книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Виктор Точинов

Третье пришествие. Демоны Рая

Часть первая

У каждого свой Рай

Глава 1

Ностальгия под дождем

Вечером пятницы небо затянули низкие темные тучи, дождь стоял стеной, но в «Сметанке» было сухо, светло, шумно, многолюдно и накурено. То есть как обычно. И я там был. Тоже как обычно. Расслаблялся.

В заведении роилась всевозможная шушера – мелкие мародеры, незаслуженно именующие себя сталкерами, их приятели-прихлебатели, сами в Зону не сующиеся, но греющиеся в лучах чужой сомнительной славы. И подружки тех и других, четко делившиеся на две категории: одни выглядели редкостными дурами, другие – прожженными шлюхами. Еще сновали какие-то мутные личности, вели переговоры о намечавшихся мутных гешефтах и обмывали другие гешефты, уже завершившиеся. Кто-то блевал, не добежав до туалета. Кого-то били, и охрана медленно-медленно, нога за ногу, спешила разнимать… В общем, все как всегда.

А знаменитый сталкер Петр Панов по прозвищу Питер Пэн – то есть я – был в тот вечер душой и центром внимания большой и шумной компании, оккупировавшей несколько сдвинутых столиков. Сидели там сотрудники Вивария и кое-кто из сторонней публики, из знакомых завсегдатаев. Обмывали мы… уже не помню, что именно… а может, и ничего не обмывали, конец трудовой недели и без того повод самодостаточный.

Разумеется, все хотели послушать захватывающие рассказы Питера Пэна о его героических подвигах. Или не хотели, и мне лишь так казалось после энной порции виски. В любом случае голос у меня громкий, рука тяжелая и характер не ангельский – все это знали и слушали внимательно, не перебивая.

Рассказывал я о Хармонте. Отчасти оттого, что историями о питерской Зоне в «Сметанке» никого не удивишь, но в большей степени из-за нахлынувшей в тот вечер ностальгии. Рассказывал и врал при этом как сивый мерин. Не из врожденной лживости либо склонности к хвастовству, разумеется. Но сведения о спецоперации российского ГРУ по выводу большой группы аномалов из Хармонта до сих пор хранятся под грифом «совершенно секретно». Не то чтобы я испытывал почтение ко всем этим тайнам-секретам-подпискам, плевать я на них хотел. Но про одного из присутствующих знал точно: этот дятел постукивает в службу безопасности ЦАЯ, а насчет еще одного испытывал веские подозрения. К чему создавать проблемы на свою задницу? Она и без того их притягивает как магнитом…

К тому же в компанию затесался неизвестный мне очкастый хмырь ботанической наружности. Тот мало того что пил сок, а не напитки, приличествующие вечеру пятницы, – он еще открыто выложил на стол включенный диктофон. Так ведь и этого ботанику показалось мало: по ходу моего рассказа он делал какие-то пометки в блокнотике.

Хмыря от поломки очков, диктофона и шнобеля спас мародер по прозвищу Клещ, шепнувший мне на ухо: «Успокойся, Пэн, не делай зверское лицо. Это писатель, собирает материал для книги».

Ах, писа-а-атель… Сейчас подкинем материалов, с лихвой, с горкой, хоть упишись… И я принялся врать с удвоенным старанием.

Напридумывал кучу новых псевдоживых сущностей хармонтской Зоны, причем источником вдохновения служили обитатели живого уголка той школы, где я учился в далекие беззаботные годы. Милейший кролик Хэнк превратился в моей страшилке в хищное и злобное существо с лошадь размером, передвигающееся с запредельной стремительностью. Семейство симпатичных белок-летяг обернулось ядовитыми до неимоверности тварями, тоже увеличившими свои размеры в десятки раз в результате мутации. И кролик, и летяги размножились в моей версии Хармонтского Исхода до неимоверности, заселив всю Зону. Чем (или кем) могли бы там питаться многочисленные популяции столь громадных мутантов, я в тот момент не задумывался. Пусть ботаник сам придумывает, на то он и писатель, а я вдохновенно врал дальше.

Живописал канарейку размером с широкофюзеляжный авиалайнер, в полете гадящую на головы жгучей кислотообразной субстанцией. И даже дождевых червей, служивших кормом некоторым обитателям зооуголка, не забыл: в моем рассказе они стали исполинскими «червягами», поселившимися в протекающей через Зону реке Нижней и питающимися лодками вместе с их пассажирами. Питер Пэн в тот вечер был явно в ударе…

Разумеется, со всей этой хищной фауной я в своей истории боролся и побеждал ее. Не в одиночку боролся, помогали мне детишки-аномалы, которых я на ходу выдумывал и наделял самыми невозможными аномальными свойствами.

Писатель-ботаник был счастлив. Еще бы, такая фактура! Не то что гуляющие по заведению бородатые сталкерские байки, традиционно скармливаемые новичкам. Что называется, это он удачно зашел.

А мне в какой-то момент стало скучно. Надоело выдумывать новых мутантов, новые аномальные качества. Заканчивал я историю, уже не особенно напрягая фантазию. Пустил в ход аномалов реальных, обитавших в Виварии, в Новой Голландии. В частности, перенес в Хармонт нашего воднодышащего мутанта Дракулу – симпатичное чешуйчатое существо с акульими челюстями. Перенес и свел в поединке с червягой – и, разумеется, позволил одолеть чудовище… Писака с раскрытым ртом слушал повествование об эпичной битве, позабыв о своем блокнотике.

Тогда мне и в страшном сне не могло привидеться, что снова когда-нибудь окажусь в Хармонте и уж тем более в компании Дракулы… Меня там за десять лет не позабыли и организовали бы встречу без цветов, оркестра и почетного караула. Хотя простой караул пришелся бы очень даже кстати – дабы разъяренная толпа не линчевала наконец-то пойманного Петра Панова.

Короче, дорога в Хармонт была для меня навсегда закрыта. Но недаром умные и бывалые люди предупреждают глупых и неопытных: никогда не говори «никогда». С того вечера в «Сметанке» прошло два с лишним года – я очутился-таки в Хармонте. Вместе с Дракулой и другими мутантами-звероидами, сбежавшими из Вивария (да и сам я пребывал в статусе разыскиваемого беглеца – и на бывшей родине, и на новой).

Родные места встретили меня, как и ожидалось, не ласково: порывистым холодным ветром, низкими свинцовыми тучами… И градом. Тоже свинцовым, и это не фигура речи.

* * *

Пуля ударила чуть выше жаберной крышки Дракулы. Бронежилет он не носил и рухнул как подкошенный.

Легко ему было воевать с придуманными мною червягами, а бойцы Носорога оказались хваткими и хорошо натренированными, к тому же явно уже имели дело с мутантами-звероидами…

Пуля угодила лишь в Дракулу, но вывела из строя сразу двух бойцов: Зайка-Мура отбросила автомат и позабыла про ответную стрельбу, кинулась к своему чешуйчатому дружку, склонилась над ним…

Все это я видел лишь краем глаза. Наг и Жукер и до того не принимали участия в огневом контакте, и теперь из нашей великолепной семерки в строю остались лишь трое: я, отец и Лия-Тигренок. Последняя, кстати, не так давно пообещала меня прикончить. В Хармонте, но не сразу, лишь после того, как вытащим моих близняшек из «Клиники Св. Духа». Я не забывал про обещание и относился к нему всерьез. И все равно больше всего на свете желал сейчас добраться до чертовой клиники…

Обстановка же диктовала другое: немедленное отступление. Убраться с насквозь простреливаемого отрытого пространства, получить крохотную паузу и попытаться сочинить хоть немного осмысленный план действий.

У наших противников, как я подозревал поначалу, тоже никакого плана не было. Среагировали рефлекторно: увидели вооруженных чужаков, неведомо откуда появившихся посреди их логова, – и открыли беспорядочную пальбу.

Но чуть позже выяснилось, что их, охранников транзитного склада фирмы «АВТ, Inc», на удивление много. Подтягивались новые, огонь становился все более плотным.

Словно готовились, словно стянули сюда всех бойцов, ожидая нападения. А может, действительно ожидали и действительно стянули. Безумный Шляпник, организовавший нашу доставку в Хармонт, легко и просто мог предупредить Носорога о намечавшемся визите. Такая милая шутка вполне в его стиле.

Мой «стечкин», полученный от отцовских щедрот, был почти бесполезен в перестрелке. Слишком большая дистанция… Враги быстро осознали этот факт и атаковали в моем секторе, слева, а с остальных направлений вели беспокоящую стрельбу. Используя как укрытия штабеля контейнеров, под прикрытием огня сотоварищей приближались перебежками.

Вставляя в пистолет новую обойму (уже предпоследнюю!), я бросил взгляд назад.

Отец занял позицию за электропогрузчиком и стреляет из своей «бельгийки» спокойно, деловито, скупыми очередями по два-три патрона.

Зайка-Мура волоком тащит Дракулу к какому-то складу или пакгаузу – короче, к приземистому железобетонному зданию с массивными металлическими воротами и маленькими зарешеченными окошками. За Дракулой тянется по асфальту широкий кровавый след.

Где затаились Жукер с Нагом, я при беглом взгляде не увидел… А вот Тигренка трудно было не заметить. Сегодня явно ее день… Показательная гастроль, акробатические номера под пулями… Повторялось выступление в Новой Голландии, когда Лия доказала свое право участвовать в нашей экспедиции. Только теперь жертвами становятся не мишени-гномики – бойцы Носорога.

Она даже не пытается воспользоваться каким-то укрытием. От пуль, буравящих воздух, Тигренка защищают стремительные движения с рваным темпом и непредсказуемая смена направлений. Носорожье воинство впало в азарт – бойцы палят длинными очередями, пытаясь хотя бы шальной пулей зацепить быстро мечущуюся рыжую фигуру. Без успеха…

А она провоцирует, отвлекает внимание от остальных, приглашает посостязаться с ней в скорости реакции – и попусту растратить патроны. Сама стреляет в ответ крайне редко, одиночными. Достигают или нет ее выстрелы цели, я не вижу.

Штурмовая винтовка Дракулы осталась лежать там, где он не разминулся с пулей. Понимаю, что надо добраться до этого ствола, иначе с пистолетом долго не провоюю… Тридцать метров открытого пространства. И слишком много свинца в воздухе на этом пространстве.

Сейчас бы очень пригодился один из «попрыгунчиков», но оба, и «Джек», и «Джон», как на грех, лежат в рюкзаке у отца после наших неудачных опытов в клинике Бехтерева. Я тогда немного расклеился и раскис, и отец прибрал артефакты подальше от греха и непутевого отпрыска.

Ладно, попробую справиться без них.

– Отец, прикрой! – кричу, подгадав на короткий перерыв в треске выстрелов.

Максиму Кирилловичу Панову дважды объяснять не надо… Тут же переносит огонь налево, начинает стрелять чаще. Троица самых прытких охранников, подобравшаяся ближе всех, прячется за небольшим штабелем металлических ящиков, а сзади, за их спинами, громоздится рифленый бок контейнера с аббревиатурой Эй-би-ти.

И туда-то, в промежуток между штабелем и контейнером, я швыряю гранату, последнюю оставшуюся у меня «эргэошку». Размером и формой она напоминает бильярдный шар, на который зачем-то прилепили пластиковую нашлепку, – шар летит по красивой дуге и приземляется точно в «лузу».

Я не дожидаюсь приземления моего гостинца и бросаюсь прочь с низкого старта. Взрыв за спиной. Пули крошат асфальт – слева, совсем рядом. Резко меняю направление, сбиваю прицел стрелкам, хотя до стремительных пируэтов Тигренка мне далеко… Подхватываю оружие Дракулы. И тут же ныряю в сторону, уходя с линии огня. Груда пустой тары – хоть какое-то прикрытие. Стреляю. Кричу:

– Отец, отходи!

Мы меняемся ролями – он отступает, я прикрываю огнем. Патроны в штурмовой винтовке заканчиваются, когда отец плюхается рядом.

– Пи! Сю! – Голос Зайки-Муры доносится от склада-пакгауза.

«Питер, сюда!» – мысленно перевожу на нормальный язык ее не совсем приличное восклицание. Что там у нее…

А Мура, оказывается, успела немного откатить в сторону ворота склада. И уже затаскивает внутрь своего дружка Дракулу. Туда же движется Наг, не пойми из какой щели появившийся. Он, когда надо, умеет ползать очень быстро, обгоняя бегущего человека, – и сейчас как раз такой случай.

Дергаю отца за рукав, киваю на склад. Он понятливо кивает в ответ. Стреляю из «стечкина», прикрывая его отход, запасных патронов к винтовке у меня нет.

Остальных подтянуть к складу не удается… Где укрылся Жукер, я понятия не имею. А Тигренок попросту не слышит меня в горячке своего танца под пулями. Пару раз кричу ей, чтобы отступала, – эффект нулевой.

Надо уходить. Если меня здесь нафаршируют свинцом, ни Лие, ни Жукеру это ничем не поможет.

Делаю последнюю перебежку под прикрытием отцовской стрельбы и, юркнув в щель ворот, оказываюсь на складе. И тут же выясняется, что Тигренок меня, похоже, прекрасно слышала. Все теми же стремительными движениями по траектории, напоминающей полет летучей мыши, Лия оказывается на складе почти одновременно со мной.

Внутри вполне ожидаемая картина: те же ящики, те же контейнеры, но их значительно больше, громоздятся чуть не до потолка… Круто развернулся Носорог с тех пор, когда самолично таскал в рюкзаке контрабанду между Зонами.

Пальба охранников резко слабеет. Понимают: ни стены, ни ворота им не прострелить, по крайней мере без гранатометов. Мы получаем передышку, желанное время на раздумье. И противники получают. Причем шансов быстро придумать что-нибудь толковое у них больше, они у себя дома, знают все входы-выходы, а мы тычемся вслепую…

Собрались все, кроме Жукера. Но выяснять у остальных, что с ним, некогда. Надо проверить и при нужде зачистить наши тылы. Судя по тому, как Зайка легко откатила ворота, были они не заперты, – значит склад охраняли. И далеко не факт, что все охранники выбежали наружу при звуках стрельбы. Вполне возможно, что кто-то из них притаился здесь и сейчас прикидывает, как ловчее и безопаснее нас всех перестрелять.

Ставлю задачу отцу, Нагу и Тигренку: я послежу за воротами, а им надлежит все здесь осмотреть, обращая внимание на главное – нет ли недобитков и есть ли запасной выход. Если таковой обнаружится, надо уходить им как можно быстрее, пока здание плотно не обложили со всех сторон.

Муре-Зайке сейчас задания давать бесполезно… Ничего не слышит, ни на кого внимания не обращает – хлопочет над своим ненаглядным.

– Смотрите внимательней, нет ли ловушек, – напутствую я уходящих. – Едва ли они здесь окажутся, но все же… Этот грузовой терминал, если вы еще не поняли, находится в Зоне.

– Да мы уже поняли, Петя… – отвечает отец.

* * *

Место, куда доставил нас Красный Замок и где обосновалась транспортная компания моего тестя Ганса Рихтера по прозвищу Носорог, я не сразу, но узнал.

Называлось оно Мейсон-Парк и во времена моего беззаботного детства располагалось далеко за пределами хармонтской Зоны. В действительности это был сквер, обширный, акров на тридцать: ровно подстриженные газоны, редкие купы платанов и кустарников, большая детская площадка – качельки, карусельки, маленькие сказочные домики и прочие горки с песочницами. А в самом центре красовался фонтан «Двенадцать апостолов» – сильно уменьшенное и сильно упрощенное подобие Букингемского фонтана. Чаша его заполнялась водой и струи начинали бить лишь несколько раз в году, по большим праздникам, вроде Дня города…

Из всего былого антуража уцелели только «Апостолы», они-то и позволили опознать место. И фонтан по-прежнему оставался центром Мейсон-Парка, именно к нему тянулись заасфальтированные подъездные пути грузового терминала. Все остальное изменилось до неузнаваемости – платаны и кусты бесследно исчезли, домики сказочных персонажей сменились приземистыми складскими помещениями, вместо качелей и каруселей протянулись ленты транспортеров и высился козловой кран…

И у меня мелькнула мысль: и «Душевая-1», и «Душевая-2» – порталы, ведущие в иные Зоны, – появились на месте объектов, связанных с водой, с водопроводом, отчего и получили такие названия… А чем хуже «Двенадцать апостолов»? Что, если они теперь стали «Душевой-3»? Почему бы и нет…

Потому здесь теперь была Зона. Но какая-то странная Зона… Словно бы созданная по плану – так, чтобы ловушки и аномалии не мешали работать предприятию Носорога, а напротив, выполняли функцию внешней охраны.

Впрочем, я забегаю вперед. Сразу по прибытии ловушек, расположенных снаружи, я заметить не мог и не заметил. Зато на территории Носорога их хватало… вернее, хватало не самих ловушек или опасных аномалий – следов от них. И сразу вспомнилось, как мои близняшки двигались от Апраксина двора вдоль Фонтанки, через самые непроходимые и гиблые места Зоны питерской, – шли, оставляя за собой широкую «разминированную» полосу. Неужели и тут поработали они? Почему бы и нет… Вполне могли уважить просьбу дедушки.

– Ну что, жив, братишка? – спрашиваю у Дракулы.

– Жив… – отвечает он с трудом. – Больно очень… И кушать очень хочется…

Способности к регенерации у парня бешеные, и если сразу не склеил ласты, жить будет (в данном случае слова про ласты – лишь отчасти фигура речи, громадные ступни Дракулы с перепонками между пальцами вполне можно так называть). Рана у двоякодышащего мутанта уже закрылась, не кровоточит, но Дракула еще очень слаб, встать не может. Паршиво… Если будем срочно отсюда прорываться, Дракулу придется тащить на себе. И боеспособность группы резко снизится. А если застрянем тут на пару часов, то кондиции его восстановятся, но прорваться нам уже не позволят. Дилемма…

Вернулся отец, где-то оставив в своей экскурсии по складу Тигренка и Нага.

Рассказал: действительно здесь есть запасной выход, – небольшая дверь на дальнем конце помещения, предназначенная для людей, не для грузов. Но этот путь не для нас, дверь контролируют снаружи, держат под прицелом чуть ли не десятка стволов. Наг и Лия остались там, у двери, во избежание неприятных сюрпризов.

Ловушка…

Меня охватывает чувство дежавю. Совсем так же сидели мы не так уж давно в секретном бункере Новой Голландии… Так, да не так: здесь нет Эйнштейна, готового указать потайной туннель, уводящий наружу.

Да и туннелей тут никаких нет. В детстве я был завсегдатаем Мейсон-Парка, но не помню ни единой крышки люка, без которых подземные коммуникации не обходятся… А мальчишки весьма наблюдательны в поисках мест, куда можно забраться и найти приключения на свою задницу.

С нами шел свой собственный строитель туннелей по прозвищу Жукер, да куда-то запропал… К тому же не по силам ему построить в разумный срок ход, выводящий за пределы владений Носорога. Но все же судьбу человека-жука надо выяснить…

– Кто и когда в последний раз видел Жукера? – спрашиваю у всех присутствующих разом.

Начинаем вспоминать. Зайка-Мура уверяет, что Красный Замок насекомообразный мутант покинул не своим ходом, его несла в лапах Лия-Тигренок. Отец к ней присоединяется: да, все так и было. А дальше в наших воспоминаниях провал. Замок исчез, начались пальба и суматоха, всем на какое-то время стало не до наблюдений за соратниками. Позже, когда Тигренок вела бой, Жукера ни с ней, ни где-то поблизости никто не видел.

Решаю посетить Лию на ее посту и расспросить – похоже, именно у нее самая последняя информация о Жукере. Решаю и не успеваю.

Осаждающие обесточили склад. Резко темнеет, свет теперь попадает внутрь лишь через приоткрытые ворота да сквозь крохотные окошечки под самым потолком, более напоминающие отдушины. Я ожидал, что после небольшой паузы включится аварийное освещение, запитанное от аккумуляторов, но оно не включилось. Не то Носорог на нем сэкономил, не то здесь имелась возможность отключать снаружи даже аварийку. Я мог бы разобраться с этим вопросом, использовав свои аномальные способности, но обстановка не располагала к исследованиям – как знать, может, свет нам обрубили в преддверии штурма.

Не угадал. Снаружи громыхает усиленный динамиком голос:

– Эй, на складе! Пришлите кого-нибудь, потолкуем! Не бойтесь, не тронем!

Отец с большим сомнением глядит на меня, я качаю головой. Проверять на практике честность говорившего стало бы верхом идиотизма.

– Сами присылайте! – кричит Максим Кириллович Панов, в мегафонах отродясь не нуждавшийся. – Одного и без оружия! Тоже не тронем!

Когда к складу выдвигается фигура в камуфляже, мое дежавю становится нестерпимым. Точно так же, неторопливо, держа демонстративно руки на виду, в Новой Голландии к нам шагал Илья Эбенштейн по прозвищу Эйнштейн. Появляется иррациональное предчувствие, что сейчас я увижу его лысину и лангетку, прикрывающую сломанный шнобель.

Разум твердит: не увидишь, ты сам, своей рукой застрелил Эйнштейна в Тосно. Но предчувствию плевать на доводы разума. И, как ни странно, оно отчасти оправдывается.

Нет, сквозь ворота склада к нам шагнул не Эйнштейн. Но все же человек, которого я уже более десяти лет числил мертвым. Который умирал у меня на глазах.

Приветствовать нас, желать здоровья или хотя бы констатировать, что день сегодня добрый, воскресший мертвец не стал.

– Так и думал, что это вы, – неприязненно произнес Эрик Медрилл по прозвищу Лопата, когда глаза его немного адаптировались к полутьме склада. – Как увидел вашу компанию на экране, сразу подумал: Пановы… Где еще найдешь сразу двух таких шкафов на коротких ножках?

Глава 2

Дела минувших дней

Когда-то, в прошлой жизни, я испытывал к этому человеку чувство бешеной ревности. Настолько сильное, что готов был при оказии применить к нему инструмент, чье название стало прозвищем Эрика. Причем применить дважды: сначала как оружие, а потом по прямому назначению. Прибить и закопать.

Он спал с моей женой. Вернее, с будущей женой… Вернее, не спал, но все выглядело именно так… Вернее, это она потом уверила меня, что не спал… В общем, все очень сложно.

Эрик Медрилл занимал достаточно высокое место в криминальной иерархии, уже в те времена выстроенной Носорогом. А потом бросил все и сбежал с несовершеннолетней дочерью босса, с отмороженной неформалкой по прозвищу Горгона. Соблазнил ее и сбежал. Так по крайней мере официально считалось.

Позже Горгона (среди нормальных людей, с неформалами не связанных, известная как Натали Рихтер) представила мне альтернативную версию того побега: Лопату она банально использовала в своих целях. Подчинила, применив свои незаурядные суггестивные способности, – и использовала. А никакого секса в помине не было, все воспоминания о нем она внушила, вложила в мозг Эрику…

Я тогда поверил ей сразу и безоговорочно. Потому что очень хотел верить, по уши втрескавшись в Горгону. Я вообще на шестнадцатом году жизни был излишне доверчив. Поверил, например, в смерть Эрика-Лопаты… Да и как иначе? Он лежал, простреленный тремя пулями – оказались зацеплены и обе бедренные, и подключичная артерия, любой из ран хватило бы для смерти от кровопотери… Но Лопата все никак не умирал (тогда я объяснил себе его странную живучесть помощью, оказанной раненому моими друзьями-аномалами, Светлячком и Фаренгейтом). Не умирал и вывалил мне кучу важной информации (я в нее тоже поверил, какой резон умирающему врать) и показал документ, снимающий с моего отца ответственность за убийство своей нанимательницы, г-жи Рихтер, по совместительству жены Носорога и мачехи Горгоны.

По завершении долгого разговора Лопата собрался застрелиться, а я не стал его удерживать или как-то мешать. Но и не проследил за актом суицида, слишком спешил. Услышал за спиной одинокий выстрел и посчитал, что с Эриком «Лопатой» Медриллом мы в этом мире больше никогда не встретимся…

И вот как все обернулось… Затянувшаяся агония стала гнусным притворством, якобы завершивший ее выстрел был сделан в сторону. А если хармонтские копы не нашли бездыханное тело Эрика, то и оправдывающие отца документы к ним не попали. Значит, Максим Панов здесь до сих пор в розыске по обвинению, тянущему на пожизненное…

Интересно, он знал об этом, без колебаний согласившись сопровождать меня в хармонтской авантюре? Знал, не знал… Какая теперь разница… Ничего уже не исправить, но впредь наука: если кто-то собрался у вас на глазах застрелиться, не отворачивайтесь и не уходите. Проконтролируйте, чтобы не передумал. А потом закопайте тело. Так надежнее.

* * *

Немедленно после фальшивой смерти Лопаты случилось множество событий, заставивших меня почти позабыть об этом персонаже.

В Хармонте произошел жуткий погром, направленный против «детей сталкеров». По городу прокатилась волна убийств и аномалов, и лишь заподозренных в аномальности, и сталкеров, пытавшихся защитить свои семьи, и тех, кто имел неосторожность осуждать погромщиков.

Прибывшие с большим опозданием военные повели себя вполне в жабьем духе… Озверевшую толпу не трогали, относились к ней более чем лояльно, но развернули натуральную охоту на всех, кто пытался противостоять насилию с оружием в руках.

Уцелевшие детишки-аномалы и их родители-сталкеры прорвались в Зону (в их числе были и Горгона, и я с отцом и матерью). Со стороны все выглядело инстинктивным и непродуманным бегством, и лишь много позже я узнал, что операцию по выводу аномалов из Хармонта заранее спланировал Элайя Эбенштейн, завербованный ГРУ российского Генштаба… И что спонтанно начавшийся погром не был таким уж спонтанным.

А тогда мы бежали, как звери от жаждущих крови охотников, – жабы не отставали, преследовали нас по Зоне, не позволяли остановиться и перевести дух… Догнали, начали стрельбу на поражение – и в перестрелке погибла моя мать. Три пули из штурмовой винтовки в область сердца, без шансов выжить.

Она работала с детьми-аномалами, многие из них называли ее мамой… Один из них, малыш Дэниел Азарра по прозвищу Светлячок, не откладывая отомстил убийцам за «маму Марину». Он в буквальном смысле взорвался в полевом лагере жаб в диком выплеске аномальной энергии, стал светошумовой бомбой огромной мощности.

А потом к врагам – ослепленным, беспомощно тычущимся, словно кроты на ярком солнечном свету, – пришел я, Петр Панов по прозвищу Питер Пэн. И заработал другое свое прозвище: Хармонтский Мясник. Я не знал, кто именно нажал на спуск и выпустил пули, сразившие мою мать. Не знал, но все же убил его. Потому что убил всех. Десантным ножом, в одиночку. Сто семьдесят девять человек, как узнал я позже, а тогда подсчетами не занимался…

Из Хармонта мы эвакуировались через Портал, известный как «Душевая-2», – прямиком в сибирскую Зону, где нас уже ждали и встречали.

Потом было много чего… Эйнштейн продолжил в России работу с подрастающими аномалами, начатую в Хармонте, возглавив вновь учрежденный филиал № 17 ЦАЯ, кодовое обозначение «Виварий», я со временем стал одним из его заместителей. А Натали-Горгона стала моей женой, у нас родились дочери-близняшки, зачатые еще в Хармонте, в Зоне, в ночь накануне смерти моей матери…

Любимая работа, любимая жена, любящие дочери – что еще надо для счастья?

А потом все рухнуло. В одночасье.

Близняшек похитил ублюдок по прозвищу Плащ – и тем заработал смертный приговор у Питера Пэна.

А до того случилось нападение на базу Вивария, расположенную прямо в питерской Зоне, на безопасном острове Новая Голландия. Остров подвергся натуральному штурму, предпринятому двумя группами наемников, прибывшими из-за океана, из Хармонта. Причем прибыли они любопытно: посредством явления, названного нами Лоскутом. Лоскут непонятным образом переносил сюда, в Питер, какую-то часть хармонтской Зоны – в наших декорациях вдруг объявились тамошние ловушки, артефакты и аномалии… Заодно объявился отряд вооруженных наемников.

Штурм, как выяснилось из допроса пленного, имел целью захват «попрыгунчиков» «Джона» и «Джека», – уникальных артефактов, привезенных из Хармонта и находившихся в секретном (даже от меня!) хранилище артефактов на Новой Голландии.

Нападение отбили при активном участии моей супруги, ввязавшейся в ментальную схватку с суггестором, управлявшим наемниками-«зомби». Схватка закончилась вничью, что позволило охране Вивария перестрелять большую часть нападавших.

Так происходившее представлялось тогда наивному и доверчивому Питеру Пэну, мало поумневшему после бегства из Хармонта. Позже выяснилось, что разворачивавшиеся у меня на глазах события имели совсем иную изнанку и подоплеку… Впрочем, обо всем по порядку.

* * *

В результате воздействия Лоскутов и интерференции двух Зон безопасный островок Новой Голландии стремительно начал превращаться в нечто противоположное – Зона со всеми ее аномалиями и ловушками стремительно наползала на базу…

Была объявлена эвакуация. И пока я, срочно вызванный из-за Периметра для участия в ней, катил в Виварий, мой непосредственный начальник и близкий друг Илья Эбенштейн активно наставлял мне рога с моей женой. Не в супружеской спальне, а в оранжерее – как выяснилось, эта застекленная пристройка к нашему дому годилась не только для цветоводческих утех Натальи, для других тоже… Многофункциональное помещение.

На их беду, до Новой Голландии я не доехал. Вернулся с полдороги и застал сладкую парочку в самый разгар случки.

Что произошло потом, стыдно вспомнить… И я не буду вспоминать. Почудил в тот вечер и в ту ночь Питер Пэн… Покуролесил.

А пока я куролесил в Тосно, банда аномалов во главе с упомянутым ублюдком Плащом заявилась в уединенный сельский дом в Надино, где под плотной охраной службы безопасности ЦАЯ таилась от мира наша семья.

Таиться имелись причины: наши дочери-близнецы Марина и Аня вырастали в чрезвычайно сильных аномалов. Удивляться тому не стоило – девчонки стали аномалками в третьем поколении, причем по обеим линиям, и по материнской, и по отцовской (в третьем – если считать первым поколением сталкеров, чьи гены изменились под воздействием Зоны). Марише и Ане исполнилось всего по десять лет, но их детские, толком не развитые способности заставляли меня хвататься за голову – а я и сам аномал, и много лет с ними работаю… Когда близняшки действуют в тандеме, усиливая и дополняя способности друг друга (а иначе они не действуют никогда), с ними не потягается ни один аномал из мне известных.

Ублюдок Плащ тоже, наверное, не смог бы потягаться, хотя он и сам один из сильнейших аномалов нашего времени, и команду подобрал себе под стать. Он и не стал тягаться, нашел другой способ получить свое…

Опуская подробности, закончилось вот чем: компания Плаща явилась в Надино, мощнейшей ментальной атакой вывела из строя многочисленную охрану службы безопасности и удалилась вместе с моими девчонками. Наталья, пытавшаяся воспрепятствовать похищению, была отправлена в ментальный нокаут с почти игривой небрежностью.

Когда я, толком не очухавшись от ночного загула, примчался в Надино, на связь со мной вышел Плащ и поставил такие условия: девочки будут отпущены в обмен на «попрыгунчики», на «Джона» и «Джека». Сделка, разумеется, предлагалась приватная, без участия СБ ЦАЯ.

Поколебавшись, я принял условия. После того как служба безопасности жидко обгадилась в Надино, остатки доверия к ней испарились у меня окончательно. В конце концов, именно я доставил «попрыгунчики» в Россию из Хармонта. У ЦАЯ, разумеется, имелось свое мнение о том, кому теперь принадлежат артефакты, однако, когда на кону жизнь и судьба дочерей, Питер Пэн не обращает внимания на формальности.

Изымать «попрыгунчики» я отправился в компании отца, сталкера Максима Панова, и Андрея с Леной – четы аномалов, занимавшихся домашним обучением Маришки и Ани. По счастью, рейд в Новую Голландию прошел бескровно, никто всерьез не пострадал, кроме двух громадных броневых дверей – одна прикрывала непосредственно хранилище, другая – вход в туннель, выводивший далеко за пределы острова.

О существовании туннеля нам поведал сам начальник Вивария Илья Эбенштейн по прозвищу Эйнштейн. Он явился на переговоры, когда мы, захватив «попрыгунчики», размышляли, как пробиться с ними из хранилища. А охрана, хранилище обложившая, размышляла, как будет нас оттуда выкуривать. По ходу переговоров мне очень хотелось пристрелить Эйнштейна, но я кое-как сдержался. В результате наша группа убралась с острова по туннелю, а на выходе из него получила пополнение: Наталью-Горгону (женой я ее больше не считал, но отказать в праве отправиться за нашими дочерями не смог) и Леденца, командира сталкеров Вивария, привлеченного Горгоной в качестве весьма высокооплачиваемого наемника.

Третьей присоединившейся стала Жужа, восьмилетняя «дикая» аномалка Зоны. По части аномальных способностей эта девчонка если и уступала моим дочерям, то по меньшей мере играла с ними в одной лиге…

Местом для встречи и обмена Плащ выбрал Садовую улицу возле Апраксина двора, почти в самом центре Зоны.

На пути туда с нашей «великолепной семеркой» происходили самые разные приключения, например, мне довелось побывать в легендарном здании-призраке, в Красном Замке, и свести знакомство с его обитателями, в частности с мутантом по прозвищу Безумный Шляпник – именно под его своеобразной опекой Жужа стала тем, кем стала.

По дороге мы с Жужей не просто сдружились – сроднились, и под конец я начал считать Жужу третьей своей дочкой.

Потом был обмен… Представителем Плаща выступала Марианна Купер, аномалка с суггестивными и телепатическими способностями чрезвычайной силы. Дело было на мази, я уже видел близняшек, подходивших в тумане к месту нашего с Марианной разговора… Все изгадил майор Бабурин по прозвищу Бабуин, курировавший Виварий от ЦАЯ и заявившийся на Садовую с большим отрядом спецназовцев-«каракалов» с целью захвата или уничтожения Плаща, а на участь моих девчонок плевать хотевший.

Началась битва всех против всех, с использованием как обычного оружия, так и аномальных способностей. Причем Андрей и Лена оказались предателями, ударили в спину нашему отряду.

В ходе побоища я сумел-таки поговорить с Плащом лицом к лицу и получил заверения, что слово он сдержал: девочкам никто не мешает вернуться к отцу, кроме отморозков Бабуина, открывших шквальный огонь… После того я подобрался к дочерям совсем близко – их никто не охранял и не сторожил, но… Ко мне они не вернулись. Как я понял, подлец Плащ все же обманул и сумел капитально промыть им мозги. Слабо утешало лишь одно: «попрыгунчики» ублюдку не достались, они хранились перед обменом у моего папаши, и тот сумел их не то вынести из боя, не то спрятать, я толком не понял, связь была паршивая и оборвалась на полуслове.

Кончилось сражение тем, что малышка Жужа в диком, непредставимом выплеске аномальной энергии буквально сровняла с землей десяток зданий вдоль Садовой, на крышах и чердаках которых засели бойцы Бабуина. После чего сама погибла от предательских выстрелов сталкера Леденца – ему она доверяла, считала за друга и соратника. Мало того, гнида Леденец вырезал у еще живой, умиравшей Жужи ее уникальные глаза, прельстившись наградой, обещанной за них в НИИ им. Менеладзе. (Именно этим «биологическим экспонатом» Авдотья фон Лихтенгаузен пыталась пробудить мою спящую память.)

Леденца я убил крайне мучительным способом, и убил бы еще раз, подвернись вдруг такая оказия… Но и сам к тому времени был при последнем издыхании – упал и отключился.

* * *

Очнулся я в окружном военном госпитале – веселый, беззаботный, клеящий медсестричек и ничего не помнящий о событиях последних дней… Вообще ничего не помнящий. Ни о пропаже детей, ни о рейде в Зону, призванном их спасти, ни о бойне на Садовой. Лишь воспоминания о ссоре с женой сохранились, но весьма препарированные – дескать, что-то примерещилось, зря погнал волну и сам кругом виноват…

Вытащила меня из госпиталя подполковник медицинской службы Авдотья Лихтенгаузен, зампомед Вивария, – самым незаконным и авантюрным образом вытащила. Проще говоря, я оттуда попросту сбежал при активной помощи Авдотьи, которая и сама к тому времени жила на нелегальном положении, пряталась в гараже одного из своих знакомых.

Там-то, в гараже, она и поработала с моей памятью – методом варварским, нарушающим и клятву Гиппократа, и медицинскую этику. Варварским, но действенным. Я вспомнил все. И малоаппетитные подробности измены жены, и похищение девочек, и бойню на Садовой. И даже то, что я абсолютно не помнил к моменту пресловутой бойни, фрау Лихтенгаузен смогла восстановить.

Оказывается, Горгона сумела-таки подобрать ключик к моему мозгу за десять лет совместной жизни. После первых ее неудачных опытов в Хармонте я уверился, что такое в принципе невозможно. А она сумела. И теперь очень трудно вычислить, на сколько процентов мое безмятежное семейное счастье существовало в действительности, а не было внушено суггестией супруги. В любом случае крайне наивно с моей стороны было думать, что стервозную сучку, с детства привыкшую манипулировать людьми, в корне изменят замужество и рождение дочерей…

В придачу к неприятным открытиям из моей семейной жизни Авдотья вывалила на меня груду служебных проблем. Базу на Новой Голландии законсервировали, Эйнштейна и Бабуина вызвали в столицу, на разбор полетов. После чего последовал приказ о временном отстранении Ильи Эбенштейна от должности. Новый начальник Вивария оказался из конкурирующей структуры, из НИИ им. Менеладзе, – и первым делом врио отстранил от должности Авдотью, а затем и многих других ставленников Эйнштейна. О моей же судьбе, как полагала Авдотья, окончательное решение наверху еще не было принято. Но едва ли оно оказалось бы благоприятным для Питера Пэна – в госпитале меня содержали под усиленной охраной, фактически под арестом.

Короче говоря, рухнула не только моя семейная жизнь. Служебная карьера тоже накрылась медным тазом.

Распрощавшись с госпожой Лихтенгаузен, я помчался в Тосно. Разобраться с тем, что происходит на службе, найти отца либо кого-нибудь, кто поможет в новом походе к логову Плаща, – отправляться на спасение близняшек в одиночку, без экипировки и оружия стало бы самоубийственной авантюрой.

А в Тосно меня первым отыскал Эйнштейн…

* * *

Бывший начальник (и даже бывший друг, черт побери!) хорошо понимал: после всех его художеств я могу и не сдержаться, пристрелить при личной встрече, не вступая в разговоры.

Оттого-то он связался со мной дистанционно и подкинул наживку, на которую я не мог не клюнуть: документы, касавшиеся моих пропавших дочерей. Информации там были крохи – но и они перевернули с ног на голову вселенную Питера Пэна.

В конверте лежали снимки: наемники, атаковавшие Новую Голландию, а рядом с ними, как свои среди своих, – Ганс Рихтер по прозвищу Носорог и его дочь Горгона. Последний снимок зацепил меня больше всего: на нем счастливый и довольный дедушка Ганс обнимал своих внучек и моих дочерей, Маришку и Аню. А я-то, идиот, считал, что Носорог давно махнул рукой на беспутную дочь, а о существовании внучек понятия не имеет…

Но это еще не все. К снимкам прилагалась реклама «Клиники Св. Духа» – безумно дорогой частной клиники, за огромные деньги избавлявшей «детей сталкеров» от аномальности. И копии платежных документов, подтверждавшие: фирма Носорога перевела клинике те самые суммы со многими-многими нулями. Угадайте с трех раз, за операцию над кем? Мои догадки были самыми мрачными: над моими дочерями, вот над кем.

Расчет лысого прохиндея Эйнштейна оказался точен: после ТАКОГО я не мог его застрелить, не разузнав все до конца. А уж в разговоре он умел убедить кого угодно и в чем угодно… Мы встретились, поговорили – и я был похоронен под лавиной новой информации, чуть не взорвавшей мне мозг.

О том, что именно Горгона – ментально, на расстоянии – командовала зомбированными наемниками при штурме и лишь имитировала схватку с их мифическим кукловодом, я уже сообразил. Не мог лишь взять в толк, зачем она это сделала…

А вот информация о том, что она же стояла за похищением наших малышек, меня шокировала. ЗАЧЕМ??? – орал я на Эйнштейна. Затем, что она способна хоть немного задумываться о будущем своих детей, растолковывал мне прохиндей. И понимает, что аномалов такой силы никто с родителями жить не оставит, а ведь не за горами время полового созревания, когда способности близнецов вырастут взрывообразно.

В общем, между Плащом, Носорогом и Горгоной сложился своего рода альянс, где каждый преследовал свои интересы. Она хотела отправить близняшек под нож (в их интересах, разумеется, для их же пользы!). Мой тесть хотел помочь дочери, но заодно мечтал добраться до «попрыгунчиков» – этих универсальных ключей от порталов очень не хватало его контрабандно-подпространственному бизнесу. Ну а Плащу требовались возможности Носорога по трафику между Зонами для реализации своих планов…

Но все это, по мнению Эйнштейна, было мелочами и мышиной возней в сравнении с тем, что замыслил он. А затевал он не много и не мало: новый Исход. Таким звучным термином он называл попытку повторить свой давнишний трюк со сменой хозяев… Впрочем, новые хозяева не были такими уж новыми – шашни с китайской разведкой Эйнштейн крутил издавна, еще с хармонтских времен. Он всегда любил сидеть на двух стульях и не складывать все яйца в одну корзинку. Эйнштейн и меня пытался завлечь необозримыми перспективами и неограниченными средствами, что вскоре предоставят ему (нам, Питер, нам!).

А уж с новыми возможностями вытащить моих близняшек из хармонтского филиала клиники – не вопрос, пара пустяков. Кончился разговор тем, что я застрелил Эйнштейна. Не из патриотических соображений и не из нежелания потворствовать измене, нет… Исключительно по личным мотивам. Увлекшись, Илья сказал на пару фраз больше, чем стоило бы. Позволил мне понять, что первый, хармонтский Исход был организован им, равно как и погром, – иначе сталкеров и их детей никто не заставил бы бросить все и сорваться с места… Получалось, что, чей бы палец ни нажал на спуск, смерть моей матери на совести лысой гниды.

И я убил его.

Выстрелом в голову.

* * *

Похоже, китайцы действительно возлагали на Эйнштейна и его разработки большие надежды. Не успели высохнуть его кровь и мозги, большой неэстетичной кляксой выплеснувшиеся после выстрела на стену, – на меня развернулась самая натуральная охота. Преследователи (я назвал их «черными пантерами», по марке и цвету используемых машин) сели мне на хвост в Надино, в нашем разоренном и оскверненном семейном гнездышке.

После погони – эффектной, с пальбой и каскадерскими трюками – я добрался до питерской Зоны, рассчитывая там спрятаться и оторваться. Не получилось. Боевики (вполне европейской, кстати, внешности) оказались готовы к тамошним опасностям. Мне показалось, что познания их скорее теоретические, а полевой опыт минимален, тем не менее след они держали уверенно и в ловушках не погибали. Позже я сообразил: «пантер» наверняка натаскивали на тренажере Эйнштейна, на его знаменитой программе-имитаторе, еще в Хармонте проданной им китайской разведке. Он тогда навешал мне лапши на уши: дескать, ничего страшного, к моменту продажи программа безнадежно устарела, все реалии хармонтской Зоны изменились… А я, тупоголовый юноша, не сообразил, что на работоспособный движок можно наложить любые локации.

Убить меня преследователи не пытались, я им нужен был живым – кто лучше разберется с наследством покойного Эйнштейна, как не его заместитель?

«Пантеры» были близки к успеху – безоружный и выбившийся из сил Питер Пэн стал бы им легкой добычей. Повезло, сумел стряхнуть погоню с хвоста, переправившись на подручных средствах через Фонтанку. Затем повезло еще раз: я разыскал в Зоне отца, скрывавшегося там после сражения на Садовой. Он поделился со мной оружием и снаряжением, я поделился с ним информацией, и мы решили вместе двигаться в Хармонт, выручать Маришку и Аню: я был убежден, что решение об операции, избавляющей от аномальности, не должны принимать за близняшек Горгона и Носорог. Пусть, когда подрастут, сами решают, кем и как жить дальше…

Компанию нам составили несколько мутантов-звероидов, беглецов из Вивария, – небольшая их колония обосновалась на опустевшей Новой Голландии. Всемером мы добрались через самые непроходимые места Зоны до клиники Бехтерева – обошлось без потерь, хотя хватало и стрельбы, и взрывов, и прочих приключений, а под конец пути на хвост вновь сели «черные пантеры».

Мы рассчитывали, что найдем в Бехтеревке функционирующий портал, ведущий в Хармонт, – его наличие перед смертью убедительно обосновал покойный Эйнштейн. Ошибался он или врал, теперь уже не узнать. В любом случае портал не функционировал очень давно, и нам на выбор оставались два варианта: бесславно сдаться осадившим клинику «пантерам» или столь же бесславно погибнуть в схватке с ними.

Все карты смешал и все расклады спутал Красный Замок, внезапно и ниоткуда появившийся во дворе клиники. После моего первого и единственного визита в это загадочное здание остались не слишком приятные воспоминания, но выбора не было, и наша группа вошла в Замок через единственный вход. Вернее, единственный, если смотреть снаружи, внутри же обнаруживались еще три таких же хода, неведомо куда ведущие.

Я очень надеялся, что хотя бы один из тех ходов позволит попасть в Хармонт. И надежда оправдалась. Квартиранта, мутанта по прозвищу Безумный Шляпник, в Замке не было (и вообще никого не было), но осталось его послание: нарисованная на полу стрела с надписью «Хармонт» указывала на один из проходов… Вместо подписи красовалось изображение головного убора, из-за которого Шляпник получил свое прозвище.

Действительно его нарисовал Шляпник или нет, но указатель не обманул: мы и в самом деле очутились в Хармонте, аккурат посреди логова Носорога.

Билет оказался в один конец: едва мы покинули Замок, он исчез так же быстро, как и появился.

Дальнейшее известно: спонтанная перестрелка с ошарашенной охраной, склад-убежище и визит в качестве парламентера человека, давненько записанного мною в мертвецы.

Глава 3

Смертные грехи и их последствия

– Ты здорово постарел, Питер, – произнес Лопата. – Даже удивительно… Словно бы тридцать лет прошло, как мы не виделись, а не десять.

– А ты здорово потолстел, – в тон ответил я. – Словно бы давно променял тренажерный зал на фастфуд.

Он и впрямь изрядно раздался, камуфляжный китель с трудом сходится на погрузневшей фигуре… Лишь лицо осталось прежним – худощавым, волевым и даже симпатичным (если ничего не знать о послужном списке его обладателя).

Лопата волком посмотрел на меня и резко изменил тон.

– Вы убили моих людей. Троих. Еще пятеро ранены. Вы повредили товар – пулями и гранатой своей дурацкой.

– Твои люди первыми начали стрелять, – парировал я. – Мы всего лишь защищались. Но если сговоримся и разойдемся полюбовно – я готов компенсировать ущерб. В разумных пределах, конечно.

– Каждый на свой манер понимает разумные пределы… – задумчиво произнес Лопата. – У тебя наличка с собой? Или ты готов сделать перевод – сразу, у меня на глазах? Здесь есть выход в Сеть, если что.

Подловил… По натуре я не очень бережливый, тем более что способности технокинетика и близкое, на «ты» знакомство с банкоматами позволяет без проблем пополнять запас наличности… Короче, на единственном моем банковском счету может сейчас болтаться жалованье за последний месяц службы в Виварии, едва ли больше. А если порыться по всем карманам, найдется пара тысяч в российской валюте.

– О какой сумме идет речь? – деловито спросил я, ничем не выдавая плачевное состояние своих финансов.

Эрик задумчиво пожевал губами, будто суммируя убытки и суммы компенсаций сиротам и вдовам погибших. Потом огласил итог:

– На круг получается одиннадцать с половиной миллионов. В валюте нашего южного соседа, уж извини, она более устойчива… Потянешь?

Цифра меня не убила. Сразу, на месте, мне не заплатить и вдесятеро меньшие отступные… Даже в сто раз меньшие не заплатить. Но с небольшой отсрочкой – почему бы и нет?

Однако он как был, так и остался шестеркой при боссе. Суммы с шестью нулями для него предел жизненных мечтаний, на большее фантазии не хватает… Я, помнится, в своей попытке шантажировать Плаща замахнулся сразу на многие миллиарды. И пусть попытка не удалась, но размах был достоин Питера Пэна. А Лопата в сравнении со мной мелко плавает… Странно только, что цифру придумал отчего-то не круглую.

Мою идею насчет небольшой отсрочки он забраковал:

– Нет, Питер, так не пойдет… Большее, на что я согласен: ты останешься у меня погостить, а твой отец и твои друзья уйдут и вернутся с деньгами. Срок – сутки.

Размышлял я недолго… Что отец, об остальных и говорить нечего, за сутки деньги не добудет, понятно. Но смогут ли они без меня пробиться в «Клинику Св. Духа» и спасти близняшек? Хотя я сумею, наверное, присоединиться к ним еще до штурма – в одиночку, задействовав один из «попрыгунчиков», унести отсюда ноги будет куда проще.

Нет, не получится…

Без моих талантов аномала-технокинетика в клинике ничего не светит. А Лопата прекрасно знает, на что я способен с «попрыгунчиком» в руках, – и не позволит им воспользоваться.

Сразу отвергать его предложение я не стал. Решил выпытать кое-какую информацию… А то сунулись в Хармонт, не зная броду, теперь расхлебываем.

– Нью-Сити тоже накрыло расширившейся Зоной? – спросил я по-прежнему деловито.

– Почти полностью… Тебя что конкретно интересует?

– «Глобо-банк», – сказал я первое, что пришло в голову. – Ячейки их депозитария.

– Забудь… Нет ни ячеек, ни депозитария. Там теперь трещина, провал в полсотни ярдов шириной и столько же глубиной, на дне какая-то ядовитая мерзость клокочет, булькает. Длинная трещина, до самой Кинг-роуд тянется…

– Ишь ты… «Клинику Святого Духа» та трещина случайно не зацепила?

– Да ты все тут позабыл… Клинику-то в бывшем больничном городке по…

Он осекся буквально на полуслове. Сообразил, что выдает информацию, ранее мне неизвестную… Поздно сообразил, всегда был туповатым – идеальный исполнитель, не более того.

– Ты с темы не сворачивай, Питер. Готов заплатить?

– Готов. Но не деньгами. И не тебе. Носорогу. У меня есть кое-что, в чем он очень нуждается. Что с лихвой покроет нанесенный ущерб. Но разговаривать я буду только с Носорогом.

– С господином Рихтером, называй его так, – поправил Лопата.

– Пусть с Рихтером, мне без разницы… Могу и тебя повысить в звании с Лопаты до Экскаватора, – выдал Питер Пэн фирменную шутку юмора.

Лопата посмотрел так, будто прикидывал: сумеет или нет в одиночку и без оружия начистить мне рыло? – и решил, что не сумеет. Правильно решил, куда уж тебе, разжиревшему на кабинетной работе.

Я не блефовал. Носорог всегда казался мне человеком, с которым можно договориться. И на определенных условиях я был готов отдать ему «попрыгунчики» – если смогу убедить отложить операцию над близняшками.

– Господина Рихтера сейчас нет в Хармонте, – произнес Лопата, старательно сдерживая эмоции. – А наш вопрос лежит полностью в пределах моей компетенции, тревожить босса нет нужды. Так что договариваться придется со мной, хочешь ты того или нет, Питер.

– А ты извести господина Рихтера, извести… Возможно, у него окажется другое мнение.

– Зачем? Сюда сейчас движется реактивная установка на гусеничном ходу. Таскать тяжелую технику через Зону не так просто, но через час прибудет… И я поджарю этот склад вместе с вами, если ты не передумаешь и мы не договоримся.

– А Носо… в смысле, господин Рихтер не поджарит твои яйца, когда узнает, чьими стараниями отец его внучек превратился в подгоревший лангет?

– А от кого он узнает? Я ему не скажу, ты тоже, а для остальных моих людей вы безымянные диверсанты… В общем, у вас час на раздумья. А я пойду, пожалуй.

– Никуда ты не пойдешь, дружище, – сказал я ласково, преградив ему путь. – Останешься с нами. Сгорим вместе, обнявшись, как братья. И не делай зверское лицо, хорошо? Мы обещали, что тебя не тронем. Но не обещали, что выпустим.

А вот так… В наших играх правил не существует.

* * *

Лопата берется за воротник – словно задыхается, словно ему не хватает воздуха. И резким движением разрывает китель, оторванные пуговицы прыгают по бетонному полу.

Я вижу, что был несправедлив: он не растолстел, просто носит своеобразное белье, нечто вроде небольшого спасательного жилета… Но предназначена эта деталь туалета отнюдь не для спасения, скорее наоборот.

– Здесь почти сорок фунтов пластида, – немедленно подтверждает Лопата мои подозрения. – Погибнем вместе, раз настаиваешь. Взрыватель настроен по правилу «мертвой руки», и ничего электрического в нем нет, так что не мечтай выкинуть какой-нибудь свой трюк. Ну что, помолимся напоследок? Или ты атеист?

Смотрю ему в глаза и понимаю: не берет на испуг, на самом деле готов устроить большой бабах… Как-то не вяжется такая готовность с алчным желанием урвать за спиной босса миллионы, но разбираться с потемками чужой души мне некогда.

– Давай отыграем назад, а? – предлагаю я миролюбиво. – Ты иди, иди, а мы посидим тут часок, подумаем над твоим предложением…

Я делаю пару шагов в сторону, освобождая путь к выходу. Лопата не спешит им воспользоваться. Он размышляет. Он, блин, всерьез прикидывает, не поднять ли на воздух склад со всеми нами!

Эмоции теперь Эрик не скрывает, все отражается на лице… Эмоция, по большому счету, одна: лютая ненависть. За что же ты так меня не любишь? За несколько поврежденных ящиков с товаром?

Он наконец решает пожить еще и шагает к воротам. Не доходит, оборачивается, говорит мне:

– Если решите вопрос с деньгами, то уйдете с объекта спокойно. Но потом, Пэн, я тебя отыщу и пристрелю.

– За что?

Мне и в самом деле интересно.

– За то, что ты трахал женщину, которую я любил. За то, что от твоих искореженных Зоной сперматозоидов она родила двух гребаных уродок!

Я дергаюсь в его сторону. Отец хватает за плечо, не пускает. Лопата выходит наружу, уже за воротами оборачивается и добавляет:

– Хотя как знать… Ты делал своим мартышкам ДНК-тест, проверял отцовство? Нет? Сделай, сделай… Если что – обращайся за алиментами.

А вот это удар ниже пояса… Ровнехонько в пах. Сколько раз я сравнивал свое отражение в зеркале с милыми мордашками Марины и Ани, утешая себя, что удались в маму…

С ревом я бросаюсь за Лопатой, выдергивая на ходу «стечкин». Отец вновь пытается остановить, но проще остановить танк, схватив за гусеницу. Плевать на взрывчатку, прикончу гниду, и будь что будет.

Стрелять не в кого. На площадке перед воротами склада удаляющегося Лопаты нет. Юркнул в сторону, вдоль стены.

Секундным моим промедлением пользуется отец, обрушивается сбоку, мы оба валимся. Я ору на него, сам не понимая, что пытаюсь сказать… Что-то громкое и истеричное.

Он вопит в ответ, тоже не сдерживая свою иерихонскую трубу. Слова с трудом, но доходят.

– Они твои дочери!!! Твои!!! Я делал этот сраный тест, сам заказал!!! Они твои дочери и мои внучки!!!

Красный туман перед глазами медленно и неохотно рассеивается.

Отец говорит чуть спокойнее:

– Он провоцировал тебя! Выход наверняка под прицелом снайперов! Ты бы выскочил, и в тебе насверлили бы дырок!

Может, и так… Но в словах и эмоциях Лопаты сомневаться не приходится… Такое не подделаешь.

– Не исключено, что и взрывчатки на нем не было, блефовал… – говорит отец уже совсем спокойно. – Может, его шахидский пояс – муляж… За пять минут такой не сделаешь, а готовить заранее – зачем?

– Какая разница… – уныло отвечаю я. – Подтащит свою установку и всех нас тут похоронит. Саданет термобарическим и устроит братскую могилу.

– Едва ли…

– Э?

– За тебя живого обещана вчетверо большая награда, чем за мертвого. Пули снайперов, причем по конечностям, – вот чего следует ждать и опасаться.

– А-а-а… Награда… Точных цифр не помнишь?

Он называет суммы: и те, на которые расщедрилась бывшая родина, и те, что посулили соседи (их спецназовцы тоже были в лагере у реки, где я мстил за смерть матери).

Я складываю цифры, перевожу по курсу и без особого удивления получаю одиннадцать с небольшим миллионов… Вот оно что… Лопата не собирался и не собирается меня отпускать. Но очень хотел бы расправиться со мной собственноручно, без гуманного здешнего правосудия, смертную казнь не практикующего. А чтобы заодно не терять в деньгах, решил вытянуть обещанную Фемидой сумму из меня.

Да, в любопытный коктейль смешались в душе Лопаты жажда наживы с жаждой мести.

* * *

Пока я занимаюсь арифметическими экзерсисами и анализом душевных порывов Эрика Медрилла, на складе происходит кое-что любопытное…

Сначала мои подошвы ощущают легчайшую вибрацию. Потом нечто странное творится с забетонированным полом. Он приходит в движение на небольшой площади, в круге диаметром около двух футов… Тьфу, сам не заметил, как перешел на местные меры длины, поболтав на английском с Лопатой… Короче, диаметр круга немногим более полуметра. Частицы бетона в нем обретают непонятную подвижность, приходят в движение, затем осыпаются куда-то. Обнажается металлическая арматурная сетка, а под ней – ведущий вниз провал и припорошенный серым Жукер.

Через пару минут мы слушаем рассказ нашего жукоглазика, извлеченного наверх и отчищенного от бетонной пыли. Вернее, «слушаем» – это сказано фигурально, наши уши в процессе не задействованы.

Человеческого в Жукере мало. Человеческим, по большому счету, можно признать лишь сознание да еще факт рождения от родителей-людей. А так любой зоолог, не сомневаясь ни секунды, запишет упакованное в хитиновую броню существо в класс насекомых.

Нашу речь насекомообразный мутант слышит плохо, ушей в нашем понимании у него нет, зато он очень хорошо воспринимает вибрации всей поверхностью тела. Обычно делу помогала небольшая коробочка, крепившаяся к панцирю и преобразовывавшая нашу речь в нечто, более понятное Жукеру. Но в сегодняшних его подземных скитаниях коробочка-транслятор утратилась, а запасной не нашлось.

Свои же мысли Жукер выражает при помощи длинных гибких усиков-антенн, для них в Виварии разработали слоговую азбуку наподобие языка глухонемых… В нашем путешествии по питерской Зоне Жукер пострадал, одна из антенн обломилась, но на связности его речи это никак не отразилось, усики движутся синхронно. А при следующей линьке утраченная деталь жукообразного организма восстановится.

Общение наше сейчас происходит довольно заковыристым способом. Жукер рассказывает, энергично двигая усиками, я перевожу для отца, жучиным языком не владеющего. А мои вопросы Жукеру переводит, положив лапу на его головогрудь, Лия-Тигренок, отозванная с поста у черного хода. С механикой последнего процесса я не знаком, его придумали и опробовали в Виварии уже после эвакуации. Не знаю даже, механические колебания транслирует Лия или легчайшие электроимпульсы… Мои способности не позволяют определять слабенькие токи человеческого организма и воздействовать на них.

Выясняется: когда началась стрельба, Жукер спрятался от нее под лентой транспортера. Укрытие было ненадежным, лента от шальных пуль защитить не могла, к тому же отыскали бы охранники Жукера по окончании суматохи очень быстро.

Пробиться к складу, как остальные, медлительный и неуклюжий Жукер не надеялся. И использовал для спасения свое главное аномальное свойство.

Состоит оно в том, что жукообразный мутант меняет вязкость среды перед собой. Меняет настолько, что грунт, даже окаменевший и слежавшийся, размягчается, приобретает свойство, именуемое сверхтекучестью, – то самое свойство, из-за которого гибнут люди в зыбучих песках.

Жукер в образовавшейся его трудами сверхтекучей почве не гибнет, не тонет… Он в ней перемещается, как подводная лодка. Вернее, в нашем случае – как подземная. Грунт за ним смыкается, сверхтекучесть теряет, но прежним спрессованным монолитом быть перестает…

Уникальное виброполе, размягчающее любую сыпучую породу, генерируют твердые щитки-пластинки, которыми покрыто всё тело. Кроме того, наружный хитиновый скелет защищает Жукера от давления почвы на глубине.

В общем, человекожук заглубился и начал рыть ход в направлении склада, а позже скорректировал траекторию, ориентируясь на колебания, передававшиеся почве от наших передвижений здесь, внутри. И не промахнулся, поднялся наверх буквально у нас под ногами. Вот и все…

Все, да не все. Оказывается, в своем подземном путешествии Жукер обнаружил обширную и протяженную пустоту. Проще говоря, туннель. Или подземный ход. Однажды в своих горнопроходческих работах он уже разрушил свод туннеля под Садовой, сверзился туда, заполучил контузию… Так что теперь работает с осторожностью, тщательно сканируя породы перед собой, чтобы снова куда-нибудь не свалиться. И уверен: никакой ошибки нет. Самый настоящий туннель.

Возможно, в мальчишеские годы я был не столь уж наблюдательным. Или подземные коммуникации проложены здесь уже в новейшие времена? Либо Жукер натолкнулся на старую штольню… Шахты в районе Хармонта когда-то были, но пласты оказались скудные и иссякли в такие давние времена, что никто уже толком не помнит, что здесь добывали.

Дежавю, притихшее во время переговоров, охватывает меня с новой силой. Туннель… и мы по нему отсюда уйдем… а на выходе меня встретит Горгона… почему бы и нет, по последним данным, она околачивается где-то поблизости от владений своего папаши…

Спохватываюсь и замечаю, что пауза затянулась, все вопросительно смотрят на меня. А время-то тикает, и час, отпущенный нам Лопатой, истечет очень быстро.

– Проложи ход к этому туннелю, – командую я Жукеру. – Только чистый, чтобы все смогли пролезть.

Потом вспоминаю, что «бомбарда» Жукера сейчас бесполезна, ему теперь пару недель надо восстанавливать запас активных веществ для нее, все израсходовал на Неве, во время нашего эпического бегства от «черных пантер». И вношу коррективу:

– Прокопай наклонно, по прямой, без изгибов. Чтобы вся размельченная порода ушла вниз.

Тигренок переводит, не глядя на меня, уставившись куда-то в угол.

* * *

Я всегда считал, что времена религиозных расколов, ересей и войн за веру давно и безвозвратно миновали, по крайней мере в нашем цивилизованном обществе. Церкви, религии и секты борются, конечно, но бескровно и лишь за кошельки верующих. Без аутодафе и крестовых походов.

Считал – и прозевал ересь, зародившуюся в нашем коллективе, созревшую и вылившуюся в религиозный раскол.

Дело в том, что в колонии мутантов, обосновавшейся на Новой Голландии, возникло нечто вроде доморощенной религии.

Доктрины своего вероучения звероиды мне не сообщали, в мессах и прочих обрядах участвовать не приглашали и вообще никак на свободу моей совести не покушались. Но я знал, что Хармонт в той религии – потерянный Эдем, земля обетованная с молочными реками и кисельными берегами…

Неудивительно. До наших дней в Виварии дожили лишь трое или четверо «детей сталкеров», бежавших из Хармонта, – из самых младших, мало что запомнивших по малолетству. А ранние детские воспоминания всегда окрашены в розовый цвет.

Попасть в Хармонтский Рай, как растолковал мне Сэмми-Волдырь, лидер мутантской колонии, можно лишь после смерти, да и то при условии жесткого соблюдения ряда заповедей.

Когда на Новую Голландию заявился Питер Пэн и предложил попасть в Эдем напрямую и при жизни, недостатка в добровольцах не было. Желающих нашлось больше, чем нужно, пришлось отбирать кандидатов на конкурсной основе…

Сложилось все удачно, но у этой медали имелась и оборотная сторона. Проявилась она именно сейчас: ну, вот мы в Хармонте, в Эдеме – и где молочные реки? Кисельные берега где? Ничего даже отдаленно похожего, и херувимы с серафимами какие-то не благостные, так и норовят нашпиговать свинцом… И наступил кризис религиозного сознания. До чего же не вовремя.

По прибытии, когда нас активно пытались подстрелить, звероидам было не до того. Но едва они оказались на складе, в относительной безопасности, в головах у них зародились нехорошие мысли… А я этот процесс упустил на самотек, занятый своими проблемами, и столкнулся уже с его результатами.

Отец к тому времени отлучился – ушел на дальний конец склада сменить на посту Нага-Каа и заодно заблокировать дверь, намертво прихватить ее петли термитом: надо выгадать какое-то время для отступления, соваться с погоней на хвосте в подземный ход, непонятно куда ведущий, рискованно.

И я остался наедине с четырьмя религиозно озабоченными типами.

Из них лишь Тигренок, как выяснилось, была готова последовать со мной под землю. Она разлад между действительностью и религиозными догмами истолковала так: мы не в Эдеме, лишь в его преддверии, – надо пробиваться в Зону настоящую, исконную, туда, где на берегах реки Нижней стоят леса, полные вкусной дичи…

Совсем иное мнение сложилось у Зайки-Муры. Живыми мы в Эдем не попадем, нечего и пытаться, – груз грехов не пустит. И привратники Рая, открыв стрельбу, не желали зла: напротив, старались помочь, избавить от пропитанных грехом телесных оболочек, открыть дорогу душам в блаженную Вечность. Так что лезть под землю нам никак нельзя, поскольку не в Рай, а вовсе даже в противоположное учреждение ведут подземные пути. Нам надлежит широко распахнуть ворота и смело шагнуть навстречу свинцу и жизни вечной… Наг-Каа шагать не умел ввиду своих анатомических особенностей, но без колебаний примкнул к ереси зайко-муризма.

Тигренок, напротив, немедленно атаковала новую доктрину. Пока словесно, но шерсть на ее загривке поднялась, когти-кинжалы выползли из подушек – того и гляди полетят клочки по закоулочкам.

Дракула – он уже относительно оклемался, встал на ноги, но был очень слаб – к доводам и своей подружки, и Лии остался глух. Он занял отдельную позицию, в корне оппортунистическую. Ему нестерпимо хотелось жрать: организм, истощенный регенерацией, настойчиво требовал калорий. Не подкрепившись, дескать, он не готов отправляться ни в Рай, ни в Ад, ни в подземный ход, ни в «Клинику Св. Духа»… И требует, чтобы проблему немедленно решили. Каким способом, ему без разницы.

Лишь трудяга Жукер в религиозных прениях не участвовал. Прокладывал нам путь к свободе. Но если я не приму срочных мер, путем этим двинется группа в весьма усеченном составе.

* * *

Набиравшую силу религиозную полемику следовало потушить немедленно. И я шагнул к пожарному щиту, снял с него лом… Спорщики тут же притихли, испуганно сжались. Знать, не до конца позабыли те времена, когда квартировали в камерах Бутылки, а не в апартаментах персонала Вивария. Я тогда среди прочего отвечал за дисциплину среди подопытных. И даже самые строптивые ходили у меня по струнке.

Пугались звероиды зря. Лом я всего лишь вручил Дракуле и кивнул на штабель ящиков:

– Займись. Поищи что-нибудь съедобное.

Едва ли «Амстел-Биг-Трейдинг, Инкорпорейтед» занимается контрабандой продуктов питания, мне всего лишь хотелось чем-то отвлечь Дракулу и не слышать его голодное нытье.

Перед остальной троицей я произнес небольшую речь. Даже небольшую проповедь, так точнее. Подпустил патетики, пафоса и библейских оборотов, что застряли в голове еще со школы, с уроков религиозного воспитания (хотя во времена торжества толерантности и мультикультурализма нас пичкали священными текстами всех подряд религий до пастафарианства включительно). Аккомпанемент мне обеспечил Дракула, шумно вскрывавший ломом ящики.

– Вы позволили себе усомниться, маловеры! – громыхал на весь склад голос Питера Пэна. – У вас не осталось веры даже с горчичное зерно, той веры, что двигает горы по слову человеческому! А каждому воздается лишь по вере его, запомните и знайте!

Стук лома за моей спиной сменился непонятным грохотом.

Я обернулся. Дракула расковырял оболочку ящика, и наружу посыпались камни, зеленые необработанные обломки разных форм и размеров. Нефрит? Малахит? Жадеит? Какая разница…

– Взгляните на брата нашего Дракулу! Не верил он, что найдет искомое, не верил и сомневался, – и посланы ему по вере его несъедобные камни! Уверуй, Дракула, отбрось сомнения, и вера твоя чудеса сотворит, не даст пропасть и погибнуть!

Уверовал он или нет, но весьма активно принялся долбить следующий ящик. Однако искомого и там не обрел. На новый грохот выпадающих камней я даже не обернулся. Я как раз, попинав немного маловеров за смертный грех уныния, теперь попрекал их другим грехом – клятвопреступлением. Обещали спасти двух юных и безвинных отроковиц из сетей диавольских, а? Спасли? Нет? Так какой же вам, на хрен, Рай с Эдемом после этого? Хоть под пули подставьтесь, хоть в землю заройтесь – не видать вам блаженства райского!

Тут меня прервал громкий вопль Дракулы. А когда он вопит во всю глотку, ревуны и сирены отдыхают.

Оказывается, наш чешуйчатый друг успел раскурочить еще один ящик из того же штабеля. Внутри оказались не камни – металлические емкости, но то консервные банки рекордных размеров, не то крохотные бочонки.

На емкостях красовались аляповатые и безграмотные надписи «Kaviar of Sibir». Пока я изумлялся особенностям правописания по методу «Пишем как слышим», Дракула торопливо вытащил не то банку, не то бочоночек, без усилия проткнул когтем, сдавил… Надпись, хоть и сочинил ее отпетый двоечник, не соврала: наружу поползла струйка черной икры. Дракула не растерялся и тотчас же подставил под струйку распахнутую пасть.

Понятно… Плоды нелегального промысла енисейских или байкальских осетров. Видимо, хранятся здесь товары из сибирской Зоны. Тогда зеленый минерал наверняка жадеит, запасы российского малахита давненько исчерпаны.

Однако пример самый подходящий для закругления моей речи.

– Воззрите! – вновь загромыхал торжествующий голос Питера Пэна. – Воззрите и уверуйте, как брат наш Дракула, – ибо уверовал, и послано ему было, что просил! Уверуйте и вы и не забывайте обещанное вами – и все преграды падут, и откроется путь светлый и чистый к вечной жизни в земле обетованной!

Мимика у Дракула своеобразная, но я к ней привык и видел: морда его отражает неземное блаженство. Мутант энергично кивал измазанной в икре башкой, подтверждая мои слова: да, дескать, уверовал – и вот вам результат!

Кажется, подействовало. Звероиды таращились на меня, как на сошедшего с небес… не знаю уж, кто в их религии за главного, в своей речи я тактично обходил этот вопрос.

– Ну, ты, Петя, и выдал… – негромко произнес вернувшийся отец, и я не понял, одобряет он мой спич или осуждает.

– Жизнь заставила, – сказал я и сменил тему: – Ты пробовал когда-нибудь черную икру?

– Случалось… Давно… В России легальный промысел осетровых много лет как запрещен.

– Ну а я впервые попробую. Жаль, хлеба и масла нет, бутерброд не соорудить. Придется попросту, ложкой. Налетайте! – повысил я голос, обращаясь к остальным. – Подкрепляйтесь, силы скоро понадобятся!

Глава 4

Повесть о разлученных близнецах

Это был не туннель и не штольня – к созданию подземного хода никто из людей руку не прикладывал. Едва ли люди вообще существовали на свете, когда он возник.

Обладающие разумом строители никогда бы не стали увеличивать объем работ, прокладывая путь по такой замысловатой, со множеством изгибов траектории. И едва ли оставили бы столько выступов скальной породы, затруднявших наш путь и заставлявших протискиваться то бочком, то на четвереньках, один лишь Наг передвигался легко и уверенно, словно был рожден для жизни в узких подземельях.

Скорее всего горнопроходческие работы здесь выполнили подземные воды. Поток с тех давних времен иссяк, но не до конца – под ногами у нас журчал крохотный, едва заметный ручеек. Мы двигались вниз по течению, я прикинул, что приблизительно в том направлении находится бывший больничный городок, а ныне хармонтский филиал «Клиники Св. Духа».

Но русло подземного ручья все сильнее забирало вправо. После часа пути стало ясно: теперь мы движемся почти под прямым углом к первоначальному направлению. Но выбора нет и нет никаких боковых ответвлений, куда можно свернуть. И еще один момент начал тревожить: ход постоянно понижался. Все правильно, воды вверх не текут, но путешествие к центру Земли в мои планы не входило, как-то и когда-то надо выбираться на поверхность…

Позади, в отдалении, грохнуло. Ага, бойцы Лопаты добрались до пещеры и напоролись на растяжку, установленную отцом. Ход, ведущий из склада, мы кое-как замаскировали тележкой-штабелером с установленным на ней ящиком, но не сильно надеялись на маскировку.

– Ты заложил там большой заряд? – спрашиваю у отца.

– Не особенно… Одна шашка ТП-200.

– Маловато… Ход не завалит, своды здесь прочные.

– Нечем было толком заминировать… Почти все истратили на подрыв Царскосельского моста.

– Сейчас совсем ничего не осталось?

Я знаю, как мой запасливый папаша любит прибедняться. И никогда не поверю, что у него совсем уж ничего не осталось, не такой он человек.

– Ну-у-у… – неопределенно тянет в ответ Максим свет Кириллович.

– Поставь еще один заряд. Здесь, в каком-нибудь узком месте.

– Петя, у меня действительно остались кошкины слезы… Набить в замок и вскрыть дверь, на большее не хватит.

– Все равно минируй… Не помешает. Бабахнет – будем знать, как далеко погоня, сколько у нас форы.

Отец тяжело вздыхает и скидывает с плеча лямку рюкзака. Мы идем замыкающими, и я свистом подаю условный сигнал остальным: пятиминутный привал.

– Готово, – сообщает отец недолгое время спустя. – Растяжку поставил фальшивую, без заряда, они сейчас идут настороже, присматриваются. А чуть дальше настоящая мина, с датчиком движения. Но теперь взрывчатку истратил в самом деле последнюю.

В свете фонаря вижу, как он внимательно уставился на меня: понял ли отпрыск, что это значит? Да понял я, понял… Если в ближайшее время не найдем путь наверх и погоня не отстанет, чтобы задержать ее, придется тратить бойцов. По одному. Оставляя в удобных для обороны узких местах с оружием и запасом патронов.

Остается лишь надеяться, что выход на поверхность есть и мы его отыщем.

* * *

– Рех-х-х-х-ха, – докладывает Наг-Каа со своей бесподобной дикцией. – Там тешш-ш-ш-ш-шет рех-х-х-х-ха. И ш-ш-шумит.

– Какая еще река? – недоумеваю я.

– Ш-ш-ш-шамая наш-ш-ш-штояш-ш-ш-шая.

В мертвой тишине подземелья нам послышались впереди какие-то едва различимые звуки, и я отправил Нага на разведку. Для такой миссии он, способный проползти в любую щель, подходил лучше всех. И вот с каким известием змеевидный мутант вернулся.

Река, значит… В общем, логично. Наш ручеек должен был куда-то впадать, не в подземную реку, так в подземное озеро. Стать притоком городской ливневой канализации ему уже не суждено, мы находимся уровнем ниже.

Но что за река? Я знал, что в мегаполисах зачастую малые реки, отравленные сточными водами, убирают с глаз долой, опускают под землю. Но в Хармонте… нет, ничего подобного не вспоминалось.

Разберемся… Лишь бы найденная Нагом река не заполняла полностью свое русло. Заплыв в подземных водах, тем более под Зоной, не вдохновляет. Хотя до сих пор никаких проявлений Зоны нам под землей не встретилось. Вообще ничего аномального. Странно, под питерской Зоной такого добра в избытке, но нам сейчас лишь на руку.

Опасался я напрасно. Новая пещера оказалась в разы шире и выше прежней, река текла почти по ее центру, занимая примерно треть ширины. Текла в низких берегах, вполне проходимых для нашего отряда.

Так себе река, не Волга и не Миссури. Скорее речонка… И я вдруг сообразил, как эта речка могла называться в своей прежней, надземной жизни.

Trout-Creek, иначе говоря, Форелевый ручей. Для ручья поток был, по моим понятиям, великоват, а форель в нем, по рассказам старожилов, действительно водилась, в верховьях до сих пор водится. Речка эта в давние времена протекала через территорию будущей Зоны и впадала в Нижнюю далеко за ее пределами. После Посещения перестала впадать. Русло в среднем и нижнем течении резко обмелело, рыбу ловили руками в оставшихся лужах, потом и они высохли. Позже выяснилось, что в Зоне река уходит под землю, в провал, исследовать который никто не рискнул. А Питер Пэн со товарищи теперь, значит, сподобился…

Вниз или вверх по течению нам двинуться? Вверх, однозначно. Пора бы уж выбираться наружу, владения Носорога остались далеко позади.

Не факт, что наш берег и дальше будет так удобен для ходьбы. Возможно, что потребуется переправляться, на вид река не особенно глубокая, переходимая вброд.

Пытаюсь осветить фонарем дальний берег, посмотреть, что там. Без успеха. Обычная история: Зона, как энергетический вампир, очень быстро «осушает» любые источники энергии.

Хочу попросить у отца его фонарь, свежий, пока не задействованный в нашем подземном походе. И в этот миг с того берега доносится спокойный голос:

– Привет, Питер! Не ждал, что ты сюда доберешься.

Голос кажется знакомым, но совершенно здесь неуместным.

* * *

В отличие от прочих хармонтских аномалов семейство Хогбенсов ни к сталкерам, ни к их детям отношения не имело.

Они просто здесь жили. Всегда, с незапамятных времен. Не стану утверждать, что прибыли они в Новый Свет раньше пассажиров «Мейфлауэра», но первые поселенцы, основавшие факторию в долине реки Нижней, уже застали живущих здесь Хогбенсов.

Семейство было большое, настоящий клан, впоследствии распочковавшийся на два. Но мне (и моему отцу, и деду) довелось знать лишь Хогбенсов-с-холма.

Хогбенсы-с-реки, жившие в тридцати милях южнее, куда-то исчезли еще на заре позапрошлого века: просто взяли и все бесследно испарились, оставив дом и хозяйство в полной неприкосновенности.

Холм Хогбенсов угодил в Зону – оказался возле самой ее границы, но все же внутри Периметра. Разумеется, военные пытались их выселить. Разумеется, не получилось. Хогбенсы как облюбовали свой холм несколько веков назад, так и будут жить на нем, пока самим не надоест.

Огромный, уродливый, обросший неимоверным множеством пристроек дом-лабиринт на вершине холма был лишь видимой и малой частью владений Хогбенсов. Под холмом имелся лабиринт куда более обширный и запутанный, протянувшийся, по слухам, на многие-многие мили. Про Хогбенсов вообще ходило много слухов…

Однако Сэмуэл «Волдырь» Хогбенс с младенчества рос не в семейном гнезде – в «детском саду» под присмотром Элайи Эбенштейна. Некоторые свойства малыша Сэмми показались чересчур экзотичными даже его родителям, личностям далеко не заурядным.

Сэмми (предположительно) аномал-ультразвуковик с очень широкими возможностями, – живой локатор, живой звуковой лазер. Обладает звуковой сверхчувствительностью: посылать специальные звуковые сигналы, как у сонара, ему не обязательно, достаточно собственного биения сердца, которое к нему же и возвращается в отраженном виде, принимается (предположительно всей поверхностью черепа) и преобразуется в зрительные образы. В мозгу рождается достаточно четкая картина окружающего мира.

Все это, повторюсь, предположительно. Абсолютно умозрительная теория Эйнштейна. Прямому и непосредственному изучению Волдырь недоступен. Все приборы, пытающиеся «заглянуть» ему внутрь, сгорают мгновенно. И те, что пытаются снять параметры внешними датчиками – электрокардиографы, электроэнцефалографы и т. д., – сгорают тоже.

В свое время Эйнштейн, крайне раздраженный поломками дорогостоящей аппаратуры, недрогнувшей рукой вписал Сэмми Хогбенсу в карточку аномала маркировку «Волдырь». А в графе «тотем» накорябал слово, каким выражаться в приличном обществе не принято. Впоследствии нехорошее слово заменили четырьмя вопросительными знаками, но Волдырем Волдырь так и остался, больно уж подходило это прозвище к его бугристому мягкому черепу…

А еще Сэмми отличался необыкновенно ранним и бурным умственным развитием, он был умнее всех мутантов «детского сада», вместе взятых. А в России стал умнее не только всех мутантов Вивария. На сотрудников, вздумавших померяться с Волдырем интеллектом, я бы ставку делать не стал…

Он в совершенстве знал несколько языков, освоив их самоучкой. Он запоем читал книги из нашей техбиблиотеки, и не какой-нибудь научпоп, а серьезные пособия для профессионалов, причем из самых разных, не пересекающихся областей знания. Он обыгрывал в шахматы Эйнштейна (а тот, пожелав сделать карьеру шахматиста, смог бы выступать на турнирах гроссмейстерского уровня).

И спроси меня, я бы затруднился ответить, кто кого на самом деле изучает: мы Сэмми Хогбенса или он нас.

Так что не стоит удивляться, что после эвакуации Новой Голландии именно Волдырь оказался во главе колонии беглых мутантов, поселившихся в опустевшем Виварии.

Удивляться, даже изумляться стоило другому: каким ветром его занесло сюда, на берег ушедшего под землю Форелевого ручья?

* * *

Ошибиться в свете фонаря со свежей батареей было невозможно: он, Сэмми. Второго такого нигде не отыщешь… Тщедушное тельце ребенка и огромная голова, лишенная малейшего следа растительности. Стоит, уставился на нас пустыми глазницами, покрытыми гладкой белесой кожей.

Глаз в нашем понимании у Волдыря нет вообще. И тем не менее он наверняка прекрасно «разглядел» нашу группу первым, без помощи фонаря. Его ультразвуковое «зрение» в свете не нуждается.

И отец, и звероиды изумлены не меньше моего. Немая сцена затягивается, становится неловкой.

– Привет, Сэмми! – нарушаю я наконец молчание. – Давно вернулся в родные пенаты?

Надо полагать, мрачные пророчества Волдыря сбылись, и колония на Новой Голландии уничтожена. Слишком много оставалось на законсервированной базе ценных припасов, чтобы ее могли надеяться удержать два десятка мутантов. Но как, лопни моя печень, Сэмми Хогбенс умудрился нас опередить?! Знал короткий путь в Хармонт – и ни словом не обмолвился, отпустил нас в полное опасностей путешествие?!

– Сэмми-то я Сэмми, да не тот, кого ты знал, Питер, – доносится с того берега. – И никогда не уезжал из этих мест.

Разумеется, я ему не верю. И не понимаю, зачем Волдырь затеял эту глупую игру.

– Тогда ты, наверное, победитель конкурса двойников? Отличный грим, поздравляю.

– Хорошая попытка, но мимо… Есть другие варианты?

Издевается, прыщ на ножках… Шутки шутит. И тут я соображаю, что разговор наш идет на английском, хотя в последние годы общались мы с Волдырем исключительно по-русски. Мелочь, конечно, никак не доказывающая, что перед нами другая личность.

– Кончай горбатого лепить, Сэмми, – говорю я, возвращаясь к языку родных берез.

Он молчит несколько секунд, потом отвечает, по-прежнему мовой Шекспира:

– Русский я понимаю, но некоторые идиомы меня затрудняют. Если это действительно, как я подозреваю, обвинение во лжи, то просто посмотри на мои руки, Питер.

Он поднимает свои кукольные ручонки, вытягивает ладонями к нам. Я вглядываюсь: на ладонях по шесть пальцев.

Шестые – коротенькие, рудиментарные, абсолютно не функциональные – нелепо торчат наособицу, ближе к запястью.

Да, именно с такими ручками принесли в «детский сад» младенца Сэмми. Но Эйнштейн решил, что это атавизм, вроде прибылого пальца у собак, и будет в жизни только мешать. Небольшая операция – и руки Волдыря приобрели почти нормальный вид.

Приходится признать: действительно не наш Сэмми.

– Вы братья-близнецы? – высказываю новую догадку, уже всерьез.

Не богатую же фантазию проявили Хогбенсы-старшие при выборе имен для двойни.

– В точку! – подтверждает шестипалый Сэмми. – И братья, и близнецы, но не только…

Его последняя фраза вызывает желание задавать новые вопросы. Но по следу со своими головорезами идет Лопата, одержимый нехорошими намерениями касательно моей персоны. И с каждой минутой дистанция сокращается.

– Ты можешь вывести нас на поверхность, Сэмми?

– Не вопрос.

– Тогда нам надо как-то к тебе переправиться… Здесь можно перейти вброд, а?

– Можно. Но не советую.

– ???

– Червяги. Они питаются любой органикой, но живое мясо для них – деликатес. Как для людей та икра, что трескает твой приятель.

Дракула действительно воспользовался короткой заминкой, вытащил из рюкзака початый бочоночек икры и приложился к нему. Я не обращаю внимания на нарушение дисциплины, я вспоминаю «Сметанку» и вечер ностальгических воспоминаний пополам с безудержным враньем. Червяги… Сам придумал новых монстров, будто мало их в моей жизни встречалось, – и накликал, и притянул…

Разумеется, Сэмми-второй сказал иначе: «longworms», но для себя я перевел как «червяги».

– Но все-таки неплохо бы воссоединиться, – возвращаюсь я к актуальному вопросу. – Или двинемся по разным берегам, параллельными курсами?

– Сейчас я к вам переберусь, – говорит Шестипалый, не раскрывая деталей переправы.

* * *

Оказалось, что у Сэмми есть лодка. Большая, но весьма странных пропорций. Напоминала она не то громадный вытянутый поднос, не то крышку от великанского гроба. Короче говоря, была плоской, не заострялась к носу и корме, неотличимым друг от друга. И обладала такими низкими бортами, что плавать могла лишь под землей, при полном безветрии, – наверху самые слабые волны пустили бы лоханку ко дну.

Лодка приплыла по течению – очевидно, Сэмми-второй был здесь не один, но другие представители семейства Хогбенсов, сплавившие к нам это чудо, на глаза не показывались.

Шестипалый с ловкостью, неожиданной в тщедушном тельце на коротеньких кривых ножках, запрыгнул на борт. Инерция его прыжка направила ладью к нашему берегу, и я только тогда сообразил, что ни весел, ни иного движителя на ней нет.

Казалось, что инерции не хватит, и плоскодонка вместе с Сэмми уплывет сейчас вниз по течению. Но нет, отец успел протянуть ему приклад, и швартовка прошла успешно.

Высаживаться и присоединяться к нам Сэмми не стал, напротив, скомандовал:

– Загружайтесь.

– Думаешь, выдержит всех? – усомнился я. – Не хочется устраивать пиршество червягам. Давай переправим группу за две ходки, а?

– Мы не будем переправляться. Мы отсюда уплывем, так что загружайтесь все.

Хотелось спросить у незапасливого Харона: и далеко ли мы уплывем, даже по течению, без весел и прочего? До первой отмели или торчащего из реки камня…

Но я промолчал. Наверное, здешний Сэмми не глупее нашего и знает, что делает.

Расселись, и лодка поплыла. Сама. Причем против течения. Довольно так ходко двинулась, за обрубленной кормой даже оставался кильватерный след.

– Прости за нескромный вопрос, Сэмми, но за счет чего мы движемся? Ты освоил и приспособил к делу какой-то неизвестный мне феномен Зоны?

– Червяги.

– Исчерпывающе… Но хотелось бы чуть больше узнать об этих, без сомнения, достойных представителях водной фауны.

Читать мне ликбезы Сэмми-второй не пожелал. Сказал коротко:

– Посвети за корму. Сейчас сам увидишь.

Посветил. Сначала ничего не увидел, кроме все того же кильватерного следа. Затем одна червяга (повинуясь не слышному мне ультразвуковому приказу?) поднялась к самой поверхности.

М-да… С длиной я, придумывая этого монстра, не промахнулся. Счет действительно шел на десятки метров, хвост существа исчезал далеко в темноте. А вот с толщиной редко ошибающийся Питер Пэн дал маху. Толщина не превышала мой мизинец.

Да уж, совсем не форель, и речку стоило бы переименовать.

– Сколько же их тут?

– Много, Питер… Я не считал.

– И они нас толкают, подчиняясь твоим командам?

– У них нет мозга, чтобы воспринимать команды. Я не смог бы им приказать не трогать вас, если бы вы решили прогуляться вброд через реку. Дрессировка червяг возможна только самая простейшая: воздействие и рефлекторный ответ на него.

Наука, как известно, умеет много гитик. Но и дрессировкой, даже простейшей, в нашем мире можно кое-чего достичь…

* * *

Плоскодонка обладала замечательной остойчивостью. Не кренилась вообще: пассажиры могли все собираться у одного борта, на носу или на корме – лодка держалась на воде так же прямо и ровно. Неудивительно, если учесть, что десятки многометровых тварей присосались к ее дну и бортам.

Мы с Сэмми уселись на корме. Я на рюкзак, он прямо на днище, скрестив ноги, – никаких сидений здесь не было.

Отец залег на носу – установил на сошках трофейный «Барретт», настроил на нем тепловизорный прицел, короче говоря, бдил. Едва ли Сэмми, чувствовавший себя под землей как дома, привез бы нас к чему-то или кому-то опасному, но Максима Кирилловича уже не переделаешь, он начеку всегда…

Между нами вольготно расположились звероиды. И вскоре начали клевать носами. Грех им пенять, изматывающий день начался за тысячи километров отсюда, на берегу Обводного канала, причем начался – сразу, без разминки – со схватки с Бурбоном и его звероловами… И все никак не может закончиться этот бесконечный день – разница часовых поясов, будь она неладна.

А тут темнота, усыпляющее журчание воды над ухом… И желудки, плотно набитые контрабандной икрой. В общем, скоро мою команду мутантов сразил повальный сон. Пусть спят… Для многих из них этот сон может стать последним. До сих пор нам невероятно везло, прошли долгий путь без потерь. Но стерва-судьба всегда заставляет потом платить вдвойне за все удачи.

Наверное, стоило и мне подремать, отдохнуть… Однако не спалось. До «Клиники Св. Духа» рукой подать, скоро затянувшаяся эпопея завершится. Я обниму дочерей и…

И тут мое воображение забуксовало. Воссоединившаяся семья окажется посреди враждебной Зоны, а за ее Периметром еще более враждебная страна, – и что дальше?

Наверное, покойный Эйнштейн был в чем-то прав, попрекая меня неспособностью видеть дальше своего носа… Пусть он был подлецом, предававшим всё и всех, но в уме ему даже враги не отказывали. Да, я такой. Так устроен. Таким уродился, не переиграешь. Решаю проблемы по мере их возникновения. Будет день, будет и пища. Господь не выдаст – свинья не съест.

И очередная проблема уже на подходе: надо прорваться в клинику, а о ней я знал чуть меньше, чем ничего.

Попробовал расспросить Сэмми-второго, но не особо преуспел. Как и все Хогбенсы, услугами медиков он не пользовался, в больничном городке даже в старые добрые времена не бывал, а после строительства клиники и скачкообразного расширения Зоны тем более…

Кое-какую пользу разговор все же принес. Наш шестипалый перевозчик описал ловушки, встречавшиеся в Зоне на подходах к клинике, оптимальные методы их преодоления.

В основном все оказалось знакомым, памятным по юности. Однако, например, о «вороньем клее» я услышал впервые.

Чем дольше мы беседовали, тем сильнее крепли у меня подозрения: дело нечисто, и передо мной все-таки мой старый знакомец Сэмми-первый. В разговоре сами собой всплывали разные детали и детальки, о которых мог знать только наш Волдырь. Даже если он каждый день отправлял брату-близнецу подробные письма-отчеты, все равно бы не сумел предугадать все спонтанные повороты нашего разговора…

Когда не то первый, не то второй Сэмми сказал, что для успешного прохождения «масляных ворот» мне стоило бы прихватить с собой мутанта Сколопендра, того, что раньше содержался в Бутылке в третьей камере от дежурки, – я провокационно уточнил:

– В третьей слева?

– Нет, в третьей справа.

Терпение лопнуло, и я высказал подозрения ему в лицо. Заканчивай, дескать, придуриваться, Сэмми, у тебя ус отклеился… В смысле, не ус, а фальшивый прибылой палец.

Он засмеялся негромким смехом и, не прекращая смеяться, ухватился правой рукой за лишний палец на левой, изобразил, что тянет изо всех сил. Палец остался на месте.

Не убедил, надо сказать… У всех мутантов способности к регенерации повышены. Мог и заново отрастить свои ампутированные отростки. Учитывая, что не виделись мы дня три, срок рекордно короткий, но что я знаю о способностях Хогбенсов в этой области?

– В чем-то ты прав, – сказал Сэмми, отсмеявшись и закончив членовредительные потуги. – Отчасти мы с тем Сэмми идентичны… У нас, например, общая память. И не только. Странно, что приходится объяснять это именно тебе. У твоих близняшек, как я понимаю, схожая особенность.

Разговор принял новый и неожиданный оборот.

– Ну-ка, ну-ка, – поощрил я, – давай-ка с этого места поподробнее…

* * *

– Нельзя сказать, что у нас одна личность, одно сознание, обладающее двумя телами, – задумчиво говорит Сэмми. – Тут больше подходит аналогия с двумя компьютерами, связанными в локальную сеть. Процессор у каждого свой, но память общая.

– Компьютеры связывают в сеть провода. Или радиоволны. А внепространственная и вневременная связь между близнецами, не имеющая физического носителя… Антинаучно как-то.

– Странный ты человек, Питер. Полжизни провел в Зонах, которые сами по себе антинаучны, и алогичны, и метафизичны, и парадоксальны, и…

– Хватит, хватит сыпать эпитетами! – оборвал я, выставив ладонь в защитном жесте. – Убедил… Почти. Но ты что-то говорил о моих дочерях?

– Всего лишь догадка, Питер… Ведь их никто и никогда не разлучал.

– А зачем разлучили вас? Ведь это было сделано преднамеренно, так?

– Тогда я по понятным причинам ничего не решал и о причинах не задумывался. А позже… Позже мог строить предположения и догадки. Тем же, впрочем, можешь заняться и ты.

Я немедленно выдаю догадку:

– Банальный шпионаж?

– Слишком сильное определение… Можно сказать тактичнее: любопытство. Мы, Хогбенсы, слишком долго варились в своем соку, уверившись в своей исключительности и в своем превосходстве. И пропустили, проворонили такую штуку, как технический прогресс. Слишком уж быстро люди припустили по этой дорожке… за смешной по нашим меркам срок прошли путь от забавных и малоэффективных игрушек до… до игрушек, представляющих опасность, скажем так.

– То есть вы изначально, еще до Посещения, не были людьми?

– Сложный вопрос… Тебе знаком точный и однозначный критерий человечности? Я такого не знаю. Вот они, например, люди? – Он кивнул в сторону команды звероидов.

– Хм…

– То-то и оно… Я предпочитаю считать Хогбенсов людьми. Особенными, обладающими набором паранормальных свойств, но все же людьми. Не знаю, что сказали бы на сей счет ученые-генетики. Меня их мнение не интересует.

– А вот что любопытно… Много таких изначально особенных угодило под воздействие Зон?

– Не знаю… Хотя допускаю, что еще с двумя тебе доводилось водить знакомство.

Мысленно перешерстив список знакомых, уточняю:

– Шляпник и Плащ?

– Тебе видней… Я с ними не встречался. Другой Сэмми тоже.

– Ладно, не это сейчас главное… Слушай, твои червяги там не уснули? По-моему, мы не двигаемся с места.

– Только сейчас заметил? Мы уже довольно давно никуда не плывем. Потому что почти приплыли. Просто мне казалось, что ты хочешь завершить разговор.

* * *

На Хармонт наконец-то опустилась ночь, безлунная и беззвездная, облачная. И оттого-то я раньше не заметил финиш нашего пути – исток подземной реки.

Траут-Крик версии 2.0 берет начало в круглом, как тарелка, озерце. А оно, озеро, уже не совсем подземное, расположено на дне глубокого провала в земле, тоже круглого. И над головами у нас сейчас не каменный свод – чернота безлунного неба.

Причем озеро диаметром превышает прореху в земной тверди, и в результате стены провала не просто отвесные, они имеют обратный наклон, именуемый на жаргоне скалолазов «отрицаловкой».

– Река уходит под землю не здесь, – обращаюсь я к Сэмми. – Там сверху падает целый водопад, рев слышен за полмили.

– Там вода падает и пропадает, здесь появляется… – Он пожимает своими узенькими младенческими плечиками. – Случаются такие феномены. Однако я выполнил твою просьбу, ты согласен?

В его словах мне чудится намек на оплату счета или же на ответную услугу… Расплачиваться особо нечем, и я вслух сомневаюсь, что наша команда сумеет вскарабкаться по «отрицаловке» без альпинистского снаряжения.

Сэмми успокаивает: дескать, сейчас в темноте не видно (неполноценным личностям не видно, не дружащим с ультразвуком), но с другой стороны козырек «отрицаловки» обрушился, подняться можно. Там даже костыли вбиты неугомонными сталкерами, спускавшимися в поисках хабара.

– У вас ведь найдется в хозяйстве длинная веревка? – спрашивает Сэмми.

– Найдется… Ладно, уговор ты выполнил. Даже не знаю, чем тебя отблагодарить… Хочешь бочонок осетровой икры? Идеально сочетается с русской водкой, незабываемые вкусовые ощущения.

Пассаж об икре и водке он пропускает мимо ушей. Говорит очень серьезно, уставившись на меня пустыми глазницами:

– Ты можешь отблагодарить меня просто, Питер, и без лишних затрат. Никогда больше не появляйся в Хармонте. Вообще никогда. Как бы и кто бы тебя ни просил и ни уговаривал.

Вот даже как… Вроде неплохо пообщались, вполне дружески. С чего бы Сэмми стал объявлять меня персоной нон-грата?

– Хорошо, Сэмми, условие принято: я никогда не вернусь в Хармонт. Если, конечно, выберусь из него… Спасибо тебе за все.

Позже, когда наш отряд выгрузился на озерный берег и лодка вместе с Сэмми уплыла, обоснованную догадку высказал отец:

– А ведь если бы мы самостоятельно двинулись вниз по течению реки, то могли оказаться вблизи Холма Хогбенсов. Возможно, твой приятель не так уж стремился нам помочь. Уводил и нас, и погоню в сторону от своего дома, только и всего.

– Если даже так, все равно поступил достойно. Другой бы на его месте натравил на нас червяг – и конец истории.

Глава 5

Атака по всем правилам

Считалось, что хармонтский филиал «Клиники Св. Духа» – единственный из ее филиалов, расположенный непосредственно в Зоне. В рекламных проспектах на этот факт делался изрядный упор: дескать, все знают, что подобное лечат подобным, что нет ядов и лекарств, любой яд может исцелить, а любое лекарство – убить, дело лишь в дозировке. О целительных свойствах «синей панацеи» известно давно, с прошлого века, а с тех пор наука шагнула далеко вперед: процедуры на основе нанотехнологий и дозированного, осторожного применения артефактов Зоны, дескать, способны творить самые настоящие медицинские чудеса.

К сожалению, многие из этих чудес возможны лишь на месте, непосредственно внутри Периметра. Например, та же «газированная глина», вынесенная за пределы Зоны, все целебные качества теряет. Превращается в вещество с набором не совсем обычных физических свойств, не более того.

Так что, господа клиенты, не скупитесь и не удивляйтесь заоблачным ценам на лечение, понятно же, каких огромных затрат стоит содержание клиники и обеспечение ее защиты от опасностей Зоны…

В главном пиар-менеджеры «Клиники Св. Духа» лукавили. Расширившаяся, шагнувшая за свои пределы Зона поглотила лишь часть бывшего больничного городка. И территория клиники соприкасалась с Зоной, примыкала к ней, не более того.

Со стороны же все выглядело иначе: Периметр, защитные сооружения, полоса отчуждения, КПП… А внутри высится двенадцатиэтажное здание в стиле модерн – «Клиника Св. Духа». Лишь немногочисленные посвященные знали: кто-то с кем-то в верхах порешал вопрос, задействовал немалые деньги – и внутри Периметра оказались почти полсотни гектаров относительно безопасной территории.

* * *

Проблема с электричеством случилась в 03:57 пополуночи по хармонтскому времени.

Клиника была подключена ко всем городским коммунальным сетям, и электричество поступало с одной из городских подстанций. А в 03:57 перестало поступать.

Ни паники, ни даже легкого беспокойства инцидент не вызвал. Проблему решила автоматика, почти без участия персонала. В клинике имелась своя дизельная электростанция, достаточно мощная, с лихвой способная обеспечить все потребности. А недолгое время, необходимое дизель-генераторам для выхода на рабочий режим, питание шло от аварийных аккумуляторов.

Но, разумеется, в департамент муниципальных работ Хармонта немедленно ушла заявка: примите меры, не заставляйте нас опустошать резервуары с дизельным топливом.

Так что подкативший на рассвете к КПП фургончик аварийной службы не удивил охранников, они получили предупреждение. Но порядок есть порядок – ЧП не повод отменять проверку пропусков и досмотр.

Наружу вышли двое – серая униформа, высокие шнурованные ботинки, у одного голова упакована в шлем, а на плече штурмовая винтовка – укороченная, булл-паповская. У второго – лишь кобура на поясе, которую охранник даже не расстегнул, а шлем он оставил в караулке. Ситуация штатная, приехали те, кто и должен был приехать.

Броневая дверь немедленно захлопнулась за вышедшими, лязгнула засовами. А массивные ворота оставались закрытыми. Если что-то пойдет не так, не откроются. Охрана не ждала никаких подвохов, но действовала строго по инструкции.

Тот, что с кобурой, направился к кабине. Его напарник – к задним дверям фургончика. За всем происходящим с двух ракурсов наблюдали видеокамеры.

Водитель оказался незнакомым. Рука охранника словно невзначай легла на кобуру.

– А где Рэйси?

– Я теперь вместо него. Уволился Рэйси, и правильно сделал, за такие деньги рулить куда-то ни свет ни заря… э-эх…

Вертухай слегка расслабился. Не от слов водителя, от того, как они были произнесены. Не чужак, говорит с типичным акцентом уроженца Хармонта… И лицо вроде смутно вспоминается, хотя имя в памяти не всплывает… Такое часто случается в небольших городах: вроде и не знакомы люди между собой, но столько раз пересекались на улицах, в магазинах и прочих местах, что подсознание докладывает: свой!

Водитель – с пышными усами, широкоплечий, спецовка едва сходится на груди – протянул пропуск. Немедленно пластиковый прямоугольник был переправлен охранником в караулку для проверки через маленькое, только кошке протиснуться, отверстие в бронестекле.

Пассажирское сиденье в кабине пустовало, но внизу, в ногах, там лежало нечто, показавшееся охраннику рыжим ворсистым пледом, большим и небрежно скомканным. Рыться в грязном тряпье не хотелось и даже спрашивать, для чего оно здесь, – не хотелось.

Страж ворот обернулся к караулке, ожидая увидеть пропуск, вновь появившийся в поддоне под окошечком, и успокаивающий кивок напарника: все, дескать, в порядке. Не увидел ни того, ни другого, но удивиться или встревожиться не успел. Уловил боковым зрением какое-то движение, дернул в ту сторону головой и понял, что к ней летит кулак – огромный, заслонивший весь мир… Это стало последним зрительным впечатлением охранника. Как пришел в движение «ворсистый плед», он уже не видел.

Тем временем владелец укороченного «Штайра» досматривал кузов. Фургончик был грузопассажирский, с окнами, но скудное рассветное освещение заставляло напрягать зрение, кое-как охранник разглядел, что впереди, спиной к нему, сидят двое рабочих в спецовках, а вдоль стен разложены их причиндалы: инструменты, раздвижная стремянка, какой-то толстый не то шланг, не то кабель.

– Пропуска к проверке! – скомандовал охранник.

Рабочие никак не отреагировали. Задремали по дороге, похоже. Неудивительно в такую-то рань…

– Не спим! Достаем пропуска! – прозвучало на порядок громче.

Один работяга – был он покрупнее, помассивнее коллеги – повернулся вполоборота.

«Что у него на голове? – не мог взять в толк охранник. – Натянул противогаз? Или маску хоккейного вратаря?»

Он взялся за фонарь, но не включил – со стороны кабины послышались звуки… подозрительные звуки… удар? падение тела?

Реакция охранника была мгновенной и рефлекторной – он схватился за «Штайр». Однако не выстрелил и даже снять с предохранителя не сумел. Толстый не то шланг, не то кабель, не то патрубок, на который охранник внимания не обращал, внезапно и стремительно пришел в движение.

Мгновение – и руки оказались прижаты, прихвачены к телу витками «шланга». Живая смирительная рубашка усилила напор, охранник услышал хруст своих ломающихся костей, попытался завопить от дикой боли и не смог – словно бы гидравлический пресс выдавил весь воздух из грудной клетки. Вместе с ошметками раздавленных легких.

Еще один виток захлестнулся на шее, сдавил. Подбородочный ремень лопнул, шлем слетел с головы. Треск шейных позвонков показался громким, как ядерный взрыв, и сопровождался соответствующей вспышкой… Для охранника все закончилось.

Третий их коллега оставался в караулке, в полной безопасности. Так он считал, и так считали люди, сочинявшие инструкцию для процедуры досмотра въезжающего транспорта. Обоснованно считали: стены и дверь способны устоять перед направленным взрывом, бронестекло немногим уступает им в прочности, а наступательные возможности под стать оборонительным – если что-то пойдет не так, есть опция одним нажатием кнопки уничтожить людей на площадке для досмотра, а их технику превратить в груду металлолома.

Третий действовал по стандартной и рутинной процедуре: принял пластинку пропуска, провел ею над сканером, бросил взгляд на экран, ожидая, что там сейчас появится усатая физиономия водителя, его имя и прочие данные.

Не появилось ничего.

Охранник повторил процедуру, стараясь делать все максимально аккуратно. Не помогло. Экран остался пустым. На сканер грешить не стоило, скорее проблема с пропуском… Электрикам-аварийщикам размагнитить пропуск легче легкого, такая уж работа, вокруг них вечно хватает источников СВЧ-излучения и сильных магнитных полей.

Но фургончик теперь сквозь ворота не проедет, не положено. По крайней мере не сразу проедет. Придется вызывать начальника караула, заполнять кучу служебных бумаг, и вообще остаток смены пройдет куда более хлопотно, чем предполагалось…

Он повернулся к окну, чтобы вернуть пропуск и сообщить неприятное известие. Увидел отлетающего от кабины коллегу и понял, что насчет проблем угадал. Но масштаб их приуменьшил.

Фургончик закрывал обзор, не позволял толком разглядеть, что творится вокруг него. Но две камеры выдавали на два экрана полную картину происходящего.

Картина была такая: один соратник неподвижно лежал, не то мертвый, не то оглушенный; водитель покинул кабину и занимался непонятно чем – застыл, глаза прикрыты, лицо сосредоточенное… Второй охранник тоже лежал, упакованный в странный кокон, живой, пульсирующий, – наружу торчала только голова, лишившаяся шлема: лицо искажено, рот распахнут в безмолвном крике.

На экранах центрального поста охраны дежурные вообще-то наблюдали эту же картинку. И уже обязаны были врубить сигнал общей тревоги.

Отчего-то не врубили…

Третий охранник еще не до конца осознал происходившее, а пальцы его на автомате делали свое дело: подковырнули – не сразу, со второй попытки, – прозрачный пластиковый щиток, прикрывавший большую красную кнопку.

Долю мгновения третий колебался, его сослуживцы могли еще быть живы… Потом увидел, как изо рта спеленутого охранника хлынула струя крови, – и вдавил кнопку. Она была очень тугая (еще одна страховка от случайного нажатия), но все же поддалась и с громким щелчком ушла в глубь панели.

От нажатия должен был сработать мощный импульсный разрядник, нечто вроде огромного электрошокера, – все, находившиеся на площадке, будут убиты или оглушены, любые их девайсы и гаджеты сгорят, транспорт потеряет способность к самостоятельному передвижению.

Одновременно должна была включиться сирена общей тревоги, почему-то не включенная с центрального поста.

Ничто не сработало и ничто не включилось. Результат нажатия исчерпался громким щелчком.

Такого не могло случиться, все цепи продублированы… Однако же случилось.

А затем произошло нечто еще более удивительное: массивные металлические створки ворот сами собой поползли в стороны. Охранник изумленно уставился на тумблер, управлявший ими. Тот находился в нижнем положении, блокирующем створки.

Взгляд вертухая лихорадочно метался между кнопкой и тумблером. Но сам он оцепенел, превратился в статую, шутки ради наряженную в камуфляж. Хорошо, когда пункты инструкции вбиты в подкорку и не надо терять драгоценное время в мозголомных раздумьях, все продумано заранее… Но когда и если стрясется нечто, автором инструкции не предугаданное, – беда. Процессор у исполнителя зависает.

Постовой завис не надолго, секунды на две или три, но были они критическими, последними, когда еще можно было как-то переломить ситуацию.

Из прострации охранника вывел звук – не то скребущий, не то шуршащий. Источником звука оказалось окошечко, куда так и не вернулся попуск.

В окошечко – а сквозь него и кошка бы пролезла лишь самая подтощалая – протиснулась плоская голова. И на глазах меняла форму, округлялась, принимала относительно человекообразный вид. А за головой в караулку уже проползало узенькое тело с прижатыми к нему ручками, снаружи переходившее в длинный чешуйчатый хвост.

Охранник метнулся за личным оружием. И даже успел его схватить, и снять с предохранителя, и дважды нажать на спуск… Прошли пули мимо или же не сумели остановить змеевидное существо, он не понял. Автомат был выдран из рук, и для его владельца все закончилось очень быстро.

Створки ворот окончательно разъехались в стороны. Путь к клинике стал свободен.

Водитель хозяйственно прибрал «Штайр», валявшийся рядом с изломанным телом в униформе. А прежде чем вернуться за руль, сдернул с верхней губы и отбросил в сторону пышные усы. И – о, чудо! – обернулся Петром Пановым по прозвищу Питер Пэн.

…Въехав на территорию, фургончик не покатил к флигелю, где размещались технические службы. И в сторону приемного покоя не двинулся. Набирая скорость, помчался к главному входу, целясь прямиком на пандус. У того едва хватило ширины, чтобы вместить колеса, но все же хватило, и машина, не снижая хода, протаранила огромное зеркальное окно.

Звон, треск сминаемого металла, ливень осколков… Эффектное прибытие.

* * *

В рекламных проспектах фотографии двенадцатиэтажной клиники выглядели более чем внушительно. В реальности здание тоже смотрелось неплохо. Снаружи. Внутри же выяснялся интересный факт: содержимое мало соответствует оболочке. Филиал вполне мог разместиться в куда более скромном строении, поскольку реально занимал два этажа из двенадцати – первый и второй.

Разумеется, строительство – дело затратное, и никто не станет возводить лишние, не нужные этажи для того лишь, чтобы произвести впечатление на потенциальных клиентов. Все было проще: под филиал приобрели почти достроенный новый корпус Хармонтской окружной больницы. После наступления Зоны зданию присвоили статус разрушенного (таковых действительно хватало в поглощенных Зоной районах) и за бесценок продали якобы руины. Сколько черной налички получили городские чиновники за подписание необходимых бумаг – тайна, покрытая мраком.

Новые владельцы верхние этажи лишь остеклили снаружи, не заморачиваясь ни их внутренней отделкой, ни подведением воды и электричества. Вернее, насчет водопровода настоящие электрики-аварийщики, не доехавшие до клиники, лишь догадывались. А насчет электричества знали точно.

Оно и к лучшему, что клиника куда меньше, чем выглядит, – силами четырех бойцов взять под контроль двенадцатиэтажную махину было бы невозможно.

Да, нас теперь четверо. Отец и Жукер не участвовали в дерзком рейде аварийного фургончика. Их задачей было обеспечить наш уход из клиники, уход вместе со спасенными близняшками, разумеется. А уходить я собирался через Зону, пробиваться в место, известное как «Душевая-2». Там портал, ведущий в Россию, которым мы однажды уже воспользовались… А если его охраняют бойцы Носорога – тем хуже для них.

Змееобразный мутант Наг-Каа остался на захваченном КПП. С тамошней аппаратурой я разобрался, прорыв прошел чисто, как по нотам. Но все многочисленные системы связи, охраны и слежения, которыми напичкана клиника, одновременно вывести из строя никому не под силу, будь он хоть аномал из аномалов…

Девять шансов из десяти, что сигнал тревоги уйдет в Хармонт, и вскоре примчатся все: и правоохранители, и боевики Носорога. При нужде и армию с национальной гвардией подтянут, за ними не заржавеет. Но с защитными системами КПП и ограды им придется какое-то время повозиться… Если, конечно, среди прискакавших на помощь не найдется второго Питера Пэна, а откуда ему там взяться.

На счету была не просто каждая минута – каждая секунда. Тратить время, восстанавливая системы, трудолюбиво мною же заблокированные, я не мог. Этим займется Наг, а если с чем-то не разберется сам, ему поможет один из охранников, вырубил его я ненадолго… Поможет, никуда не денется. Нагу трудно отказать, когда его кольца обовьются вокруг и начнут медленно сжиматься.

А нашей четверке предстояло стремительно ворваться в клинику и столь же стремительно покинуть ее с девчонками.

Примерно такой план действий стоял на повестке, когда фургончик взлетел по пандусу и со звоном, треском и ливнем стеклянных осколков вломился в клинику.

Главная проблема состояла в том, что перехваченные нами аварийщики смогли кое-что рассказать лишь о КПП и процедуре проезда через него. О том, как организована внутренняя охрана клиники, они и сами не имели понятия.

Как следствие – и я не имел.

* * *

Все роли расписаны заранее. Последние осколки стекла еще не успели приземлиться на пол – я вываливаюсь из левой дверцы. Тигренок рыжей молнией выстреливает из правой. Не оборачиваюсь, но знаю, что Мура и Дракула тоже выскочили из машины.

Проклятье! Не успели!

В клинике поднялась тревога. Надрывается сирена. Пост охраны буквально на наших глазах превращается в неприступную крепость. С одной стороны он застеклен, и сидящие внутри открыты взглядам и выстрелам, как рыбки в аквариуме. Вернее, были открыты… Сейчас на эту застекленную стену опускается мощный броневой козырек – словно забрало на рыцарском шлеме.

А на всех прочих доступных нашим взглядам проемах опускаются решетки, рассекая здание на изолированные сегменты. На вид они менее прочны, чем бронекозырек, но все равно с каждой придется возиться, тратить взрывчатку… которой у нас, кстати, нет.

Процесс не завершился, преграды опустились не до конца. Я пытаюсь немедленно взять их под контроль, вернуть в прежнее положение. Без успеха. Соленоиды размагнитились, и там сейчас работает тупая механика, мне неподвластная…

Все. Мышеловка захлопнулась. Теперь в нашем распоряжении часть холла клиники – можно посидеть на мягких диванах, ожидая под мерное журчание фонтанчика, когда к охранникам прибудет вызванная по нашу душу подмога…

Или можно протиснуться мимо фургончика с искореженным передком наружу и попробовать унести ноги.

Не дождетесь!

Не для того Питер Пэн так рвался сюда, чтобы отступить в последний момент!

И я задействую план «би».

* * *

Охранников на центральном посту пятеро. Только что они чувствовали себя королями положения: нападавшие заблокированы, помощь вызвана, их убежище – настоящая крепость… Вольготно сидели во вращающихся креслах и контролировали обстановку, поглядывая на экраны.

Все изменяется мгновенно.

Посреди поста неведомо откуда появляется человек. Словно киношный трюк, комбинированная съемка, не было – и появляется. У человека штурмовая винтовка «Штайр». И небольшой странный предмет, отдаленно напоминающий кубик Рубика.

Впрочем, предмет немедленно исчезает. А «Штайр» начинает стрелять. Короткими очередями. Пока вверх, подкрепляя громкие команды:

– Руки за голову! Встать – и к стене! К стене, я сказал!!!

Пули с визгом рикошетят от потолка. На центральном посту становится очень неуютно. Ошарашенные, ничего не понявшие охранники выполняют приказы.

Разумеется, этот человек – я. А предмет, перекочевавший в мой карман – «Джек-попрыгунчик». Есть у него (и у его братца «Джона» тоже) такое любопытное свойство – джамп, мгновенный перенос из одной точки пространства в другую. Расстояние переноса невелико, несколько метров, но ни стены, ни прочие преграды для него не помеха. Обычно переносятся лишь сами «попрыгунчики», но есть люди, способные совершать джамп вместе с ними. Вернее, такой человек до сих пор известен один, уникальный и неповторимый, и зовут его Питер Пэн.

Тем временем вертухаи выполняют еще несколько моих команд. Их оружие, личные средства связи и прочие не нужные им сейчас предметы оказываются в дальнем углу.

Бросаю быстрый взгляд на экраны. Тигренка не вижу, а Дракула с подружкой заняты полезным делом: отыскали среди инструментов аварийщиков болторез и по одному перекусывают им прутья решетки. Получается, но слишком уж медленный способ… Сейчас пособлю.

– Поднять решетки и эту вашу железную хрень! Ты! Выполняй!

Стволом «Штайра» указываю на выбранного исполнителя, но он немного оклемался и начинает хамить:

– Иди-ка ты на…

Стреляю, так и не узнав, куда мне пойти и чем там заняться. Он валится. Вопит, вцепившись в ногу повыше колена. Штанина быстро намокает красным.

Я мог и сам разобраться, как работает вся здешняя машинерия. Но время на вес золота.

Вопль смолкает, вернее, трансформируется в протяжный заунывный стон. Остальным я быстренько разъясняю обстановку:

– Давайте знакомиться, ребята. Меня в здешних краях называют Хармонтским Мясником, а свои имена засуньте в ваши задницы. А-а-а, вижу, слышали… Значит, должны знать, что мне лишний десяток трупов карму испортит не сильно. И срок тюремный не удлинит, дольше, чем до смерти, все равно не просижу…

Моя спокойно звучавшая речь сменяется яростным криком:

– Решетки!!! Ты!!! Живо!!!

Теперь исполнителем назначен самый молодой и самый напуганный. С удовлетворением наблюдаю, как он шустрым кабанчиком метнулся к пульту.

Решетки и броневая заслонка медленно возвращаются на исходные позиции, я командую:

– Связь с КПП!

Мой вопрос: как, мол, там обстановка? – Каа обрывает на полуслове:

– Я вш-ш-ше ш-ш-ш-делал, но они уш-ш-ш-ше ш-ш-ш-ш-шде-ш-ш-ш-шь… Их-х-х-х мнох-х-х-хо…

Как-то слишком быстро… Чтобы прибыть с такой стремительностью, бойцы должны были сидеть наготове в транспорте, с оружием и снаряжением, в момент получения сигнала тревоги.

Разбираться, что это означает, некогда. Командую Нагу, чтобы не задерживался, чтобы отступал быстрее к клинике. Точнее, чтобы отползал.

Связь включена громкая, охранников я не стесняюсь. Русский в местных школах не преподают, а выпускники колледжей вертухаями не трудятся. Да и не разберется никто с поверхностным знанием языка в шипящем прононсе.

Вместо ответа из динамика раздаются звуки стрельбы. Заставляю вертухая подключить экран внешнего обзора. Ого… Прикатила не пара патрульных машин, крутившихся где-то неподалеку. Целая колонна: легковушки, грузовики, бронированные армейские джипы… И еще какая-то техника пылит на подъезде.

Стрельба смолкает, и лишь затем Наг шипит:

– Ш-ш-шделай дело, Пэн. Я их-х-х-х ш-ш-шадерш-ш-ш-шу…

– Отступай, идиот! Тебя там прикончат!



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.