отпустил его куртку и достал сигареты. Руки у меня ходили ходуном от выброса адреналина. Самым паршивым было то, что я сразу представил себе все самое худшее, с воображением у меня полный порядок. О, блин! Лучше бы я его не трогал.

– А как насчет ободранных обоев и простукивания стен? – спросил я наобум.

– Не понял. – Он отряхнулся, поправил шарф, тоже достал сигареты и закурил. Стоял в двух шагах от меня, спокойный, собранный, цельный, не то, что я. – Что за обои? Что за стены? Кстати, ты не боишься, что, пока мы тут толкуем, случится какой-нибудь зекс с Евой? Или с Анной? Мне, между прочим, деньги платят за охрану.

Он был прав.

И я его отпустил.

А сам побежал знакомыми проходными дворами и через пять минут догнал вас. Весь остатний путь до улицы Алабяна мы ели пончики, обсыпанные сахарной пудрой, и хохотали над анекдотом про чукчу и Буратино. Вернее, это вы хохотали, а мне не хохоталось, не шла из головы эта красная «Мазда», зараза, гадина, сука позорная. Век бы не видеть японских машин! Периодически я озирался по сторонам, надеясь засечь на горизонте Юрикова или его команду. Но они или потеряли нас, или двигались так грамотно, что совершенно сливались с вечерним московским пейзажем. Мы благополучно дошли до вашего дома; я посидел у вас полчасика и поехал к себе.

Глава 5

Ганс познакомил нас с тобой в конце июня, числа двадцать седьмого, а ровно через месяц, когда мне стало невмоготу в своей тоскливой и пьяной глубинке под названием «город Приволжск», я плюнул на все и раньше времени приехал в Москву. И мы с тобой снова встретились и, как это ни странно, опять с помощью Ганса. Он сновал по материку туда-сюда и частенько оказывался в нужном месте в нужное время. Это ведь тоже своеобразный талант.

Наших в общежитии никого еще не было, только на третьем этаже круглосуточно кипели страсти-мордасти – абитура готовилась к экзаменам, – да ночами кто-то бродил по коридорам и бубнил: «Префиксом называется значимая часть слова, находящаяся перед корнем и другой приставкой и используемая… и используемая… и используемая, значицца…» – и шелест страниц.

Дни шли за днями, одинаково пустые и вялые от жары и безделья, некуда было спешить и ровным счетом нечего делать, вечерами я не находил себе места, пробовал читать, пробовал смотреть телевизор, как-то на третьем этаже попробовал расстрелять время, но, посидев в тамошней компании двадцать минут, понял, что ничего нового и тут не предвидится, и ушел к себе. И вот в один из таких праздных бесконечных вечеров, когда я добивал очередной день с завидной бездарностью, раздались шаги и – служебный стук в дверь. Голос вахтера; спускаюсь вниз, на вахту, беру трубку: алло, да-да, привет, Ганс! Потерял номер моего мобильного? Записывай по новой, диктую. Хорошо, что я уже в Москве? Да, Ганс, это неплохо, хоть и скучновато. Не мог бы я помочь сеструхе с переездом? Конечно, мог бы, байда знакомая. Запоминаю: десять утра, Садово-Сухаревская, 72—40, четвертый подъезд.

На Сухаревке вы с Евой прожили полгода и теперь переезжали на улицу Алабяна. Из разговоров я понял, что освободилась квартира какого-то родственника, он работает за границей, в Москве появляется изредка, и, пока его нет, в его хате можно пожить на халяву. Вещей у вас было немного: четыре коробки из-под телевизора, книги, лыжи, аквариум да пяток черных мешков с одеждой, перехваченных скотчем. Ганс застрял в какой-то конторе, не смог подъехать, да, собственно, мне и одному там нечего было делать: я покидал вещи в кузов, посадил в кабину Еву и дал ей в руки горшок с аспарагусом. Давай, шеф, рули на Алабяна, велел я водиле и махнул к тебе в кузов со словами «А вот и я». Там нужно было поудобнее устроиться на книгах и взять в руки аквариум с какими-то ценными рыбками.

Тогда, в ту летнюю, далекую пору, ты была не в моем вкусе. Заурядная чистенькая внешность, которую самую малость разнообразят легонько сросшиеся брови и черные тяжелые волосы, так и не выгоревшие за лето, – вот мое первое московское впечатление от тебя. Теперь от него мало что осталось, только иной раз, когда застаюсь врасплох с воспоминаниями о том переезде, вдруг похолодеет под сердцем, и там становится как-то сладко и горестно – и вот только тогда вижу тебя ту, неприметную быструю девочку в зеленых бермудах, с простеньким колечком на пальце, сидящую под тентом у правого борта и грызущую яблоко.

– Ганс сказал, что вы любите мотоциклы? – спросила ты первым делом.

– Мотоциклы? – Я держал в руках аквариум и боялся его расплескать. Любовь к мотоциклам – это, пожалуй, было сказано слишком круто.

– Просто раньше я занимался спидвеем – вот и вся любовь.

– Ой! Это что-то связанное со спидом?

– Спидвей – это мотогонки на треках, – глубокомысленно изрек я.

– Как интересно! А сейчас занимаетесь?

– Да нет, бросил.

– А почему? – Тебя мало беспокоил аквариум, уж гораздо меньше, чем меня. Ты вообще почти не обращала внимания на всякие мелочи, которые меня вечно облипали с ног до головы. То ли ты голову держала выше положенного, то ли еще что.

– Упал на тренировке и три месяца пролежал в больнице. А когда вышел, вижу – они про меня забыли.

– Обиделись? – спросила ты.

– Не то чтобы обиделся… Просто вижу: у них свои планы, у меня свои. А на ВАЗе командочка была раллистов, у меня там друг второй номер, он говорит: давай срочно к нам, штурман есть, пилот из Испании не вернулся, а нам послезавтра на трассу. Ну и я с ними года полтора гонял, пока в институт не поступил.

– А сейчас? – спросила ты.

– Что сейчас?

– Сейчас гоняете?

– Сейчас я на метро гоняю. Или на троллейбусе. Тоже гонки на выживание.

– Интересно, – вздохнула ты.

Я подумал, что мог бы рассказать тебе много интересного. О спецкурсе Вити Птицы, например, где он передавал нам свой международный опыт по угону иномарок, подтвержденный тремя сроками в колонии строгого режима. О том, как мы с Колькой Кошкиным угнали из в/ч танк, новенький Т-72 с полным боекомплектом. Три дня и три ночи шарагатились по району в поисках покупателя, сожгли всю соляру и застряли в Старосемейкино, на огороде у какого-то фермера, который вызвал ментов. А специально для малознакомых девушек у меня была наготове душещипательная история про двух журавлей, большого и маленького, которые летели навстречу друг другу всю жизнь. Это было что-то вроде индонезийской легенды с трогательным концом; она действовала на девушек убаюкивающе и располагала их к вам. Но до нее дело не дошло – мы домчали до «Сокола» в два счета, а за разгрузкой только поглядывали друг на друга – молча. Потом наводили порядок в квартире, задевая друг друга и потихоньку сближаясь друг с другом, ходили в хозяйственный за смесителем, замороженную курицу пилили ножовкой и пили на балконе нефильтрованную «Балтику», твое любимое пиво. А на небе уже проступили звезды, ночевку мне не предложили, а стало быть, пора домой.

На другой день – 31 августа – в общежитие начали съезжаться наши, и, словно приветствуя их, с самого раннего утра зарядил один из первых обложных дождей осени. Рашид еще не появился, и, один в запертой изнутри комнате, я сидел на подоконнике, курил, перебирал вчерашний день и думал: интересно, какой ты будешь сегодня и о чем будем говорить, и думал про лето, как оно быстро кончилось, и про себя самого, и о Гансе. Я не успевал удивляться, какие импровизации, какие гениальные финты порой позволяет себе бытие… Вот живешь, суетишься, к чему-то стремишься потихоньку, а однажды вдруг так сложится одно к одному, что вся твоя подготовка, вся осада твоя рухнет вдруг на глазах, и тут же в два счета и безо всяких усилий создается что-то совершенно новое, чего и не нужно, кажется, вовсе, а разберешься – и правда, нужно, и как ты без этого жил?

А мобильный беззвучно звонил через каждые десять минут, и в дверь то и дело стучали условным стуком, ковыряли замочную скважину и шумно принюхивались – «вроде, мужики, накурено, а ну еще стучи – может, спит», – дергали ручку, и опять раздавались голоса дружков-приятелей, желающих мне добра. И я хотел им открыть и в то же время не хотел, потому что они пренепременно нарушат это мое элегическое настроение, и надо будет снова исполнять возложенную цепью случаев миссию какого-то элементарно-активного шустряка – таким они меня видели и хотели видеть, а я намного другой. Но, дабы не выбиваться из компании, где каждому отведено определенное место, где трудно с вакансиями, нужно последовательно быть таким, что я и делал доселе.

А сегодня вот курил, не отзывался и чувствовал на лице идиотскую довольную улыбку, сгонял ее, хлопая себя по щекам и пугая началом учебного года, чтобы настроиться на серьезный лад. Но все это ненадолго, потому что себя сложно обвести вокруг пальца, тем более такому, как я.

Потом я лежал на койке, а за окном… ну, дождь и дождь, чего там мудрить с эпитетами. А через стенку уже гремели посудой, стулья двигали и стол, и Валерка пробовал гитару: «Я в фуфаечке грязной… Эх, да я в фуфаечке грязной шел по насыпи мола… Да не мучайся, внутрь протолкни… Вдруг тоскливо и страстно стала звать радиола…»

Начинались будни, их я и ждал несколько дней назад, ждал как панацеи от одиночества, а теперь… Да, теперь, пожалуй, воздержусь. Я так и не открыл ни в час, ни в три, и в пять не открыл тоже, я чувствовал себя в какой-то степени предателем, поскольку не слишком и обрадовался приезду наших. А это случилось потому, что в душе появилась новая ценность, гораздо серьезнее, гораздо ненадежнее и, казалось, нужнее всего остального. Она зовется одним настолько истрепанным словом, что я его не произнесу.

И вот я незамеченным выскользнул из общежития – троллейбус, метро, пешком мимо «Известий» – и у «Ленкома» ровно в семь встретил тебя, одетую в сизый прозрачный дождевик. Ты впустила меня под зонт, и мы куда-то пошли. О, ты была, конечно же, другой: наполовину чужая, чинная, нарядная дама церемонила рядом, а мне стыдно было и за свой костюмчик, и что не могу предложить этой даме каких-нибудь увеселительных дел, и нет у меня «Мерседеса» за углом и денег на Карибские острова. И по этим вот причинам я вдруг собрался все разрушить – не в первый и не в последний, наверное, раз, – быстро и вежливо свести разговор на нет, расстаться и снова нырнуть в будни. Да и ты, похоже, пришла не слишком-то и охотно, просто из вежливости и любопытства.

Набычившись не хуже того регбиста, в ожидании твоей подходящей реплики, я готовил свой провокационный ответ, одной рукой держа зонт, а пальцами другой руки трогая тающую в кармане шоколадку, жалкую, по сравнению с «Мерседесом», «Аленку» за двадцать рублей, которую теперь придется выбросить незаметно.

А часа через три бесцельной и изнурительной прогулки по городу, когда мы оказались в теплом сухом подъезде, на площадке между этажами, ты вдруг взяла меня за воротник, пристукнула, затрясла, отчаянно сжав губы, и крикнула шепотом: «Ну-что-с-тобой!» – и покатился по ступенькам, ах, как вовремя покатился по мокрым ступенечкам твой оранжевый покатился, твой японский покатился зонт, щелкая железными спицами, но мы и не оглянулись на него, пускай себе катится вниз эх да по мокрым ступенечкам, и какой же я дурак, ну какой же я патологический дурак, и слава Богу, что все мои рефлексии остались при мне.

Так и познакомились. Обычная история, каких тысячи вокруг и около, но ведь происходящее с героем ему самому представляется чем-то таким исключительным, необыкновенным, о чем нестерпимо хочется с кем-нибудь поделиться. Было бы кому слушать.

Глава 6

Железная мокрая скамейка, вокруг дождь и темень, где-то рядом маячит фонарь, декольтируя ПКиО; блестит скользкий бок карусели, и все кругом такое мрачное, унылое и холодное, что хоть волком вой. Весьма стремаковая обстановка.

Чего жду? Спрашивается, чего еще жду? Сижу на скамейке, мерзну и жду чего-то непонятного, чуда, что ли? Мобильный твой почему-то заблокирован, звоню на домашний – там короткие гудки: видно, плохо положили трубку, Евка сменила сим-карту, и ее нового номера я не знаю…

Н-да… Уж не жду от жизни ничего я. Ты не придешь – это стало ясно час назад. Другой на моем месте уже давным-давно лежал бы в кроватке и почитывал Стивена, скажем, Кинга, а я вот…

Все правильно, все логично, ты уже не появишься, и все же минут пятнадцать еще посижу. Ведь мне же тепло. Ведь я же лежу на черноморском побережье Грузии, между Сухуми и Кобулети. Справа сокрушительно ворочается море, вдали идет белоснежная маленькая яхта под грот-парусом, наполненным в четверть ветра, а слева, под пляжным тентом, загорает классная девочка, и без того предельно смуглая, как негритянка. Припекает, блин, настолько сильно, что я опасаюсь солнечного удара и натягиваю кепку поглубже. Замечательный кепарь привез мне из Казани Рашид: всепогодное, непромокаемое изделие с откидными ушами татарской фирмочки «Агидель». Хитрован Костя предлагал взамен новые полукеды и галстук в придачу, но я не согласился и правильно сделал. Поэтому мне сейчас чрезвычайно тепло. Да что там тепло – мне жарко.

Шутки шутками, а под курткой только футболка, а дальше уже начинаюсь я сам: кожа, кости, кое-какие мышцы, сердечко, радость и печаль, темперамент и надежда, оптимизм, оптимизм и еще раз оптимизм. Все равно ведь придешь – так давай поскорее. Билеты в кино я уже выбросил, но есть тыща двести д-двад-двацвацва… бр-рр… двести д-двацвацва… тыща двести рублей с мелочью есть у меня – можно где-нибудь коньячку выпить, расширить сосуды.

Через два часа я двинул на остановку. Троллейбус был битком, и меня скоро согрели сомкнувшиеся вокруг тела. Играя желваками, я представлял, как загляну в твои наглые глаза – просто загляну в них, не говоря ни слова, а потом суну руки в карманы и красиво уйду, не говоря опять же ни слова – вот что самое главное – не оглядываясь, не прощаясь и не отвечая на извинения. Уйду на кухню, потому что на улице мороз, а от себя все равно никуда не уйдешь – так есть ли смысл снова мерзнуть, даже чаю не попив?

На чаепитие-то я как раз и угодил. Оказалось, что неожиданно вернулся из Германии хозяин квартиры, немолодой подтянутый Валерий Ильич Хольский, вот и сидели вы втроем вокруг раздвинутого стола; он оживленный, лысый, с мощным энергетическим натиском, а когда поднялся и протянул мне руку, оказалось, что ростом Валерий Ильич чуть больше полутора метров. Вы с Евой бодрились, но было заметно, что это маленькое застолье не слишком вас веселит; вы уже привязались к этим стенам, полгода все же прожили, да и платили только за свет, воду да газ.

Мне бы совместить неожиданный приезд Хольского со всеми этими слежками и простукиванием стен, и тогда, может быть, у меня открылись бы глаза на некоторые другие подозрительные вещи, но в тот вечер безмолвствовало мое серое вещество. Ну, понятное дело, именно Валерия Ильича и имел в виду Ганс – до этого-то я додумался. А вот до всего остального нет. Я сидел, болтал, пил чай, курил с Хольским у форточки кислые немецкие сигарки и рассказывал местные новости, а он слушал, похохатывая и потирая ладонью лысину – водился за ним такой периодический жест. Как многие коротышки, был он очень крепкий, с широкой грудью и плечами тяжелоатлета, думал и говорил быстро, понимая тебя с полуслова, – я не успеваю закончить фразу, а он уже отвечает, раскатисто хохоча над своей же шуткой, которыми старался закруглить всякий абзац.

Ночевать Валерий Ильич поехал к друзьям в Крылатское, дав вам пару дней на освобождение квартиры. Оказывается, вы должны были съехать отсюда еще в субботу, ан не съехали, дотянув до последнего.

На другой день мы с Рашидом перевезли к вам в общежитие все эти мешки, коробки и скотчем перемотанные поленницы книг, и вместе с переездом события стали развиваться в поразительно драматичной и закономерной последовательности, словно наконец-то отказали какие-то изначально ненадежные тормоза.

На лекции не хватало времени, ибо день и ночь я зарабатывал деньги и искал подходящее жилье для нас с тобой: то рысачил курьером фирмы, занимавшейся недвижимостью, то ночь напролет сортировал прессу на складе «Роспечати» у гостиницы «Арктика», то ехал куда-нибудь в Лобню посмотреть квартиру и вживую переговорить с ее хозяином. А на Москву валил и валил снег, словно небо решило как можно скорее выпасть в осадок, но в четверг снег перестал, показалось солнце и ударил мороз.

Глава 7

Я учился в Литературном институте, в семинаре писателя Глеба Воронина. Это был хитрый и умный мужик лет шестидесяти, при советской власти издавший десяток однотипных романов: он, она, родственники, друзья, отношения развиваются медленно и непросто; на заднем плане Москва и Подмосковье, с дачами, лыжами и электричками. Главный герой мечется между бабами, кризис среднего возраста, вялотекущая бытовуха, то – сё. Он считал себя последователем Юрия Трифонова, показывал «Дом на набережной» и «Обмен» с теплыми автографами автора, а последние лет десять писал исключительно для серии «ЖЗЛ»: Пришвин, Добычин, Вагинов. Семинар наш считался одним из самых сильных в институте: Вовка Мисюк и Игорь Крестьянинов уже издали по паре книг, а рассказы Маринки Тарасовой регулярно выходили в «Новом мире». Я у Воронина был на хорошем счету, с его подачи два моих опуса опубликовала «Заря», толстый солидный журнал, а в «Литературной учебе» вышла моя маленькая повесть с его предисловием.

Кроме всего прочего, Глеб был из тех немногих мастеров, которые помогают своим студентам и в делах житейских. Случайно прознав про мои проблемы с жильем, как-то вечером он позвонил мне с реальным предложением.

– Летом мне строила дачу бригада плотников, – сказал Глеб. – Один из них сдает комнату где-то у больницы Филатова. Она сейчас свободна. Вроде недорого.

Словом, мы с тобой съехали на улицу 800-летия Москвы. Съехать-то съехали, но скоро выяснилось, что поспешили.

Однако все по порядку.

Хозяином там был столяр шестого разряда цеха № 9 Деревообрабатывающего комбината № 3, что в Мневниках, Данилов Петр Петрович, пьющий, но в меру. Так он и отрекомендовался: сперва квалификация и место работы, а все остальное потом. Двухкомнатная квартира его видывала виды, но «зато клопов нету и ламинат сам клал», – похвастался Петрович, собираясь в магазин.

Аванс, выданный ему в четверг после обеда, растаял уже вечером. Часов около десяти коллега по работе, двухметроворостый амбал с бритым черепом, привел Петровича и бережно посадил на пол, привалив к холодильнику.

– Дорогой матерился сильно, – пожаловался коллега, отдуваясь, – аж в ментовку нас сдать хотели. А сейчас ничего, уже не матерится, – и похлопал нашего хозяина по щекам.

Тот медленно раскрыл глаза и посмотрел ими вокруг. Потом долго икал, и сосед поил его молоком, которое они принесли с собой. Это нужно было видеть – процесс кормления и борьбы с икотой, у меня потеплело на сердце от такой заботы. Скоро Петрович окончательно пришел в себя и даже заговорил с соседом, сидевшим на корточках визави. Речь Петровича, прерываемая долгими раздумьями и дремотой, труднопередаваема, но примерно выглядела она вот как:

– Ну и наку накушался я еле леле леле держусь ык!..

– А я бы не сказал, – сшельмовал сосед. – У тебя почти незаметно ничего.

– У меня лолодя икогда икогда ык! незаметно Воык! Володя сиснадцать сиснаццатьлет непилни грамманепил с четверьга самз самз самзнаешь Во лодяык! систовозряда между прочимрочим слесарьазряда систово онаска зала мне всевохорошива а я прощения д не попро… днепо днепо днепро про ox Днипро ты жирок могуч днаттобойле тяят шура вли…

В полночь зазвонил будильник, и Петрович завозился у себя в комнате, стал поохивать, поругиваться и постанывать, кое-как открыл дверь и вышел по параболе – в одних трусах, лиловых и длинных.

Я курил на кухне у форточки при свете уличного фонаря, думал, по своему обыкновению, о том, где взять денег, тут хозяин воткнул электричество и надолго припал к крану с холодной водой. Минуты три он пил взасос, двигая лопатками, где синела татуировка «Москва Сортировочная. 1987», потом поднял от раковины лицо.

– Здорово, Петрович!

– Доброе утро, Андрюх, – утробно ответил он. – Т-тебе моя фелюфть не фтрефялафь? – Его бил мандраж, кожа покрылась пупырышками, и весь он был худой, жалкий, безволосый и неприбранный какой-то, ноги тонкие, как лыжи, и такие же руки.

– Ты ж ее в холодильник вчера положил, – мягко напомнил я. – Почистил «Пепсодентом» и положил.

– В холодильник? – поежился он и полез в холодильник. – Фто, офень фильно выпимфы был?

– Да как тебе сказать… Вообще-то почти незаметно.

– Да у меня никогда не фаметно… Ух, какая холодная, аж пальфы ломит… Ты, Фань, фяйник пофтавь, а я пока хоть побреюфь. Покрепфе только фавари… А мофет, у тебя ефть фто-нибудь?

– Откуда ж, Петрович. А ты вообще-то куда собираешься?

– Так на работу, Фань. Мне в первую фегодня… А фто… мммх, холодная какая!.. А что, может, сообразим чего-нибудь? У тебя, может, фурики какие есть?

– Иди, Петрович, спать ложись, – сказал я. – Первый час ночи, какая на фиг работа! Ты запутался немного… Чего смотришь?

– Как – первый час? – удивился он. – Не, серьезно? – и он побежал в комнату узнавать время. – То-очно! – закричал оттуда. – Ху-ху-ху! Чуть на работу не ушел… Нормально, ху-ху-ху!

Всю ночь он скрипел в своей комнате половицами, вздыхал, кряхтел, пукал, тихо разговаривал сам с собой, а наутро разбудил меня ни свет, ни заря, тихонько вызвал на кухню и завел непонятный плотницкий разговор. Спросонок я не сразу сообразил, что мне предоставляется возможность выбора: полуфуганок или электронный уровень. И то и другое стоит одинаково: сто рублей. На хозяина было больно глядеть, и я дал ему тысячу, наивный гуманитарий, мельче не было.

– Фуганки себе оставь, но сдачу чтобы как штык. Договорились?

– Б-б-без базара, Сань! – воскликнул он, порхая в прихожей. – Б-б-без базара! Если я сказал, значит, барбар… барбараб… – так и не выговорив, он сдернул с крючка кепку и исчез, а появился только вечером в понедельник, одетый в летнюю сетчатую панаму, похоже, женскую, и странный черный полуплащ-полубалахон с какими-то разрезами и капюшоном, который привносил в его обличье жутковатый ку-клукс-клановский колорит. Не сдержавшись, я засмеялся, когда Петрович снял этот плащ. Такой маечки вы сроду не видели, даю голову на отсечение, а может, это и не маечка была вовсе.

– Что это такое, Петрович? – полюбопытствовал я.

– Где?

– Ну, вот это вот, на завязках.

– Вот это, что ли? – показал он.

– Ага.

– А, это просто так. Переодеться вот зашел, – сказал он. – Сдачу я это, Андрюх… на лекарство истратил… У тебя есть рублей тридцать?

– Нет, – отрезал я. – И не будет какое-то время.

Он перестал прятать глаза и пристально оглядел меня снизу доверху. Потом переоделся в свитер и куртку, закурил бычок и заходил, заходил кругами по кухне, где я чистил картошку, занервничал, в движениях появилась резкость. У меня уже плескалось масло на сковородке, которую теперь Петрович мог в любой момент отобрать.

– Так, значит, будем жить? – сквозь зубы произнес он, эдак уничижительно, вприщур глядя на меня. Было без четверти восемь, на дворе подмораживало, будь здоров, и коллега Вова, фигура тоже весьма колоритная, не выдержал холода и неизвестности и появился в дверях. Он и натолкнул Петровича на мысль, за которую тот ухватился и стал развивать. На скорую руку начал утверждаться в себе, как в ответственном квартиросъемщике.

– Жена, значит, да? – многозначительно спросил он о тебе. – А может, и не жена? У меня тута не притон, Андрюх, понял?

– Покажь паспорт! – подсказал ему сосед. – Пусть паспорт со штампом покажет. Только быстрее.

– Точно! А покажь-ка паспорт со штампом, Андрюх. Только быстрее.

– Вы как полиция нравов, мужики! – Я засмеялся и выложил картошку на сковороду. Денег было в обрез, но я все равно дал бы им на починку, но они ведь не просили, а наезжали.

Ты вышла из комнаты на голоса, такая сокровенно-нежная перед сном; пальцы перебирают в кармане халатика приколки.

– Вот она, нарисовалась! – сказал коллега, усугубляя наезд. – Гляди на нее! – призвал он Петровича. – Видишь? Похожа она на жену? Ни хера не похожа.

– А ты знаешь, на кого похож? – спросил я у него мирно. – Мне даже это слово произносить неудобно.

– Чего-чего? – мрачно, с прищуром спросил он. – Че за слово?

А сам хозяин решил сменить тактику, стал заходить с другого конца.

– Ну, Андрюх, – заныл он, по блатному распуская пальцы веером, – ну ты чего, как этот! Кончай понты гонять, трубы горят, мля, скажи, Володь!

– Так что за слово? Унизить, что ль, хочешь, да? – все допытывался сосед. – Не, ты ответь за базар, я не понял. Стоит тут, как деловой, бакланит чего-то…

– Да какая вам разница, – сказала ты ему, – жена я или не жена. Это ведь наше с ним дело. Разве нет?

– Разница! – Сосед засмеялся.– Ну ё, ну наливает! Один тебя дрючит, а другой дразницца…

Особой боли я ему не причинил, и все же нужно было мотать отсюда поскорее, потому что братан коллеги работал в ментовке, и уже часа через два у меня начались проблемы. Ментовский наряд из четырех вооруженных мордоворотов, прибывший на «УАЗе», ввалился в квартиру около двенадцати ночи. Брат коллеги был с сержантскими погонами, здоровый и наглый, и пошли совсем уж беспонтовые разборки насчет трехзначной суммы, которую я оказался должен коллеге за бланш под глазом и слегка вывихнутую руку. Иначе они составляют протокол и все такое. «Все такое» не входило в мои ближайшие планы, и нам с тобой снова пришлось разъехаться по общежитиям. Но, как оказалось, ненадолго. Что касается жилья, то тут судьба пока была к нам благосклонна, как говорится в старинных романах.

Хольский позвонил мне на мобильный в пятницу после обеда и сказал, что есть дело. Через час во двор института медленно и беззвучно ввалился синий покатый «Понтиак», конфигурацией напоминавший морскую волну, которая накрыла четыре толстых колеса да так и окаменела. Он развернулся почти на месте и замер в миллиметре от тротуара. Пацаны, с которыми мы курили у крылечка, присвистнули, когда Хольский открыл правую дверцу и назвал меня по имени-отчеству.

– Растет мужик на глазах, – с большим юмором в голосе сказал про меня Костя. – Не то что мы с тобой, брат Чесалов. За нами такую тачку не пришлют.

– Да, брат Уфимцев, – покивал ему Игорь. – За нами если что и пришлют, то ментовский фургон без стекол. – И они оба заржали. Я им не рассказывал про свои недавние разборки с ментами, а то смеху было бы вдвое больше.

Я сел в машину. В ней было очень низко и удобно, и сквозь тонированные стекла вечерняя Москва выглядела совсем по-другому, нежели с тротуара.

– Ваш телефон дала мне Ева, – сказал Валерий Ильич. – Я насчет квартиры для вас с Анной. Есть один вариант. Хозяйку зовут Регина Игоревна, сейчас я вас познакомлю.

Бизнес-вумен лет сорока, дама худющая, отъявленно некрасивая, но исключительно деловая – вот вам Регина Игоревна Иванавичуте. Каждое предложение она предваряла американской улыбкой во все передние зубы. Беседа длилась четыре минуты в салоне «Понтиака», Хольский даже мотора не выключил. С завидным постоянством мобильный Регины Игоревны звонил через каждые двадцать-тридцать секунд, и из ее коротких и внятных ответов на двух языках я понял, что она возглавляет фирму, имеющую отношение к юриспруденции.

– … Короче, так, Андрюша, – в заключение сказала она, угостив меня сигаретой «Ротманс», – адрес я вам дала, ключи тоже. Я живу в Крылатском, но предупреждаю: время от времени буду наезжать с инспекцией. Чтобы стены, окна и двери оставались на своих местах, о’кей? И не устраивайте, ради Бога, пожара. Там может появиться мой бывший муж, его зовут Тигран, он армянин, так вы его со спокойной душой можете спустить с лестницы. Дверь новая, железная, ключи только у меня и у вас. Московский телефон. Телевизор. Тарелка за окошком. Балкон с видом на лес. Много книг. А какие у нас там девушки, Андрюша! Как я вам завидую!

– Кстати о девушках, – вспомнил я, наученный горьким опытом выдачи преждевременных авансов. – Мы будем жить c женой. Правда, не расписаны.

– Но пожара все же не устраивайте, – резонно ответила она. – Поверьте, не стоит оно того.

Это была двухкомнатная квартира в двадцати минутах езды от метро «Царицыно», на улице Бирюлевской: угловая, только что из ремонта, с отциклеванным зеркальным паркетом под ногами и книжными стеллажами на каждом шагу. В нашей с тобой комнате самая длинная стена была выкрашена в мягкий оранжевый цвет, и лампочка в люстре была оранжевой, и слегка оранжевым был тюль на окне. А когда ты принесла и положила у стены апельсин и он покатился вдоль плинтуса к батарее, я поймал себя на том, что все это уже когда-то было с нами, хотя быть такого не могло никогда. Я ловил себя на дежа вю не впервой, и всякий раз это удивительное чувство предвещало какие-то перемены, чаще хорошие. Это был мне знак, что ли, какой – и, стоя посреди комнаты, на седьмом этаже девятиэтажной башни, я, Андрей Мартов, нерадивый студент третьего курса Литературного института имени Горького, глядел на оранжевую стенку, на апельсин, на блестящие дольки паркета и чуял всей своей центральной нервной системой совершенно необъяснимый, слегка даже жутковатый восторг от неизвестности, ждущей нас впереди.

Из мебели тут была пара столов, стулья да два здоровенных надувных матраца «Турбо»; с этажа открывался прекрасный вид на слегка ощипанный лес, а окно Евиной комнаты выходило во двор. Там стояли «ракушки», и на их крышах лежали и сидели коты, придавая общей картине уютный такой колорит, а иногда из-за трансформаторной будки показывалась снулая дворняга. Она лениво слонялась среди гаражей, что-то вынюхивая, а недоступные коты высокомерно глядели на нее сверху, нарочито зевая. Хорошо тут было.

О лучшем мы и мечтать не могли.

Да, все было бы хорошо, если бы…

На этот раз – институт.

– Хотелось бы знать, Мартов, о чем вы думаете, – сказали мне в учебной части. – У вас и так показатели… Почему не были на занятиях седьмого, восьмого и десятого? Справка есть?

– Да откуда…

– Очень хорошо! – Они даже вроде обрадовались. Не «вроде», а точно обрадовались, особенно Ада – прямо порозовела вся. – Ну что ж, – сказала с нехорошей улыбкой, – пишите объяснительную и идите к ректору. Он хотел вас видеть. Семестр кончается, а у вас…

– А у нас в квартире газ, – пробормотал я. – Напишу объяснительную, только дайте допуск, а то на зачет не пускают. А потом все объясню. – Я сказал так, а сам подумал: объяснишь вам что-то, как же!

– Идите к ректору. Разрешит – дадим допуск.

Их там было трое. Конфликтовал я вообще со всей администрацией института, как-то не заладилось с самого начала – а с этими тремя особенно, аж самому странно становилось от такого противостояния. Ну а в самую первую очередь – с Адой. Была у нас такая влиятельная женщина лет сорока, Ада Викторовна Кротова. Она со мной и беседовала насчет объяснительной, положив ногу на ногу, показывая сухую ляжку пешехода.

Наверно, знаете эту нехитрую систему с козлом отпущения и устрашения, когда из курса выбирают кого-нибудь одного, не пример для подражания, но и не самого отпетого, и начинают кружить вокруг него день и ночь, и ты можешь из кожи вылезти вон, доказывая свою лояльность, но все равно всегда и везде окажешься крайним. В общем, Ада выбрала именно меня, чем-то не пришелся я ей с первого взгляда, с первого слова – обычная, кстати, история. Пацаны говорили: да трахни ты ее, Андрюха, и все дела – пригласи в кабак, потом затащи в общагу, вон как Руслан или Пашка Егоров, но я так не мог. Мне хотелось, чтобы у нас с тобой все было по-честному, чтобы не возникало между нами такого, о чем не хочется говорить. О, блин, святая простота!

Словом, она послала меня к ректору. Я и пошел.

Перед самой дверью сформировал печаль на челе, постучал.

У него в кабинете было прохладно из-за приоткрытой форточки.

– Добрый день, можно?..

– Проходи. Садись. Ты и есть Мартов?..

– Я Мартов и есть.

– Как я понимаю, – продолжая что-то дописывать, сказал он, – ты не слишком-то хочешь учиться в нашем институте, – и поглядел на меня тяжелым, сокрушительным взглядом. Ему было лет шестьдесят; он был из тех, кому хочется подчиняться, и он это знал.

– Нет, Федор Аркадьевич, – отвечал я самым понурым голосом. – Желаю.

– Чего именно?

– Учиться желаю в институте, – гнул я свою линию, стараясь быть максимально приближенным к роли раскаявшегося студента, слегка заблудшего, но не совсем безнадежного.

– В каком?

– Что значит в каком…

– Не слышу!

– Вот в этом вот. Ордена Дружбы народов.

– Серьезно хочешь?

– Серьезно.

– Очень серьезно?

И это «очень серьезно» вдруг меня проняло. Я подумал: да посели тебя в наш зачуханный Приволжск и дай крохотный шанс вырваться в Москву с помощью пятидесяти страниц твоей так называемой прозы, случайно прошедшей творческий конкурс в Литинститут, сдашь ли ты вступительные, сможешь ли зацепиться за столицу, приехав сюда с пятью сотнями рублей в мелких купюрах, оковалком сала и тем максимумом знаний, который смогла тебе дать средняя школа Приволжска, не подозревая, что дает минимум? А если сдашь и худо-бедно зацепишься, как будешь отвечать на подобные вопросы? Да и будешь ли вообще отвечать?

– Послушайте, – сказал я, – вы желаете знать, насколько серьезно я хочу учиться в этом институте? Я сейчас объясню на пальцах причины, по которым я хочу тут учиться. – И для наглядности я показал пять своих пальцев.

Ректор откинулся на спинку кресла и впервые взглянул на меня с интересом. Крупный холеный московский боров в светлом костюме, и почва у него под ногами поди как гранит, и не надо думать о том, где жить и на что.

– Первое. – Я загнул указательный палец. – При желании в Литинституте можно получить очень хорошее образование – это факт. Второе. Бренд института еще худо-бедно, но котируется в гуманитарной среде. Не так, конечно, как лет двадцать назад, но на работу с нашим дипломом берут охотно. – Меня несло, и я ничего не мог с этим поделать. – Третье. Учеба в Литературном институте предполагает и проживание в общежитии. Бесплатное проживание в пятнадцати минутах ходьбы от метро – это неплохо. Жилье – штука важная, особенно для нас, иногородних провинциалов. Вам, москвичам, этого не понять. Четвертое. Когда нас, мало-мальски пишущих, много и мы вместе, нам не так страшно, что мы ненормальные.

– Ненормальные? – Он поднял бровь.

– Ну да, ненормальные. Нормальные люди нормальными делами занимаются – троллейбусы водят, компьютеры собирают, сыром торгуют на базарах. А книжки только притырышные гуингмы сочиняют, паршивый народ. Это такой рассказ есть у Агеева – «Паршивый народ».

Я мог бы назвать еще десяток причин, но мне вдруг стало скучно, и я замолчал. К тому же понял, что напрашивается вполне резонный встречный вопрос: так чего же ты, Мартов, делаешь тут, в Литературном, а не идешь в какой-нибудь мясо-молочный? И как я буду отвечать на этот вопрос? Однако ректор не задал его. Поигрывая толстой синевато-коричневой ручкой, он задумчиво глядел сквозь меня, то ли что-то вспоминая, то ли соображая.

– Как у тебя с творчеством? – спросил он.

Это была более-менее безопасная для меня тема. С кафедрой творчества у меня были хорошие отношения, им нравилось, как я пишу, а повесть «Синим взмахом ее крыла», которую я сочинял второй год и обсуждал частями на семинарах, они даже хотели пристроить в новый толстый журнал «Средняя полоса». Как только я ее допишу, то сразу же понесу в «Полосу», к Марине Игоревне Милашенковой, с ней обо мне говорили. Да и мастер мой был ко мне расположен. Мы с ним, конечно, ругались на семинарах, но мои опусы он принимал всерьез и один из них под названием «Проблемы крыла» помог опубликовать аж в Германии, в мощном международном сборнике, иллюстированном Целковым.

Короче, я ответил, что с творчеством у меня нормально.

– Что значит нормально? Что ты имеешь в виду?

Я подумал. А что действительно я имею в виду?

– А я тебе скажу, Мартов, что, например, я имею в виду под понятием «нормально». Нормально – это когда ты написал «Тихий Дон» и в настоящий момент заканчиваешь, скажем, «Женщину французского лейтенанта». Вот это, я понимаю, нормально.

Это он, конечно, круто загнул!

У самого ректора лет пять назад в издательстве «Искусство» вышел двухтомник на полторы тысячи страниц о первых двух волнах русской эмиграции: Бунин, Поплавский, Адамович, «….в последней отваге листвы золотая мура, я осень пером по бумаге готов выводить до утра…». Из двухтомника там и сям торчали уши первоисточников, особенно Романа Гуля, читать его было скучно, однако его грамотно пропиарили и он хорошо продавался, хотя стоил кучу денег, которых, конечно, не стоил. Это была его единственная книга, называлась она «Записки местного». А вообще он считался критиком и время от времени выступал в толстых журналах со своими статьями, преисполненными пессимизма и ностальгии по советской власти, он писал о кризисе русского романа, о кризисе русского рассказа, о кризисе русской повести и о кризисе русской пьесы. Тоже мне, Белинский.

– Эти твои «Проблемы крыла», что ли – нормально? – спросил он, обнаружив знакомство с моим скромным рассказом. – Чего же там нормального, Мартов? Законы композиции нарушены, язык нерусский какой-то, сюжет провисает. Да и новизной новелла не блещет.

– Новелла, Федор Аркадьевич, – сказал я, – это конспект романа. Так нас тут учили. И я с таким определением согласен. А «Проблемы крыла» не новелла.

– Да? А что же?

– Маленькая повесть, скорее. Повесть, из которой выкачан воздух.

– Повесть? – Ректор покачал головой. – Нет, это не повесть, Мартов. «Верный Руслан» – это повесть. «Дуэль» – повесть. «Над пропастью во ржи» – тоже повесть. А твои «Проблемы» – это не повесть, это сочинение, не более того. Впрочем, это даже неважно: хоть романом его назови, лучше-то оно от этого не станет. Нельзя опускаться до такого, Мартов. Человек губит себя, если пишет хуже, чем может. Не надо становиться сочинителем – это смерти подобно. Писатель никогда не написал бы «Проблемы крыла», это мог только сочинитель насочинять.

– Вы, наверное, правы, Федор Аркадьевич, – согласился я. – Но уж тут, как говорится, чем богаты, тем и рады. Вы ведь тоже не Бунин, правда же? Как смогли, так и написали свои «Записки местного». Тоже ведь не больно какой шедевр.

Против всех ожиданий он повел себя сдержанно в ответ на такое откровенное хамство, даже глазом не моргнул, по крайней мере мне так показалось.

– Сколько тебе лет? – немного погодя спросил он, а когда я ответил: «Двадцать один», – хмыкнул, покрутил головой и закурил. – Я в твоем возрасте, Мартов, семью содержал, а у матери нас шестеро было, шестеро! – и надолго закашлялся, а я глядел в окошко и жалел, что ввязался с ним в разговор, а он все кашлял и кашлял, а я уже думал, что на этот раз нам здорово повезло с квартирой, а он перестал кашлять и нажал кнопку на крышке стола, а я отвернулся в окно, дабы не видеть, как он сморкается и какое красное стало у него лицо, а потом на своих пешеходных ногах прибежала Ада и, с бумажками наперевес, в два счета доказала, что не отчислить меня было бы «странной непоследовательностью и сверхтерпимостью» (дождалась Ада своего звездного часа!), потому что, «Федор Аркадьевич, вот взять хотя бы прошлый месяц, вот десять, двадцать семь, тридцать шесть часов без уважительной причины, драка в общежитии с применением шпаги (в этом месте ректор удивленно поднял брови и вопросительно посмотрел на меня), вот, прямо скажем, мягкое решение студкома, а вот задолженности, обратите внимание на английский… – смотрите сами, Федор Аркадьевич, и решайте, мнение учебной части вам известно».

– Что там за шпага? – спросил он с любопытством, когда Ада вышла.

Дело было так. Рашид и Костя мирно пили пиво в садике возле общаги, когда к ним выскочил Толик Першин в расстроенных чувствах, с фингалом под глазом. Он сказал, что заочники совсем оборзели – взяли его плеер на полчаса и не отдают, а посылают на фиг. Костя и Рашид допили пиво, сходили за браунингом и лимонкой и двинулись на третий этаж, в 311-ю комнату, где гудела заочка. Дорогой им попался слегка обкуренный Мажир, который, вошед в курс дела, примкнул к Рашиду и Косте, на всякий случай прихватив из комнаты свою фамильную реликвию, обычно висевшую над кроватью, – шашку из настоящей дамасской стали, которой его прадед рубил головы шурави. Выпив на посошок чачи, хорошо вооруженные пацаны пошли строить заочников. В этот момент я их и перехватил около лифта, а когда разоружал, где-то на заднем плане – подобно падающей азербайджанской звезде – мелькнул по ступенькам вниз комендант общежития Резван, один из конфидентов декана. Он меня, видно, заметил с шашкой в руке и заложил. Но не буду же я излагать все это ректору. Я только и сказал, что это была не шпага, а шашка.

– Не вижу принципиальной разницы, – пожал ректор плечами.

– Ну как же, Федор Аркадьевич, – возразил я. – Шпага колет, а шашка рубит. Херак – и голова долой вместе с воротником. Это большая разница.

– А… Ну да, – сказал он и кивнул, – иди, – и взглянул на меня обнадеживающе, и я почему-то подумал о нем хорошо – я подумал, что он прикроет меня от учебной части, – не знаю, почему я так подумал, и когда вышел из его кабинета, возле которого ждали Рашид и Костя, то на их молчаливое «ну?» сказал, что все нормально, что тот ураган прошел, что нас мало уцелело, но все-таки уцелело.

– Пронесло, думаешь? – спросил потом в пивбаре Рашид.

– По-моему, пронесло.

А Костя сказал:

– Ада, сука, когда от него вышла, говорит: приплыл ваш Мартов.

– Да он вроде нормальный мужик, – сказал я и подумал, что если на этот раз пронесет, буду всегда и везде говорить, что Федор Аркадьевич – отличный мужик и замечательный критик.

Однако не пришлось мне кривить душой: Ада оказалась права. В четверг вывесили приказ о моем отчислении, но неприятности не терпят одиночества и обычно идут косяком. На той же неделе позвонила директор школы № 216, где я проводил тренировки, и сказала, что вынуждена поднять плату за аренду вдвое. Извини, мол, Андрей, но приходил тренер по кунг-фу и предложил в два раза больше за те же самые пару вечеров в неделю. А мне выбирать не приходится, сам понимаешь, время сейчас такое… Это были вилы. Я отзвонил Гуле Умаровне и попросил ее оповестить бойцов, что тренировок пока не будет. Накрылся медным тазом один из источников доходов, а еще через пару дней, в числе прочих, снесли точку на Митинском ранке, где мы с Рашидом и Костей торговали по очереди. Худо-бедно, но больше года точка приносила нам прибыль, и теперь нужно было придумывать что-то другое. Пацаны без меня свезли товар в общежитие и теперь чесали репу, куда его девать? Сдать оптом бывшим коллегам и заняться чем-то другим? Или открываться заново? Но буквально через день знакомый мужичок сдал нам до мая палатку на том же Митинском, рядом с центральным входом. Мы наняли «Газель» и повезли все обратно, согреваясь под тентом бутылочкой «метаксы». Пилить по Волоколамке и пить коньяк из горла – чем плохо? Пацаны вдобавок забили косячок и пыхтели, сидя на корточках, как два орла, а я жевал яблоко и следил в целлулоидное окошко за дорогой.

Вообще, что касается Рашида и Кости, я чувствовал последнее время, что все большеудаляюсь от них – это было печально, но, видимо, неизбежно, – что они уже не так многословны и откровенны со мной, что между ними появились какие-то полутайны-полусимволы, уже неизвестные мне. Они говорили, например: «Ишь оброс как! И не узнать!»– и смеялись, а мне непонятен был этот их прикол, и возникало неловкое чувство отчужденности, и было ясно, что если дело и дальше пойдет подобным образом, то очень скоро никого у меня не останется в этом городе, кроме тебя. Нет, друзья, конечно, понимали наши с тобой отношения, но понимали как-то слишком снисходительно, с какой-то циничной иронией, а ведь это были самые близкие мне люди на сегодня. Вернее, на вчера.

Глава 8

В пятницу, часов в двенадцать, ты позвонила мне на мобильный и сказала, что нужно поговорить. Я был на кухне, читал Керуака, краем глаза следя за иллюминатором машины, в которой крутилось белье.

Ты приехала ровно в три.

– Сегодня тепло! – сказала ты, вешая сумочку на крючок и начиная расстегивать сапоги, по обыкновению начиная с правого. Ты была в кожаном плащике, слегка подкрашенная, умеренная, одно слово – студентка Анна Евгеньевна Теплова, будущий картограф, Россия.

– Подай, пожалуйста, тапочки, – попросила ты, даже интонационно выстраивая свою речь в полном соответствии с правилами русского языка. И вся ты сегодня была такая правильная, чистенькая, чинная, полная скрытого целомудрия, что у меня аж скулы сводило. Словно это и не ты была вовсе, а кто-то чужой.

– Хорошо выглядишь! – только и сказал я, думая, что речь, скорее всего, пойдет о каких-то твоих институтских проблемах. А может, какое-то более выгодное жилье подвернулось, и сейчас будем держать совет.

Мы пили чай, а к чаю была халва и длинный батон. Держа спину идеально прямой и слегка оттопырив мизинчик, ты кушала халву чайной ложечкой и делала крохотные глотки чая. Что это с тобой? Я терялся в догадках, но виду не подавал.

На стиральной машине у меня лежала рукопись рассказа «Неразменный стольник» Сашки Райкова, который выбрал нас с Рашидом оппонентами. В ближайший вторник будет обсуждение рассказа, и нам с Рашидом отведена роль основных ругателей и хвалителей, этаких Сциллы и Харибды, между которыми рассказу надо будет пройти и по возможности не потерять такелаж. В рассказе один мужик нашел под камнем сторублевую купюру, и как только он ее пропивал, она заново появлялась под тем же камнем. Тема была не нова, ну а что может быть нового в литературе? Свежий взгляд на предмет разговора? Только вот где его взять, свежий-то взгляд, если мы читаем одни и те же книги, ходим по одним и тем же дорогам, спим на одном и том же боку. К тому же, так сказать, проблемы с судьбой. Нет за плечами того, что называют Судьбой, а есть серенькое бытие, которое и определяет сознание. Лучшие книги уже написаны; мы отдыхаем.

– Валерий Ильич в больнице, – тихо сказала ты. – Попал в аварию.

Я чуть не подавился батоном.

– В аварию?

– Ну да. Ехал на машине, а в него грузовик врезался. Руку сломал, ногу, несколько ребер… Просил тебя зайти и как можно скорее. Вот адрес. Просил лично передать, не по телефону. Не знаю, правда, почему.

– А сразу почему не сказала? – Я начал стремительно одеваться. – Ля-ля какие-то развела… Тьфу!

Уже минут через сорок я подходил к больнице на Кавказском бульваре. Прием посетителей был с 16 до 19, народу внизу толпилось много, и пока мне выписывали пропуск, пока ждали лифт и провожатую медсестричку, часы пробили 18.00.

Я боялся, что не узнаю Хольского, но он сам окликнул меня, стоило мне только переступить порог палаты.

Выглядел он не самым лучшим образом: забинтован с ног до головы, левая рука покоится в гипсе и как бы отдельно от тулова, а левая нога висит на специальной растяжке. Но глядел на меня Хольский весело и даже с вызовом – мол, я слегка покалечен, но бодр. А ты?

– Привет, Андрей! – Ко мне протянулась его здоровая рука. В голосе Хольского, преисполненном оптимизма, и следа не было ни аварии, ни переломов, ни возникших в связи с этим проблем.

– Здрасьте, Валерий Ильич. – Я покачал пакетом с апельсинами и поставил его около тумбочки. – Что случилось?

– То и случилось… Шел – споткнулся – очнулся – гипс, – засмеялся он через силу, кося глазом на соседа справа, который читал газету и не обращал на нас никакого внимания. – В аварию я попал, тормоза провалились.

Он поманил меня к себе и, когда я склонился, тихо и быстро стал говорить:

– Запоминай: с Киевского вокзала платформа Дупло, улица Участковая, дом 57. Это моя дача. В спинке деревянной кровати тайник. В нем контейнер с бумагами. Их надо забрать и принести сюда. И желательно в предельно приватной манере.

– В смысле? – глупо спросил я.

Хольский посмотрел на меня как на ненормального.

– За дачей могут следить, – пояснил он еле слышно, – так что ты поосторожнее.

– П-понял. А ключи?

– Чего ключи?

– Ключи от дачи…

Он хмыкнул через силу.

– Нету ключей. Вчера шел по Ярославке – и в меня впоролся «КамАЗ». Видишь вот. – Он показал глазами на ногу. – Машину они оттащили на стоянку, шмотки где-то здесь, а ни ключей, ни бумажника нету, не нашли. Спер кто-то. Только это… – Он замялся, имея в виду соседа, по-прежнему читающего газету, и сказал еле слышно: – Бумаги там ценные, понимаешь? – Я кивнул, хотя мало чего понимал. – Это из-за них квартиру обыскивали, – уточнил он одними губами, но я все хорошо расслышал. – И тормоза провалились тоже из-за них. Так что ты поосторожнее. – И Хольский посмотрел на меня как-то особенно серьезно.

– Когда ехать? – спросил я, проникаясь важностью задачи.

– Как говорится, еще вчера. Там еще это… – Он опять покосился на соседа. – На подловке пистолет спрятан. Справа, за балкой. Его бы тоже сюда.

Мы еще четверть часа поговорили, и, бормоча про себя «Участковая, 57», я вышел из палаты. Часы в фойе показывали 18.38. Я постоял под козырьком больницы, прикидывая расклад так и этак, – и по всему выходило, что ехать надо прямо сейчас.

Итак – Киевский вокзал, а оттуда сто с небольшим минут до платформы Дупло (ну и название!), и эти полтора часа я провел в темном вагоне, где не горело ни единого плафона, электричка неслась от станции к станции, в вагоне там и сям тлели огоньки сигарет, где-то у кого-то еле слышно играл плеер, а я жевал лаваш, запивая его кефиром, глядел в окно, и было хорошо ехать вот так в ночь прочь от Москвы. На вокзале я купил фонарик и батареек к нему и теперь время от времени освещал схему железнодорожного запада Подмосковья, по которому шла электричка. Вот прошли Востряково… вот Солнечную, и, когда электричка остановилась в Переделкино, я почему-то подумал: как, наверное, хорошо здесь жить. Сам не знаю, почему я такое подумал именно про Переделкино, из-за писательского поселка, что ли? Люди выходили из вагона, а я завидовал им: вот приехали с работы домой, а дома их кто-то ждет, там тепло, уютно, там дом, а у меня – как-то так получается – нету дома: ну разве что комната в Приволжске, но ведь я оттуда уехал и простился со всеми, будто бы уехал навсегда. Без оглядки рванул к какому-то туманному горизонту со своим дурацким пером наперевес, дурачок! Кому оно нужно, это мое доморощенное перо! Здесь в ходу золотые «паркеры» и «монбланы», которые пишут ровно, правильно и красиво.

Народу в вагоне становилось все меньше. Эх, блин! Так бы и ехать часов сто, а то и двести, и чтобы не кончалась эта невнятная музыка, и чтобы все так же мелькали за окном то лес, то огни, то светлые струи темного зимнего неба, и чтобы все было не лучше, не хуже, не больше, не меньше, а только так, именно так, исключительно так. Ну, этого не объяснить. Да и не собираюсь я ничего объяснять.

Был уже десятый час, когда я приехал в Дупло. Хорошо подмораживало. Звездное небо то и дело пересекали низко летящие огни взлетающих самолетов – аэропорт был где-то рядом, и работал он весьма интенсивно. Спросить про Участковую-стрит было не у кого, и минут двадцать я бродил по поселку, пока не наткнулся на круглосуточный магазин, где мне в два счета растолковали, куда идти. Скоро я уже двигался по Участковой, по ее четной стороне, в окнах некоторых домов горел свет, а вот окна дома № 57 были совершенно темны. Над крышей торчала печная труба. На калитке висел замок. Я перемахнул через забор и пошел по тропинке к крыльцу. Уличного света вполне хватало, чтобы рассмотреть многочисленные свежие следы вокруг дома, на тропинке, по которой я сейчас шел, под окнами и у двери сарая, где их было гораздо больше, нежели в других местах. Следы были явно сегодняшние. Дверь в сарай взломали, вернее, взрезали болгаркой, и она легко открылась, когда я потянул за ручку. Слабый луч фонаря осветил колоссальную разруху, учиненную здесь гостями: битые банки с соленьями-вареньями, канистры с краской, разломанный велосипед «Навигатор», на котором еще ездить и ездить, обрушенные верстаки и стеллажи, доски, трубы, сорванный тельфер… Здесь то ли что-то искали, то ли просто бесчинствовали. Посреди сарая, на погребке, пытались развести костер, но он, к счастью, не разгорелся.

Дверь же самой дачи подверглась еще большему эмоционально-мизантропическому воздействию: ее железную нижнюю треть (та, что ниже замков) терзали все той же болгаркой, но у них полетел диск – его обломок так и остался в двери. А запасного, видимо, не было, поэтому дверь оставили в покое.

Первым делом я решил слазать на подловку за пистолетом. С ним я чувствовал бы себя более уверенно. Лестница была приставлена к задней стороне сарая, и я перетащил ее к дому.

На чердаке было, хоть глаз выколи. Под ногами хрустел керамзит. Когда я пошел к дальнему слуховому окошку, что-то запищало, зашуршало кругом и бросилось наутек. Тут пахло медом, и нужно было нагибаться, чтобы не въехать головой во все эти санки, корыта, самовары какие-то черные, висевшие там и сям. Помогая себе фонариком, битый час я обшаривал укромные места вокруг балок и, наконец, нашел пистолет. Он был в бумажном пакете, тыщу раз перемотанном скотчем, и когда я извлек его на свет Божий и хорошенько взял в руку, он пришелся ей как раз в пору. Он был так удобен, что, право слово, не хотелось с ним расставаться.

Я выщелкнул обойму. Она была полна. С предохранителя он снимался легким движением большого пальца. Я сунул его в карман куртки и спустился во двор.

Четыре загнутых гвоздя, державшие раму крайнего слева окна, легко крутились вокруг своей оси. Через пару минут я поддел раму ключом и почти бесшумно вынул ее на снег. Там еще была внутренняя рама с приоткрытой в комнату форточкой. Я взялся за форточку и протолкнул раму внутрь. Она легко поддалась. Залезть в комнату мне ничего не стоило даже в куртке.

Фонарик, который я купил в палатке у вокзала, мне, в общем, тут не пригодился. Глаза быстро привыкли к полумраку дома, и я на полусогнутых прошел вдоль стены большой комнаты, служившей хозяину чем-то вроде гостиной. Нужно было обогнуть старомодный круглый стол, покрытый скатертью с кистями, проскользнуть между огромным раскладным диваном и крохотным журнальным столиком и выйти в маленький коридор. Я не рискнул бы назвать этот дом нежилым – кто-то тут время от времени, безусловно, появлялся и топил печку – было довольно тепло и, судя по запаху, обжито. Нежилые дома пахнут иначе.

Холодильник…

Только сейчас слух отстроился от внешних шумов, и я услышал утробное его тарахтение. Судя по звуку, что-то старое, надежное.

Так оно и оказалось. На кухне, между мойкой и шкафом-пеналом, высилась глыба овального «ЗИЛа» преклонных лет. Я не удержался и открыл дверцу. Вспыхнула лампочка. Бутылок десять нарзана, капуста в пакете, йогурты, кефир – предельно лапидарный набор сторонника здорового образа жизни. Брусок сала в морозилке несколько разнообразил картину. Над холодильником висели большие круглые часы; секундная стрелка бесшумно бежала по кругу, отсчитывая время моей жизни.

Я вернулся в коридор, откуда вели три одинаковые филенчатые двери, – самая левая в комнату, через которую я сюда пробрался. Средняя и правая были заперты. Хольский оказался прав – замки были самыми простыми, к тому же между дверью и косяком наблюдались изрядные щели, пространство для маневра. Я взял с кухни нож и с первого же раза отжал ригель. Давным-давно, в той, прежней своей жизни, я вскрыл штук, наверное, восемьдесят иномарок, и в одной из них затаился ротвейлер. В последний момент я успел подставить ему монтировку вместо руки, но с тех пор когда не совсем санкционированно вхожу в чужое жилье, то стараюсь чем-нибудь обматывать левое предплечье на случай атаки. Тут нашлось махровое полотенце, пахнущее шампунем. В правую руку, понятное дело, я взял пистолет.

Комната была маленькой, с единственным окошком, выходившим во двор. Темнела у стены шикарная приземистая тахта с деревянными спинками, у окна стоял стол, а рядом стул. Вот и вся мебель. В ящике стола я нашел отвертку и плоскогубцы, снял куртку и первым делом поставил тахту на-попа.

Да, все точно. В торцевой ее части шла узкая металлическая вставка на двух болтах с потайными головками. Считай, дело сделано.

Я выкручивал второй болт, когда услышал посторонний звук.

Мимо дома медленно шла машина.

Вот она остановилась.

Я метнулся к окну. Адреналина в крови оказалось столько, что я мог перевернуть этот домик на бок.

У калитки дома стоял черный смутно знакомый джип. Из него один за другим вылезали трое амбалов. И одного из них я сразу узнал; а по нему и остальных – даже в этом слабом свете уличных фонарей можно было разглядеть их одинаковые белобрысые репы, коротко постриженные. Меня будто обдали ледяной водой. Трое в расстегнутых куртках гуськом шли к калитке, о чем-то переговариваясь. Водила распахнул передние дверцы, чтобы проветрить салон. И такой мракотой пахнуло от появления Ганса, о котором я и думать-то забыл, что я одним движением выломал спинку тахты вместе с тайником, схватил куртку и на тех же полусогнутых метнулся к выставленному окну.

Как они здесь оказались?

Сперва из окошка нырнула в снег спинка, следом выскочил я. Приземлился на корточки и быстро пошел вплавь по глубокому снегу к постройкам, стоявшим в конце огорода, а там залез на крышу сарая, спрыгнул к соседям и минут через пятнадцать уже выковыривал снег из ботинок на параллельной улице. Здесь, в деревне, спинка от кровати, смотрелась вполне уместно, а вот до Москвы надо бы от нее избавиться.

Ну что, поручение, можно сказать, выполнено. При первой же возможности достану контейнер и завтра отдам его Хольскому.

Н-да, теперь я просто очарован своим наивом. Я еще не подозревал, что все дальше и дальше погружаюсь в ситуацию, из которой будет не так-то просто выпутаться, причем ситуация эта в конечном счете сложится настолько фантастически, что даже тогда, потом, будучи ее непосредственным участником, я не смогу поверить в ее реальность. А уж представить себе что-то подобное на этом первоначальном этапе было, конечно же, просто немыслимо, даже при моем довольно бурном воображении.

Спинку я вскрыл на платформе, зажав ее меж железных прутьев забора и как следует повернув в сторону Киевского вокзала. Она развалилась надвое, и из нее выпал плоский зеленоватый контейнер формата приблизительно А4 толщиной с карандаш. Он был из какого-то легкого светлого сплава, с единственной кнопкой в торце. Доступ к ней оказался закрыт прозрачным коническим колпачком на резьбе. При более внимательном рассмотрении обнаружился еле заметный шов, деливший контейнер на две плоскости. Я оглядел его еще раз, убрал в сумку и всю обратную дорогу до Москвы дремал со спокойной совестью в пустом вагоне одной из последних электричек, идущих по куцым подмосковным снегам.

Глава 9

Хольский исчез из больницы этой же ночью. Со слов вахтера, ситуация развивалась вот как. Часа в два, когда вся палата уже спала, а ночная дежурная Наташа смотрела в ординаторской телевизор, в коридоре раздались посторонние звуки. Она выглянула из ординаторской и увидела довольно жуткую картину: два здоровенных мужика выкатывают из палаты № 7 кровать с больным по фамилии Хольский, а третий стоит тут же, в двух шагах, и звонит по мобильному. Двух секунд хватило Наташе, чтобы оценить обстановку, нырнуть обратно в ординаторскую и закрыть дверь на защелку. Она набирала предпоследнюю цифру номера внутренней охраны, когда от хорошего удара щеколда отлетела, и в ординаторскую шагнул тот, третий: худощавый, в светлом пальто.

Он прикрыл за собой дверь и повернулся к ней. Высокий, в чем-то даже и симпатичный, с золотыми передними зубами и какой-то шипящей речью.

«Если хочешь жить, – негромко сказал он, – сиди тихо, как мышь, да? Не выходи отсюда ровно час. Ты ничего не видела и не слышала». Он говорил тихо, спокойно, и сам был такой спокойный, загорелый, с каким-то неподвижным спокойным лицом, но, глядя на него, просто жуть Наташу брала. Он отнял у нее мобильный, а от трубки обычного телефона, которая все еще была у нее в руках, оторвал шнур. Лет тридцати пяти, невысокий, со сросшимися такими бровями, в сером пальто. Загудел лифт. Мужик вышел.

Словом, они спустили кровать с больным Хольским на первый этаж, выкатили на улицу и погрузили в джип. Когда он проезжал мимо приемного покоя, его видел водитель «скорой помощи» и идентифицировал как «Шевроле».

Все это мне рассказала сама Наташа. Я познакомился с ней на автобусной остановке, куда вел ее от самых дверей спецкорпуса, стараясь оставаться незамеченным. Больших трудов стоило ее разговорить, но, когда я помог ей забраться в маршрутку и нырнул следом, она поняла, что я от нее не отстану. Такое уж было у меня лицо.

– Вы ему кто? – спросила она уже на улице: маршрутка высадила нас на какой-то незнакомой мне улице, у магазина «Дикси», и мы, усталая худощавая женщина лет сорока в синем стеганом пуховике и я – шли по тропинке к отдельно стоящей хрущобе.

Я сказал, что это родственник моей жены и все такое. Иногда я говорю очень убедительно, особенно когда говорю правду. В общем, Наташа рассказала все, что знала. Или почти все. Ночных гостей видели еще две сестрички с третьего этажа, доктор Корчевный со второго – он как раз поднимался по ступенькам, когда бандюги выходили из лифта, – и видел их дежурный слесарь Володя, менявший смеситель в туалете. Для Наташи похищение Хольского выглядело очень дико; мы уже подходили к ее пятиэтажке красного кирпича. Здесь она жила, во втором подъезде, у которого мы и расстались. И если для нее все это было дико, то для меня скорее странно. Ибо, во-первых, кто-то шерудил на даче незадолго до меня, и не исключено, что шерудил насчет контейнера. А раз так, то напрашивается недвусмысленный вывод, что про контейнер, помимо нас с Хольским, знает кто-то еще. А во-вторых, кто-то вывел Ганса на дачу почти одновременно со мной. Кто? Если это Хольский, то расклад выглядит приблизительно так. Валерий Ильич отправляет меня за контейнером, тут же на него наезжает Ганс. Волей, а скорее всего неволей Хольский выводит на дачу и Ганса. Не найдя на Участковой, 57, искомого, Ганс возвращается в больницу и похищает Хольского, чтобы поговорить о контейнере в более непринужденной обстановке. Бр-рр!

Я шел обратно к маршрутке и, жуя бананы, адресованные Валерию Ильичу, как никогда ощущал присутствие в кармане куртки восьмизарядного пистолета. Он жег карман, как это обычно делают деньги, и требовал немедленного решения на свой счет. Таскаться с ним по Москве, где полно ментов, было опрометчиво, да и отстреливаться от кого бы то ни было я не собирался. Надо ныкать волыну, и как можно скорее.

Да, блин, интересное получается кино. Если верить Хольскому, то все его проблемы из-за документа, который в контейнере, который в сумке, которая у меня на плече. Разговорить поломанного человека ничего не стоит. И вполне возможно что в Бирюлево меня уже ждут.

Честно говоря, была надежда, что все как-нибудь само собой рассосется. Я нырнул в ночной пивбар на Кантемировской, взял пяток «Светлого Невского» и сел за свободный столик в самом углу. И здесь, замахнув пивка, местным закругленным ножом за пару минут вскрыл папку и вытряхнул на стол ее содержимое. Большой серый конверт из крафт-бумаги с липким клапаном, который открылся на диво легко. Ладно, будь что будет.

В конверте лежало два изжелта-древних листа какой-то чудной бумаги, подернутой синеватыми разводами, старые-престарые, хрустящие в пальцах и оставляющие коричневый скользкий налет. Страница была на две трети заполнена непонятными закорючками, которые при желании можно назвать иначе: тайные знаки. Минут пять я пытался с кондачка разобраться в этих знаках, среди которых выгодно выделялись цифры 120206 , вселявшие слабенькую, но все же надежду на то, что автором правили здравый таки ум и твердая память. Нет, с ходу не получается.

Один, два… двенадцать строчек было написано этим загадочным шифром. Позеленевшие от старости чернила, твердый, прямой почерк. Заканчивалось все датой: «1906 года февраля месяца двенадцатого числа», и – неразборчивая витиеватая подпись.

Я развернул второй лист.

Что-то вроде карты-схемы. Она была нарисована красноватым карандашом – впрочем, это он, наверное, теперь, спустя много лет, стал красноватым, а раньше был каким-то другим. Умелая, я бы даже сказал, профессиональная рука изобразила поперек всей страницы извилистую речку с двумя протоками, лес в виде множества рыбьих скелетов, поставленных на попа, десяток домов вдоль двойного пунктира улицы, которая через лес спускалась к реке. Один из домов был помечен жирным крестом.

Я пил пиво и курил последнюю в пачке сигарету. Голова была ясной как никогда. Все очень просто: сто лет назад, двенадцатого февраля 1906 года, здесь зарыли клад, а в письме зашифровали, где именно он лежит и как его взять. Золотишко, драгоценные камни и все такое. Письмо попало к Хольскому, и он огреб в связи с этим кучу проблем. Но где эта улица, где этот дом? Какой город, поселок? В какой стороне света? Может быть, это Дупло? Есть там лес и река?

Минут двадцать я искал вокруг метро почту или телеграф, где есть ксерокс, наконец нашел Интернет-кафе, и там мне мигом сделали копии обоих листов. Оригиналы я заложил обратно в контейнер. Заложить-то заложил, ну а дальше что с ними делать? Сидеть с ними в обнимку, пока за контейнером не придет Ганс? Какие у меня еще варианты?

В Бирюлево, против всех опасений, меня никто не ждал, даже вас с Евой еще не было, хотя время подходило к двенадцати. Уж полночь близится, а Германа все нет, думал я, лежа в темноте поверх одеяла. Ваши мобильные были временно недоступны, поэтому не исключено, что вы едете где-нибудь в метро. До Бирюлево, т.е. до платформы «Бирюлево-Товарная», удобнее всего добираться от метро «Нагатинская» на электричке. Последняя уходит в 00.30, так что время у вас еще было.

Часа в три ночи под окнами остановилась машина. Я курил на балконе девятую сигарету подряд. Из иномарки вылезла сначала Ева, а следом ты. Сверху было плохо видно, но, похоже, это «Мазда» и, скорее всего, цвета красного или светло-коричневого. Похоже, именно о ней говорил г-н Юриков, частный сыщик из «Кедра». Судя по тому, как нежно вы прощались с водилой, выпили вы хорошо. И только теперь я вспомнил про день рождения какой-то Жанны с четвертого курса, о котором ты говорила накануне. Склеротик, блин! Я пошел открывать дверь, а когда ты вышла из лифта и бросилась мне на шею, я, чувствуя мгновенное таянье своего неверного сердца, вдруг представил, что тебя уже нет у меня, и испугался той ужасающей пустоты, которая разверзлась в моем воображении.

Но самое страшное ждало меня впереди.

Это были свежие засосы – я увидел их на твоей шее, когда раздевал тебя, увидел и сперва не поверил своим глазам, а потом все же поверил и подумал: вон оно, значит, как! И вот тут испугался уже по-настоящему. Ты почти заснула, ты, видно, забыла о них, а может, не думала, что он их оставит, не до осторожности вам там было. Я еле сдержался, накрыл тебя одеялом и вышел.

Кто он?

А какая, в сущности, разница?

Разницы никакой.

Глава 10

В семь пятнадцать я вышел из дома и на электричке поехал в Москву. Начиналась суббота, сегодня была моя очередь ехать на радиорынок в Митино, открывать нашу палатку и осуществлять ротацию б/у телефонов, компьютеров и прочего электронного хлама.

Но до Митино я не доехал. Вместо этого уже в 9.10 сидел в кафе «Якорь», что недалеко от Савеловского вокзала, пил третью бутылку пива и понимал, что пивом дело не кончится. Потому что настроение было хреновей некуда, а в такие времена я за себя не ручаюсь. Надо бы заказать водки, и тогда все образуется на какое-то время. Но так можно загудеть на неделю, а оно мне надо?

Надо – не надо, но пивом дело не кончится – это к гадалке не ходи.

За окном снова шел снег и опускался на крышу желтого такси, стоящего у тротуара. Водителя не было, и, глядя на мащигу, я почему-то подумал, что ведь такси может стать на какое-то время моим домом, моей крепостью, моим последним оплотом. Когда совершенно негде станет жить, хорошо иметь хотя бы такой последний оплот. Сесть рядом с водилой и сказать ему: вперед, командир… только вот ехать некуда. Нет, можно, конечно, зарулить к кому-нибудь из приятелей, ну а что там, собственно, делать? Водку пить и жаловаться на жизнь? Кстати, о водке.

Народу в кафе было мало: я да парочка в дальнем угу. Тихо играла музыка. Позвонить бы Рашиду или Косте и подмениться, но я был еще слишком трезв для такого звонка. Можно сказать, я был совершенно трезв. И с этим пора было кончать.

Я подозвал официантку, заказал самую дешевую бутылку водки и мало-мальский салат. Плюс две «Балтики-девятки», чтобы уж замутнеться как надо. О засосах я старался не думать, но все равно они были в каждой мысли, в каждом моем вдохе, – и засосы, и тот, кто за ними стоит. А мысль о Митино нависала над головой, как ночная осенняя мгла. Но она мигом исчезла, стоило только официантке принести мой заказ. Выглядел заказ неважно, особенно мутная желтоватая этикетка на бутылке, а уж про блюдечко капусты, в которой были прикопаны остатки яблока, и говорить не приходится. Еще там был хлеб в пластмассовой кювете и вилка с разнообразно загнутыми зубьями, напоминавшая недораспустившийся цветок.

Кое-как расставив все это передо мной, официантка злобно оглядела содеянное и ушла, держа в одной руке поднос, а в другой – четыре пустые бутылки из-под пива. Я хотел втихаря вынести их в сумке, сдать и купить пачку сигарет, но теперь уже было поздно. А, все теперь поздно.

Я всегда знал, что мне не удержать тебя – это была ужасная истина, и она открылась мне сразу, с первых же дней нашего с тобой знакомства. Потому что мне нечего было тебе предложить – тут уж ничего не попишешь. Деньги? У меня их не было. Таланты-расталанты? У меня и этого не было, но даже если бы и было, мало кому удавалось с их помощью кого-то удержать надолго возле себя. Потому что талант отвлекает все твои силы и нужно заниматься им, только им, иначе он вылетит в трубу, и ты никогда этого не простишь ни себе, ни той, из-за которой все пошло прахом. Единственным, что могло сдерживать твой уход, была постель, где я старался изо всех сил, не зная ни стыда, ни совести, ни устали, ни продыха, но слишком долго на этом не продержишься, потому что обязательно найдется кто-то более крепкий на передок, у кого и фантазии окажется побольше, и член послаще, и далее по списку. Это лишь вопрос времени.

Любовь? Да, это, конечно же, аргумент, но вот беда – мы слишком по-разному ее понимали, а об этом я не хотел даже думать посреди этой забегаловки, потому что…

Не ко времени зазвонил мобильный. На нем оставалось чуть больше доллара, и если это звонок с обычного телефона, то я останусь без связи. Денег почти не было. Определитель ничего не определил.

– Алло! – раздался смутно знакомый голос.

– Слушаю, – смиренно ответил я.

– Ты, Андрюх? – Это был Ганс. – Здорово! Ты где?

Был соблазн слукавить, но я подумал-подумал, глядя на полный стакан, и сказал чистую правду.

– Так мы щас подтянемся, Андрюх. Жди.

Стакан приятно оттягивал руку. Вот сейчас выпью – и дальше закрутится наш сюжет.

Глава 11

Они поставили лайбу прямо под окна кафе, где я коротал это серенькое утро, и вышли – трое, а водила по обыкновению остался в машине. Я узнал «Понтиак» Хольского, целый и невредимый, без единой царапины – стало быть, в аварию Валерий Ильич попал на какой-то другой машине. Откуда бы ей взяться? И там, дальше за «Понтиаком», в асфальтовой дали Дмитровского шоссе испускало ультрафиолет слабое зимнее солнце, на которое хорошо таращиться после стакана водяры, мысленно нежась в его лучах.

Все трое были одеты с иголочки, особенно Ганс: черный строгий пальтуган поверх костюма, белое кашне поверх воротника, очки, перчатки, сигарета в пальцах и дымок сигареты поверх всего. Путаясь в полах пальто, он пересек зал и молча подсел за мой столик. Что-то показал на пальцах бармену. Белобрысые шумно расселись за стойкой. Все они были сегодня какие-то уж слишком нарядные, начищенные, выбритые, или это мне так казалось после бессонной ночи?

– С утреца пораньше? – Ганс кивнул на мои бутылки и сиротливый стакан. – Мне бы конверт, Андрюх. Который ты нарыл на даче Валерия Ильича. Ты ведь его нарыл?

Официантка принесла крохотную чашку кофе на огромном подносе. Так, должно быть, выглядит из космоса отдельно взятая личность. Ганс сделал глоток, поморщился и вопросительно поглядел на меня.

– А что с Хольским? – спросил я.

– С Хольским? А что с Хольским? – Он выудил из кармана сигаретницу, открыл ее (тихий мелодичный звон) и достал сигарку. Закурил, клоня голову набок. – Приболел, правда, малость Валера, ну да пройдет. Машину вот нам дал покататься. Передает тебе привет и просит отдать конвертик. Или, хочешь, я тебя с ним по мобиле свяжу?

Ганс по обыкновению слегка давил, однако проскальзывала в его речи одна не свойственная ему штука. Он боялся, что я не отдам конверта. Потому что он хорошо меня знал. Знал, что, если найдет коса на камень, ему ни хрена может не обломиться. Но мне уже не нужен был оригинал, да и не придавал я этой теме большого значения. А вот Ганс, похоже, придавал.

– Он в хорошем месте, Андрюх, в закрытом пансионате, там его быстро починят, – говорил он про Хольского. – Ну, чего ему в общей палате валяться, сам посуди. Вот мы его и перевезли.

– Так он попал в аварию или не попал? – спросил я.

– В аварию? – У Ганса появилась привычка переспрашивать последнюю фразу. Наверное, чтобы успеть обдумать ответ. – Это смотря что называть аварией, Андрюх. Падение с железнодорожного моста – это авария или не авария?

– Он с моста упал?

– Ну да. Не сам, правда… – Ганс сделал еще глоток кофе. – Какие-то нехорошие прохожие ему в этом помогли. Чего-то они от него хотели, но не добились, вот и отправили в полет. Видал фильм «Полет навигатора»?.. Я думаю, ты догадываешься, чего они от него хотели. И я того же хочу. Где конверт? Давай допивай и поехали. Или с собой бери.

Я подумал-подумал и выложил на стол жетон от камеры хранения.

– Это Павелецкий вокзал. Там пара кирпичей в сумке, контейнер и пистолет.

– Кирпичей? – Ганс удивился. – Каких кирпичей?

– Два силикатных кирпича для весу. Больше ничего подходящего не было под рукой.

– О’кей! – сказал Ганс, забирая жетон и меняя тему: – Как вообще-то дела, Андрюх? Что в институте? Как личная жизнь? Какие перспективы?

– Все нормально. – Я снова наливал себе водки. – Бухнешь со мной?

– Не, Андрюх, я пас. – Ганс закурил, с брезгливостью взял бутылку за горлышко и покачал из стороны в сторону. На внутренних стенках появились и начали медленно сползать вниз масляные подтеки. Нефть и опилки – вот исходное сырье для водочки, какую я сейчас пил. Это, конечно, напиток для камикадзе, но на другую денег не было.

– А с Хольским повидаться-то можно?

– С Хольским? Легко. Но немножко позже, о’кей? – Он встал, стоя допил кофе и протянул мне руку. – Будь на связи, Андрюх, не пропадай. Мало ли что. В крайнем случае где тебя можно найти?

– Ну так в общаге, – осторожно сказал я.

– В общаге? А там, Андрюх, говорят, что тебя из института исключили и из общежития выселили. Такая у меня информация. – Он курил и, слегка улыбаясь, глядел мне в переносицу. – Короче, ты давай не теряйся. Чтобы не пришлось тебя искать через Институт картографии, о’кей? Зачем нам такая головная боль? Удачи!

Проходя мимо стойки, он рассчитался за кофе и о чем-то тихо переговорил со своими. Белобрысые шумно стали соскакивать с кожаных крутящихся табуретов. Через минуту все трое сели в машину и уехали. На всякий случай я записал номер «Понтиака» и махнул еще полстакана. Раскололся ли Хольский насчет квартиры в Бирюлево? Трудно сказать. Зато решилась проблема конверта, а баба с возу – кобыле легче. Будь я каким-нибудь детективом, я взял бы сейчас машину и проследил за «Понтиаком», а еще лучше было бы начинить его микрофонами и подслушать их разговоры. Выяснить местоположение Хольского, поехать туда и освободить. Почему-то мне казалось, что его там пытают. Вырубить белобрысых я бы, пожалуй, смог – не сейчас, конечно, а по трезвяни, – ну и Ганса с ними заодно. Он никогда не был хорошим бойцом – так, один ливер и понты.

Эх, блин! Как там у Некрасова: «Суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано…» Сижу и бухаю вместо того, чтобы что-то делать.

И тут я вдруг снова подумал про ту красную «Мазду», и про засосы, и как-то особенно ясно почувствовал, что все это происходит со мной. До этого сидел в кафе будто бы мой синоним, а теперь это был именно я. Как же так, Анечка, как же ты могла? Не хотелось думать об этом, да я и не думал, он сам шел сквозь меня – этот поток настоящей скорби, настоящего горя. Да, для меня это было горем, хотя, наверное, тот же Ганс, окажись он в подобной ситуации, не придал бы ей особого значения. Ответил бы тем же – и все дела. Но я-то был другим, во мне было чрезвычайно развито чувство драмы, и пустяк для кого-то был иной раз бедой для меня. Это причиняло мне по жизни много мучений, ну а что поделаешь? Я, конечно, скрывал это за маской этакого кренделя-которому-все-по-барабану, многие меня таким и считали, но я-то другой. И иногда я думал, что Хемингуэй, всю жизнь проживший в плену похожего противоречия, застрелился еще и потому, что конфликт между собой настоящим: тонким, переживающим, мнительным, ранимым – и тем воякой-боксером-рыбаком-охотником, каким он слыл в легенде о Хэме, достиг своего предела. Старый больной человек испугался не столько грядущей немощи, сколько прижизненного разрушения мифа, без которого не только жизнь не в жизнь, но уже и смерть не в смерть. Литература – это такая игра, которая из настоящих людей делает ненастоящих.

Ну, как тут не выпить еще?

В Митино я так и не попал, а поехал в свою бывшую общагу на Добролюбова, 9/11, и там завис, забухал с мужиками по-настоящему, повод-то ведь был что надо. Водка лилась рекой, а следом пиво, какое-то самодельное вино из трехлитровой банки и опять водка, пиво, вино, ноутбук, помнится, загоняли заочникам и потом ходили за коньяком на Яблочкова и пили на детской площадке, встречая рассвет. Куда-то ездили на двух машинах, разбирались с какими-то прорабами, махались не то с азерами, не то с дагами на Тимирязевском рынке; я помню, оторвал у одного усатого рукава от куртки и мастырил из них кляп, а усатый орал и кусался. Потом появились менты и нас повязали, а когда везли в пикет, мы ухитрились открыть дверь «воронка» и смыться на перекрестке. Смутно вспоминается то ли бульдозер, то ли грейдер, я там проснулся на рассвете в одной футболке, босиком, совершенно задубевший, руки под мышками, ног не чую, что за район? Помню, кое-как добрался до общежития, а туда не пускают, лезу по пожарной лестнице, а сверху машет Костя: давай сюда! – и снова провал. И вот мы уже пьем пиво в Сандунах с Рашидом, и он шепотом читает мне свои стихи:

Дует холодный ветер.

В небе висит луна.

Дочка моя на свете

Где-то живет одна.

Пишет диктант в тетрадку,

Ходит смотреть балет.

А по ночам украдкой

Плачет, что папы нет…

А на шестой или седьмой день, вечером, в комнату, где мы пили, условно постучал Бахадыр и сказал, что ко мне пришли.

– Ты хоть побрейся, Андрюх, – сказал он, когда я открыл дверь. – Видок у тебя!.. На# жвачку. Там такая, слушай, девка!..

Ты сидела внизу напротив вахтерш и задумчиво листала журнал «7 дней». На верхних этажах надрывался магнитофон; вахтер Слава таращился в телевизор.

Ты подняла на меня глаза, серые-серые, справлявшие не Год собаки, а, скорее, Год мыши, встала и, знакомо улыбнувшись своей поразительной улыбкой мило нашалившей девочки, сказала мне через весь людный коридор фразу, которую всем на свете хоть раз, но приходится слышать:

– А ты изменился.

И увезла меня в Бирюлево.

И я, чувствуя тебя рядом, вновь замечал, что мир, как в перепаде песочных часов, сужается до нас двоих; что нет больше ничего и никого вокруг, и мы оказываемся вне времени и пространства. Наступает странная пора, пятое время года, когда совершенно без разницы, какая там погода на дворе и какое тысячелетие.

Глава 12

У меня ускоренный процесс метаболизма, поэтому фазы отходняка сменяются достаточно быстро. К вечеру я начал приходить в себя. Душ, кофе, воздушные ванны на балконе. Мысли о вечных ценностях, аналогии с великими мира сего, которые тоже, бывало, мучались с перепоя. Им тоже изменяли любимые женщины, они тоже были по уши в долгах. Пушкин, например, остался должен казне 45 000 золотом. Государь простил ему долг, но не в этом же дело. Лиля Брик делала с Маяковским что хотела. Чехов любил Лику, а она предпочла ему Потапенко. О личной жизни Блока лучше не вспоминать. Великий Эдгар По баловался не только выпивкой, но и наркотой и вообще умер под забором. Вийон кончил жизнь на виселице. О будущем думать не хотелось, о недавнем прошлом тем более. Там безобразно зияли потери морального плана. Они давили на психику, как железобетонная плита. Чего стоит одно только приключение в женском душе с сестрами Кунгурцевыми. А звонки Аде и зазывание ее в общагу на коньячок? А долги?.. О, блин, это отдельная тема, к ней даже подступаться боязно… По деньгам я был в большом минусе, можно даже сказать в громадном. Вдобавок играл, помнится, с узбеками в карты и проиграл какую-то отару. Интересно, отару чего? Гонял с ножом чурок по общаге – это тоже помню, кулаками делал дыры в двери черного хода и орал в эти дыры песню «Все от винта». Показывал приемы рукопашного боя омоновцам с вахты и разнес у них конторку. Ножовку потом какую-то искали… Ох, чудила гороховый! Три раза, помню, загонял заочникам мобильник, и все три раза пацаны его выкупали. Но я его все же загнал и, похоже, вместе с сим-картой. А там мощная телефонная книжка и номера многих телефонов не поддаются восстановлению. Кому я его сплавил?.. И опять же – карта-схема и зашифрованное письмо: я показывал их всем подряд и намекал, что на днях еду выкапывать клад. И каждого, сепаратно от остальных, приглашал с собой. О, позорище!..

На кухне было жарко и вкусно пахло на все лады. Я пришел сюда на запахи, глотая слюнки. Ты варила суп, запекала в духовке цыпленка и одновременно пекла блины. На магнитофоне у тебя крутилась «Белая гвардия». Я в хорошие-то времена терпеть не мог это фуфло, а с бодуна тем более. Так, сделаем вдвое тише, нальем чаю, приоткроем форточку, чтобы сменить воздух на кухне.

Ева сидела у себя в комнате за ноутбуком и скачивала из сети материалы для реферата. А в перерывах, когда приходила на кухню за чаем, старалась не встречаться со мной взглядом. В доме повисла какая-то затаенность. Владелец красной «Мазды» незримо встал меж всеми нами, и ничего с этим поделать было уже нельзя. Нет, можно, конечно, не обращать на все это внимание, но я так не умел. Можно собрать вещи и раствориться в дырявом московском пространстве. Но и этого я не в силах был сделать, потому что слишком уж хорошо к тебе относился, чтобы уйти. И еще – было такое чувство, будто все это не по-настоящему, а словно сидишь в кинозале, и скоро конец. Поэтому максимум, на что я сейчас оказался способен, – это делать вид, будто ничего не произошло, хотя глупее такого поведения мало что может быть. А ты, как ни в чем не бывало, глазами показала мне на блины и достала сметану из холодильника.

– Отлежался?

– Вроде бы…

– Пива хочешь?

Я прислушался к себе. Мысль о пиве запускала какие-то паршивые ассоциации. Шампанского я бы выпил. А вот пива…

– Не, не хочу пива.

– Набрать ванну?

Я снова прислушался к себе. Ванна – это то, что надо.

– Сам наберу.

– Горяченькую, – уточнила ты, переворачивая на сковородке блин. Пошла в ванную, стала настраивать там воду. В холодильнике стоял фугас минералки. Я достал его и надолго припал к горлышку…

В очередной раз на кухне появилась Ева. Она недавно постриглась, сделала себе стрижку «каре» и была похожа на мальчика: щуплая, плоская, в светлых джинсах с пингвинами на задних карманах и просторном свитере цвета морской волны. Ужасно умная отличница Ева, генеральская дочка, староста курса, сама усидчивость, целомудрие и это… как его… слово забыл…

И тут что-то такое правильное сверкнуло у меня в мозгу, сошлись какие-то нужные проводки. Сам себе не веря, я сходил в нашу комнату, достал из сумки папку, а из папки ксерокс карты с гипотетическим кладом. Когда я с бодуна, сквозь меня обычно идет мощнейший поток какой-то искрящейся мути. И из него сами собой выпадают умности, до которых никогда бы не додумался, будучи в здравом уме и твердой памяти. Я принес карту на кухню.

– Тебе, Ева, ничего это не напоминает?

Все-таки сказывался профессионализм будущего картографа. Она бросила на карту один-единственный взгляд (но какой!) и ответила, взвешивая каждое слово:

– Это может быть окраиной нашего Лебяжьего.

Наверное, чего-то подобного я и ждал, поэтому не очень и удивился.

– Точно? – только и спросил я.

– Что значит точно! – Она повела плечом и еще раз взглянула на карту. – Конечно, не точно. Но не исключено.

Она сделала себе чай, обратилась к блинам.

– У нас в Лебяжьем есть район, называется Муханово, там кладбище, свалка, частные дома – в общем, окраина. Раньше район считался пригородом, но уже лет семь-восемь как вошел в черту города. Этот план весьма напоминает северо-запад Муханово…

Я молча жевал блин и слушал, почти не веря, что на схеме Лебяжий. Хотя почему бы и нет? Все гениальное просто.

– Просто там наша бывшая дача, и я хорошо знаю тот район, – уточнила Ева. – Аня, тут у тебя подгорает! Перевернуть? («Ага», – ответила ты из ванной.) Аня, иди взгляни – по-моему, тут Муханово… Она осенью лазала где-то там с топографами, – пояснила мне Ева. – Она в теме, а я нет. Тем более в Муханово до революции была усадьба ее прадедушки. Или прапрадедушки.

Это было уже интересно.

– Ты можешь оказать мне одну услугу, Ева? – спросил я вкрадчиво, убирая карту в папку.

Она пожала плечами и перевернула блин:

– Я же не знаю, что вы имеете в виду, Андрей. Глупо было бы обещать.

– Не говори про эту карту Гансу.

Она оглянулась на меня с укоризной и недоумением:

– Во-первых, я его уже сто лет не видела и надеюсь еще столько же не увидеть. А во-вторых, если он спросит, я не смогу не сказать. Я никогда не лгу.

Ах да! Я и забыл. Это одна из ее особенностей: правда и ничего, кроме правды.

– Он не спросит, если сама не расскажешь. Договорились?

– Даже не знаю. – Она подумала. – Наверное, да.

Она ушла с чаем к себе, а через минуту появилась из ванной ты, держа распаренные сдобные руки немного на отлете. С них капало. Ты снова взялась за блины и, улучив момент, я и тебе показал свою схему.

– Что это? – спросила ты, сдувая со лба прядь волос.

– Ничего не напоминает?

– Напоминает наше Муханово. – Ты подумала. – Да, похоже… А вот этот крестик, скорее всего, стоит на месте бывшего имения моего знаменитого прапрадедушки.

– Даже так?.. А чем он знаменит?

– О, да многим! – Ты засмеялась. – Это был удивительный дядечка, насколько я понимаю, странный, необыкновенный, выдумщик… Очень талантливый… Дед вообще считал его гением. Не знаю, может, оно так и есть. С ним вечно происходили всякие-разные истории. Одна стала чуть ли не нашей семейной легендой. Да я же тебе рассказывала. Неужели забыл?

– Можешь еще раз рассказать?

– Легко.

Я жевал блин и внимательно тебя слушал. То, что ты рассказала, я слышал явно впервые – такие истории не забываются.

Короче.

В конце 19-го – начале 20-го века в Лебяжьем жил потомственный русский золотопромышленник Елисей Бурко, твой прапрадед. Всю жизнь он занимался золотом, был безумно богат, однако прижимист и даже скуп, родственников держал в черном теле, при этом тратил кучу денег на всякие изобретения (я не стал уточнять, что ты имеешь в виду.) На склоне лет им вдруг овладела страсть: ракетостроение. Это дело пленило его целиком и полностью, как какая-нибудь навязчивая идея, и Елисей с присущей ему предприимчивостью и размахом стал строить какую-то суперракету – не один, конечно, с помощниками.

Человеком он был талантливым и напоследок превзошел самого себя. Ему удалось-таки создать и запустить ракету, работающую на инфракрасном топливе, – и где уж он его раскопал? И это еще до революции, когда о таком топливе поди и слыхом не слыхивали. Да и не до него было: по Руси как раз начинала расползаться большевистская нечисть.

Короче говоря, запустил.

Ракета вывела на орбиту спутник – не спутник, но «Валдай», как окрестил его Елисей. Вскоре после запуска вдруг сделался наш Елисей Павлович беднее церковной мыши, его счета в банках были обнулены, деньги сняты, позже выяснилось, что незадолго до запуска он продал свои предприятия, акции и недвижимость – словом, все его правдами и неправдами нажитое богатство растаяло, как пороховой дым. Осталось у него только Муханово. «Куда что подевалось, Елисей Палыч? – спросили озадаченные родственники. – Где золотишко?» «Мое золото в „Валдае“, – объявил он, распустил команду, уничтожил документы и ушел в монастырь. Осталось неясным, пошутил Елисей или не пошутил. Те, кто его хорошо знал, вполне допускали, что он на самом деле загрузил золотишко в ракету – водились за ним и раньше весьма безумные фортели, от которых хоть стой, хоть падай.

Октябрьский переворот застал Елисея в Зосимовой. Был он послушником, доил коров, поил братию молоком. С Советской властью у него не было ничего общего. В лице Леонида Борисовича Красина, будущего наркома путей сообщения, она поначалу довольно активно им интересовалась, вернее, не им, а, скорее, его изобретениями и денежками. Красин даже приезжал к Елисею в обитель, и они о чем-то долго говорили. Его приезд отмечен в монастырских летописях…

В этом месте ты сделала паузу, чтобы вынуть из духовки курицу. Она была готова и так пахла, что за одно только крылышко можно было отдать полжизни.

– Он что, действительно золото в ракету запрятал? – спросил я.

– Не знаю. Это же не я говорю, это наши семейные хроники. Не хроники даже – легенды. – Ты улыбнулась. – Но это еще не все, слушай дальше… Совсем недавно его правнук вдруг получает письмо из Берна. Директор одного из старейших банков (не помню, как называется) пишет, что по обязательствам, взятым на себя его банком без малого 70 лет назад, 1 января сего года был вскрыт сейф, зарезервированный господином Бурко Елисеем Павловичем. В сейфе было никому не адресованное письмо и записка директору банка. В записке господин Бурко просит передать сие письмо в Россию старшему из его, Елисея, потомков, если таковые найдутся.

Я тут же вспомнил вечер, когда мы познакомились с Хольским. Так-так, интересные пошли раздачи.

– Директор отправил в Россию своего представителя, который быстро разыскал единственного потомка Бурко, его правнука. Разыскал в Европе, но через Россию, понятное дело. Для правнука Елисей Бурко был фигурой почти мифической, как, впрочем, и для всех нас. Правнук съездил в Берн за письмом. Каково же было его удивление, когда оказалось, что письмо от прадеда зашифровано. Я же говорю, что Елисей был чудак тот еще, он в свое время и криптологией баловался и даже шифромашинку изобрел. Говорят, это было не что иное, как прототип будущей немецкой «Энигмы». Слышал, наверное, о ней?

– Да нет… Письмо удалось расшифровать?

– А я знаю? По правде говоря, я во все это не верю. Журавли в небе – это как-то не для меня.

«Это точно!» – подумал я. И спросил:

– Правнук – это надо полагать Хольский?

– Ну да.

– Это он тебе все рассказал?

– Что-то он, а что-то я и без него знала, от деда. Дед был сердит на Елисея, что тот всю родню нищими оставил. Дед умер, когда мне было девять лет, но я помню его хорошо. Правильный такой был старичок, работал помощником машиниста. – Ты взялась мыть посуду. – Такая история, Андрюша, хочешь верь, хочешь нет. Веришь небось?

А почему бы и нет? Мало ли их, богатеньких сумасбродов, кидающих деньги на ветер, покупающих острова, закапывающих банки с червонцами, только чтобы они никому не достались. Опять же – монастырь. Сколько угодно примеров того, как люди утрачивали смысл жизни в миру, бросали все и уходили в обитель. Опять же – большевики со своей экспроприацией, со своим «кто был никем, тот станет всем», а Елисей мог это предвидеть. Вот он и сделал превентивный шаг… Не то, чтобы я целиком и полностью поверил в эту историю, но вполне склонился к тому, что все это очень даже возможно. Мне хотелось в это верить. Тем более что шифровка и карта лежали у меня в папке, будучи самым что ни на есть вещественным доказательством истинности истории.

Истории, которая, надо сказать, очень скоро получит свое продолжение.

Глава 13

Ночью мне на мобильный пришло сообщение:

«Я в Лианозово Мебельная 78—181 с утра без охраны жду срочно Хольский».

Часы показывали 3.20. Слегка подвывала вьюга за окнами и раскачивала на балконе околевшие плоскости постельного белья. Они скрипели и стукались о перила.

Люблю действовать быстро и радикально, особенно когда дело касается каких-нибудь кинетических движений. Мне сказали «жду» – и я принял это как руководство к действиям.

Было 8.20, когда я сошел с электрички на станции Лианозово, купил пару чебуреков на рынке и потопал в сторону высоток, видневшихся неподалеку. Погодка была на любителя: легкая метель, предельно свежо.

С полчаса я искал Мебельную улицу, следуя разноречивым подсказкам местных бабушек, и наконец нашел ее в далекой дали, на самой окраине района. Улица была совсем новая, еще без бордюрных камней, под сугробами угадывались горы строительного мусора. Дом № 78 представлял собой длинную серую шестнадцатиэтажку, свернувшуюся на целый квартал буквой П. 181 квартира была на девятом этаже; стоя на десятом, я набрал номер, с которого пришло сообщение.

– Да! – отозвался энергичный мужской голос; я послушал его и дал отбой. На заднем плане этого «да» явно различалось гудение мотора. Скорее всего, это один из охраников Хольского, и сейчас он едет в машине. Наверное, Валерий Ильич ночью втихаря ухитрился воспользоваться его телефоном.

Я спустился на площадку и внимательно оглядел дверь квартиры. Типичная железяка, обитая кожезаменителем; пара несложных замков, дешевая ручка, кнопка звонка. Я позвонил. Почти сразу же за дверью угадалось какое-то движение. Да, там кто-то был.

– Кто там? – Голос Хольского.

– Это Андрей, Валерий Ильич. Вы один?

– Андрей? Привет из застенков! Один я.

– Вы под замком, что ли?

– Ну да, они меня заперли.

– Сейчас откроемся, Валерий Ильич, – сказал я и пошел в соседний подъезд, на котором висела табличка ДЭЗ № 3.

В дежурке, как я и предполагал, сидели слесари и играли в домино. Попахивало пивом. Я отозвал покурить старшого и объяснил, что нужна на полчаса «болгарка», вот залог, – и показал четыре бумажки по пятьсот, через полчаса принесу «болгарку» и одну из бумажек оставлю за амортизацию.

– Не вопрос, – кивнул старшой, слазил в один из шкафчиков и выложил на стол «болгарку», ключ к ней и новый диск. – Помочь, может? – предложил он. Я подумал и взял его с собой. В робе и рабочем шлемаке, небритый, громогласный, с папироской в зубах, он, пожалуй, как никто другой, придаст ситуации нужную легитимность.

– Максимыч, – представился он, сунув мне здоровенную ладонь, отполированную рукоятками инструментов, и вскинул на плечо сумку. – Пошли?

– Борисыч, – представился я ему в тон.

Через пару минут мы были у квартиры № 181. Ничтоже сумняшеся, Максимыч вскрыл электрощит, покопался там чуток и высвободил два провода.

– Щас подсядем к тебе на фазу, – подмигнул он, «крокодильчиками» пристегивая провода к штепселю «болгарки». – Давай, поехали.

«Болгарка» взвыла на весь подъезд, да так громко, что мне самому стало не по себе.

– Подъем, сучара! – непонятно в чей адрес высказался Максимыч. – Ну-к дай сюда. Который херачить?

– Оба давай.

– Как скажешь. – Он взял у меня машинку и начал вырезать замки. Задымил кожезаменитель. Искры железным горячим веером сыпались на бетон. Захлопали двери, на площадку начали выглядывать жильцы. Надвинув на глаза шлемак, Максимыч жевал закусник потухшей папиросы и ровно, как по ниточке, резал металл. Кончик диска горел рубиновым огнем, оставляя за собой полосу пустоты. Здоровенная отечественная «болгарка» выла покруче, чем бензопила на лесосеке. Высунулась и тут же спряталась соседка слева. Щелкали замки некоторых дверей – там запирались покрепче.

Сунув руки в карманы, я молча стоял рядом, и мне было немного не по себе. Если сейчас появятся охранники Хольского, будет нехило.

Но они, к счастью, не появились.

Через четверть часа Максимыч выключил «болгарку», достал из сумки короткую гнутую монтажку, просунул ее в верхнюю часть разреза и хорошенько рванул. Оба замка вместе с куском металла вылетели на площадку.

– Дерни на хер дверь, – велел он, и я ее дернул. Дверь открылась.

– То, что доктор прописал, – констатировал взмокший Максимыч. Скручивая шнур «болгарки» в кольцо, он покосился на пятихату, которую я вложил ему в карман робы.

– Спасибо, Максимыч.

Он молча переложил деньги в штаны, пожал мне руку и, с сумкой через плечо, затопал по ступенькам вниз, не дожидаясь лифта. И крикнул оттуда:

– Заходи – бухнем!

Я вошел в квартиру. Хольский сидел на кухне и нервно курил. В больничной пижаме, рука на перевязи, голова обмотана грязным бинтом. Он сразу же встал:

– Ну ты даешь, Андрей! Ты на машине?

Я вкратце оглядел квартиру: одна комната, диван, телевизор, грязная штора, сервант с фальшивым хрусталем у дальней стены. Глазу не на чем остановиться.

– Делаем ноги! – Я на ходу отдал ему свою куртку, мы выскочили на улицу и там, в двух шагах от дома, у магазина канцтоваров поймали белую «девятку». Хольского я погрузил на заднее сиденье, сам сел впереди.

– Про хату в Бирюлево они знают? – спросил я первым делом.

– Откуда! – Он засмеялся. – Похоже, смылись, Андрюх. На «Сокол», – велел он водиле.

– Угу, – ответил тот и дал газ. Разогнавшись до ста, он закурил и стал накручивать верньер приемника в поисках подходящей станции. Остановился на «Шансоне». Митяев пел про холодные, вмерзшие в снег машины, которые вдоль дороги ночуют, и эта песенка была как нельзя кстати. Я тоже закурил за компанию. А тут и Валерий Ильич стрельнул у меня сигарету. Так мы покуривали молча и думали каждый о своем. Я, например, думал о том, что неужели ж Хольский едет на вашу бывшую хату? Ведь там всякое может быть. Впрочем, на камикадзе он не похож.

– Отдал Гансу конверт? – негромко спросил Хольский.

– Ну да. – Я повернулся к нему. – А куда было деваться? Конверт и пистолет тоже.

– Правильно сделал. – Хольский затушил бычок в пепельнице, захлопнул ее. – В конверт-то небось заглянул? Пришел в больницу, меня нет, ты понял, что из-за конверта весь сыр-бор, ну и вскрыл его. Тем более там липкий клапан: открыл-закрыл, никто ничего не заметит.

– Все так и было, – сознался я.

– Я на твоем месте тоже бы заглянул, – хмыкнул он. – У тебя какие деньги с собой? В аптеку надо рульнуть. На «Соколе» у меня есть бабосы, рассчитаемся.

– Едем на Алабяна? – спросил я, доставая бумажник.

– Зачем на Алабяна? Мы едем на почту. Там у меня абонентский ящик. В ящике все, что нужно для жизни.

Водила насторожился, прислушиваясь к нашему разговору. Понять его было можно.

Я пересчитал наличку. В переводе на валюту было около трехсот долларов. Я занял пятьсот у Кости, чтобы раздать основные долги; часть успел раздать, часть еще нет. В самом начале Ленинградского проспекта мы остановились у аптеки «36.6», и я сходил за мазями, бинтами и таблетками, название которых под диктовку Хольского записал на сигаретной пачке. А на углу Ленинградского и улицы Щорса, в почтовом отделении № 35, я попросил у кассирши ключ от 59-го ящика. Она молча выставила передо мной пластиковый стакан с ключами, и через полминуты я уже выходил на улицу – с черной увесистой папкой под мышкой, которую выудил из ящика.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию книги.