книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Летиция Коломбани

Сплетение

Посвящается Оливии и отважным женщинам

Коса – несколько прядей волос (или несколько волокон), сплетенных вместе.

«…Симона, в чаще твоих волос кроется великая тайна».

Реми де Гурмон

«Свободная женщина – прямая противоположность женщины легкого поведения».

Симона де Бовуар

Пролог

Всегда в начале – робкий танец пальцев

И дрожкий трепет первого стежка.

Хотя уже не раз вправляла в пяльца

Холстину новую рука.

По хлопку вышивать – для долгой жизни.

Цвета сгорят, останется сюжет.

По шелку вышивать – шелка капризней,

Доверия к шелкам в народе нет.

Но что бы ни взяла для дела мастерица,

Ее закон – не торопиться.

А можно мойрой стать: плести веревку.

Три нитки из мотка, за разом раз.

Спокойно, механически, неловко…

Люблю плести и наблюдать вполглаза,

Как эти нити связывают нас.

Нет в пальцах музыки, но есть немой балет.

Я в нем один – танцор, и я же – зритель.

Часами можно выводить на свет

Таинственные чьих-то судеб нити.

И, завязав последний узелок,

Себя чужой судьбе отдать в залог[1].

Смита

Деревня Бадлапур, штат Уттар-Прадеш, Индия

Смита просыпается со странным чувством: в животе у нее словно трепещет крылышками бабочка, предвещая что-то очень важное и приятное. Сегодняшний день она запомнит на всю жизнь. Сегодня ее дочка пойдет в школу.

Сама Смита в школе не была ни разу. Здесь, в Бадлапуре, такие, как она, в школу не ходят. Смита – неприкасаемая, далит[2]. Она из тех, кого Ганди называл детьми Господа. Вне касты, вне системы, вне чего бы то ни было. Она принадлежит к совершенно особому виду людей – нечистым, которым не место среди остальных, к недостойным отбросам, которых держат в стороне от всех, как отделяют от плевел добрые зерна. Их миллионы, таких как Смита, живущих за пределами деревень, вне общества, на периферии человечества.

Каждое утро – одно и то же. Будто заезженная пластинка, без конца повторяющая какую-то адскую мелодию. Смита просыпается в лачуге, служащей ей жилищем, неподалеку от возделываемых джатами[3] полей. Она моет лицо и ноги водой, принесенной накануне из колодца, которым им дозволено пользоваться. Упаси боже притронуться к другому – тому, что расположен ближе и удобнее: он предназначен для высших каст. Некоторые и за меньший проступок лишались жизни. Она собирается, причесывает Лалиту, целует Нагараджана. Затем берет тростниковую корзину, ту самую, которая принадлежала ее матери и от одного взгляда на которую тошнота подкатывает к горлу. Пропитанную стойкой, крепкой, неистребимой вонью, корзину, которую она носит дни напролет, как свой крест. Эта корзина – постыдная ноша – ее вечная мука. Проклятие. Кара. Что-то такое она, должно быть, совершила в одной из прежних жизней, и теперь ей приходится расплачиваться, искупать это «что-то». В конце концов, эта жизнь имеет не больше значения, чем предыдущие или последующие, это просто жизнь, одна из многих, говорила мать. Да, именно, такова ее жизнь.

Такова ее дхарма[4], ее долг, ее место в этом мире. Ремесло, передающееся из поколения в поколение, от матери к дочери. По-английски ее профессия называется scavenger, что означает «чистильщик». Благопристойное обозначение реалии, которая таковой не является. То, чем занимается Смита, не определить одним словом. Целыми днями она вручную собирает чужие нечистоты. Ей было шесть лет, столько же, сколько сегодня Лалите, когда мать впервые взяла ее с собой на работу. Смотри, потом сама будешь делать то же самое. Смита помнит запах, напавший на нее, словно осиный рой, невыносимый, нечеловеческий запах. Ее вырвало там же, на обочине. Привыкнешь, сказала мать. Она солгала. К такому не привыкнуть. Смита научилась задерживать дыхание, жить не дыша. Надо дышать, сказал деревенский доктор, видите, как вы кашляете. Надо есть. Аппетит Смита давно потеряла. Она и не помнит уже, как это бывает, когда хочется есть. Ест она мало, самый минимум, горсть риса, разведенного водой, – вот и все, что она навязывает каждый день своему не принимающему пищу телу.

Впрочем, правительство обещало понастроить туалетов по всей стране. Увы, до этого угла они не добрались. В Бадлапуре, как и в других местах, люди испражняются прямо под открытым небом. Повсюду тонны нечистот загрязняют почву, реки, поля. Болезни распространяются со скоростью лесного пожара. Политики знают: прежде реформ, прежде социального равенства, даже прежде работы народу нужны туалеты. Народ хочет иметь право испражняться достойно. Женщины в деревнях дожидаются темноты и идут справлять нужду куда-нибудь в поля, подвергая себя множеству опасностей. Наиболее удачливые обустраивают специальный уголок во дворе или в дальнем конце дома, обычную яму, стыдливо называемую сухим туалетом, отхожее место, которое каждый день чистят вручную далитские женщины. Такие как Смита.

Она начинает свой обход около семи часов. Берет корзину и метелку из тростника. Ей надо вычистить двадцать домов (и так каждый день), так что приходится поторапливаться. Она идет по обочине дороги, опустив глаза, спрятав под платком лицо. В некоторых деревнях далитов заставляют нацеплять на себя воронье перо, чтобы все знали, кто они. В других – им полагается ходить босиком: всем известна история неприкасаемого, которого побили камнями только за то, что он надел сандалии. Смита входит в дома через заднюю дверь, она не должна встречаться с жильцами и тем более разговаривать с ними. Она не только неприкасаемая – она должна быть еще и невидимой. В уплату за свою работу она получает остатки пищи, иногда старую одежду, все это ей бросают на землю. Не касаясь, не глядя на нее.

Иногда она вообще ничего не получает. Одна джатская семья вот уже несколько месяцев ничего не платит. Смита хотела прекратить это, как-то вечером она сказала Нагараджану, что больше туда не пойдет, пусть убирают свое дерьмо сами. Но Нагараджан перепугался: если Смита не станет туда ходить, их прогонят, ведь у них нет своей земли. Джаты придут и сожгут их лачугу. Смита знает, на что они способны. «Вот поотрубаем тебе ноги», – сказали они одному такому же, как она. Позже его и правда нашли на соседнем поле с отрубленными ногами и облитым кислотой.

Да, Смита знает, на что способны джаты.

Поэтому на следующий день она снова пошла туда.

Но сегодняшнее утро не такое, как всегда. Смита приняла решение, оно пришло к ней, как откровение: ее дочка пойдет в школу. С трудом убедила она Нагараджана. Ни к чему это, говорил он. Ну, научится она читать и писать, но ведь здесь никто не даст ей работы. Как ты родился чистильщиком уборных, так им и помрешь. Это передается по наследству, из этого круга никому не вырваться. Это – карма.

Но Смита не уступила. Она завела тот же разговор назавтра, и через день, и заводила все последующие дни. Она не желает брать Лалиту с собой на работу, не станет она показывать ей, как чистить уборные, не собирается смотреть, как ее дочку рвет в канаву, так же, как выворачивало когда-то ее саму. Нет, не будет этого. Лалита должна пойти в школу. Нагараджан в конце концов отступил перед ее решимостью. Он знает свою жену, знает силу ее воли. Эта маленькая темнокожая далитская женщина, которую он взял за себя десять лет назад, сильнее него. В общем, он уступил ей. Пусть. Он сходит в деревенскую школу и поговорит с брахманом[5].

Одержав победу, Смита улыбнулась украдкой. Вот бы и ее мать так же боролась за нее, она с радостью и сама переступила бы школьный порог, села среди других ребят. Научилась бы читать и считать. Но это было невозможно. Отец Смиты не был таким добрым, как Нагараджан, он был раздражительным и жестоким. Он бил свою жену, как и все мужчины здесь. Жена мужу не ровня, любил он повторять, она ему принадлежит, она – его собственность, его рабыня. Она должна подчиняться его воле. Отец скорее стал бы спасать корову, чем жену, это уж точно.

Смите же повезло: Нагараджан ни разу не побил ее, ни разу не оскорбил. Когда родилась Лалита, он даже согласился сохранить ей жизнь. А ведь совсем неподалеку новорожденных девочек убивают. В деревнях Раджастана их живьем закапывают в землю – сразу после рождения кладут в коробку и засыпают песком. За ночь девочки умирают.

Но здесь не так. Смита смотрит на Лалиту, которая причесывает свою единственную куклу, сидя на корточках на земляном полу лачуги. Такая красивая. У нее тонкие черты, длинные, до пояса, волосы, Смита каждое утро расчесывает их и заплетает в косы.

Моя дочка научится читать и писать, думает она, и ей становится радостно от этой мысли.

Да, сегодняшний день она запомнит на всю жизнь.

Джулия

Палермо, Сицилия

– Джулия!

Джулия с трудом открывает глаза. Голос матери раздается снизу.

– Джулия! Scendi! Subito![6]

Джулию так и подмывает спрятать голову под подушку. Она не выспалась – опять читала всю ночь. Но вставать все же надо. Надо слушаться, когда тебя мать зовет, ведь это сицилийская мать.

– Джулия!

Девушка нехотя выбирается из постели. Она встает, наскоро одевается и спускается в кухню, где мамма уже теряет терпение. Ее сестра Адела уже встала и, сидя за накрытым к завтраку столом, красит ногти на ногах. От запаха лака Джулия морщится. Мать наливает ей кофе.

– Отец уехал. Сегодня тебе открывать.

Джулия берет ключи от мастерской и быстро выходит из дома.

– Ты ничего не съела. Возьми хотя бы что-нибудь с собой!

Не обращая внимания на слова матери, она вскакивает на велосипед и уносится, изо всех сил нажимая на педали. От прохладного утреннего воздуха она понемногу просыпается. Ветер хлещет ее по лицу, по глазам. Она подъезжает к рынку, и нос начинает щипать от запаха цитрусовых и свежих оливок. Джулия проезжает мимо рыбного прилавка, на котором разложены только что выловленные сардины и угри. Она сильнее давит на педали, едет по тротуарам, оставляя позади пьяцца Балларо, где уличные торговцы уже зазывают клиентов.

Наконец она приезжает в тупик в стороне от виа Рома. Здесь находится мастерская отца, устроенная в бывшем кинотеатре, здание которого он выкупил уже двадцать лет назад – как раз возраст Джулии. В его тогдашней мастерской стало тесно, надо было куда-то переезжать. На фасаде до сих пор можно различить место, куда наклеивались афиши кинофильмов. Прошли те времена, когда жители Палермо валом валили на комедии с Альберто Сорди, Витторио Гассманом, Нино Манфреди, Уго Тоньяцци, Марчелло Мастроянни… Сегодня большинство кинозалов позакрывалось, как этот маленький, переоборудованный в мастерскую. Кинопроекционную переделали в кабинет, в зрительном зале прорубили окна, чтобы работницам было больше света. Папа сделал все своими руками. Мастерская и похожа на него, думает Джулия: такая же беспорядочная и теплая. Несмотря на всем известную вспыльчивость, Пьетро Ланфреди пользуется любовью и уважением своих работников. Он – любящий отец, но при этом требовательный и властный, сумевший воспитать в дочерях любовь к дисциплине и научить их хорошо делать свою работу.

Джулия достает ключ и открывает дверь. Обычно первым в мастерскую приходит отец. Он сам встречает работниц, для него это важно: «это и означает быть падроне», – хозяином, любит повторять он. У него всегда найдется доброе слово для одной, участливое внимание для другой, он никого не забывает. Но сегодня он объезжает парикмахерские Палермо и его окрестностей. Вернется не раньше полудня. Так что этим утром Джулия – хозяйка.

В этот час в мастерской тихо. Скоро она наполнится шумом множества разговоров, песнями, голосами, но пока здесь только тишина да эхо шагов Джулии. Она идет в раздевалку для работниц, кладет вещи в ячейку со своим именем, достает оттуда рабочий халат и, как обычно, надевает его, словно вторую кожу. Затем собирает волосы, закручивает их в тугой узел, быстро втыкает в него несколько шпилек, после чего повязывает голову косынкой – здесь это обязательно: нельзя, чтобы твои волосы мешались с рабочим материалом. Одетая и причесанная таким образом, она перестает быть хозяйской дочкой: теперь она такая же работница, как и другие, сотрудница фирмы Ланфреди. Ей это нравится, она никогда не желала быть на особом положении.

Со скрипом распахивается входная дверь, и пространство заполняется веселой толпой. Мастерская мгновенно оживает, превращаясь в то самое шумное помещение, которое так нравится Джулии. Среди неясного гула множества перемешавшихся между собой разговоров работницы торопятся в раздевалку, где надевают халаты и передники, после чего, не переставая болтать, расходятся по местам. Джулия идет вместе с ними. У Аньезе осунувшееся лицо: у младшенького режутся зубки, она не спала всю ночь. Федерика с трудом удерживает слезы: ее бросил жених. «Опять?!» – восклицает Альда. «Завтра вернется», – успокаивает ее Паола. У этих женщин не только работа общая. Пока их руки возятся с волосами, они целыми днями разговаривают о мужчинах, о жизни, о любви. Здесь всем известно, что муж Джины пьет, что сын Альды водится с мафией, что Алесия крутила роман, пусть недолго, с бывшим мужем Рины, чего та ей так и не простила.

Джулии нравится быть среди этих женщин, многие их которых знали ее еще девочкой. Она чуть ли не родилась здесь. Мать любит рассказывать, как у нее начались схватки, когда она сортировала пряди в главном цеху – теперь из-за плохого зрения она больше не работает, пришлось уступить место сотруднице поглазастее. Джулия выросла здесь, среди волос: эти – на расчесывание, эти – в мойку, а там ждут отправки готовые заказы. Она помнит, как проводила среди работниц каникулы и среды, смотрела, как они трудятся. Ей нравилось наблюдать за их руками, снующими словно полчища муравьев. Она смотрела, как они бросают волосы на карды, эти огромные квадратные гребенки для расчесывания, как затем моют их в большой ванне, установленной на козлах, – хитроумное устройство, придуманное ее отцом, который не желал, чтобы его подчиненные портили себе спины. Джулию забавлял вид подвешенных к окнам для просушки прядей волос: ни дать ни взять – скальпы, трофеи, добытые индейцами и выставленные на всеобщее обозрение.

Иногда ей кажется, что время здесь остановилось. Где-то снаружи оно продолжает бег, но среди этих стен она чувствует себя под защитой. Это приятное, обнадеживающее чувство, оно вселяет уверенность в странное постоянство вещей.

Вот уже почти целый век ее семья живет благодаря каскатуре – древнему сицилийскому обычаю сохранять выпавшие или отрезанные волосы, чтобы делать затем из них накладки и парики. Мастерская Ланфреди, которую основал в 1926 году прадед Джулии, – последняя в Палермо. В ней трудятся с десяток работниц разных специальностей, они расчесывают, моют и обрабатывают волосы, которые затем рассылаются по Италии и по всей Европе. В день своего шестнадцатилетия Джулия сделала выбор: она оставила лицей, чтобы работать в мастерской вместе с отцом. Она была способной ученицей, учителя хвалили ее, особенно преподаватель итальянского языка, который убеждал ее учиться дальше. Она могла бы продолжить обучение, поступить в университет, но для нее пойти иным путем было немыслимо. Для Ланфреди изготовление париков – больше чем традиция, это страсть, передающаяся из поколения в поколение. Странно, но сестры Джулии не проявили никакого интереса к семейному промыслу, она – единственная из дочерей Ланфреди, решившая посвятить себя этому делу. Франческа рано вышла замуж и вообще не работает: у нее четверо детей. Адела, младшая, еще ходит в лицей и собирается заняться какой-нибудь профессией, связанной с модой или модельным бизнесом, – чем угодно, только чтобы не идти родительской дорогой.

Для особых заказов – на редкие цвета, которые бывает трудно найти, – у папы есть свой секрет: формула, завещанная ему отцом, а тому – дедом, на основе натуральных веществ, названий которых он никому не открывает. Эту формулу он передал Джулии. Он часто уводит ее с собой на крышу, в свою лабораторию, как он это называет. Оттуда видно море, а в другой стороне – Монте Пеллегрино. Облачившись в белый халат и становясь от этого похожим на учителя химии, Пьетро кипятит большие ведра для перекрашивания волос: он знает, как их обесцветить, как затем покрасить в другой цвет, да так, чтобы при мытье краска не полиняла. Джулия часами наблюдает за ним, внимательно приглядываясь к малейшим действиям. Папа обращается с волосами, как мамма с пастой. Он помешивает их деревянной ложкой, затем оставляет на какое-то время в покое, после чего снова возвращается к ним, и так без конца, без устали. В его заботливом отношении к волосам есть и терпение, и строгое соблюдение всех правил, и любовь. Ему нравится говорить, что однажды кто-то наденет их, а потому они заслуживают самого глубокого уважения. Джулия иногда представляет себе женщин, которым предназначаются все эти парики, – мужчины здесь накладных волос не носят, они слишком горды, слишком дорожат тем, что считают мужественностью.

Неизвестно по какой причине некоторые волосы не поддаются секретной формуле семейства Ланфреди. После погружения в ведра большая часть волос становится молочно-белыми, что позволяет их затем окрашивать заново, но всегда есть несколько волосков, упорно не желающих менять свой первоначальный цвет. Они представляют собой серьезную проблему: действительно, ведь это совершенно недопустимо, чтобы клиент обнаружил в тщательно перекрашенной пряди черных или каштановых упрямцев. Эта деликатная задача поручена Джулии ввиду ее острого зрения – она разбирает пряди волосок к волоску, чтобы изъять из общей массы непокорных. Это – настоящая охота на ведьм, облава, которую она ведет каждый день не покладая рук.

Голос Паолы выводит ее из мечтательности.

– Mia cara[7], ты выглядишь усталой. Всю ночь читала?

Джулия не отрицает. От Паолы ничего не скроешь. Она – дольше всех в мастерской, старейшина для работниц. Здесь все зовут ее нонна – «бабушка». Отца Джулии она знала еще ребенком; она любит рассказывать, как шнуровала ему башмачки. С высоты своих семидесяти пяти лет она видит все. У нее натруженные руки, морщинистая, пергаментная кожа, но взгляд по-прежнему зоркий. Паола овдовела в двадцать пять лет и одна вырастила четверых детей, так и не согласившись снова выйти замуж. Когда ее спрашивают, почему, она отвечает, что слишком дорожит своей свободой: замужней женщине все время надо держать отчет, говорит она. «Поступай как хочешь, mia cara, главное – замуж не выходи», – то и дело повторяет она Джулии. Охотно рассказывает она о своей помолвке с человеком, которого выбрал для нее отец. Семья ее будущего мужа разводила лимоны. Нонне пришлось работать на сборе урожая даже в день свадьбы. В деревне времени для безделья нет. Она помнит стойкий лимонный запах, исходивший от мужниной одежды и рук. Когда несколько лет спустя он умер от пневмонии, оставив ее одну с четырьмя детьми на руках, ей пришлось податься в город для поисков работы. Там она встретила деда Джулии, тот взял ее к себе в мастерскую. И вот уже пять десятков лет она работает здесь.

– Мужа в книжках не найдешь! – смеясь, восклицает Альда.

– Оставь ты ее в покое, – ворчит нонна.

Мужа Джулия не ищет. Она не ходит ни по кафе, ни по ночным клубам, которые так любят ее сверстники. «Диковатая у меня дочка», – говорит обычно мамма. Шуму дискотек Джулия предпочитает мягкую тишину городской библиотеки. Она ходит туда каждый день в обеденный час. В чтении Джулия ненасытна, она любит особую атмосферу больших залов со стенами, уставленными книгами, нарушаемую только шуршанием страниц. В этом для нее есть нечто религиозное, какая-то мистическая отрешенность, которая ей по душе. Читая, Джулия не замечает бега времени. Еще девочкой, сидя у ног работниц, она проглатывала романы Эмилио Сальгари. Потом открыла для себя поэзию. Она любит Капрони больше, чем Унгаретти, прозу Моравиа и особенно афоризмы Павезе, своего любимого автора. Ей кажется, что с ними она могла бы прожить всю жизнь. Она даже поесть забывает, частенько остается после обеденного перерыва голодной. Да, это так: Джулия глотает книги, как другие глотают канноли.

Сегодня, когда она возвращается после обеда в мастерскую, в главном зале царит непривычное молчание. Она входит, и все взгляды устремляются на нее. Нонна, бледная, с изменившимся лицом подходит к ней.

– Cara mia, – говорит она, и Джулия не узнает ее голоса, – только что звонила твоя мама. С папой что-то случилось.

Сара

Монреаль, Канада

Звонит будильник, и начинается обратный отсчет. Сара постоянно воюет со временем, с момента пробуждения до отхода ко сну. В тот самый миг, когда она открывает глаза, ее мозг включается, словно процессор компьютера.

Каждое утро она встает в пять часов. Поспать подольше у нее нет времени, каждая секунда на счету. Ее день расписан по минутам, расчерчен по миллиметрам, как те листы бумаги, что она покупает в начале учебного года детям для уроков математики. Далеко в прошлом остались те беззаботные времена, когда в ее жизни не было еще ни карьеры, ни семьи, ни ответственности. Тогда один телефонный звонок мог изменить все планы на день: «А что, если мы вечером?.. Может, съездим?.. Может, сходим?..» Сегодня все организовано, известно заранее. Никакой импровизации, роль заучена, сыграна, и теперь она исполняет ее изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц – год напролет. Мать семейства, ответственный работник, working-girl, it-girl, wonder-woman, – ярлыки, которые женские журналы наклеивают на таких женщин, как она, тяжелым грузом ложатся на плечи.

Сара встает, принимает душ, одевается. Ее движения точны, энергичны, слаженны, словно партии в военном оркестре. Она спускается в кухню, накрывает стол к завтраку, всегда в одном и том же порядке: молоко, пиалы, апельсиновый сок, шоколад, блинчики для Ханны и Саймона, мюсли для Итана, двойной кофе для себя. Затем идет будить детей. Сначала Ханну, потом близнецов. Одежду для них еще накануне приготовил Рон, им надо только умыться и одеться, а Ханна наполнит им ланчбоксы, тут все в порядке, все работает без перебоев, как мотор машины, на которой Сара развозит детей по школам – Саймона и Итана в начальную, а Ханну в колледж.

После поцелуев и бесконечных «ты ничего не забыл?», «надень шапку», «успехов тебе на математике», «перестаньте трещать там, сзади», «нет, ты пойдешь на физкультуру» и, наконец, традиционного «в выходные вы идете к вашим отцам», Сара берет курс на свой офис.

Точно в восемь часов она ставит машину на стоянку перед табличкой с ее именем: «Сара Коэн, Джонсон и Локвуд». Эта табличка, которую она с гордостью созерцает каждое утро, обозначает нечто большее, чем место, отведенное ее машине; это – титул, звание, ее место в мире. Достижение, работа на всю жизнь. Ее успех, ее сфера деятельности.

В холле с ней здоровается охранник, затем секретарша – ритуал всегда один и тот же. Здесь все ее уважают. Сара входит в лифт, нажимает на кнопку восьмого этажа, быстрым шагом проходит по коридорам к своему кабинету. Народу еще немного, она часто приходит на работу первой, а уходит последней. Такой ценой она делает карьеру, только такой ценой и можно стать Сарой Коэн, полноправным партнером престижной адвокатской фирмы «Джонсон и Локвуд», одной из наиболее котирующихся в городе. Большинство сотрудников там составляют женщины, однако Сара стала первой из них, кто дослужился до уровня партнера компании, известной своими мачистскими взглядами. Бо́льшая часть ее сокурсниц по адвокатской школе уперлись в стеклянный потолок. Некоторые даже оставили карьеру, сменили профессию, несмотря на долгую и нелегкую учебу. Но только не она. Не Сара Коэн. Стеклянный потолок разлетелся вдребезги под натиском дополнительных рабочих часов, проведенных в кабинете выходных, ночей, посвященных подготовке защитительных речей. Ей вспоминается, как десять лет назад она впервые вошла в этот мраморный холл. Она приехала тогда на собеседование и оказалась лицом к лицу с восемью мужчинами, в том числе с самим Джонсоном, учредителем и управляющим фирмы, – господом богом, который ради такого случая покинул свой кабинет и спустился в конференц-зал. Он не произнес ни слова, только пристально и строго посматривал на нее, внимательно вчитываясь в каждую строчку ее резюме и воздерживаясь от каких-либо комментариев. Сара почувствовала себя не в своей тарелке, но не показала виду, прекрасно владея искусством ношения маски, в котором практиковалась уже не один год. Из конференц-зала она вышла с чувством смутного разочарования: Джонсон не проявил к ней ни малейшего интереса, даже ни одного вопроса не задал. В течение всего собеседования лицо его оставалось совершенно бесстрастным, как у опытного игрока во время партии в покер, лишь в самом конце он расщедрился на сухое «до свидания», оставлявшее мало надежды на будущее. Сара знала, что кандидатов на это место много. Сама она работала в другой фирме, поменьше и поскромнее, где ей ничего не светило. Конкуренты были опытнее, напористее, им и должно было повезти.

Позже она узнала, что Джонсон сам выбрал ее, указал именно на Сару среди всех остальных кандидатов, не посчитавшись с мнением Гэри Кёрста. С этим ей предстояло свыкнуться: Гэри Кёрст не любил ее, а может, наоборот, слишком любил, может быть, ревновал или желал как женщину – какая разница, в любом случае при всех обстоятельствах он выступал против нее, без каких бы то ни было оснований, и ничего с этим нельзя было поделать. Сара знала таких честолюбцев, которые ненавидели женщин, видели в них угрозу для себя, вокруг было немало таких, но она не слишком обращала на них внимание. Прокладывая свой путь, она оставляла подобных типов на обочине. Работая у «Джонсона и Локвуда», она поднималась по иерархической лестнице со скоростью пущенной галопом скаковой лошади и вскоре сколотила себе солидную репутацию в суде. Это была ее арена, ее территория, ее колизей. Едва войдя в здание суда, она превращалась в воительницу, несгибаемую, безжалостную к врагам. Произнося речь, она слегка изменяла голос, делала его чуть ниже, торжественнее. Она говорила короткими, колючими фразами, быстрыми и резкими, как апперкоты. Используя малейшую слабину в аргументации противников, она быстро отправляла их в нокаут. Материалы дел она знала наизусть. Никогда не позволяла выбить себя из седла, никогда не теряла лица. С начала работы в маленьком офисе на улице Уинстон, куда она поступила сразу после получения адвокатского диплома, ею было выиграно подавляющее большинство дел. Сарой восхищались, ее побаивались. В свои неполные сорок лет она была образцом успеха для адвокатов своего поколения.

В фирме поговаривали, что следующим управляющим будет она: Джонсон уже немолод, ему нужна замена. Этого места вожделели все партнеры. Они так и видели себя в его кресле – халифы, пришедшие на смену другому халифу. Этот пост был своего рода посвящением, этаким Эверестом в мире адвокатуры. У Сары было все, чтобы получить его: образцовый послужной список, несгибаемая воля, работоспособность вне всякой конкуренции – нечто вроде булимии, заставлявшей ее постоянно пребывать в действии. Это был спорт, она, будто альпинистка, не успев покорить одну высоту, уже шла на приступ следующей. Она так и представляла свою жизнь – как длительное восхождение, спрашивая себя иногда, что будет, когда она достигнет вершины. Этого дня она, конечно, ждала, но не слишком надеялась на удачу.

Конечно, карьера потребовала от нее определенных жертв. Она стоила ей немало бессонных ночей, а также двух разводов. Сара часто повторяла, что мужчины любят только тех женщин, которые не могут их затмить. И соглашалась, что два адвоката в одной семье – это уже перебор. Однажды она прочитала в иллюстрированном журнале (которые практически никогда не читала) жестокую статистику относительно долговечности браков среди адвокатов. Она показала статью своему тогдашнему мужу, они вместе над ней посмеялись, а через год развелись.

Из-за занятости в фирме Саре часто приходилось отказываться от общения с детьми. Школьные мероприятия, праздники по случаю окончания учебного года, танцевальные спектакли, дни рождения, каникулы, которые проходили мимо нее, стоили ей гораздо больших моральных сил, чем она готова была признать. Сара знала, упущенные моменты невосполнимы, и эта мысль огорчала ее. Ей было прекрасно знакомо чувство вины, которым страдают работающие матери, оно не покидало ее с рождения Ханны, с того ужасного дня, когда ей пришлось оставить ее, пятидневную малышку, на попечение няни, чтобы заняться срочной работой в компании, где она тогда служила. Она быстро поняла, что в той среде, где она вращается, ее материнским переживаниям не будет места. И Сара стала, отправляясь на работу, прятать слезы под густым слоем крем-пудры. У нее разрывалось сердце, но ей не с кем было поделиться своими терзаниями. Как завидовала она тогда легкомыслию своего мужа, этому очаровательному легкомыслию, свойственному мужчинам, которые, как это ни странно, похоже, не испытывают подобных чувств. Без всяких мыслей переступают они порог своего жилища. Отправляясь утром на работу, они уносят с собой только папки с делами, тогда как на нее постоянно давит груз вины, который она повсюду таскает за собой, словно черепаха тяжелый панцирь. Сначала она пыталась бороться с этим чувством, отталкивала его, отрицала, но у нее ничего не получилось. В конце концов она отвела ему определенное место в жизни. Чувство вины стало ее верным спутником, появляясь внезапно, без приглашения. Оно – как рекламный щит в чистом поле, как бородавка на носу – ненужное, бесполезное, но реальное, и от этого никуда не денешься. С ним надо жить.

Перед своими сотрудниками и партнерами Сара не показывала виду. Она взяла себе за правило никогда не говорить о детях. Даже не упоминала о них, не держала на столе их фотографий. Когда ей надо было уйти с работы, чтобы побывать у педиатра или на родительском собрании, которым она не могла пренебречь, говорила, что у нее встреча с клиентом. Она знала, что ранний уход с работы, «чтобы пропустить по стаканчику», будет встречен с бо́льшим пониманием, чем проблемы с нянькой. Лучше соврать, что-то придумать, вывернуться – все, что угодно, только не признаваться, что у тебя есть дети, иными словами, цепи, путы, заботы. Помеха свободе, помеха карьере. Сара помнит одну женщину в фирме, где она работала прежде: та только-только была введена в состав партнеров, но стоило ей объявить о своей беременности, как ее тут же отставили, понизив до простого сотрудника. Это было насилие, скрытое, невидимое, обычное насилие, в котором никто не признается. Сара извлекла из этой истории полезный урок. Оба раза, когда она ждала ребенка, она ни о чем не сказала начальству. Живот у нее оставался незаметным на удивление долго: почти до седьмого месяца никто и не подозревал о ее беременности, даже когда она носила близнецов, как будто дети внутри ее почувствовали, что им лучше не показывать своего присутствия. Это был их маленький секрет, нечто вроде тайного соглашения. Отпуск по беременности Сара взяла самый маленький, какой только можно было взять. Через две недели после кесарева сечения она вышла на работу: безупречная фигура, бледное, но тщательно загримированное лицо, идеальная улыбка. По утрам, прежде чем поставить машину в подземный гараж под зданием офиса, она заезжала на парковку ближайшего супермаркета, чтобы убрать с заднего сиденья два детских автокресла и спрятать в багажник. Коллеги, конечно, знали, что у нее есть дети, но она старалась не напоминать им об этом. Вести разговоры о горшках и режущихся зубках позволительно секретарше, но никак не партнеру фирмы.

Таким образом Сара воздвигла непроницаемую стену между своей профессиональной жизнью и семейной, которые шли обе своим чередом, не пересекаясь, как две параллельные линии. Стена эта была хрупкой, ненадежной, иногда она давала трещину, а в один прекрасный день могла и вовсе рухнуть. Ну и пусть. Ей нравилось думать, что ее дети будут гордиться тем, чего она добилась, кем стала. Количество минут, проведенных с ними, она старалась компенсировать качеством. В семейном кругу Сара была любящей, заботливой матерью. Для всего остального существовал Рон – «Волшебник Рон», как прозвали его ребята, а он смеялся над этим прозвищем, ставшим уже чуть ли не титулом.

Сара наняла Рона через несколько месяцев после рождения близнецов. С предыдущей няней, Линдой, она не поладила. Та постоянно опаздывала, да и вообще не проявляла слишком большого рвения в работе. А однажды и вовсе совершила серьезный проступок, повлекший за собой немедленное увольнение: заехав домой за забытой папкой, Сара обнаружила девятимесячного Итана одного в кроватке в пустом доме. Линда с Саймоном вернулась с рынка час спустя как ни в чем не бывало. Застигнутая врасплох, она стала оправдываться, говоря, что гуляет с близнецами по очереди – через день, поскольку выводить их на прогулку сразу обоих ей трудно. Сара рассчитала ее в ту же секунду. Сославшись в офисе на приступ ишиаса, она за несколько дней перепробовала множество нянь, среди которых оказался и Рон. Обнаружив среди претендентов на такой пост мужчину, Сара сначала отклонила его кандидатуру: в газетах столько всякого пишут… Кроме того, оба ее мужа не слишком отличились в искусстве смены подгузников и кормления из соски, и теперь она сомневалась в том, что мужчина вообще способен преуспеть в таких делах. Но потом она вспомнила собственное собеседование при поступлении к Джонсону и Локвуду, то, что́ ей пришлось совершить как женщине, чтобы ее приняли в эту среду. В конце концов она пересмотрела свое решение. Рон, как и все остальные, имел право попытать счастья. У него было безупречное резюме, солидные рекомендации. Он сам был отцом двоих детей и жил в соседнем квартале. Было совершенно очевидно, что он обладает всеми качествами, необходимыми для этой работы. Сара устроила ему двухнедельный испытательный срок, в течение которого Рон проявил себя с самой лучшей стороны: он часами играл с детьми, божественно готовил, ходил за покупками, занимался уборкой, стирал, освобождая ее от самых тягостных повседневных забот. Дети сразу приняли его – и близнецы, и пятилетняя Ханна. Сара тогда только что рассталась со вторым мужем, отцом мальчиков, и ей подумалось, что мужчина будет кстати в такой неполной семье, как у нее. Кроме того, беря его в няньки, она, возможно, неосознанно защищала свои материнские права от посягательств. Так Рон и стал Волшебником Роном, без которого теперь невозможно было представить себе ни ее жизнь, ни жизнь ее детей.

Когда Сара смотрелась в зеркало, она видела там преуспевающую сорокалетнюю женщину: у нее было трое прекрасных детей, дом в шикарном квартале, карьера, которой многие завидовали. Ее словно срисовали с тех вполне состоявшихся женщин, что улыбаются со страниц глянцевых журналов. О ее ране никто не знал, она была невидима, почти неразличима под безупречным макияжем и элегантными костюмами от лучших модельеров.

И тем не менее рана была.

Как тысячи женщин по всей стране, Сара Коэн была разодрана надвое. Она была бомбой, и эта бомба готова была вот-вот взорваться.

Смита

Деревня Бадлапур, штат Уттар-Прадеш, Индия

– Иди сюда. Умойся. Поторопись. Сегодня важный день. Нам нельзя опаздывать.

Во дворе своей лачуги Смита помогает Лалите умыться. Девочка во всем ее слушается, не говоря ни слова, даже когда вода попадает ей в глаза. Смита расчесывает ее длинные, до пояса, волосы. Она никогда не подстригала их, здесь так принято: свои первые волосы женщины сохраняют долго, иногда до самой смерти. Она разделяет волосы на три пряди и привычными движениями ловко заплетает косу. Затем подает девочке сари, которое шила сама по ночам. Ткань подарила ей соседка. Купить школьную форму ей не на что, но это неважно. Ее девочка пойдет в школу нарядной.

Она встала на заре, чтобы приготовить завтрак: столовой в школе нет, и учащиеся должны приносить еду с собой. Она отварила рис, добавив в него немного карри, которое держит для особых случаев. Пусть Лалите будет вкусно в ее первый школьный день. Чтобы научиться читать и писать, ей понадобится много сил. Смита положила еду в самодельный ланчбокс – тщательно вымытую железную банку, которую собственноручно раскрасила. Лалите не должно быть стыдно перед другими. Она научится читать, как и они. Как дети джатов.

– Попудрись. Займись алтарем. Быстро.

В единственной комнате лачуги, служащей одновременно и кухней, и спальней, и храмом, в обязанности Лалиты входит приводить в порядок маленький алтарь. Она зажигает свечку и ставит ее перед изображениями божеств. Она же звонит в колокольчик после окончания молитв. Смита с дочкой вместе молятся Вишну, богу жизни, хранителю мироздания, защитнику всех людей. Когда нарушается мировой порядок, он спускается на землю, чтобы восстановить его, воплощаясь то в рыбу, то в черепаху, то в вепря, то в человекольва, а то и просто в человека. Вечерами Лалита любит посидеть после ужина у алтаря, слушая рассказы матери о десяти воплощениях Вишну. Воплотившись в первый раз в человека, он защитил касту брахманов от кшатриев[8], наполнив их кровью пять озер. В этом месте рассказа Лалиту всегда пробирает дрожь. Играя, она старается не раздавить ни одного муравья, ни одного паучка: кто знает, а вдруг Вишну где-то рядом, вдруг как раз сейчас он воплотился в одно из этих жалких существ… Бог на кончике ее пальца – подумать только! Эта мысль и радует, и пугает ее. Нагараджан тоже любит слушать Смиту, сидя вечерами у алтаря. Жена у него, хоть и неграмотная, но рассказывать мастерица.

Однако сегодня утром на рассказы нет времени. Нагараджан, как обычно, ушел из дома, как только рассвело. Он крысолов, крысоловом был и его отец. Работает он на полях у джатов. Это древнее ремесло, его навыки – как поймать крысу голыми руками – передаются по наследству. Грызуны уничтожают урожаи, портят землю своими норами и подземными ходами. Нагараджан научился распознавать эти характерные дырочки в земле. Тут нужно внимание, говорил ему отец. И терпение. Только не бойся. Сначала тебя будут кусать. Но ты научишься. Он вспоминает, как в первый раз ухватил крысу, засунув руку в нору. Ему было тогда восемь лет. Острая боль пронизала все его тело. Крыса укусила его в самое нежное место – между большим и указательным пальцем, где кожа такая тонкая. Нагараджан закричал и отдернул окровавленную руку. А отец засмеялся. Ты все неправильно делаешь. Быстрей надо, чтобы застать ее врасплох. Попробуй еще раз. Нагараджану было страшно, он с трудом сдерживал слезы. Еще раз! Шесть попыток, шесть укусов, но он все же вытянул из норы эту огромную крысищу. Отец схватил тварь за хвост, размозжил ей голову о камень, а потом снова протянул сыну. Ну вот, просто сказал он. Нагараджан схватил мертвую крысу, словно охотничий трофей, и отнес домой.

Мать сначала перевязала ему руку, а затем зажарила крысу, и они все вместе съели ее на ужин.

Далиты, такие, как Нагараджан, не получают платы за свой труд, но они могут брать себе то, что ловят. Это такая привилегия, ведь крысы принадлежат джатам, как и поля, и все, что на них находится, – на земле и под землей.

В жареном виде крысиное мясо даже вкусное. Похоже на курицу. Так говорят. Это – курица для бедных, для неприкасаемых. Единственное мясо, которое они могут есть. Нагараджан рассказывает, что его отец съедал крыс целиком, со шкурой и шерстью, оставляя только хвост. Он насаживал зверька на палку, жарил на открытом огне, а потом проглатывал. Лалита смеется, когда он рассказывает об этом. Смита шкуру снимает. Вечерами пойманных за день крыс они едят с рисом, а воду, в которой он варился, Смита использует как соус. Иногда у них бывают еще объедки со стола тех, у кого Смита чистит уборные, она приносит их и делится с соседями.

– Не забудь про бинди[9].

Лалита роется в своих вещах и достает флакончик с лаком, который раздобыла как-то, играя на обочине дороги. Она побоялась тогда сказать матери, что видела, как он выпал из сумки проходившей мимо женщины. Флакон скатился в канаву, и девочка подобрала его и спрятала, прижимая к груди, как сокровище. Вечером она принесла свою добычу домой, сказав, что нашла его. Ее переполняла радость пополам со стыдом: если бы Вишну знал…

Смита берет флакон из рук дочери и рисует у нее на лбу алый кружок. Окружность должна быть абсолютно правильной, это дело тонкое, тут нужна сноровка. Она осторожно постукивает по лаковому кружку кончиком пальца, после чего закрепляет его пудрой. Бинди – «третий глаз», как его здесь называют, – удерживает энергию и способствует сосредоточенности. Лалите сегодня это будет особенно нужно, думает мать. Она рассматривает ровный кружок на лбу девочки и улыбается. Лалита – красавица. У нее тонкие черты, черные глаза, четко очерченный ротик похож на цветок. И как хороша она в своем зеленом сари. Смиту переполняет гордость: ее дочка – школьница. Пусть она питается крысятиной, зато будет уметь читать. Она берет девочку за руку и ведет к большой дороге. Ей придется самой перевести ее на ту сторону: здесь с самого утра носятся грузовики и нет ни дорожных знаков, ни пешеходных переходов.

Пока они идут, Лалита с тревогой поглядывает на мать: ее пугают не грузовики, а этот незнакомый ее родителям новый мир, куда ей предстоит проникнуть в одиночку. Смита чувствует на себе жалобный взгляд дочери; проще всего было бы вернуться сейчас назад, взять тростниковую корзину, отвести девочку с собой на работу. Но нет, никогда она не увидит, как Лалиту рвет у канавы. Ее дочка пойдет в школу. Она научится и читать, и писать, и считать.

– Будь старательной. Слушайся учителя. Слушай, что он будет говорить.

У девочки растерянный вид, она выглядит такой слабенькой, что Смите хочется взять ее на руки и никогда больше не выпускать. Ей приходится сделать над собой усилие, чтобы побороть это желание. Когда Нагараджан ходил на встречу с учителем, тот сказал: «Ладно». Посмотрел сначала на банку, в которую Смита положила все их сбережения – все монеты, которые она много месяцев старательно откладывала специально для этой цели. Потом взял банку и сказал: «Ладно». Смита знает: все так и делается. Деньги здесь – самый убедительный довод. Нагараджан вернулся к жене с хорошей вестью, и они порадовались вместе.

Мать и дочь переходят дорогу, и вот настает момент, когда Смите надо выпустить руку Лалиты. Ей столько хочется сказать своей девочке: радуйся, у тебя будет другая жизнь, не такая, как у меня, ты будешь здоровой, ты не будешь кашлять, как я, ты будешь жить лучше, дольше, тебя будут уважать. От тебя не будет нести этой позорной вонью, этим неистребимым, проклятым духом, ты будешь достойной женщиной. Никто не будет бросать тебе объедки, как собаке. Ты никогда не будешь склонять голову, опускать глаза. Смите так хотелось бы сказать ей все это. Но она не умеет выражать свои мысли, не знает, как поведать дочери о своих надеждах, о своих чуточку безумных мечтах, как рассказать ей о бабочке, что трепещет внутри ее.

И тогда она наклоняется к Лалите и просто говорит:

– Иди.

Джулия

Палермо, Сицилия

Джулия внезапно просыпается.

Сегодня ночью ей приснился отец. Ребенком она так любила совершать объезд вместе с ним. Рано утром они садились на «веспу», причем Джулия устраивалась не позади, а впереди, на коленях у отца. Ей нравился ветер, трепавший волосы, но еще больше нравилось это порождаемое скоростью пьянящее чувство беспредельности и свободы. Ей не было страшно, ведь ее держали отцовские руки – что же могло с ней случиться? На спусках она кричала от удовольствия и восторга. Она смотрела, как встает над сицилийским побережьем солнце, как постепенно оживают предместья, как пробуждается, потягиваясь, сама жизнь.

Но больше всего ей нравилось звонить в двери. Здравствуйте, мы за каскатурой, гордо говорила она. Вручая ей пакеты с волосами, женщины угощали ее иногда каким-нибудь лакомством или дарили картинку. Джулия гордо забирала у них «добычу» и отдавала папе. Тот доставал из сумки маленькие чугунные весы, которые всегда носил с собой, – они перешли к Пьетро от отца, а тому – от деда. Он взвешивал пряди, чтобы определить их стоимость, потом давал женщине несколько монет. Когда-то волосы обменивались на спички, но с появлением зажигалок такой торг постепенно прекратился. Теперь расплачиваются наличными.

Отец часто со смехом рассказывал о старушках, которые не могли уже выходить за пределы собственной комнаты и спускали корзину со своими волосами из окна на веревке. Он махал им рукой, забирал волосы, клал деньги в корзину, которая таким же образом поднималась обратно.

Джулия помнит, как смеялся отец, рассказывая это.

Затем они отправлялись в другие дома. Arrivederci! У парикмахеров им перепадало побольше. Джулии нравилось выражение, с которым отец брал в руки косу, сплетенную из длинных волос, – самый редкий и самый дорогой товар. Он взвешивал ее, измерял длину, оценивал на ощупь мягкость и густоту волос. Потом платил, благодарил и ехал дальше. Надо было поторапливаться: в одном только Палермо у мастерской Ланфреди была сотня поставщиков. Если поспешить, к обеду они уже будут дома.

Этот образ – девятилетняя Джулия на «веспе» – еще какое-то время присутствует в ее сознании.

Но постепенно он становится все более расплывчатым, смутным, словно только что увиденный сон мешается с реальностью, с трудом пробивающейся наружу.

Значит, это правда. Вчера, во время своего объезда, папа попал в аварию. По необъяснимой причине «веспа» съехала с проезжей части. А ведь он прекрасно знает эту дорогу, он ездил по ней сотни раз. Спасатели говорят, что какое-то животное могло выскочить на проезжую часть, но есть вероятность, ему самому стало плохо. Никто не знает. Сейчас он находится между жизнью и смертью в больнице Франческо Саверио. Врачи отказываются делать прогнозы. Надо быть готовыми к самому худшему, сказали они маме.

«К самому худшему». Джулии этого даже себе не представить. Отец – это что-то такое, что не может умереть, что-то вечное, скала, столп, на котором все держится. Тем более ее отец. «Пьетро Ланфреди – это сама природа, мы еще отпразднуем его столетний юбилей», – говорит обычно его друг, доктор Синьоре, попивая вместе с ним граппу. Пьетро, весельчак, жизнелюб, папа, любитель хороших вин, патриарх, хозяин, холерик, увлекающаяся натура – ее отец, ее обожаемый отец не может уйти! Не сейчас. Не так.

Сегодня День святой Розалии. Какая ирония, думает Джулия. Ликующие жители Палермо будут шествовать с процессией по улицам города в честь его небесной покровительницы. Праздник будет пышным, как и каждый год. По обыкновению, отец дал работницам свободный день, чтобы те смогли принять участие в празднествах – прошлись днем в процессии по Корсо Витторио-Эммануэле, а вечером с наступлением темноты полюбовались фейерверком на Форо Италико.

Джулии же не до праздника. Пытаясь не обращать внимания на радостную атмосферу, царящую на улицах города, она вместе с матерью и сестрами едет к отцу. Папа лежит на больничной койке, и по его виду не скажешь, что ему больно. От этой мысли ей становится немного легче. Его тело, такое сильное когда-то, сегодня выглядит хрупким, как у ребенка. Он кажется меньше, чем раньше, думает она, как будто его ушили. Может быть, так и бывает, когда душа покидает тело… Она поспешно прогоняет эту зловещую мысль. Отец здесь. Он жив. Этого и надо держаться. Врачи говорят: черепно-мозговая травма. Это значит: ничего не известно. Никто не может сказать, выживет он или умрет. Он и сам, кажется, еще не решил.

Надо молиться, говорит мамма. Сегодня утром она попросила Джулию и ее сестер сходить вместе с ней на процессию святой Розалии. Святая дева творит чудеса, говорит она, в прошлом она показала это, когда спасла город от чумы, надо пойти и попросить о помощи. Джулии не очень-то по душе подобные проявления религиозного рвения, да и толпа с ее непредсказуемостью внушает опасения. Кроме того, она не верит во все это. Конечно, она крещеная и конфирмацию проходила: она помнит этот день, когда в традиционном белом платьице принимала первое причастие под внимательными и благочестивыми взглядами родных. Это одно из лучших воспоминаний ее жизни. Но сегодня у нее нет никакого желания молиться. Ей хочется побыть рядом с папой.

Однако мать настаивает. Когда медицина бессильна, помощи можно ждать только от Бога. Она говорит с такой убежденностью, что Джулии вдруг становится завидно: она завидует ее простодушной вере, которая никогда не оставляла ее. Мать – самая благочестивая из известных ей женщин. Каждую неделю она ходит в церковь послушать мессу на латыни, из которой не понимает ни слова. «Чтобы вознести благодарность Господу, понимать совсем не обязательно», – любит она повторять. В конце концов Джулия уступает.

Вместе они присоединяются к кортежу и толпе почитателей святой Розалии между собором и площадью Куатро Канти. Именно туда устремляется людской поток, чтобы почтить святую деву, гигантскую статую которой только что пронесли по улицам города. В июле в Палермо жарко, на улицах и проспектах стоит изнуряющая духота. Джулия задыхается в толпе, в ушах у нее гудит, в глазах помутилось.

Мать останавливается, чтобы поздороваться с соседкой, которая интересуется папиным здоровьем – весть о несчастье уже облетела всю округу, – и, воспользовавшись этим, Джулия отстает от процессии. Она укрывается в тенистом переулке, чтобы освежиться водой из фонтана. Дышать становится легче. Она понемногу приходит в себя, но тут на улице, чуть дальше, раздаются голоса. Два карабинера грубо останавливают какого-то крепкого темнокожего мужчину. На голове у него черная чалма, и стражи порядка велят ему ее снять. Мужчина протестует на прекрасном итальянском языке с легким иностранным акцентом. У него все в порядке, заверяет он, показывая свои документы, но жандармы не желают слушать. Они раздражаются, грозятся отвести его в участок, если он будет упорствовать в своем неповиновении властям: под головным убором может быть спрятано оружие, говорят они, а в день праздника такие вещи нельзя пускать на самотек. Мужчина стоит на своем. Чалма означает принадлежность к определенной религии, ему запрещено снимать ее на людях. Кроме того, она не мешает идентифицировать его личность, продолжает он, ведь на удостоверении он снят в том же виде: эта привилегия предоставлена сикхам итальянским правительством. Джулия с волнением наблюдает за сценой. Мужчина очень красив: у него атлетическое сложение, тонкие черты, смуглая кожа и неожиданно светлые глаза. На вид ему не больше тридцати. Карабинеры переходят на повышенные тона, один из них даже начинает толкать его. Затем они хватают его и тащат в сторону жандармерии.

Незнакомец не сопротивляется. Выражая всем своим видом достоинство и в то же время покорность, он проходит в окружении двух жандармов мимо Джулии. На какой-то миг их взгляды встречаются, Джулия не опускает глаз, иностранец – тоже. Затем он исчезает за углом, Джулия смотрит ему вслед.

– Che fai[10]?!

Франческа незаметно подходит к ней сзади, и она вздрагивает от неожиданности.

– Тебя повсюду ищут! Andiamo! Dai[11]!

Джулия следом за старшей сестрой нехотя возвращается к кортежу.

Вечером ей не спится. Снова и снова видит она мужчину с темной кожей. Ей хочется узнать, что же с ним было дальше, что сделали с ним жандармы. Может, избили? Выслали из страны? Она теряется в пустых догадках. Но больше всего ее мучит один вопрос: может, ей надо было вмешаться? Но что она смогла бы сделать? Джулия чувствует себя виноватой из-за пассивности. Непонятно, почему ее так волнует судьба этого незнакомца? Когда он посмотрел на нее, ею овладело странное чувство, раньше она ничего подобного не знала. Что это – любопытство? Сопереживание?

А может, что-то совсем другое, чего она не умеет определить?

Сара

Монреаль, Канада

Сара только что упала. В зале суда, посреди защитительной речи. Она вдруг умолкла, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам, как будто внезапно перестала понимать, где находится. Потом попыталась вернуться к своей аргументации, несмотря на бледность и дрожь в руках, которые и выдавали ее состояние. Затем в глазах у нее потемнело, ей стало тяжело дышать. Сердечный ритм замедлился, кровь отлила от лица, будто река, покинувшая русло. И Сара рухнула со всего роста – как считавшиеся несокрушимыми башни-близнецы Всемирного торгового центра. Падение произошло в полной тишине. Она не вскрикнула, не позвала на помощь. Упала бесшумно, можно сказать, почти изящно, как карточный домик.

Когда она вновь открыла глаза, над ней стоял склонившись человек в форме врача «скорой».

– Вам стало плохо, мадам. Мы отвезем вас в больницу.

Мужчина сказал: «Мадам». Сара только-только приходит в себя, но эта деталь от нее не ускользнула. Она терпеть не может, когда к ней обращаются «мадам». Это слово обжигает, будто пощечина. В офисе все это знают – ее можно называть «мэтр», «мадемуазель», но только не «мадам». Какая она «мадам»? Два замужества и два развода давно уже нейтрализовали друг друга. А еще Сара ненавидит это слово за то, что оно говорит: вы уже не девушка, не мадемуазель, вы перешли в другую возрастную категорию. Ее также бесят анкеты, где надо помечать галочкой возрастную группу, к которой ты принадлежишь. Ей уже пришлось отказаться от замечательной группы «30–39 лет» и перейти в гораздо менее привлекательную «40–49». Сара и не заметила, как к ней подкралось сорокалетие. А ведь ей было сначала тридцать восемь, потом тридцать девять, но вот сорока она никак не ожидала. Не думала, что это наступит так скоро. «После сорока молодости уже нет», – она помнит, как прочитала эту фразу Коко Шанель в каком-то глянцевом журнале и как сразу его захлопнула. Она не успела тогда дочитать продолжение: «Но неотразимой можно быть в любом возрасте».

«Мадемуазель», – немедленно поправила врача Сара и села. Она попыталась встать, но мужчина мягким и одновременно властным жестом остановил ее. Она протестует, говорит что-то о деле, в котором выступает защитником. Дело срочное и очень важное – как всегда.

– Падая, вы поранились. Необходимо наложить швы.

Рядом с ней стоит Инес, сотрудница, которую она сама принимала на работу и которая помогает ей в ведении дел. Она сообщает, что заседание суда отложено на другой день. Она только что позвонила в офис, чтобы перенести ближайшие встречи. Инес, как всегда, действует быстро и эффективно: одним словом, не ассистентка, а само совершенство. Она кажется обеспокоенной, предлагает Саре поехать вместе с ней в больницу, но та отправляет ее обратно в фирму. Там от нее будет больше проку: надо подготовить вызов свидетелей на завтра.

Дожидаясь своей очереди в приемном покое Университетского больничного центра Монреаля, Сара думает, что, несмотря на милое название[12], напоминающее о друзьях-приятелях и даже с намеком на любовные отношения, это не слишком приятное место. В конце концов она встает с намерением уйти отсюда. Не собирается она торчать тут два часа из-за трех шовчиков на лбу, хватит обычной повязки, ей работать надо. Какой-то врач догоняет ее, усаживает обратно на место: надо подождать, пока ее не осмотрят. Сара возмущается, но выбора у нее нет, и она подчиняется.

У интерна, который наконец приступает к осмотру, длинные, тонкие пальцы. Он сосредоточенно задает ей множество вопросов, на которые Сара дает лаконичные ответы. Ей непонятно, зачем все это нужно, она нормально себя чувствует, повторяет Сара, но интерн продолжает осмотр. Нехотя, словно подозреваемая, из которой вытягивают признание, она наконец соглашается: да, сейчас она ощущает усталость. Да и как может быть иначе, когда на ней трое детей, дом, за которым надо следить, холодильник, который надо время от времени заполнять продуктами, и все это при работе на износ?

Сара не говорит, что вот уже месяц, как она встает по утрам совершенно изнуренной. Что каждый вечер, придя домой с работы, выслушав отчет Рона о том, как дети провели день, поужинав с ними, уложив близнецов и проверив уроки Ханны, она валится на диван и засыпает, так и не добравшись до пульта недавно купленного гигантского телевизора, который она никогда не смотрит.

Не упоминает она и об этой боли в груди слева, которую ощущает с некоторых пор. Ерунда, конечно… Ей не хочется говорить об этом, не здесь, не сейчас, не с этим незнакомым человеком в белом халате, который так холодно смотрит на нее. Неподходящий момент.

Интерн тем временем кажется озабоченным: давление низкое, и потом, эта бледность. Сара приуменьшает проблему, притворяется, изворачивается, она прекрасно умеет это делать. В конце концов, в этом и состоит ее работа. Всем в офисе известна шутка: «Когда можно понять, что адвокат лжет? Когда у него шевелятся губы». Она справлялась с самыми хитроумными судьями города, так что этому молодому интерну ее не взять. Она немного переутомилась, вот и все. Перегорела? Это слово вызывает у нее улыбку. Модное выражение, но оно тут не к месту, слишком уж оно сильное для определения простой усталости. Плохо позавтракала, недоспала… Недопереспала, хотелось ей пошутить, но строгий вид интерна отбил у нее всякую охоту идти с ним на сближение. А жаль, он довольно красив со своими очочками и вьющимися волосами, почти в ее вкусе. Хорошо, если он так этого хочет, она попринимает витамины. Она с улыбкой говорит ему про убойный коктейль, секрет которого известен ей одной: кофе, коньяк плюс кокаин. Очень действенное средство, ему тоже не мешало бы попробовать.

Но интерн не в настроении шутить. Он советует ей отдохнуть, взять отпуск. «Слинять куда-нибудь» – так он выразился. Сара смеется. Значит, и у врача может быть чувство юмора. Слинять? А как? Продать детей через интернет? Решить, что с этого дня они больше не едят? Объявить клиентам, что у нее забастовка? Она ведет дела такой значимости, что их никому не передать. Остановиться на бегу – это не вариант. Взять отпуск… Да она уже забыла, что это такое, ей и не вспомнить, когда она последний раз была в отпуске: в позапрошлом году или годом раньше?.. Интерн бросает пустую фразу, на которую она предпочитает не отвечать: «Незаменимых нет». Он явно не представляет себе, что это такое – быть партнером у «Джонсона и Локвуда». Не представляет, каково это – быть Сарой Коэн.

Ей надо идти. Интерн пытается задержать ее, чтобы продолжить обследование, но она убегает.

Сара не из тех, кто любит откладывать дела на завтра. Она хорошо училась в школе, была «прилежной ученицей», как говорили про нее учителя. Она терпеть не могла делать уроки в последнюю минуту, ей нравилось приготовить все «наперед», по ее собственному выражению. У нее вошло в привычку посвящать домашним заданиям самые первые часы уик-энда или школьных каникул, чтобы после чувствовать себя свободной. И на работе она всегда на голову опережала остальных, что и способствовало ее столь быстрому продвижению по службе. Она никогда не полагается на случай, у нее все всегда предусмотрено.

Но не здесь. И не сейчас.

Потому что сейчас – момент неподходящий.

И Сара уходит, чтобы вернуться в свой мир – к встречам, телеконференциям, спискам, папкам, защитительным речам, совещаниям, запискам, отчетам, бизнес-ланчам, повесткам, судебным определениям, к трем детям. Она возвращается на передовую, как бравый солдат, надевает привычную маску, которая так ей к лицу, – маску жизнерадостной, преуспевающей женщины. Ей ничего не сделалось – этой маске, на ней по-прежнему ни царапинки. Сейчас она вернется в офис, успокоит Инес и других сотрудников: все в порядке, ничего страшного. И все пойдет как раньше.

В ближайшие недели она сходит на контрольный осмотр к гинекологу. Да, что-то такое есть, скажет та, прощупывая Сару, и на лице ее проступит тревога. Она выпишет ей несколько направлений на обследования с жуткими названиями, от одного звучания которых становится страшно: маммография, МРТ, сканирование, биопсия. Обследования, которые сами по себе – почти диагноз. Приговор.

Но пока еще «момент неподходящий». Сара уходит из больницы, вопреки советам интерна.

Пока все еще хорошо.

Пока о проблеме не говоришь, она как бы и не существует.

Комната не больше детской:

Встанет узкая кровать.

Здесь за тонкой занавеской

Мне работать и мечтать.

Кто-то наше производство

Смело ставит на поток.

Но гордиться тем уродством

Я б, наверное, не смог.

Глаз боится – руки строят.

Мысли где-то далеко…

В жизни самое простое

Достается нелегко.

Можно выучить науку,

Но еще нужна сноровка.

Набивай нещадно руку:

Часть победы – тренировка.

Пусть спина моя крючком,

И в груди теснится ком, —

Только пальцев дивный танец

Мне по-прежнему знаком.

Иногда от мастерской

До чудес подать рукой:

Под землей и в небесах



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Перевод стихотворений Юлии Селивановой.

2

Общее наименование ряда каст, занимающих низшее место в кастовой иерархии Индии. Неприкасаемые не входят в систему четырех основных сословий (варн) индуистского общества.

3

Одна из земледельческих каст Индии и Пакистана (особенно многочисленны в Пенджабе и примыкающих к нему округах штата Уттар-Прадеш).

4

Одно из важнейших понятий в индийской философии и индийских религиях, совокупность установленных норм и правил, соблюдение которых необходимо для поддержания космического порядка.

5

Члены высшей варны (сословия) индуистского общества. Из их среды на протяжении многих столетий выходили писцы, священнослужители, ученые, учителя и чиновники.

6

Спускайся! Немедленно! (ит.).

7

Дорогая (ит.).

8

Представители второй по значимости (после брахманов) варны индуистского общества, состоящей из владетельных воинов. Из этой варны в Древней Индии обычно выбирались цари.

9

В индуизме – знак правды, цветная точка, которую индианки рисуют в центре лба, так называемый «третий глаз».

10

Что ты делаешь? (ит.).

11

Давай! Скорее! (ит.).

12

Французское сокращение CHUM (Centre Hospitalier de l’Université de Montréal – Университетский больничный центр Монреаля) выглядит так же, как квебекское жаргонное словечко «chum» – приятель, кореш.