Алла Полянская

Кто на свете всех темнее

не останется памяти у тех, которые будут после. Книга Екклесиаста

1

Говорят, что у кальмаров до определенного возраста есть мозг, но потом он отмирает – за ненадобностью. Видимо, в какой-то момент кальмар обнаруживает, что море везде одинаковое, еда более-менее доступна, с сексом проблем тоже не возникает, а природное любопытство, которое в детстве заставляло совать щупальца всюду, куда их можно было засунуть, под грузом первичных инстинктов угасло. И маленький любопытный кальмарчик с осмысленными глазками превращается в толстого безмозглого урода, которого остается только съесть, потому что он в интеллектуальном смысле что-то типа овоща на грядке. Это если принять на веру теорию о мышлении кальмаров. Если условно предположить, что она верна, это забавно.

Хотя вряд ли это мышление сродни человеческому. Но кто знает?

И я вот задаюсь вопросом: осознают ли кальмары тот момент, когда их мыслительная функция начинает отмирать? Чувствуют ли они приближающееся безумие, пугает ли их мысль о том, что мир вокруг постепенно гаснет, теряет краски в той части, которая не касается жратвы? Или они продолжают думать, что мыслят – ведь они ищут еду, но уже не понимают, что это не мышление, это просто поиск еды.

А если предположить, что у некоторых кальмаров мышление каким-то образом все-таки сохраняется и они остаются в абсолютном одиночестве среди миллионов родственников-зомби? Они продолжают свое путешествие в океане, в поисках такого же разумного сородича – но находят ли? И только малыши-кальмарчики могут быть для них собеседниками, но они маленькие и не знают ничего такого, чего бы не знал этот чудом сохранивший мозг Другой Кальмар.

Вкушающий знание вступает на горький путь, да.

– Чего застыла?

Это Гоша, он же Козел Года, старший смены. Гоше под полтинник, и пик его карьеры – должность старшего кладовщика. Гоша страшно горд собой и считает себя альфа-самцом на вверенном ему складе. Его седые волосы завиваются мелким бесом, нос «уточкой» торчит среди глубоких носогубных складок, а вялый рот вечно перекошен в гримасе недовольства. Вся его щуплая фигура в серой спецовке унылая, как марсианский пейзаж. Но тем не менее Гоша считает своим долгом досаждать всем вокруг, причем это доставляет ему заметное удовольствие. Думаю, кто-то должен ему рассказать об онанизме, и когда он откроет для себя мир секса, то, возможно, перестанет быть таким козлом.

Впрочем, я в любом случае просвещать его не стану.

– Тут работы еще часа на два. – Гоша придирчиво смотрит на мешки с крупой, стоящие около моего стола. – А у нас большой заказ.

– И че?

– Работай давай, нечего зевать. Понабирают ротозеев…

Гоша презрительно морщится, и его вялый рот оказывается в вертикальном положении. Иногда я представляю себе, как закапываю Гошу в куче соли.

Я фасую крупы на складе, если вы еще не поняли. И вокруг меня работают такие же тетки в серых спецовках, и они тоже фасуют крупы, при этом умудряясь обсуждать сериалы, какие-то рецепты и отсутствующих теток, а также Гошу. Мыслительная функция этих дам угасла в раннем пубертате, и я ощущаю себя среди них как тот, Другой Кальмар.

Да, блин, я самая умная, что не так?

– Светк, чего он от тебя хотел-то?

Это Валька, толстая, рыхлая и добродушная. Не знаю, сколько ей лет, но она работает рядом и не доставляет мне особых хлопот, и если бы она не сделала себе привычку присматриваться ко мне, ее присутствие было бы даже сносным, но пока я стараюсь держаться от нее с подветренной стороны.

– Без понятия.

– Взъелся он на тебя, похоже. – Валька шумно вздохнула. – Слышь, теть Паша, чего это наш на Светку взъелся?

– А ему, козлу, как новая баба, так он тут же начинает перед ней начальника из себя строить. – Пожилая тетка, работающая наискосок от меня, не отрываясь, фасует рис. – Санька, тащи еще два мешка! А то ты не знаешь, как он любит из себя большую шишку показать, а чуть начальство увидит, то глядишь – а он уже, как пес, на брюхе ползает. Ты, Светка, не обращай внимания, он лает, да не кусается, у нас фасовщиц берегут – востребованная профессия, значит. На всех складах мы нужны, без нас конец отгрузкам, не нафасуем – грузить нечего будет, так что если он тебя станет зря донимать – пожалуйся Людмиле, она ему таких люлей выпишет, что он забудет сюда дорогу.

Людмила – толстая приземистая тетка… Впрочем, ее принадлежность к женскому полу я вычислила не сразу. Всегда одетая в серые штаны и куртку, очень коротко стриженная, с грубым квадратным лицом и низким голосом. Людмила заведует всеми складами и фасовочным цехом – это если я правильно поняла ее положение здесь.

И она очень не любит, когда ее персонал увольняется.

– Недавно грузчики уволились почти все, а у нас объемы большие, пять-шесть фур приходит на разгрузку каждый день, и на загрузку не счесть. Это до тебя еще было, Светка. – Тетя Паша проворно открыла новый рулон с пакетами. – И тут, представь, уволились почти в полном составе. Торговые агенты грузили машины для клиентов, вот до чего дошло! Людмила из трусов выпрыгивала, а что оказалось? У нас для грузчиков шестидневка, и график – двенадцать часов каждый день, на такой объем надо две смены грузчиков. А рядом открылись два склада, где им предложили нормальные условия на те же деньги! Вот они и разбежались, пришлось Пашковскому менять условия, никто не шел на нашу шестидневку с двенадцатичасовым рабочим днем и погрузками-разгрузками по шестьдесят тонн в день на человека, вот как! Сейчас даже я могу себе работу найти запросто, если что – с руками оторвут, и это в моем-то возрасте, Людмила насчет этого в курсе. Уйди любая из нас – объем производства сразу снижается, а у них заказы, им надо, чтоб объем сохранялся! Так что если Георгий будет тебя доставать – иди прямиком к Людмиле, она ему расскажет, почем в Одессе рубероид.

Меня сюда взяли сразу, как только я пришла, даже оригиналы документов не попросили, довольствовались копиями. Это оказалось очень удачно, потому что оригиналов у меня и нет, и копии-то оказались в наличии чисто случайно. Причем копии не моих документов, вот что смешно – нашла целую пачку недалеко от кредитной конторы, выбросили их, а я подобрала себе новую личность. Но в здешнем отделе кадров довольствовались обещанием принести оригиналы когда-нибудь в обозримом будущем, и теперь я понимаю, почему так вышло: спрос на кальмаров без мозга очень высок, но мало кто готов признать, что он безмозглый кальмар.

– Светк, ты после работы куда? – Валька выполняет работу автоматически, ее руки живут собственной жизнью.

– На реку пойду. А что?

Идти-то мне больше особо и некуда, а на реке я могу помыться. Мне это очень нужно.

– Да я хотела в магазин сходить, мне платье надо бы… Думала, может, ты со мной сходишь.

– Поглядим.

С чего Вальке вздумалось позвать меня, я не знаю, но она упорно клеится мне в подруги. Я понять ее интереса не могу, но и отталкивать тоже не стану. Мое выживание напрямую зависит от умения взаимодействовать с окружающими.

Сашка-грузчик подвез на электрокаре мешки, и я с тоской сморю на них – до конца рабочего дня еще три часа, но нипочем не успеть мне нафасовать столько гороха.

– Гоша сказал тебе привезти. – Сашка пожал плечами на мой немой вопрос. – Не успеешь…

– Совсем спятил, козлина! – Валька с сомнением смотрит на мешки. – Это до ночи фасовать.

– Говорит, заказ большой…

Я молча продолжаю работать. Горох стучит, ссыпаясь в пакет, нужно обязательно в точности отмерить вес, потом запаять пакет на специальном устройстве и сбросить в ящик. Нехитрая работа, и за четыре дня я ее вполне освоила, но не настолько, чтоб за три часа перефасовать пять мешков. Или успею? А ведь было бы смешно – успеть.

– Погоди, вот я закончу и помогу тебе. – Валька сокрушенно кивает. – Это ж немыслимое дело.

– Говорю – пожалуйся Людмиле. – Тетя Паша с сомнением смотрит на мешки. – Сомневаюсь я, что это заказ, просто куражится, гад.

Не хочу я жаловаться, не хочу привлекать к себе внимания, и вообще я только недавно сюда пришла, и мне во что бы то ни стало нужно затеряться среди стаи кальмаров, чтобы никто не заподозрил, что я – Другой Кальмар.

А потому мне надо отключить голову и сосредоточиться на процессе. Я умею выполнять монотонную работу, она меня не раздражает и не напрягает, если я знаю, зачем мне это нужно. А мне сейчас это очень нужно, выхода нет.

– Ого!

Я вынырнула из гороховой пыли, чтобы посмотреть, кто это решил посчитать производительность моего труда.

Я не слышала, как подошла Людмила, а она стоит рядом и смотрит на ящики, полные пакетов гороха, с озадаченным интересом.

– Это же сколько ты сегодня… Две нормы сделала?

Я пожала плечами – тут все три, скорее, и я успела.

– Даже три, я думаю, – продолжает Людмила. – Это зачем же ты?..

– Да разве она сама?! – Валька тут же вмешалась. – Георгий тут который уж день бегал вокруг нее, ныл все: ротозеев понабирали! А потом часа три назад Санька привез еще пять мешков и говорит: велено нафасовать до конца дня. Ну, вот она и фасовала.

– Головы не подняла за день, в туалет – и то не сбегала и не обедала. – Тетя Паша тоже решила наябедничать. – Который день он девку пилит ни за что, а она, знай, работает молча, а ему это, может быть, обиднее всего – что молчит, значит.

– Георгий, значит? – Людмила прищурилась, потом снова обратила взор своих маленьких серых глаз на ящики, в которых громоздились бесчисленные пакеты с горохом. – Ну, за переработку тебе заплатят, конечно, тут разговору нет. Но больше такой стахановский подвиг повторять не надо, норму сделала – все, встала и ушла.

Она взяла из ящика пакет наугад и бросила на весы.

– Вес точный. Ладно же. – Людмила достала из кармана потрепанный блокнот, что-то написала в нем, оторвала страницу и вручила мне. – Ступай сейчас в кассу, деньги получишь по факту, чтоб потом бухгалтерия не путалась, мы-то официально твою переработку провести никак не сможем.

– А касса где?

– В центральном корпусе, на первом этаже. Ступай прямо сейчас, а я Васильевне позвоню, чтоб выдала без проволочек.

Я встаю, ощущая, как затекло все тело. Эта работа меня убивает, но она мне очень нужна.

Офис с большими стеклянными окнами, внутри светло и уютно, столики девчонок-менеджеров расставлены так, чтоб они не мешали друг другу и свет падал одинаково. На стойках цветы, ряд пальм и фикусов отделяет рабочую зону от небольшого пространства с круглыми обеденными столиками.

Да, обстановка знакомая.

Касса – стеклянная будка в углу. Я сую в окошко записку, которую мне выдала Людмила.

– Вот тут распишитесь.

Я молча расписываюсь, беру из кассы купюры и прячу в карман. Сумма оказалась неожиданно большой по сравнению с моими ожиданиями, и это настраивает меня на миролюбивый лад. Денег у меня нет вовсе никаких, аванс обещают только на следующей неделе, так что эта неожиданная прибыль очень кстати.

– Светк!

Блин, да что ж она вцепилась в меня!

– Я твой рюкзачок взяла, держи. – Валька смотрит на меня виновато. – Светк, ты робу-то сними, я подожду. Ну, вот позарез мне надо платье, а я сама не смыслю. А девки все замужние, по домам торопятся, только ты вроде бы одна.

– Валь, мне домой надо, помыться…

– А я тут рядом живу, через дорогу. – Валька умоляюще смотрит на меня. – Я тебе полотенце чистое выдам и прочее что полагается. А потом сбегаем в магазин, ладно?

Я вздыхаю – скорее с облегчением. Я не мылась в ванной уже больше недели, только в реке, а это, как вы понимаете, совсем не одно и то же.

– Ладно, идем. Только я спецовку хотела забрать, ее постирать нужно.

– Сейчас придем ко мне, в машинку забросим, пока вернемся – и высохнуть успеет. – Валька помогает мне снять серую рабочую куртку. – Пылища у нас, конечно…

Мы выходим за ворота и ныряем под железнодорожный мост.

– Вот тут я живу, на Рекордной, – только дорогу перейти, и уже на работе.

Дом стоит торцом к улице, и живут тут только неудачники – в тридцати метрах железнодорожное полотно, и громыхает оно круглосуточно. Чтоб обитать здесь, надо совсем уж не иметь возможности переехать. Но я бы жила, если бы…

– А я и привыкла уже и к шуму, и к тряске. – Валька тяжело поднимается по узкой лестнице. – Светк, ты извини, что я к тебе пристала, но у меня, понимаешь, проблема есть – не разбираюсь в шмотках совсем. Ну, и толстая же я, конечно. И надо мне, чтобы кто-то со стороны поглядел.

– Да ладно, ничего.

– Все, пришли. – Валька, отдуваясь, ищет ключи. – Третий этаж. Вроде бы и невысоко, а мне тяжко. Худеть надо, конечно…

Квартира оказалась двухкомнатной, и я точно знаю, что такая планировка называется «книжка». В меньшей комнате есть большая кладовка, в которой многие делают гардеробную. У Вальки там, скорее всего, хранится консервация.

– Держи, вот тебе полотенечко. – Валька протягивает мне розовое махровое полотенце. – Погоди, давай сначала стиралку загрузим. У тебя только роба или еще что-то есть? Ты бросай все, чего там стесняться.

– Ладно, я сама включу.

Конечно, у меня катастрофа с чистой одеждой. Я стираю вещи в реке, но это совсем не то, что машинка.

Разбираю рюкзак и нахожу последние чистые джинсы и еще ненадеванную майку, которые я берегла на случай совсем уж тупика, и этот тупик наступил сегодня, но боги послали мне Вальку. Искупавшись, надену это и последний чистый комплект белья, остальное сейчас пойдет в стирку, слава богам. И я хочу набрать ванну, полежать в пенке… Душ я не слишком жалую, ванна – совсем другое дело.

– Кушать иди. – Валька чем-то гремит на кухне, оттуда вкусно пахнет. – Я борщик разогрела, вчера готовила, поедим. Не бог весть что, но моя мама всегда говорила, что нужно есть первое блюдо обязательно, а на работе что – сухомятка сплошная, а ты и того не ешь!

Борщ горячий и очень вкусный, я ощущаю себя словно заново родившейся.

– Я тоже люблю в ванной полежать, но мне тесно там. – Валька собирает посуду и наливает в стаканы вишневый компот. – Вот, печенье бери, конфетки. Поедим и пойдем, а машинка пусть стирает, придем и развесим на балконе, сейчас тепло, быстро высохнет. Светк, а ты где живешь?

– На Глиссерной.

Не говорить же ей, где я на самом деле живу. А Глиссерная – это такой край географии, почти за городом, за речным портом, что смысла нет туда ехать, если вдруг кому-то пришло бы это в голову.

– О-о-о, это очень далеко. – Валька покачала головой. – Слушай… Вот пока мы в магазин, а потом пока шмотки высохнут – ну, что тебе ехать в такую даль вечером? Оставайся у меня, я тебе на диване постелю, а завтра прямо отсюда на работу побежим. Шутка ли – с Глиссерной тебе часа два добираться, не меньше! Оставайся, Светк, я на вечер киселя наварю, вкусный кисель у меня получается.

– Ладно, поглядим.

Конечно, я хочу остаться. Конечно, я хочу переночевать в квартире, на чистой постели, а перед сном снова полежать в ванне или принять душ, и утром тоже. И поесть горячего, и не бояться засыпать. И радоваться цветущим катальпам, а не дергаться от каждого шороха. Человек – существо домашнее, и если у него нет своей благоустроенной и относительно безопасной пещеры, он дичает очень быстро.

– Вот и магазин. – Валька смущенно смотрит на меня. – Ты не была здесь?

Зеленая вывеска с белыми буквами – «Бункер». Нет, конечно, я здесь никогда не была. Здесь, судя по всему, изначально размещалось бомбоубежище, а ушлые коммерсанты, устав ждать бомбежек, устроили магазин. Бетонная лестница ведет вниз и вниз, здесь прохладно, только гудят огромные ветродуйки – вентилируют воздух.

– Это «секонд». – Валька вздохнула. – На рынках и в магазинах – дорого и размеров нет. Вот приходишь в магазин, а там мало того, что любая тряпка дурных денег стоит, так еще стоят эти тощие мелкие кильки и презрительно так: женщина, у нас нет ваших размеров! А здесь можно найти, и все почти новое. Вот поглядишь, может, и себе что-то присмотришь.

Я оглядываю ряды висящих шмоток – ну, не знаю, подойдет ли мне здесь что-нибудь. Народу много, все деловито перебирают вешалки, кое-кто даже корзину взял – пластмассовую, как в супермаркете. Да, этот магазин здорово пригодился бы мне когда-то.

Но прошлого не вернуть, к счастью, а потом пришло время, когда я покупала шмотки только в лучших магазинах, и это меня слегка испортило.

– Ладно, ты тут погляди, а я как найду что-то себе, то тебя позову.

Я не должна выделяться, потому начинаю перебирать вешалки с вещами. Как ни странно, мне сразу попадается майка от известной фирмы, на ней болтается магазинная этикетка. Я оглядываюсь на кассу – там висит цена за килограмм. Что ж, майку я, пожалуй, возьму.

– Светк!

Валька уже набрала ворох каких-то вещей и стоит в очереди у примерочных.

– Я буду мерить, а ты смотри.

Уговор дороже денег, буду смотреть, что ж. Тем более что у меня никогда не было подобного опыта, я представить себе не могла, что подобный магазин пользуется такой популярностью. Но посетители выглядят очень прилично, и я вспомнила ряд неплохих машин, припаркованных недалеко от входа в магазин, и парковка тут устроена немаленькая.

– Вот, хотела только платье, но попались еще юбки и футболки тоже… В общем, надо мерить.

– Вот это и это сразу повесь назад, – советую я. Ну, нельзя это носить, вообще! – А в это ты точно не влезешь. А остальное оставь, надо мерить.

Валька покорно выполняет мои приказы.

– Вот как ты это видишь, я не знаю. – Она пыхтит и отдувается. – А платье хорошее, кабы влезть… Но оно ж на мне как на корове седло. – Расстроенно выдыхает.

– А если вот это сверху? – Я снимаю с вешалки шелковый летний жакет-накидку. – Скроет проблемные места и подойдет под остальную одежду. Давай примерь.

Валька скрывается в примерочной, и фанерные стенки начинают качаться – узкая примерочная, Вальке неудобна. Вообще у нас ужасная дискриминация толстяков, если вдуматься.

– Ну, вот…

Она отдернула шторку, и тетка, стоящая за нами, сказала:

– Здорово!

Я и сама вижу, что неплохо – прямое, по косой скроенное платье до колен не обтягивает, но и не висит бесформенным балахоном, а накидка скрыла Валькины объемистые бока. Она, конечно, не стала выглядеть моделью, но и жирной кляксой больше не смотрится.

– Класс! – Валька довольно сияет. – Погоди, еще другое платье надену.

Другое платье розовое, и для него нужна другая накидка, но если поискать, можно найти.

– Давай сейчас поищем? – с надеждой спрашивает Валька.

– Ну а когда? – Вот смешная, чего же ждать, раз мы уже здесь. – Сейчас и поищем.

Я очень люблю одежду. Из всего, с чем мне пришлось расстаться, я больше всего сожалею о своих коктейльных и вечерних платьях, и о своих шубках, и о полках с туфлями и сумочками.

– А ты?

– А я тоже что-нибудь пригляжу. – Если тут есть, конечно, что-то интересное. – Давай, присматривай.

В куче сумочек я вижу настоящую сумочку от «Шанель». Я отличу ее от подделки с расстояния километра, у меня была похожая сумочка, а эта практически новая, подкладка отливает свежим незатертым шелком, и я боюсь даже думать, что мы с этой сумочкой могли бы сегодня не найти друг друга.

И вот на плечиках серый шелковый жакет от той же фирмы, и если я сейчас найду маленькое черное платье… Но не все сразу, я понимаю.

– Смотри, вот! – Валька вываливает ворох каких-то вещей. – А это я для тебя нашла…

Она протягивает мне черную футболку с цветными стрекозами и стразами, и я понимаю, что не взять ее – это обидеть толстуху в лучших чувствах. Впрочем, в той социальной среде, что я оказалась, эта вещица будет в самый раз.

– Если тебе денег не хватит, я одолжу.

Мы идем на кассу, и я понимаю, что сейчас вырвать у меня из рук сумочку и жакет от «Шанель» можно только вместе с пальцами. Но сумма по итогу оказалась вполне приемлемая. Зная, сколько стоят эти вещи в фирменных бутиках, я тихо радуюсь приобретению.

– Сейчас все постираем, и будет совсем хорошо. – Валька довольно щурится. – По-любому тебе смысла нет на Глиссерную тащиться. У меня диван удобный, ты не думай.

– Ладно, ты права.

Если сегодня я переночую в нормальных условиях, это мне сильно поможет. Непонятно только, отчего Валька так радуется.

– Гляди, машина достирала уже. Сейчас покупки надо перестирать, и отлично.

Мой жакет нельзя стирать в машине, но я постираю его руками, в условиях ванной это несложно. А остальное, конечно, пусть в машине стирается.

– Я развешу сама, отдыхай, – говорю я Вальке.

Не хочу, чтоб она трогала мою стирку, да и просто видела, что́ я бросила в ее машину. А на балкон она не пойдет, потому что сушится стирка, что там делать. В Александровске вся стирка сушится только в закрытых балконах, снаружи ничего сушить нельзя – через час осядет на стираное белье пыль и смог, и придется перестирывать заново.

– А я киселя пока наварю. – Валька едва ли не вприпрыжку побежала на кухню. – Светк, спасибо тебе большущее!

Что-то странное в этом есть – не за что ей меня благодарить, и радоваться моему присутствию в квартире тоже незачем, мы едва знакомы. Но она отчего-то очень рада, и я думаю: с чего бы это?

– Я сейчас одна живу, и вечером бывает скучно. – Валька кричит из кухни, но квартира небольшая, все слышно. – Раньше мама со мной жила, но мама полгода назад умерла, а перед этим болела сильно. Я работу в банке бросила – бухгалтером работала, а пришлось бросить, как мама слегла. До самой смерти ухаживала за ней, а как она померла, то я сделала ремонт в квартире, потому что запах ничем не выводился. Ну, и мебель пришлось поменять, вот деньги-то все и поиздержала, а на работу захотела вернуться – не берут, шеф поменялся, и всех толстых и кто старше тридцатника просто уволил под разными предлогами. Ну, и пошла сюда, платят неплохо, и рядом с домом, главное. Оно, конечно, не то что бухгалтер в банке, но я считаю, что нет на свете зазорной работы, а подвернется что другое со временем – уйду. А ты как сюда? Ты не похожа на наших тамошних, у меня глаз наметанный.

Валька поняла, что я Другой Кальмар… Может, она тоже – Другой? Ответов от меня она не ждет, что уже само по себе неплохо.

– Светк, иди киселя похлебай.

Я иду на кухню. Кисель – это очень кстати, у меня за последнее время от сухомятки начал сильно болеть желудок. Раньше я занималась своим здоровьем, а теперь недосуг.

– Я сварила ягодный, чтоб на ночь не тяжело. У меня в морозилке ягод много наморожено, но уже, конечно, заканчиваются – но это не беда, скоро новые поспеют, снова наморожу. И вот сырничков еще пожарила, ты ешь на здоровье, Светка, не стесняйся.

Кисель вкусно пахнет ягодами, и мне хочется его, но он очень горячий.

– Ты вот в пиалку перелей, он так остынет скорее.

Знать бы, с чего это она меня так обхаживает? Что-то ей нужно, и покупка платья – только предлог.

– Спасибо, очень вкусно.

– Ага, я готовить умею. У тебя на Глиссерной квартира?

Ну, я не живу на Глиссерной, я просто так это ляпнула, и квартиры у меня нет, а то и на Глиссерной жила бы – все лучше, чем на улице.

– Снимаю комнату.

– Вот ведь… – Валька вздыхает. – А сама-то что, не местная?

– Местная, но так вышло.

Что я ей буду рассказывать, смешно даже. Я и сама пока не сильно поняла, как так вышло, что я оказалась на улице. Что тут можно рассказать?

За окном слышен звук приближающегося поезда, посуда на столе жалобно звенит, трясется мебель, качаются занавески.

– Товарный пошел. – Валька кивнула в сторону окна. – Я давно их различать научилась. Продать эту квартиру – а кто ее купит, если не за копейки? А продать за копейки – нет денег, чтоб добавить и купить другую. Но я уже привыкла. Давай спать, что ли? Можешь на диване, а хочешь – иди в спальню, а я на диване лягу.

– Спасибо, дивана мне достаточно. – Я допила кисель, думая о том, что устала я безбожно. – Я только в душ занырну еще.

– Погоди, я тебе халатик дам, чего снова в джинсы влезать-то перед сном?

Халат на меня, конечно же, большой – но это неважно, он чистый и после купания завернуться в него будет приятно. А потом улечься в чистую постель и уснуть. Нет, это хорошо, что я осталась здесь.

Когда я принимаю душ, то вставляю в уши специальные затычки – беруши, такая у меня привычка. И сейчас они отгородили меня от мира, есть только я, теплая вода и ароматная пенка. Наверное, я теперь никогда не накупаюсь. Пенка приятно пахнет, и мне даже вылезать из-под воды не хочется. Но придется, и я радуюсь, что ощущаю свое тело, чистое до скрипа, давно я не ощущала себя такой чистой.

Выключив воду, я вынула из ушей беруши и услышала, что в комнате кричит Валька. Я, наскоро вытершись, выбежала из ванны.

Толстуха вжалась в стенку и смотрит в угол – на что она смотрит, я понятия не имею, там ничего нет.

2

Иногда все рушится очень быстро, а иногда боги подают знаки, что скоро все рухнет и наступит тьма – но люди не понимают, что это именно знаки.

Я понимала, но сделать ничего не могла. Все шло как-то само собой, и я смотрела на себя словно со стороны, но изменить ничего не могла. В результате оказалась в чужой квартире, мерно трясущейся и звенящей чашками, и это сейчас вообще за счастье.

И ни хрена не помогло мне то, что я умная и все понимала с самого начала.

Когда все рухнуло в первый раз, мне было чуть больше восьми лет. Восемь с половиной, ага. И оно должно было рухнуть, уже тогда я это понимала и была даже как-то внутренне готова к такому повороту, но все равно вышло ужасно и кроваво. И все это сделал тогда мой отец, а мать никак ему не помешала.

Он не был хорошим отцом – не ходил со мной в парк или на рыбалку, не покупал мне игрушки и мороженое, не интересовался мной, но справедливости ради надо сказать, что он и вовсе ничем не интересовался, кроме выпивки. Он приходил домой по ночам – вваливался в квартиру мрачно пьяный, иногда не доползая до кровати, падал и спал мертвым сном, подплывая вонючей лужей, и это еще был неплохой вариант. Чаще он приходил достаточно резвый, чтобы куролесить, и тогда тупо избивал маму, меня, пугал младшую сестру, кота… В общем, в какой-то момент я последовала примеру кота – начала вечерами уходить из дома. Я пряталась в подвале, на чердаке, просто ходила по улицам, и это, как оказалось, по итогу спасло мне жизнь: в какой-то из вечеров папаша, пребывая сильно навеселе, в приступе пьяного буйства убил мою сестру, почти убил маму, а сам перерезал себе глотку. И это его последнее деяние было лучшим, что он сделал в своей никчемной жизни, не понимаю только, отчего он не сделал этого раньше, видимо, ему не хотелось отбыть в ад одиноким и непонятым. Все, что было в нем хорошего, – это впечатляющая внешность, которую не победили даже годы возлияний, но дело в том, что вестись на это могли только те, кто не видел его на полу нашей квартиры, обоссанного и подплывшего блевотиной.

Когда папаша сыграл свой дембельский аккорд, мы с котом уже часа два как сидели в подвале. Потом кот ушел по своим делам, а я еще немного подремала в уголке, но, проснувшись и ощутив голод, решила, что уже достаточно поздно и все неприятности, которые могли случиться, должны бы, по идее, завершиться – и так оно и было. Я вернулась домой, а там все это. Мы с котом выжили, потому что были умные, но кот после этого ушел совсем, а мне было некуда идти.

Мать по итогу тоже не выжила – она дышала и ходила, но уже никогда не была прежней. Она постоянно находилась в состоянии тревожного ожидания, которое так и не ушло, хотя исчез его источник. Возможно, не будь меня, она бы скорее оправилась от потрясения, но я выжила и осталась при ней – как живое напоминание о страхе, боли, унижении, я смотрела на нее папашиными глазами, и это оказалось выше ее сил, она в какой-то момент просто сломалась. Нет, она не начала пить или водить мужиков, но она замкнулась на работе, оставив меня расхлебывать кашу, заваренную ею, самостоятельно. Я папашу имею в виду – это была уж всяко не моя идея насчет их совместной жизни, и то, чем все закончилось, было закономерно, я как-то очень рано начала это понимать, потому и выжила, собственно.

А мать не выжила, потому что она не разбиралась в людях, а потому и вовсе перестала доверять всем. Она просто долбила цифры, сводя свои дебеты-кредиты, но вне этой матрицы она ни хрена не понимала за жизнь, да и не хотела понимать. Ей нужны были только цифры, потому что она могла их контролировать, и другие люди ее за это уважали, а меня она контролировать не могла, это ее бесило, я думаю.

Она знала, что я ее не уважаю. Потому что уважать ее было вообще не за что, она типичная жертва – с этой ее вечной замученной улыбкой и взглядом заблудившейся в казарме девственницы. Мы жили в квартире, где произошло убийство, и она не сделала ничего, чтобы ее поменять. Она уходила на работу, оставляя в холодильнике какую-то еду – это была именно что просто еда, без вкуса и запаха, и я редко ела ее, но мать не замечала, она никогда не замечала ничего, что было связано со мной. Сыта я или голодна, выросла я из платья и сандалий или нет – она этим никогда не заморачивалась, она вечером возвращалась домой с ворохом каких-то бумаг и до поздней ночи сидела над ними – я думаю, просто чтоб не видеть меня.

А у меня уже была своя жизнь, и главной моей задачей было – не попасть в приют, потому что после того, как папаша повеселился в последний раз, я прожила там целый месяц: мать лежала в больнице, родственников у нас не было, и соцслужбы загребли меня под опеку государства. Месяца мне хватило, чтобы понять: в приюте гораздо хуже, чем в нашей квартире, несмотря на убийство. Но вся проблема была в том, что мать перестала заниматься не только мной, но и квартирой, и я точно знала, что, случись социальным службам хоть раз прийти к нам, я отправлюсь в приют в тот же день. А значит, я должна всегда опрятно выглядеть, регулярно учить уроки и в квартире должен быть хотя бы относительный порядок.

И я просто писала матери записки: нужно то-то и то-то, оставь мне денег. Видимо, ее обрадовала перспектива не разговаривать со мной, да и я не слишком горела желанием общаться с вечно бледной отрешенной теткой, которая по какому-то дурацкому стечению обстоятельств оказалась моей матерью. Меня раздражала ее тощая задница в линялых джинсах, ее вечные свитера с высоким горлом – конечно, шрам ей папаша оставил безобразный, и тем не менее. Ее волосы, стянутые в унылый пучок, начали седеть, и она даже не думала их подкрасить, светлые глаза на бледном лице придавали ей вид анемичный и недокормленный, и все равно она была бы потрясающе красивой, если бы хоть немного ухаживала за собой, но она этого не делала. Ей было все равно, и меня это бесило.

Пока был жив папаша, она не раздражала меня – наоборот, я бежала к ней, пряталась у нее, но все дело в том, что она меня не защитила, и сестру не защитила. Она ничего, блин, не сделала, чтоб этой беды не случилось! Она просто плыла по течению и ждала, когда все само разрулится, и эта ее позиция стоила жизни моей сестре. Та была слишком маленькая, чтоб убегать вместе со мной. И мать ее не защитила, как и меня – но меня защитил кот, научив убегать, а сестра поплатилась жизнью за то, что мать сделала когда-то неправильный выбор и упорно продолжала этот культпоход по граблям, пока папашина белка не явилась с ножом.

Мне всегда было интересно, чего она ждала все эти годы. Ну, явно же не того, что папаша убьет всех, до кого дотянется.

А потому, когда мать вернулась из больницы и решила забрать меня домой, я ждала, что она как-то объяснит мне, что произошло. Я думала, что она утешит меня, скажет, что все как-то наладится – и я бы поверила ей, потому что очень хотела обрести почву под ногами. Но она не объяснила, мы просто шли по улице, и она молчала, как каменная, а в квартире все было отмыто, и кроватка сестры исчезла, как и папашины вещи. А я еще не понимала, что внутри этой бледной тетки больше нет моей мамы, там никого больше нет. Я все спрашивала и спрашивала, а она молчала.

И тогда я тоже замолчала.

Я очень скучала по сестре – Маринка была маленькая, но живая, забавная и всегда улыбалась. Возможно, когда я была такая маленькая, то улыбалась так же – маленький человек не понимает, куда попал, не видит опасности, не знает зла и быстро забывает боль. Маринка была милой и очень привязчивой, я все время таскала ее на руках, и она была мне совсем не в тягость. Она смотрела на меня такими же точно глазами, как у меня, – ярко-синими, только глаза ее были удивленные и доверчивые, у меня таких глаз уже давно не было. Иногда я думала, почему в тот вечер, когда я услышала папашин голос на лестнице и поняла, что сегодня будет особенно весело, мать запретила мне забрать Маринку? Я тогда уже вытащила ее из кроватки, но мать сказала – нет, положи обратно, она уже сонная, ей надо спать.

Как будто кто-то мог спать, когда папаша принимался за свое.

Милиция к нам давно уже не выезжала, не было смысла – даже если папашу забирали, мать наутро, замазав тональным кремом синяки, шла в райотдел, таща нас с Маринкой прицепом – вызволять «кормильца», писать отказ от претензий. Уже в шесть-семь лет я понимала, какая она тупая корова. Папаша выходил из обезьянника и молча шел домой, мать семенила следом, что-то лопоча виновато, я шла за ней, потом, когда родилась сестра, – несла Маринку, а дома папашу ждал завтрак и опохмел, а мать получала легкую затрещину, и я тоже – если не успевала увернуться.

Но я была умной и лет в семь начала оставаться во дворе, чтоб не участвовать в их забавах.

Когда все случилось, Маринка оказалась в квартире потому, что мать не позволила мне ее унести. Я думаю, она надеялась, что Маринкино присутствие смягчит папашу, но он просто сделал на один взмах ножом больше.

А я их ночью нашла.

Когда я вошла в квартиру и услышала слабый стон матери, почувствовала запах крови и блевотины, то даже ощутила облегчение: то, чего я все время боялась, уже случилось, и теперь что бы ни было, но будет все равно по-другому.

Свежая кровь, если ее много, имеет какой-то металлический запах, знаете?

Помню, как зажгла свет – обычно я пробиралась в квартиру, не зажигая свет, шла на кухню в поисках еды, потом на ощупь ложилась спать. Но в тот раз я отчего-то точно знала, что надо зажечь свет. Было два часа ночи, в квартире все было залито кровью, папаша сидел, опершись спиной о стену, в руке он все еще сжимал нож – не наш, откуда-то он его принес. Я потом часто представляла себе, как он шел по улицам, нес тот нож и уже знал, что сделает. Но тогда я просто увидела его и уже знала, что он мертвый, и это обрадовало меня.

А потом я заглянула в кроватку сестры.

Маринка лежала там, ее глаза были закрыты, но то, что ее больше нет, я поняла. Крови было немного, розовая рубашечка сбилась, и я прикрыла ее кукольные ножки, дотронулась до кудряшек, еще влажных, – и что-то внутри меня умерло. Когда я подошла к матери и поняла, что она еще жива, то всего лишь и подумала: лучше бы Маринка осталась жива.

Потому что Маринка это не выбирала, но за выбор матери заплатила сполна.

Уже потом, когда мать забрала меня из приюта, во дворе я ловила на себе жалостливые взгляды соседей и любопытные – других детей, но мне совсем не хотелось с ними разговаривать, и на все расспросы я молчала, отметив про себя, что мать придумала отличный способ избежать ненужных вопросов. Когда на вопросы не отвечаешь, их со временем просто перестают задавать. Но я знала, что отныне я сама по себе.

О Маринке я больше не думала: есть некоторые вещи, думать о которых невозможно.

Мы жили в этой квартире, где не делался ремонт – кроме необходимого, как, например, треснувший от старости толчок. Я красила подоконники и как-то раз покрасила в белый цвет нашу кухонную мебель. Белый цвет мне нравился своим абсолютным пофигизмом – какое бы ни было у кого настроение, ты вынь да положь уборку, иначе белизна уйдет. Я собирала бутылки и сдавала, чтобы накопить денег на свои надобности – мать выдавала мне деньги только на еду и оплату коммуналки, а одежда – ну, это как знаешь. Нет, она иногда что-то мне покупала, но обычно эти вещи носить было нельзя, до того по-уродски они выглядели. Я теперь даже не уверена, что она намеренно делала это, просто в том мире, где она жила, не было места девочкам, которые растут среди других девочек. Тех, у которых есть родители, и этим родителям не наплевать на своих дочерей.

Но именно тогда я научилась сама решать большие проблемы.

А поскольку я должна была всегда опрятно выглядеть, мне очень помогало то, что в школе заставляли носить форму: клетчатая юбка, серый пиджак и белая блузка. В эту школу мать перевела меня, когда забрала из приюта, – в новой школе никто не знал о том, что у нас произошло. Школа находилась достаточно далеко от дома, я ездила туда на трамвае, и там было совсем по-другому, чем в старой школе около нашего дома: форма, английский и бассейн.

Форму мать мне купила, но я росла, а ее это мало волновало – но уж такой-то наряд я могла себе приобрести раз в год. Вот с куртками и обувью было сложнее, мать оставляла мне на это очень мало денег – не потому, что их не было, а потому, что она понятия не имела, сколько стоит обувь, которую можно носить и не стать всеобщим посмешищем. И в какой-то момент я открыла для себя подсобки окрестных магазинов. Я познакомилась со всеми продавщицами, я помогала им наряжать манекены и убиралась в подсобках, приносила им булочки и кофе, иногда оставалась посторожить торговый зал, а случалось, что и продавала что-то – клиентки считали, что ребенок врать не может и скажет правду, хорошо смотрится вещь или нет. В награду мне порой перепадали вещи, которые списывали по тем или иным причинам, причем перепадали часто совсем бесплатно.

Я даже получала от этого удовольствие, превратив добычу брендовых шмоток в спорт. Вы скажете – какие шмотки для маленькой девочки? – и будете не правы, потому что девочек воспитывают не родители, а дешевые журналы и сериалы о школьниках. А там не бывает китайских стеклянных блузок и ужасных отечественных сапог, если вы понимаете, о чем я толкую. Девочки – это пираньи, яростно набрасывающиеся на любого, кто выглядит не так, как принято в их среде. Что такое школьная травля, я знала, видела не раз. Но я никогда не была жертвой, хотя никогда и не участвовала в травлях. Я рано поняла: чтобы выжить в социуме, нужно сливаться с толпой, не выделяться, и тогда никто не станет присматриваться пристальней. Опасно быть человеком в толпе зомби.

Ну, назовите меня высокомерной, и что?

Так мы с матерью жили четыре года – каждая сама по себе. Я просто смотрела на все это, думая о том, что наша жизнь совсем не похожа на нормальную – ну, знаете, вот на ту жизнь из рекламы, где мама, папа и двое счастливых детишек, все улыбчивые, обнимаются, трескают какую-то вкусную фигню и явно не думают о том, что завтра папаша налакается до синих слоников и перережет и детей, и маму в розовом свитере, выстиранном с каким-то суперополаскивателем, и даже рыжую ушастую собаку убьет, если у той не хватит ума сбежать. Нет, эти люди живут в красивом чистом доме, у них в холодильнике есть овощи и апельсиновый сок, у их детей есть прекрасные светлые комнаты и яркие игрушки, а родители читают им на ночь сказки и возят по выходным на пикники. А у нас квартира, которая помнит смерть и кровь, и мать, которая плевать на меня хотела.

А потом вдруг все начало меняться.

Началось все с того, что мать купила тюбик краски и неумело намазала ее на волосы, тщательно изучив инструкцию. Понятия не имею, почему она не пошла в парикмахерскую, но она заляпала раковину в ванной, и я потом оттирала ее губкой, думая о том, к чему бы это.

Она никогда на моей памяти не прихорашивалась.

А все оказалось к тому, что фирму, на которой работала мать, перекупил некто Зиновий Бурковский. И он как-то сразу принялся звонить матери, что-то там обсуждать, и я впервые за много лет услышала, что моя мать разговаривает предложениями, а не кивками и междометиями. С Бурковским она разговаривала, еще как! И то ему, и сяк – а он взял моду: как вечер, тут же присаживался матери на уши, и она даже смеялась, я собственными ушами слышала!

И я понимала, что это неспроста.

А потом он пришел к нам домой. Перед его приходом мать впервые за все время занялась уборкой, даже занавески новые купила! И я поняла, что наша жизнь изменится, и хотя вряд ли это будет такая семья, как во всех этих рекламах йогуртов и ополаскивателей, но, возможно, это будет нечто более нормальное, чем то, что есть у нас.

Учитывая, что к тому времени мы с матерью вообще не разговаривали друг с другом.

Он сначала даже показался мне неплохим дядькой – Бурковский, в смысле. И я подумала тогда: возможно, он не станет сильно напиваться, а напившись, сразу будет ложиться спать, а не гоняться за нами с ножом и колотушками. Но он совсем не похож был на папашу, и я решила, что он, скорее всего, пьет не каждый день. Правда, Бурковский зачем-то притащил к нам своего избалованного сынка, такого же гладкого и улыбчивого, как и сам, – но то, что он пронырливый и наглый, уж это я поняла сразу, как только взглянула на его туфли за бешеные деньги, я такие видела в бутике, где регулярно помогала в подсобке, и джинсы на нем тоже были из последней коллекции, и стригли его явно не в нашей местной парикмахерской. И смотрел он на нашу квартиру так, словно впервые в жизни попал на помойку, и я в этом его понимала – несмотря на все мои усилия, квартира наша и была помойкой, но нечего ему было воротить нос, вот что.

Правда, я привыкла не подавать виду, что вообще что-то чувствую, а потому на мальчишку и не смотрела.

Я даже привычно промолчала, когда Бурковский сказал:

– Ну, вот, детка, это Янек, поиграйте вместе.

Как будто я грудная – играть. И как будто я не понимаю, зачем он пришел в нашу квартиру.

Я молча ушла в свою комнату, краем уха уловив:

– Она у меня немножко дикая, не привыкла к мужчинам.

Как будто она знала, к чему я привыкла, а к чему нет. Как будто ей было не все равно все эти годы, что со мной и где я брожу целыми днями. Но перед Бурковским она разыграла эдакую Мамашу Года, и он на это повелся, как последний лох. Когда речь шла о матери, у него мозги отшибало напрочь.

Но это я только потом поняла, а тогда просто удивилась, что он клюнул на такую туфту.

Его жена умерла двумя годами раньше, и он искал не просто жену, но и мать для своего Янека. Со смеху умереть можно, вот уж кто меньше всего годился на роль матери, так это моя мать. Но Бурковского ей удалось обвести вокруг пальца – все-таки она была красивая, а я не выглядела заброшенной. То, что в этом нет никакой ее заслуги, Бурковский даже представить себе не мог.

А я предпочитала не распространяться, да у меня никто и не спрашивал.

Просто потом оно вдруг так быстро завертелось, что – раз! – и мы уже живем в доме Бурковского, где у меня есть комната, как в кино, и полный шкаф одежды. Меня перевели в жутко дорогую школу, где уже не было юбки в серую клетку и серого пиджака, а были синие пиджаки и юбки в синюю клетку, и герб на лацкане, и разная фигня, которую называли «школьная традиция». Мы стали ездить на пикники, на море и еще бог знает куда – но дело в том, что я всегда знала: когда-то это закончится, потому что вряд ли мать сказала Бурковскому всю правду. Да и кто бы сказал? Но когда он узнает… В общем, я знала, что вся эта красивая жизнь рано или поздно закончится, тем более что между мной и матерью так и осталось молчание.

Нам по-прежнему нечего было сказать друг другу.

Она разговаривала с Бурковским и Янека облизывала изо всех сил – строила из себя примерную мать, а меня словно и не было на свете, тут уж она никак не могла себя переломить. И я удивлялась, как это Бурковский, весь из себя такой примерный папаша и вообще неглупый чувак, не замечает того, что происходит у него под самым носом.

Но он, конечно же, все видел, просто молчал до поры.

Правда, он не раз пытался поговорить со мной, но дело в том, что я с ним говорить не хотела. Ни с ним, ни с их распрекрасным Янеком, ни с матерью, конечно же, – хотя справедливости ради надо сказать, что она и не пыталась. Я не хотела говорить с Бурковским, потому что все это было неправдой, как реклама ополаскивателя. И когда Бурковский подъезжал ко мне с разговорами, я просто молчала или отвечала односложно – точно так же, как все эти годы делала мать, оставив меня наедине с жизнью.

Ну, назовите меня неблагодарной, что ж.

Но я не вещь, чтоб меня таскать туда-сюда, просто ставя меня перед фактом: вот ты завтра идешь в новую школу! Я к предыдущей-то едва привыкла, но у них, видите ли, семья теперь, а куда ж меня девать, приходится нянчиться, чтоб соблюсти приличия. Мать охотно оставила бы меня в нашей старой квартире, но это не вписывалось в ее новый сияющий образ Идеальной Матери. Я бы сама охотно там осталась, лишь бы они все отвалили от меня, но у Бурковского был другой план. Он считал, что лучше знает, как именно для нас будет хорошо. Он меня даже к психологу таскал, да только эта ушлая тетка живо разобралась, что к чему, и без обиняков заявила ему, что жнет он сейчас то, что посеяла его любимая женушка, и что если кого и надо лечить, то не меня, а ее.

Ну, как вы понимаете, я ни за что на свете не пропустила бы их разговора, а потому спряталась за диваном в гостиной.

Бурковский был в ужасе, потому что, как я и предполагала, мать не рассказала ему правды. Он понятия не имел ни о том, что сделал папаша, ни о Маринке, ни о чем вообще – а шрам на шее мать как-то ему объяснила, конечно, – и солгала, ясен хрен. И я помню, как она рыдала и каялась, что не сказала ему, а он смотрел на нее со смесью жалости и недоумения, а потом спросил:

– Маша, я другого не понимаю. Девчонка-то при чем?

Мать помотала головой, пытаясь нырнуть в молчанку, но Бурковский на то и был Бурковский, что с ним этот номер не прокатил, он тут же, не отходя от кассы, распотрошил мать до самого нутра без всякого психолога, потому что все лежало на поверхности.

– Не могу я, Зенек. – Мать сделала мученические глаза, и Бурковский дрогнул. – Видеть ее не могу и ничего с собой не могу поделать. Она похожа на него, понимаешь? Вот эти синие глазищи в пушистых ресницах, нос его, губы – то, за что его бабы любили, и я была на все готова, лишь бы он был со мной, детей ему родила, на него похожих, терпела все… Как в тумане жила! А она все это видела, понимала – и сбежала! Я потом только вспомнила: как вечер, так она за дверь и приходит ночью, где при этом шарилась, неизвестно. Стас уже спит, я синяки мажу гелем, и эта является как ни в чем не бывало и давай по кастрюлям заглядывать. Она знала, что он это сделает, она похожа на него, и она понимала, что он сделает рано или поздно. Маришка была маленькая, она сбежать не могла, а эта сбегала постоянно! Кот за дверь, и она вслед – якобы ловить его, но я потом поняла уже: она знала!

Ну, я не то чтоб точно знала, но предполагала. И если бы у матери сохранился мозг, если бы она оказалась, как и я, Другим Кальмаром, она бы тоже предполагала такой исход, и Маринка сейчас была бы жива. Ей было всего полтора года, и я уже почти не помню ее лица, но это без разницы, потому что она была моей сестрой, а из-за матери, из-за того, что она безмозглая идиотка, моей сестры больше нет. Но мать не сказала Бурковскому, что запретила мне тогда унести Маринку. И если опустить этот факт, то получается, что я предательница, а она невинная жертва.

Только я отлично помню, как было дело!

И в тот момент я поняла, почему мать так себя ведет со мной. Она в курсе, что я помню. Это она в милиции могла рассказывать что угодно, и ей поверили, и Бурковский поверил, но со мной в эти игры «верю – не верю» играть было бесполезно, я точно знаю, что и как было в тот вечер, как и во многие дни и вечера до того.

Я единственный свидетель, вот что.

– Маша, это чудовищно. – Бурковский покачал головой. – Ты сама-то хоть понимаешь, насколько это чудовищно? Девочка жила посреди постоянного скандала, драк и страха. Когда все случилось, сколько ей было, восемь? Ах, да, восемь с половиной, это разница! А до этого она уже научилась прятаться, она просто начала убегать – бродила где-то по ночам, ожидая, пока утихнет побоище в ее доме, и ты даже не искала ее! Это что ж надо было увидеть и узнать ребенку, чтоб она с шести-семи лет по ночам бродила невесть где, потому что дома было хуже? Но в итоге благодаря этому она выжила, сама выжила, сама о себе позаботилась – и о тебе тоже, если на то пошло, потому что побежала за помощью. Вдумайся, Маша: не ты, мать, позаботилась о ней, а она сама, и ты же ее за это обвиняешь? Вероника права, тебе нужна помощь.

Мать зарыдала, и я поняла, что больше ничего интересного не будет.

Бурковский по факту так и не понял, что за птица моя мать, но это были отныне только его проблемы. Я не собиралась рассказывать ему – это ничего бы не изменило, да я и не хотела ничего менять. Никакие изменения на свете не могли вернуть к жизни мою Маринку, а без этого мне было наплевать, что там у них в семействе происходит, пусть живут как хотят.

Правда, за шторой я увидела носок кроссовки – Янек подслушивал, и теперь он тоже все знал.

Бурковский тогда незамедлительно запихнул мать в клинику, где ей пытались вправить мозги, а меня на время оставил в покое. Но я знала, что это ненадолго и что часики у бомбы тикают и все равно дело будет плохо. И я снова была права, но на этот раз сбежать без потерь мне тоже не удалось – я оказалась на улице, без денег и документов.

Просто снова дело в выживании, и я собираюсь выжить, чего бы мне это ни стоило.

И даже если приземлиться мне придется в этой странной квартире, рядом с почти незнакомой Валькой – это неважно, потому что я по-любому выживу.

Вот только узнаю, отчего так вопит толстуха.

Уставилась Валька в одну точку, и, кажется, ей уже совсем конец приходит, до того она перепугана, а на что смотрит, неизвестно – ничего там нет, кроме кресла.

– Валь!

Она смотрит на меня с мольбой, и будь я проклята, если понимаю, что происходит.

– Видишь, она приходит. – Валька плачет, боком придвигаясь ко мне. – Вот как вечер – и она тут как тут, я тебя позвала, думала, что при тебе она не придет, но куда там… Пришла и сидит. Господи, ну за что мне это? Половина лица сгнила уже, почернела вся, а приходит!

Валька цепляется в меня мертвой хваткой, и я понимаю, что плохи мои дела.

– Валь, там нет никого.

– Как же – нет! – Валька застонала. – Мама приходит, каждый вечер, я спать не могу совсем. Сядет в кресло, молчит и смотрит, глаза мутные… Вот, снова смотрит! Я-то надеялась, что при тебе она приходить не станет, да только…

Что ж, суровые времена требуют суровых мер.

– Я с этой бедой справлюсь, Валь. Дай-ка мне пачку соли и свечу, а сама возьми кастрюлю и колотушку.

– Зачем?

– А увидишь.

У Вальки нервный срыв, ясен пень, вот и словила глюк. Я о таком как-то читала, убеждать ее в том, что у нее галлюцинации – бесполезно, а потому сейчас я попробую убедить ее, что умею изгонять неупокоенные души, иначе выспаться мне сегодня вообще не светит и остаться здесь я не смогу.

– Вот, соль и свечка.

– Отлично.

Я зажигаю свечку и набираю соли в горсть.

– Бери колотушку и бей в кастрюлю, нужен чистый металлический звук в нечастом ритме. – Боже, что я делаю, кто бы видел! – А я буду читать мантру.

– Мантру? А почему не молитву?

Видали такое? Она еще и капризничает!

– Мантра – гораздо более древняя вещь, чем любая молитва. – И это правда, все это знают. – Это как бы тоже молитва, но к сущностям, которые слышат нас гораздо лучше, чем все святые, вместе взятые. Святым обычно не до нас, хотя и среди них хорошие граждане попадаются, но беспокоить их по ерунде и отвлекать от их святости из-за какого-то примитивного призрака смысла нет, так что давай, мерно извлекай звук, а я займусь остальным. – Ом-эйм-хрим-клим-чаммундайе-виччей!

Я затянула мантру Кали, потому что это первая, которая пришла мне на ум, – и она не хуже остальных, которые точно так же бесполезны, как и молитвы, но тут главное не победа, а участие, Валька должна верить в то, что я умею изгонять всякое.

Я запела мантру – точно так же, как это делала моя подруга Оксанка, которая реально верит во все эти дела и всерьез поет разные мантры, Валька застучала в кастрюлю, а я принялась посыпать солью кресло, делая пассы рукой, в которой горит свеча.

– Ом-эйм-хрим-клим-чаммундайе-виччей!

Свеча вдруг затрещала – видимо, от сквозняка – и начала оплывать черными потоками, а потом погасла.

Валька всхлипнула и уронила кастрюлю.

– Ушла! – Валька потрясенно смотрит на меня. – Светк, она ушла, ей-богу! Да я уже и батюшку звала, и колокольный звон в Интернете включала – ничего не помогало, а тут ушла!

– Ушла и ушла, давай спать ложиться.

– А соль?

– А соль пусть до утра лежит, а утром уберешь – на перекресток вынесешь.

Должна же я придать действу какой-то магический оттенок, иначе Валька снова станет видеть разную чертовщину.

– Светк…

– Все, я устала, данная практика отбирает много энергии – давай спать ложиться.

– Да я не о том. – Валька виновато покосилась на меня. – А вдруг она вернется? Светк, перебирайся ко мне, я тебе спальню уступлю, ты же там платишь деньги за комнату, а я тебе бесплатно уступлю, живи здесь. Нет, я понимаю, что квартира рядом с железной дорогой… Но ты подумай: что я стану делать, если она вернется? Перебирайся, я тебе с вещами помогу, вдвоем перетащим. Светк, ну пожалуйста!

– Ладно.

Это значит, что теперь у меня есть крыша над головой. Пусть хоть так, но это лучше, чем на улице, и лучше, чем там, где я приземлилась, – ночами еще прохладно, а если ничего не изменится, то уже сейчас нужно думать об осени и зиме.

Я мою руки и чищу зубы. Валька на кухне чем-то гремит – не иначе, заедает стресс. Ну, наверное, данный способ не панацея от психических расстройств, но я ловлю себя на том, что продолжаю напевать мантру, притопывая в такт.

Кали – богиня смерти и разрушения, но у нее, как и у всех, есть другая сторона: это богиня-мать, победительница демонов и защитница от Зла. И если вдуматься, то все логично. Все разрушения принесла в мою жизнь мать, так или иначе. Но она дала мне жизнь, и этого ничто не отменит. И научила выживанию – хотя не ставила перед собой такой задачи, но выхода у меня не было.

– Светк, ты киселя-то выпьешь на ночь?

А раньше нельзя было сказать? Я уже зубы почистила.

Квартира снова затряслась – за окном мелькают освещенные вагоны пассажирского поезда.

Будем считать, что все неприятности уехали на нем.

Но чтоб мне поверить в это, нужно нечто большее, чем колотушка и кастрюля.

3

В колоде Таро есть карта – Башня, она означает полный крах всего, и если она выпадает – жди беды.

Не то чтоб я твердо верила в подобные вещи, но что-то в этом однозначно есть.

Вообще человек так устроен, что ему непременно надо знать, что будет, и я не исключение, но я обычно пользуюсь мозгами, мне карты без надобности. Жизнь похожа на движение шаров по бильярдному столу. Оно кажется хаотичным и случайным, но правда в том, что каждый шар, двигаясь, задевает соседние, и они тоже приходят в движение, и если понять, куда какой шар отскочит, какая инерция возникнет при том или ином движении, кого и как это заденет, то можно спокойно ступать по краю пропасти.

Фишка лишь в том, чтобы не оказаться слишком близко к краю.

Когда я оказалась на улице, то у меня была с собой сумочка с небольшой суммой денег, косметичкой, телефоном и блокнотом. Телефон я потом реализовала, предварительно переписав номера в блокнот. Но я знала, что звонить, обращаясь за помощью, мне, по сути, некому.

Ну, или почти некому.

Я долго прикидывала, звонить или нет – дело в том, что по Оксанке я скучаю, по-настоящему скучаю, хотя все считают ее немного странной, но я и сама немного странная, так что Оксанка мне в самый раз. Но потом решила, что незачем ей во все это впутываться вместе со мной.

Я не из тех, кто чуть что – бежит за подмогой.

Мы с Оксанкой познакомились в институте, Бурковский считал, что мне нужно учиться – видит бог, он был иногда прав, но в вопросе выбора института для меня он руководствовался какими-то своими соображениями. Моего мнения никто не спрашивал, да я его и не озвучивала – я точно знала, что вся эта хорошая жизнь ненадолго, а потому просто брала от нее по максимуму.

Это было нужно для выживания, а выживать я умею.

Бурковский давно оставил попытки наладить со мной конструктивный диалог, у них с матерью сложилась семья, и даже Янек был частью этой семьи, только я торчала как больной зуб, портя их идиллию. Мать пару недель провела в клинике, где ей объяснили, что к чему, и когда она оттуда вышла, то была вполне договороспособной. И все они, во главе с психологом, отчего-то решили, что нам с матерью надо «помириться» – но, чтобы помириться, нужно для начала поссориться, а мы-то не ссорились. Просто в какой-то момент моя мама исчезла, а в ее теле поселилась чужая тетка, которая не испытывала ко мне никаких добрых чувств, и никакие психиатры не могли этого исправить.

И я это знала, так что никакого «помириться» не получилось.

Мы просто жили так, как получилось, и Бурковскому пришлось смириться с тем, что в его доме живет абсолютно чужая девочка, которая вроде как есть – но вроде и нет. Они втроем были настоящей семьей, мать очень привязалась к Янеку, потому что он не напоминал ей о пережитом унижении, боли и смерти, а я напоминала, глядя на нее папашиными глазами. Как будто я виновата, что она выбрала себе мужа, думая не головой, а промежностью.

Но от папаши мне досталась выигрышная внешность, однозначно.

Может, если бы я была похожа на мать, она бы относилась ко мне по-другому, но я получилась похожа на папашу, а судя по его доалкогольным фотографиям, он был очень хорош и даже потом, пережеванный зеленым змием, был весьма неплох. И когда он вваливался в квартиру, наливаясь краснотой, его глаза горели неистовым синим огнем. Конечно, он был моральный урод и чокнутый психопат, но это не отменяло его упаковку. И его гены оказались сильнее бледных генов матери, потому что и я, и сестра получились как две капли воды похожи внешне на папашу. Но сестра так и не выросла, а я в полной мере насладилась наследством Станислава Билецкого – единственного наследства, которое он мне оставил. Он бы пропил и его, если б мог, но тут уж было никак. И если в мои тринадцать, когда Зиновий Бурковский решил жениться на матери, я была просто подростком, состоящим из рук и ног, то в семнадцать мне досталась корона королевы школьного выпускного бала. Я обхохоталась, глядя на перекошенные в приветливых улыбках лица соучениц, тем более что эту идиотскую традицию выбирать короля и королеву руководство школы сдернуло из американских фильмов о подростках, мечтающих потерять девственность на выпускном – как водится, попутно выхолостив эту идею до банального конкурса на самую симпатичную вывеску. Именно потому я оказалась обладательницей нехилой диадемы в камешках, и это было не стекло, школа-то не обычная. Королем выбрали Янека – ну, тут удивляться нечему, девки от него кипятком ссали, но я-то знала, что он пронырливый сукин сын, вечно сующий нос в чужие дела.

Друзьями мы с ним так и не стали, потому что он был Бурковский, а я – Билецкая, и это было как клеймо.

Мы тогда просто танцевали с ним, а через неделю он должен был улететь учиться в Итон, и он пялился на меня, как теленок, а я думала о том, что сейчас на нас смотрят десятки глаз и многие из смотрящих меня неистово ненавидят.

Но мне было не привыкать.

А потом мы приехали домой, и я пошла к себе, а Янек пошел за мной. И принялся что-то бормотать о любви, о том, что не может без меня жить, и прочую чушь, и обнимал меня, и я бы не сказала, что это было неприятно, вот только матери это не понравилось, а у нее была милая манера вваливаться ко мне без стука.

Я надеялась, что Янек это перерос.

Меня в Итон не послали, Билецкой в Итоне совершенно не место, для меня было достаточно и факультета менеджмента – «да ты бы хоть «спасибо» отцу сказала!», надо же. Идиотский факультет в дурацком университете Александровска. Это даже приблизительно не Итон, или Бурковский думал, что я не уловлю разницы?

Но я привычно промолчала, по большому счету, мне было плевать.

Я так и не стала съезжать из дома Бурковского, наша старая квартира, где мы жили с матерью раньше, оказалась продана, куда делись деньги от ее продажи, я не знаю, а смысла тратить деньги на аренду я не видела, все равно приходила только ночевать. Так что я продолжала жить в своей комнате, чему Бурковский был рад, а вот мать – не очень. Я ездила в институт, посещала иногда разные клубы, а иногда приходилось изображать счастливую семью вместе с Бурковским и матерью – случались мероприятия, куда Бурковский должен был приходить с семьей. И я ходила – потому что он, в сущности, был неплохой дядька, и если у нас не вышло семьи, то не из-за него, а из-за матери, и уж такую малость, как покрасоваться в новом платье и блестящих цацках перед толпой лощеных зануд, я могла для него сделать, ведь в целом я по-своему неплохо к нему относилась.

Правда, он этого не понимал.

И на этих мероприятиях я окончательно поняла, что мой внутренний мир вообще никого не колышет, важна лишь упаковка – внешность, шмотки и цацки, и можешь не соблюдать десять заповедей, всем насрать. На этих сборищах нуворишей было полно их избалованных деток и пустопорожних жен, и все они пялились на меня – кто-то со злостью, кто-то с завистью, кто-то с восхищением, но я-то знала, что дальше упаковки они не заглядывают, никому из них такое даже в голову не приходит. Так что я просто влилась в коллектив деток-мажоров, и бывало, что тусовалась вместе с ними в различных модных клубах и прочих местах, но спросите вы у меня, считала ли я кого-то из них хоть приблизительно близким человеком, и я засмеюсь вам в лицо.

Если бы выжила моя сестра, она была бы моим близким человеком, а раз ее нет, то на «нет» и суда нет.

Но Бурковский был рад – «девочка оттаяла и нашла себе друзей». О господи, друзей! Слыхали вы что-нибудь подобное?! Все эти глупые курицы в безвкусных побрякушках и дорогих аляповатых шмотках, скомбинированных зачастую самым диким образом, – они не были ничьими друзьями, они даже не понимали, что это.

Они были просто удобны мне, и я этим пользовалась.

Я сразу смекнула, что на них можно отлично заработать, идея пришла сама собой, и я стала устраивать вечеринки самые разные, в самых неожиданных местах, вплоть до трамвая, катающегося по маршруту, и все эти нелепо наряженные барышни в татуированных бровях и силиконовых губах слетались на них, не жалея денег и сил. Выпивку на подобных вечеринках можно продавать с такой прибылью, что наркокартели нервно зарыдают под плинтусом.

А Бурковский продолжал считать меня травмированным ребенком.

Он давал мне деньги, и я иногда их брала, чтоб он не расстраивался, но деньги зарабатывать я и без него давно научилась, а видеть мать и Бурковского в роли идеальных супругов мне не улыбалось. И, несмотря на вооруженный нейтралитет и попытки Бурковского одомашнить меня, я думаю, мать тошнило от одного моего вида, а меня тошнило от нее, и в итоге я не верила им обоим.

Рассчитывать можно только на себя.

Учиться мне было скучно, потому что мои интересы лежали в несколько иной плоскости, но зато я встретила Оксанку. Ну, чтоб вы понимали: у меня никогда не было подруг. И тут Оксанка – в вязаном балахоне, на руке браслет из колокольчиков, и вечная ее самодельная матерчатая сумка, расшитая бахромой и блестками, – в общем, с точки зрения статусности это была катастрофа, но дело в том, что Оксанке было на это плевать.

И она понравилась мне именно потому.

Уж я не знаю, как она почуяла меня, ведь я, в отличие от нее, в толпе не выделялась, но когда я заняла последнюю парту у окна, она подошла и спросила: «У тебя тут не занято?» И, не дожидаясь ответа, плюхнулась рядом, открыла свою ужасную сумку, вытащила из ее недр тетрадь, ручку и апельсин, выудила из кармана небольшой нож и разрезала плод на две части. Одну из них протянула мне – ну, будем считать, что мы, выражаясь библейским стилем, преломили вместе хлеб.

Мы просидели вот так пять лет и оставались вместе до момента, когда мне пришлось уйти.

Оксанка вышла замуж, родила ребенка, но я все равно шастала по ее жизни и личному пространству, причем ее супруг был совсем не против. И когда мне пришлось исчезнуть, я скучала и скучаю только по Оксанке. Но звонить ей не стану, тем более что она знает, что я жива. У нее к смерти вообще собственное отношение, она считает, что это переход в другое измерение, Оксанка занимается эзотерическими практиками, и она-то уж точно в курсе, что я пока в этом измерении.

Но это в любом случае временно.

Хотя иногда я думаю, что жизнь – это квест. Вот так сидят где-то там непонятно чуваки – может, даже состоящие из светящегося газа типа неона (надеюсь, я состояла из какого-то симпатичного цветового решения). И вот сидят они, и растут над собой, и придумывают новые способы этого роста, потому что впереди маячит нехилый приз в виде долбаного бессмертия и вечного блаженства, в чем бы оно ни заключалось для граждан, у которых теоретически нет тел, сплошной светящийся газ. И вот они сидят и беспощадно вскрывают свои недостатки, прикидывая, как же от них избавиться в кратчайшие сроки. Один говорит: «У меня мало терпения – а давай ты в новой игре будешь моим мужем и станешь бухать и регулярно выдавать мне колотушек, а я буду этот праздник жизни молча терпеть, потому что нужно учиться терпению». Второй говорит: «А у меня куча тщеславия, давайте я в нашей игре буду большим богатым сукиным сыном, который в какой-то момент потеряет все, а вы будете меня пинать, способствуя моему личностному росту». А третий говорит: «А я стану вашим ребенком и в хрен вас ставить не буду, вы будете учиться терпению, а когда меня грохнут в дурной компании, научитесь смирению, а я тоже чему-то там научусь».

И все это для них просто игра, но насчет духовного роста они не шутят.

И вот так они между собой договариваются, распределяют роли, а может, даже записывают для верности, потому что народу-то много хочет получить ништяки, а получат не все, а только те, кто вырастет нереально. И начинается игра, в которой кто-то выбывает, кто-то снова появляется уже в новой роли – а самое главное гадство состоит в том, что, запершись в материальных телах, эти сущности не помнят сами себя. Это, конечно, где-то правильно, ведь одно дело точно знать, что если ты будешь хорошим, то получишь местечко в каком-то категорически прекрасном уголке Вселенной, где всей заботы – греться на солнышке, возглаживать урчащих котов и радоваться своему совершенству. Ради такого приза можно и колотушки стерпеть, чтоб терпению научиться. А вот ты пойди и научись, если думаешь, что жизнь эта у тебя одна, и тебе хочется прожить ее так, чтоб было что вспомнить, но нечего внукам рассказать, – стерпи тогда колотушки, как же! И уж кто смирит свою гордыню и прочие недостатки, стерпит – тот просветлится, а кто нет – тот, может, тоже просветлится, никто ж не знает задания. А может, задание совсем противоположное – научиться давать сдачи, например, иди знай, кем ты в этой игре записан и чего тебе не хватает до перехода на следующий лэвел.

Сволочная игра, но другой-то нет.

Я думаю, что мать точно просветлится – если, конечно, задание состояло в терпении. Тем более что теперь-то она в шоколаде, а значит, у нее есть еще какое-то задание, и кажется мне, она его провалила, потому что так и не смогла простить мне то, что я выжила. Думаю, когда мы вернемся в свое газообразное состояние, я отведу-таки душу и выдам ей здоровенного пинка, и плевать на следующий лэвел, пройду этот по новой, не полиняю.

Если, конечно, газообразную сущность можно пнуть, но я попробую.

Так вот, если принять за основу эту идею с квестом, то все, кто появляется в нашей жизни, появляются не случайно. У каждого имеется своя роль в игре и свое задание, и, взаимодействуя, мы делаем тысячи выборов, которые потом влияют на конечный результат и подсчет очков. Так что вряд ли мне случайно встретилась Валька. Правда, я у нее в доме на правах породистой кошки: валяюсь на диване, трескаю вкусняшки, и вокруг меня ходят на цыпочках, всячески ублажая просто потому, что я вот такая.

Думаю, Вальке это нужно не меньше, чем мне, слишком долго ее мучили эти глюки с трупом мамаши, я представить даже не могу, что ей пришлось пережить, – ведь для нее это было реально! И когда это вдруг прекратилось, она не готова остаться одна, она боится, что мама вернется, и это вполне может быть, времени прошло еще мало, так что наше сосуществование взаимовыгодно. Поскольку она связывает свое спокойствие с моими действиями и моим присутствием и теперь очень боится, что в один прекрасный день я съеду.

Она же не знает, что съезжать мне некуда.

Вот потому я уже пятый день живу в ее квартире, и на удивление Валька мне совсем не мешает, а уж она-то как рада, что я живу на ее диване, – передать нельзя. Призрак умершей мамы ее больше не посещает, и она заметно лучше выглядит, даже похудела. Просто перестала заедать стресс, вот и все.

А главное, искать меня здесь точно никто не будет.

– Смотри, Светк!

Валька сует мне газету, которую обнаружила в почтовом ящике.

– Что там?

Мне лениво читать местную прессу, да еще из такого допотопного источника, как бумажный носитель, но Валька не отстанет, я знаю.

– Ужас, вот что! – Валька тряхнула передо мной газетой. – Сама посмотри, вот как можно жить в таком мире? Я просто умираю всякий раз, когда читаю о таком.

Мир – это то, что мы строим вокруг себя, это большая игровая площадка с горками, каруселями и прочим игровым реквизитом, который помогает нам скоротать игру, но иногда и калечит. И конечной цели мы не знаем, как и даты окончания игры. Нам, конечно, намекнули, что вострубит, дескать, ангел – и тогда уж кто не спрятался, тот сам виноват, но когда конкретно объявят конец игры, мы все равно не знаем. А потому возмущаться несовершенством мира смысла нет, ведь это мы его таким делаем, никак не избавляясь от недостатков, а культивируя их. А ведь игра не бесконечна, и когда она закончится, каждый останется в том состоянии, которого достиг до звонка «стоп!», и дальше уж останется там, где был, никакого совершенствования, если кто еще не понял.

– Убийство, смотри. – Валька вздыхает. – Я представить не могу, как можно такое сделать! Лишить жизни другого человека, это же страшно!

Я молча киваю, вспоминая папашу да и еще кое-что. Вся история человечества – это история убийств, жестокости и поиска путей к утилизации отходов. Став взрослыми, люди перестают замечать красивое и принимаются крушить все вокруг, как малахольные. А потом плачут: мир ужасное местечко!

Все-таки сложно быть Другим Кальмаром.

«Убийство жены известного бизнесмена». Мастер заголовка, уровень «БОГ»!

Тут меня никто не удивит – я насчет этого убийства в курсе дела, просто гораздо меньше, чем принято считать, но и этого достаточно, чтобы вдруг утром обнаружить себя мертвой.

– Так это две недели назад было, а газеты до сих пор булькают, надо же.

– Красивая какая была… И имя такое – Валерия. Вот нравятся мне такие имена, знаешь – Валерия, Юлия, Лидия…

– Прекрасные имена, римского происхождения. Женщин там считали за скот, а потому собственных имен они не имели, получали имена – производные от имени отца, например. А так ничего, имена отличные. – Я бегло просматриваю статью. – Надо же, убили в подворотне… Что жена известного бизнесмена в той подворотне делала?

Убили-то ее совсем не там, но полиция, похоже, этого так и не выяснила.

– Вот я тоже об этом подумала. – Валька вздыхает. – Убили ножом, изрезали, не иначе – маньяк объявился, кому еще могло бы понадобиться убивать несчастную женщину таким зверским способом?

Несчастной Валерия Городницкая никак не была, а была ужасной сплетницей, и убить ее мог любой, кто был с ней знаком, и я тоже, только я точно этого не делала.

– И ведь не найдут никого, как водится, – сетует Валька. – Страшно жить на свете, ей-богу. Смотри, ищут свидетельницу. Какая-то старушка видела в окно, что на месте убийства была женщина, которая, скорее всего, рассмотрела убийцу, но она убежала.

– Что эта старушка делала у окна среди ночи, ты мне лучше скажи? Неймется вечно этим старушкам…

Кто бы не убежал, если б на его глазах чувак в толстовке с капюшоном кромсал ножом тетку, с которой перед этим пили, обедали в ресторане и катались на карусели в старом дворе?

Да любой бы убежал.

– Валь, вот лично мне на это плевать. Каждый день кого-то убивают, но о них никто не пишет, они же не купались в деньгах при жизни. Вот если грохнут кого-то из нас, об этом в газетах не напишут, потому что наши с тобой жизни в глазах газетчиков – ничто по сравнению с жизнями богатых зажранных шлюх. Нам с тобой вроде как и жалеть не о чем в случае чего. Ладно, я спать пойду.

– Завтра аванс, сходим в магазин за шмотками?

– Сходим, почему нет.

В том бывшем бункере можно найти брендовые вещи – главное, знать, что ищешь. Мой гардероб может увеличиться, и это отлично.

– Людмила хвалила тебя вчера, я сама слышала. Они с Пашковским стояли на крыльце, и она ему говорит: фасовщицы отлично работают, особенно новенькая – просто как автомат, быстро и точно. – Валька хочет поговорить, но, видит бог, все эти складские сплетни выше моего терпения. – Ты видала, Гоша теперь к нам вообще не заходит, Людмила ему пистон вставила, чтоб не воображал о себе слишком много, а ему если ни над кем не куражиться, то интереса нет.

– Да плевать.

– Светк, как это у тебя получается – не париться из-за… ну, вообще из-за всего?

Да потому, что это бред – и Гоша с его вечно недовольной миной, и складские интриги, и убийство богатой надменной курицы – тоже, да плевать на это все, было бы из-за чего париться. У меня в жизни были моменты, которые реально можно считать страшными. И у Вальки такие моменты тоже были, но она продолжает ужасаться несовершенству мира, а я нет.

– Валь, в Средние века была такая казнь – колесование. Виновного распинали на колесе, и палач ломиком перебивал ему кости, тщательно следя за тем, чтоб клиент не скопытился раньше времени и граждане всласть натешились его криками. На такие зрелища даже места покупались.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Валька испуганно смотрит на меня. – Это ужасно…

– Я к тому тебе это рассказываю, чтоб ты понимала, почему я не парюсь насчет остального. На свете происходило и происходит столько жестокости, что портить себе нервы из-за какого-то банального убийства я смысла не вижу. Просто представь уровень страданий этого несчастного чувака, распятого на колесе, и ты поймешь, что мы живем в век повальной невинности. По крайней мере, цивилизация, созданная белыми людьми, подобное осуждает. Это тебе не шариат, который сулит отрезание носа непокорной жене, которой двенадцать лет. И не Африка, где негры соревнуются, кто из них самый жестокий сукин сын. Ты понимаешь, о чем я тебе толкую?

– Наверное, да… Всегда есть кто-то, кому хуже.

– Именно. – Я растягиваюсь на диване, всем своим видом давая Вальке понять, что аудиенция закончена. – Всегда был и есть некто, по отношению к кому была применена ужасная, с нашей точки зрения, жестокость, и даже вот в эту самую минуту какого-то бедолагу сжигают, надев на него покрышки и облив бензином – распространенная казнь у латиноамериканских наркокартелей. Вот в эту самую минуту он горит, думая лишь о том, что смерть отчего-то все не идет. И ты ничего не можешь сделать, ничем не можешь помочь – и по сравнению с ним тебе очешуенно. Давай спать, Валь, завтра на работу.

Валька вздохнула и поплелась на кухню. Она так и не избавилась от привычки перекусывать перед сном, но это уже именно привычка, а не потребность, и она постепенно сойдет на нет, если занять ее чем-то и отвлечь от желудка. Конечно, мне все равно, что с ней будет, – но если я поселилась здесь, нужно поддерживать порядок во всем, а это значит, что Вальке придется отвыкать жрать что попало, тем более на ночь, желудок тоже порядок любит.

Дом вздрогнул, посуда привычно зазвенела – за окном мелькают освещенные окна пассажирских вагонов. Люди находятся буквально между небом и землей, потому что дорога вне пространства, и люди, сидящие в поезде, словно вне законов общества и физики. Они знакомятся, что-то друг другу рассказывают, вместе пьют чай – а потом снова возвращаются на свои места в игре, но встретились они не случайно.

На свете вообще нет ничего случайного.

Вот я тоже не случайно родилась в семье, где папаша оказался психопатом, а мать – глупой коровой. Видимо, я должна чему-то научиться, и если это выживание, то я этому уже научилась, но кажется мне, что не все так просто с моей задачей в этой игре. И если я пойму, что еще должна извлечь из всей этой суеты, то в следующей жизни, возможно, мне удастся родиться котом.

Кошкой не хочу, у кошек, я думаю, возня с котятами отбивает все удовольствие от жизни.

Я всегда знала, что хорошая жизнь для меня закончится – просто не предполагала, что мать продаст нашу старую квартиру. Жалеть там не о чем, конечно, – а все ж время, которое я провела фактически на улице, не способствует моему человеколюбию.

Это реально оказалось страшно.

Сначала я сняла квартиру – не слишком шикарную, у меня с собой было не очень много денег, но я продала смартфон и одно кольцо, купила кое-какие вещи и простенький телефон и несколько дней жила на съемной квартире, изнывая от скуки: телевизор я смотреть не привыкла, Интернета не было, а на звонки я не отвечала. Мой новый кнопочный телефон голосил не умолкая, но я реально не хотела ни с кем контактировать. Квартирка была маленькая, грязная, и я развлекалась тем, что отмывала ее. В шкафу оказались чьи-то старые вещи, судя по фасонам, их купили в семидесятых годах прошлого века – видимо, квартиру просто сдали как есть после смерти хозяйки. Я с интересом изучала странного кроя платья, представляя, как же их можно надевать, – но люди носили и более странные вещи, удивляться нечему. Главное же – я была в той квартире одна, ощущала себя защищенной, несмотря на писк телефона. Номера были незнакомые, и я не хотела отвечать.

Это было глупо, ведь возможно, что меня искали потенциальные клиенты, но я была в ярости.

А через три дня в квартиру позвонили, и в глазке я увидела двух крепких парней, одного из них я узнала, он работал на Бурковского. Не иначе, вычислили меня по сигналу сотового. Они еще немного позвонили, потоптались под дверью, о чем-то тихо переговариваясь, а потом ушли, но я знала, что они вернутся и нужно сваливать.

Конечно же, они обретались недалеко от дома – ждали.

Но я-то не пальцем деланна, в шкафу среди шмоток нашла жутковатой расцветки платье родом из семидесятых, но не настолько жуткое, чтобы привлечь ненужное внимание. Напялила его, на голову повязала косынку – и спокойно вышла из подъезда, не удостоившись даже взгляда. Это я к тому, что одежда – неотъемлемый атрибут личности, и так всегда было, с самых давних времен одежда служила для определения статуса человека. Вот даже если взять римлян, уж они были большие мастера одеждой обозначать статус. У них, например, граждане, желающие занять государственный пост, носили белоснежные тоги – их так и звали белоснежными, по-латыни – кандидат. Белоснежный на латыни – кандидат, ясно? То есть тот, кто желает занять пост, – это кандидат, потому что он в белоснежной тоге, чтобы все понимали: помыслы его чисты. Хотя на самом деле – какая там чистота помыслов, учитывая нравы Рима… Но это лишь на взгляд современного человека, а им оно было вполне нормально. За одеждой по сей день можно вполне удачно спрятаться: внешняя атрибутика отсекает тебя от мира, никто не думает, что ты за человек, все видят лишь твой статус.

И не пользоваться этим глупо.

Вот в Китае, к примеру, желтое мог носить лишь император, а китайские императоры были теми еще сукиными детьми, но желтый цвет прятал их мерзкую сущность и придавал некий флер божественности даже тогда, когда эти гады ходили в сортир. Хотя с сортиром я, возможно, перегнула палку, но не думаю, что намного.

Лично мне желтый цвет вообще не идет, но я бы потроллила императоров.

А во Франции времен Короля-Солнце буржуа, даже самые богатые, могли носить лишь серые и черные цвета, и никаких кружев, кроме скромного воротника, и их кареты могли быть только черными. Думаю, это было им ужасно обидно – а делать нечего, одно дело аристократы, и совсем другое – простолюдины, даже если у них есть деньги. При этом аристократы часто были нищими, и украшенные кареты, богатые наряды и значительные цацки частенько были им не по карману, а носить все это им полагалось, и они из сил выбивались, влезали в долги, чтобы одеваться сообразно своему статусу. А у мещан частенько денежки водились, и они могли себе позволить и карету побогаче, и кружева какие угодно – а вот нельзя им было все это великолепие, каждый сверчок знай свой шесток! В общем, за века своего существования человечество набило руку в том, чтоб через шмотки унизить или возвысить, и пословица «встречают по одежке» не на ровном месте родилась.

И если вы думаете, что это в прошлом, то вы ошибаетесь.

Я тогда просто вышла из подъезда, одетая в нелепое платье, с рюкзаком, который засунула в мусорный пакет, и на меня никто не обратил внимания, потому что на мне, в принципе, не могло быть такого платья. Я и рассчитывала именно на такую реакцию, а потому спокойно пошла вдоль дома, свернула за угол – и была такова. Денег на новую съемную квартиру у меня не было, но я еще не поняла до конца, в какое дерьмо угодила.

Первую ночь я провела в парке на скамейке – у меня оказалось катастрофически мало денег, а карточка, наличка и цацки остались в доме Бурковского и матери, как и документы. Я не придумала, как их оттуда извлечь, не попадаясь на глаза никому из заинтересованных лиц. На мне были серьги, цепочка с подвеской и три кольца, но продавать их я не хотела: я собиралась как-то жить дальше, мне нужно было встречаться с клиентами, и украшения были неотъемлемой частью того, что называется общее впечатление. Слухи о моей ссоре с семьей уже поползли, но я должна была показать, что в порядке – а для этого мне нужны были мои украшения. Чтобы работать с теми людьми, которые меня нанимали, я должна была выглядеть как обычно.

А обычно я выглядела сногсшибательно.

Но когда утром меня разбудила дворничиха, которая решила, что я уснула на скамейке, напившись накануне в ночном клубе, я подумала, что мне срочно надо что-то предпринять – правда, я не знала, что именно. Мысль о том, что я должна вернуться в дом Бурковского и забрать свои документы и кое-какие вещи, обрела очертания, но план так и не появился. Я целый день бродила по городу, а вечером купила парочку коричневых пирожков и пришла на берег реки – мне надо было искупаться и постирать одежду. Вы знаете, сколько времени нужно, чтоб из нормального человека превратиться в воняющего бомжа? Летом достаточно суток. Мысль о том, что еще одна ночь в парке, и прохожие станут шарахаться от меня на улицах, была ужасна, но еще ужаснее было то, что у меня не было ни мыла, ни шампуня, а немногие оставшиеся деньги я решила оставить на пропитание.

Первичные потребности никто не отменял.

Проблема решилась быстрее, чем я думала. Какой-то мужик вынес на мусорку пакет с пластиковыми бутылочками из-под косметики – видимо, жена затеяла уборку, и я этот пакет мастерски умыкнула, если это кто и видел, то подумал: прилично одетая девушка несет пакет с хламом в мусорный контейнер, что тут такого.

Как я и ожидала, бутылочки были не совсем пустыми.

Но вопрос ночевки все равно стоял очень остро, остаться в парке я не могла, да и не хотела, спрятаться там было сложно, а потому решила остаться на берегу. Это показалось мне хорошей идеей: рядом вода, никого нет, на песке даже ночью тепло.

Правда, я не учла, что меня заметили те, кто на улице гораздо лучше себя чувствует.

Но игра есть игра, и по замыслу я не должна была погибнуть от рук кучки маргиналов. Решив переночевать на берегу, я нашла укромное местечко, и когда зазвучали приглушенные голоса типа «была здесь, сам видел», я поняла, что выживание на улице для меня целиком новый опыт.

Утром я снова пошла в центр в надежде, что меня осенит какая-то мысль, но мысль была одна: нужно найти жилье, а без денег я это никак не сделаю.

Замкнутый круг, да.

Я снова провела ревизию всего, что у меня было с собой: косметичка, полупустой пакетик влажных салфеток, блокнот и ручка, телефон и зарядное устройство. Это был явно не тот набор, который пригодится на необитаемом острове, например, а ведь необитаемый остров гораздо безопаснее городских улиц.

Впрочем, я и тогда еще не до конца поняла, в какое дерьмо влипла.

Я могла бы, конечно, пойти к Оксанке, и она бы меня не выгнала. Но они с мужем и ребенком жили в крохотной однокомнатной квартирке, и я не собиралась падать на голову лучшей подруге, которая бы мне, конечно, не отказала, и супруг бы с пониманием отнесся – но это в любом случае было бы на день-два, а проблему надо было решать кардинально.

Вариант с Оксанкой я оставила на самый-самый крайний случай.

Но дело в том, что на тот момент я все равно не понимала, что самый крайний случай уже наступил. В косметичке оказался стандартный набор косметики, полфлакона духов, несколько тампонов и два ключа на колечке. Я уставилась на эти ключи, как баран на новые ворота, – что это за ключи и где от них замок, я представить себе не могла. Но если ключи есть, значит, замок тоже существует, и я его могу отпереть.

И тут я вспомнила.

Примерно год назад несколько моих знакомых заказали мне организацию улетной вечеринки, которой ни у кого еще не было. Весна стояла в разгаре, и существующие в городе клубы всем за зиму приелись. Мне пришла в голову идея, которую я подсмотрела когда-то в сериале о криминалистах Майами: вечеринки устраивались в помещениях складов, на кладбищах, в фургонах, на крышах. Идею с крышей я отмела сразу: спьяну кто-нибудь обязательно свалился бы вниз, да и жильцы будут явно против. Кладбище я сочла вульгарным, а фургон просто не нашла – никто из владельцев не был готов отдать свой фургон на поругание. Пустой склад никто не сдавал на одну ночь, и тогда я решила купить гараж. Ну вот просто – купить, озвучив клиентам цену за вечеринку, куда бы входила цена гаража, и в гаражном кооперативе мы ночью никому не помешаем.

Вопрос был только в том, согласятся ли клиенты на такую бешеную цену, а они согласились.

Вечеринку, как всегда, организовывала я сама, помощники мне в этом деле ни к чему, но на этот раз клиентам пришлось раскошелиться заранее. Я держала в уме и запасной вариант с развалинами старого Дома культуры, но там были сложности с подключением музыки и шумом, вокруг были жилые дома, а гараж подошел бы мне идеально – ну, то есть гараж определенного вида. Я знала, что нужно найти просторное помещение на две машины, без хлама, с нормальным ремонтом, желательно недалеко от центра города и расположенное так, чтоб туда было удобно прийти и уйти, не привлекая внимания. Я была уверена, что такого счастья в природе не существует, но когда представила, как я смогу заработать на подобном мероприятии, причем не раз, то начала поиски изо всех сил.

Вы будете смеяться, но такое помещение я нашла.

Заросший седой бородищей дядька, показывая мне гараж, сказал:

– В претензии не будешь, две машины становились и мотоцикл. Ремонт годичный, а продаю, потому что уезжаю. Единственно, что ворота, видала, на дорогу глядят, а остальные гаражи и сторожка – дальше.

Ну а мне как раз такое и было надо. Договор подмахнула в тот же день, заплатив председателю кооператива за год вперед, а потом завезла в гараж пару биотуалетов и наняла рабочих, которые установили вокруг них стенки из гипсокартона, при этом снабдив стены умывальниками и зеркалами, привезли небольшую барную стойку, колонки, пару диванов, несколько барных стульев, а на потолок повесили зеркальный шар. Подготовка к вечеринке закончилась, и хотя я не понимала, зачем всем им толкаться в тесном гараже, но клиент всегда прав, а я собиралась на этой вечеринке заработать, и заработала, еще как!

Утром все расползлись, я опорожнила биотуалеты, залив их дезраствором, выбросила мусор и заперла гараж. Через месяц я устроила там еще одну вечеринку, а по осени еще две. Когда идея себя исчерпала, я законсервировала помещение и просто забыла о нем. Основательно забыла.

А ключи-то вот! И гараж фактически мой, я же покупала его на свое имя!

Кто-то тронул меня за локоть, и я ощутила ужасное зловоние. Рядом стояла жуткая, опухшая, синюшная бомжиха.

– Не дергайся так. – Бомжиха оглядела меня мутным взглядом. – Ты это… вечером спрячься, иначе они тебя найдут, и тогда уж… как водится. Ты не из наших, так что тебе лучше где-то спрятаться.

– Но кто?!

– Малолетки. – Бомжиха оглянулась. – Пока были мелкие, то просто воровали, а сейчас подросли… Ну, чисто зверье, и творят что хотят. Они тебя еще вчера приметили, да вот ночью не поймали, а ежели поймают – худо будет, тяжело умирать станешь.

И прежде, чем я успела хоть что-то сказать, она ушла, унося с собой запах вокзального сортира. Я содрогнулась, вспомнив прошлую ночь и тени, рыскающие по берегу. Это значит, что меня заметили, вычислили, и спасло меня только то, что я от природы осторожна.

Но, видимо, недостаточно осторожна.

И тем не менее я не нашла того, или тех, кто за мной следит. Не заметила, хоть и глядела в оба. Потому что некоторую часть сограждан мы привычно не замечаем, а они не афишируют свое присутствие. Их словно и нет, но они есть – в подвалах и на чердаках, сбиваются в вонючие кучки около мусорных баков, у них своя жизнь, свои правила в квесте, и чему они учатся на самом дне, я не знаю, но я точно знаю, что не хочу учиться тому же.

Я поднялась и пошла по улице, осознавая, что на мне одежда, которую я не меняла третьи сутки, и выгляжу я, мягко говоря, так себе. Я все еще могла бы, конечно, пойти к Оксанке, но кроме того, что я не хочу вваливаться в ее размеренную жизнь, именно там меня и стали бы искать. И узнать, что мы с Оксанкой подруги, можно – если просмотреть все мои звонки, например. Зачем-то Бурковский ищет меня – уж не знаю, что еще он хочет предпринять, но разговаривать ни с ним, ни с матерью я не собираюсь, после всего того, что произошло, это лишнее как минимум.

Иногда просто все уже сказано, и нет смысла пережевывать все заново.

В гараже оказалось пыльно и жарко. Я нашла за барной стойкой пакеты с печеньем и забытый электрочайник, бутылки со спиртным и несколько паков воды. Несмотря на давность, раствор благополучно плескался в биотуалетах, потому что я когда-то очень плотно закрыла крышки. Вытерев салфетками пыльный диван, я разделась и улеглась, запершись изнутри. Да, было душно – и тем не менее я уснула, как будто провалилась во тьму.

Сон – величайшее благо, а мне в последние ночи, как вы понимаете, поспать толком не удавалось.

Ночью я проснулась от того, что кто-то пытался вскрыть замок. Но дело в том, что замок я вообще не заперла, потому что внутри была устроена капитальная задвижка, и замок можно было ковырять до китайской пасхи.

– Дверь изнутри заперта.

Голос деловитый, что-то звякнуло, и я почувствовала себя как последний выживший сапиенс в городе, населенном зомби.

– И что, никак?

– А как, если там изнутри железная задвижка, вот оно и заперто на задвижку.

Меня проследили до этого гаража и теперь пытаются достать, как моллюска из раковины, даже не стесняясь – я оказалась на их территории, ночной город принадлежит им, и я должна была это знать.

– Так что теперь?

– А ничего.

– Вот же сука!

Ничего не бывает случайно. Мне надо было оказаться именно здесь и сейчас, чтобы понять: я снова победила, но это, похоже, пиррова победа.

4

Вот как получилось. Уйти-то я ушла, а жить на что-то было надо. А все, что я умею делать, – это устраивать вечеринки и консультировать по поводу шмоток. Ну, и номер телефона при мне остался, и телефон, купленный мной взамен айфона, продолжал звонить. Выбросить симку я не могла, на этом телефоне была вся моя жизнь, все контакты. Я рассталась с айфоном, купив самый простой кнопочный телефончик, но сим-карта была мне нужна. Конечно, с гардеробом у меня оказалась катастрофа, а житье в гараже и помывка в реке не добавили мне шарма, так что, когда утром мне позвонила Валерия Городницкая, это был джекпот.

Анатолий Городницкий, ее муж, был сахарным королем – если это применимо по отношению к крупному перекупщику, а не к производителю. Цены в регионе на этот вредный продукт диктует Городницкий.

Валерию я знала шапочно, встречались иногда на мероприятиях, куда меня таскал Бурковский, чтобы продемонстрировать семейные ценности, во всех смыслах. Валерия была второй женой Городницкого, и когда она стала его женой, ей было двадцать два года, а старшей дочери Городницкого – двадцать один. Была еще младшая дочь, но ей и сейчас не то шестнадцать, не то пятнадцать лет, и говорят, что с ней что-то не так – что именно, я не вникала и девчонку никогда в глаза не видела.

Да, Городницкий был похотливым старым козлом.

Янину, его старшую дочь, я знавала шапочно, она была замужем и в тусовках не участвовала, а вот Леха, его сын, называющий себя звучно «Алекс», одно время даже пытался за мной ухаживать. Этот сопляк с папиными деньгами в карманах, это ничтожество, это напомаженное недоразумение, трясущееся от вожделения при виде рулетки или карт, пыталось за мной ухаживать! При этом мать и Бурковский были от данного факта в восторге. Им обоим очень хотелось пристроить меня замуж.

Ничего более глупого они придумать не могли.

Валерия Городницкая была забавная тетка – если вам нравятся тощие брюнетки с зелеными глазами и смуглой кожей, отливающей шелком. Я тоже брюнетка, но кожа у меня очень белая, а Валерия была похожа скорее на мексиканку или очень светлую мулатку. Ее экзотичная внешность, видимо, сильно заводила Городницкого, так что Валерия из него веревки вила, если дело касалось финансов.

А вот если речь шла о ревности, тут я бы на Валерию не поставила даже сухого таракана.

Городницкий в этом вопросе был смешным хрестоматийным психопатом, и хотя он эти свои завихрения тщательно скрывал, я-то видела его насквозь. Наверное, никто не понимал, что он и вправду больной на голову собственник, Валерия точно не понимала этого, но меня не проведешь.

Когда живешь во тьме, учишься многое видеть, это вопрос выживания.

Городницкий был скрытым психопатом, а Валерия была хороша, даром что вертихвостка. И она умела веселиться, а для веселья ей нужна была я. Она отчего-то считала, что это реально зашибись – заказывать вечеринки у меня. Ей казалось, что этим она меня слегка унижает, потому что я падчерица самого Бурковского, но именно падчерица, в Итон не поехала, и мне надо бы знать свое место. Да только мне плевать на снобов, и всегда было плевать. Потому что у них есть бабки, и это они мне платят, а не я им.

А это уж всяко не тот расклад, где есть место унижению, ведь это у меня прибыль. Тем более что Валерия платила мне за организацию своих мероприятий столько, сколько я назначала, а на ее внутренний мир и скрытые желания мне было чихать. Гораздо веселее было наблюдать за Городницким, который всегда сторожил ее на всех вечеринках или присылал с ней своего охранника. Как зовут этого угрюмого мужика, я не помню, мысленно я называла его Кинг-Конгом, до того он был огромный и на вид очень тупой, но он всегда следовал за Городницким как тень, а полного дурака Городницкий не стал бы держать при себе. Кинг-Конг бродил за своим «объектом» неотлучно, хоть за Городницким, хоть за Валерией, и я иногда думала, что будет весело, когда всплывет, что Валерия с ним спит.

А я это просекла давным-давно.

Впрочем, осуждать этого гамадрила сложно, учитывая безусловные внешние данные Валерии, а также ее страсть к молодым накачанным самцам. А если взять во внимание, что Городницкому уже под шестьдесят и вряд ли в койке он многого стоит, то данная ситуация была только вопросом времени. Я имею в виду рога для Городницкого. Это надо понимать любому стареющему самцу, который женится на молоденькой девке, рано или поздно природа возьмет свое, и рога вырастут.

И сейчас я думаю, что Городницкий наконец прозрел насчет своих рогов и нанял кого-то поставить точку в их с Валерией отношениях. Учитывая, что развод обошелся бы ему гораздо дороже – не в материальном смысле, нет. Ему было бы ужасно осознавать, что Валерию уже на вполне законных основаниях пялит кто-то другой.

Но в тот вечер Валерия мне позвонила и позвала в «АристократЪ» – ага, идиотская привычка лепить старосветский твердый знак в конце разных названий. Хозяин, видимо, думает, что это чудо как мило – старый добрый мир без антибиотиков, ГМО и качественной стоматологии и что сам он, присобачив этот злополучный твердый знак в конце тривиального и пафосного названия, выглядит утонченным эстетом, но выглядит он как дегенерат и долбодятел, который из грязи в князи оттопыривает мизинец с недостаточно чистым ногтем.

Ничего хорошего не было во времена, когда не существовало Интернета и моющих средств.

Но само заведение неплохое, кухня там очень приличная, и я пришла туда, делая вид, что у меня все прекрасно. А Валерия, конечно же, знала, что я поссорилась с матерью и ее семейством. Валерия любила сплетни и семейные склоки, а тут такая благодатная почва. И у нее появилась призрачная надежда узнать все подробности, хотя подругами мы с ней не были, но разве это ее когда-то останавливало? Она собиралась расспросить меня и удовлетворить свою страсть к сплетням.

А я собиралась состричь с нее максимальное количество дензнаков.

Когда я пришла, Валерия сидела за столиком, позволяя мужикам пускать слюни в свою сторону, а я вся из себя приветливая и деловитая, свежеотмытая в реке, волосы в пучок, вовсю надеялась, что мои слегка истрепавшиеся джинсы она воспримет как некий стиль. Валерия совсем не была умной, просто очень хитрой и пронырливой. И она не поняла, что я сильно на мели – я не зря не позволила себе продать украшения.

Одежда и цацки – это то, за чем всегда можно спрятаться.

– Прекрасно выглядишь, дорогая.

Она заказала стейки и салаты, мой вкус в еде она отлично знала. А мне очень хотелось есть, и вместо стейка я бы лучше похлебала какого-нибудь супчика, но я не должна была это показывать.

– Как и ты. – Я небрежно бросила сумку на свободный стул. – Надеюсь, на этот раз никакого аврала?

В прошлый раз она заказала вечеринку «сегодня на сегодня», и это обошлось ей в очень круглую сумму. Но я не могла в нынешнем моем положении организовать ей такое же сейчас.

– Ни в коем случае! – Валерия засмеялась. – Давай поедим, я ужасно проголодалась. Ты любишь хорошо прожаренное мясо, я помню.

– Мясо тяжеловато, но…

– Закажем к нему вина.

Мы поели, болтая ни о чем, но я видела, что она выжидает, как змея перед прыжком. Ей казалось, что она хитрая бестия и хорошая актриса, но я ее ужимки знала все до единой – во-первых, ей хотелось поживиться подробностями семейного скандала, а во-вторых – ей от меня было нужно еще что-то.

– Отличный тут стейк. – Валерия потянулась к бокалу с вином. – Так ты теперь сама по себе?

– Я всегда сама по себе. – Я подставила бокал лучам уходящего солнца, любуясь цветом вина. Вот если бы такого цвета коктейльное платье из шелка, с вышивкой по линии проймы… Ладно. – Жизнь удивительно прекрасна, когда никто не сует нос в твои дела.

Она даже не поняла, что я имела в виду, – решила, что это я даю понять, что не намерена отвечать ни на какие вопросы, и это было так, но лишь отчасти, на этот раз я имела в виду ее Городницкого, старого параноика и рогоносца, который наверняка просматривает все ее письма и мониторит звонки.

И когда-нибудь он обнаружит то, что она так тщательно прячет.

А она не была Другим Кальмаром, ей только казалось, что она мыслит, хотя на самом деле она просто искала пищу.

– Могу себе представить. – Валерия лениво улыбнулась. – Послушай, дорогая, это не мое дело, конечно, да только мы же не чужие люди. Ты могла бы обратиться ко мне или к Алексу, он очень любит тебя, а ты сорвалась непонятно куда, спряталась…

– Лер, я никуда не спряталась, я просто больше не живу в доме отчима. – И это чистая правда. – Но ты позвонила – и я ответила и приехала к тебе, что ж еще?

– Еще… Ах да, что я, собственно, хотела. – Валерия открыла сумочку и подала мне золотую карточку. – Кредит неограничен, аванс за работу возьмешь отсюда же. Но через неделю мне нужен самый роскошный банкет, который только можно организовать за деньги, у Толика день рождения, мало того – юбилей. Вечеринка нужна в стиле классического Голливуда тридцатых, дорогая, – круглые столики, драпированные тканью, живая музыка, приглашения, список гостей, ну и все такое. Сможешь?

– Я все могу, Лера. ПИН-код тот же?

– Да. – Валерия о чем-то задумалась. – ПИН-код тот же, и все нужно организовать по высшему разряду. Господи, как гора с плеч. Мне самой это мероприятие ни за что не поднять, и я ужасно боялась, что в свете твоих последних событий в семье – вот я наберу твой номер, а ты не ответишь. У нас тут, знаешь ли, ходят самые разнообразные слухи, но я всем затыкала рты. Это правда, что ты спала с Янеком, а папаша вас застукал?

– Нет. – Я отпила из бокала, наблюдая, как в фонтанчиках загораются лампочки. – Стемнело уже… Нет, конечно, я никогда не спала с Янеком. Где ты хочешь устроить мероприятие?

– Есть отличное место, завтра я тебе его покажу, такого ты точно не видела, да и никто не видел!

– Да? И где это?

– Пусть будет сюрприз, должно же хоть что-то тебя удивить. И это место тебя точно удивит, вот посмотришь. Там есть нечто… Нет, не буду говорить, пусть это останется сюрпризом, иначе неинтересно.

– Ты о чем?

– Если честно – то о переселении душ. – Валерия засмеялась. – Нет, не проси, не расскажу, хочу завтра первая увидеть твое лицо, когда покажу тебе это.

– Ладно, не рассказывай.

Не знаю, что она задумала, но сюрпризы я не люблю, так уж традиционно сложилось, что все сюрпризы в моей жизни – какой-то лютый трэш.

– Так ты расскажешь мне, что у вас там стряслось? Твой отец тебя ищет, знаешь? Анатолию звонил, Алекса расспрашивал… А нужно было всего лишь позвонить тебе! Все говорят, что у вас с твоим братом роман, и…

– Он мне не брат. И у нас нет романа, да и с чего бы?

Мне и в голову бы не пришло крутить романы с Янеком. Но что-то ему было от меня нужно, а я под собственным носом не видела того, что давно должна была понять. Но теперь уже ничего не исправишь, да и не надо. Просто я никогда не воспринимала сводного «братца» как одушевленный, а уж тем более мыслящий объект, несмотря на Итон.

И это в итоге вылезло мне боком.

– Ну как это – с чего? Янек настоящий красавчик и умен, тем более вы не кровные родственники. Ладно, расскажешь, когда захочешь. – Валерия миролюбиво улыбнулась. – Ты, главное, теперь не пропадай. Мне завтра нужно будет прошвырнуться по магазинам, хочу выбрать подходящее случаю платье, и очень пригодилось бы твое авторитетное мнение. Пойдешь со мной? Просто включи консультацию в счет. А потом поедем, покажу тебе место, где хочу устроить вечеринку, и отдам ключи заодно. Но сначала платье, и у меня пока нет на этот счет никаких идей, вся надежда на тебя.

Я вам уже говорила, что тряпки – мой конек? Наверное, говорила. Да и все это знают.

– Звони, пересечемся.

– Ты будешь в восторге от зала, я уверена. Это нечто, поверь мне.

– Хорошо, завтра поедем.

Я все эти дни не была в магазинах, на мне одежда, которую я ношу уже четыре дня, и утром еще я стирала ее в реке. Но сегодня я высплюсь в настоящей кровати, а не в гараже, потому что я сейчас уйду, унося с собой золотую карточку Валерии, сниму денег, куплю новый телефон, войду в Интернет и арендую квартиру, а потом поеду в торговый центр «Пальмира-Плаза», он работает до полуночи, куплю себе шелковую ночную рубашку, сменной одежды и новые босоножки… Жизнь налаживается, похоже.

А потом придумаю, как забрать из дома Бурковского свои документы и деньги.

– Проводишь меня немного? – Валерия кивнула официанту, вернувшему ее кредитку, и поднялась. – Вечер хороший, хочется пройтись, тем более что машину я оставила далековато, в центре за последние пару лет стало сложно парковаться.

Я бы с большим удовольствием проехалась в машине, но если учесть, что я живу в гараже, то просить Валерию подбросить меня к нему было бы неразумно. Что ж, неплохо будет пройтись, я сыта и довольна, и надо уходить, потому что все мужики в ресторане пялятся на нас.

Я не люблю, когда меня слишком пристально рассматривают.

И мы пошли по проспекту, время от времени ныряя в арки и заходя во дворы. Мы болтали ни о чем, и я была очень признательна Валерии за этот вечер, словно вернувший мне мою прежнюю жизнь. Я решила, что сегодня же начну планировать праздник для Городницкого… Стоп. А ведь на нем в числе приглашенных сто пудов будут Бурковский с матерью.

И Янек.

Но Валерия была беззаботной, как птица на ветке, – не то и правда переживала из-за предстоящего праздника, а теперь беспокойство ее отпустило, не то делала вид.

– А в этом дворе я выросла.

Мы вошли в старый дворик, засаженный ивами. Посреди него была устроена карусель, рядом песочница, окружающие дома были небольшими, а старая береза у заборчика шелестела плотными листьями, влажно блестящими в свете фонаря.

– Давай покатаемся, что ли. Мы с мамой часто здесь катались… Мама любила эту карусель.

На площадке горел одинокий фонарь, не слишком яркий, но мы все равно оказались в круге света, потому что нас со всех сторон обступила тьма, лишь окна, налитые апельсиновым цветом, да в арку прорывался шум с проспекта, но здесь словно на острове, и вокруг никого.

Странное ощущение, учитывая, что с Валерией мы никакие не подруги… Впрочем, я никому не подруга.

– А где она теперь? Ну, мама в смысле?

– Умерла за год то того, как я вышла замуж за Толика. – В голосе Валерии звучала тоска. – Никого не осталось, папа еще раньше умер, а я училась в институте… А тут Толик.

– Просто потому, что осталась одна?..

Она поняла, о чем я спрашиваю. Конечно, она продала свою молодость Городницкому, она и не могла любить его, старого и отвратительного козла, – и вместо того, чтобы бороться за себя, просто выгодно продала свою внешность. Но Валерия не понимала, что я не осуждаю ее, каждый выживает как умеет, ну вот она умела так.

– Да.

Иногда кому-то нужно это сказать, и она понимала, что между нами никогда больше не будет момента такой откровенности – просто эта ночь, эти огни с проспекта и карусель, которая когда-то была символом счастья, потому что рядом были те, кого она любила, с кем чувствовала себя в безопасности, они были живы, и она была самой собой – и лгать в такой момент нельзя, особенно себе. Потому что здесь она была еще прежней, была той девочкой, которую любили родители, – беззаботной и беззащитной перед жизнью, как и многие любимые дети из благополучных семей, а уйдя отсюда, она стала той, что сейчас, и хотя она сама это выбрала, ей от этого не легче. Потому что когда ушли те, кто любил ее просто за то, что она есть, чувство безопасности исчезло, она сумела выжить – но при этом утратила себя саму. И плевать, что я бы ни за что так не смогла, потому что она бы не смогла так, как я.

Мы все очень разные, граждане. И не спешите бросаться камнями.

Мы уселись на карусель и завертелись, и дворик завертелся вместе с нами, и освещенные окна превратились в золотистые ленты.

– Фух, раньше могла часами кататься вот так, а теперь голова закружилась. – Валерия поднялась на ноги, ее качнуло. – Может, кофе выпьем где-нибудь?

– Идем тогда в «Мелроуз», тут недалеко.

Мы вышли из освещенного круга и двинулись в сторону арки сквозь темноту, и темнота оказалась не такой уж безусловной ввиду освещенных окон. Мы почти совсем дошли до арки между домами, соединяющей темный двор с освещенным проспектом, когда все случилось.

Какой-то парень в толстовке, с капюшоном, надвинутым на лицо, вышел из арки, просто отделился от стены и шагнул к нам в темноту, и Валерия охнула, стала оседать на асфальт. Я на какой-то миг застыла, стояла и смотрела, лезвие ножа хищно блеснуло в свете фонаря, зардевшись темной кровью, а я какую-то длинную холодную секунду молча пялилась, не в силах избавиться от мысли, что я все это уже видела, только тогда я пришла под занавес, а сегодня застала самое начало спектакля, и следующим актом станет еще один взмах ножа.

И я побежала.

В отличие от Валерии, которая всегда носила каблуки, я предпочитаю удобную обувь – ну, разве что случай требовал туфли на каблуках, но в повседневной жизни я всегда ношу обувь на низком ходу – мягкие балетки или мокасины, босоножки и что угодно, лишь бы моя нога твердо ощущала дорогу. И в этот раз мои балетки, уже изрядно истрепавшиеся, сослужили мне добрую службу, я вылетела на проспект и нырнула в подъехавший троллейбус. Ищи-свищи меня теперь, если охота.

Кот когда-то научил меня этому безотказному способу оставаться в живых.

А Валерия осталась, конечно, – я и тогда уже знала, что удар был насмерть, и лезвие, блеснувшее в свете фонаря, окрашенное темной кровью, убедило меня, что все всерьез. И это большая удача, что я не умею впадать в ступор и кататонию, а начинаю действовать сразу, не ожидая, пока волна дерьма докатится до меня и накроет с головой.

Я выскочила из троллейбуса через пару остановок и нырнула в темный двор. Выудив из сумочки остро заточенную отвертку, которую я таскала с собой из-за малолетних недоумков, каждую ночь ковыряющих мою дверь, я метнулась в тень, в заросли сирени, мне нужно было подумать и отдышаться.

Я снова осталась без денег: карточку, которую выдала мне Валерия, светить нельзя, камера банкомата снимает круглосуточно. И транзакция, проведенная меньше чем через час после гибели Валерии, сразу поставит меня во главу списка подозреваемых: золотая кредитка Городницкого, которой я пользовалась не раз и от которой знала ПИН-код, – да иного мотива даже искать не надо, учитывая мое теперешнее положение. Тем более что когда проверят звонки Валерии, то выяснят, что она мне звонила, как и то, где и с кем она была за час до смерти. Но если я не трону кредитку, то просто буду свидетельницей, хотя мне это мало поможет. А самое главное, никто мне не поверит, что я не рассмотрела убийцу. И убийца не поверит, ведь он стоял и ждал нас там – и уж он-то меня отлично рассмотрел.

Из тьмы отлично видно то, что происходит в освещенном месте.

Какая-то тень метнулась мне навстречу, я ощутила отвратительный запах – смесь клея и немытого тела, чья-то рука попыталась ухватить меня за руку, а я вогнала отвертку прямо в центр этой тени, и болезненный вскрик стал мне ответом.

– Вот сука…

Голос подростка, переходящий в бульканье. Наверное, я пробила ему легкое, а то и что-то поинтереснее. Ага, парнишка, я сука, а мир – страшное местечко. Страшнее, чем ты можешь себе представить, потому что иногда добыча может стать охотником.

По крайней мере, я добычей становиться не собираюсь.

Гараж встретил меня запахом дезинфекта и моих духов. Никогда еще я не была так рада сюда вернуться. Закрыв двери на задвижку, я без сил опустилась на диван. Теперь придется залечь на дно очень плотно, и лучшее, что можно сделать, – больше не светиться в кругу прежних знакомых.

И тогда я вытащила из телефона сим-карту.

То, что Валерия не стала жертвой случайного убийства, мне было ясно. Это не маньяк, которому было все равно, кого убивать, – нет, тот чувак в толстовке, видимо, шел за нами достаточно долго, пока мы не остановились поностальгировать на старой карусели. И он стоял там и ждал, и он знал, что убить хочет не меня, а Валерию, что он с успехом и сделал в единственном месте, где вообще мог это сделать.

Странно, что Валерия была одна, без Кинг-Конга.

И я слишком поздно об этом подумала, сообразила, что я никогда раньше не видела Валерию в самостоятельном плавании, и вдруг! Но самое странное – то, что ее телефон молчал. Обычно Городницкий принимался ей названивать сразу, как только она куда-то выезжала, и звонил через каждые десять минут. Иногда мне казалось, что у него уже окончательно съехала крыша, но дело в том, что так оно обычно и бывает, когда старый козел женится на молодой девке, которая любит его деньги. Городницкий дураком не был и не мог не понимать, что его личность, а уж тем более он сам, как мужик уж никак не мог заинтересовать Валерию. Он купил ее и знал, что купил, и что держал ее только деньгами, тоже знал, но в какой-то момент она могла бы и сорваться с крючка.

Тем более что у нее могло быть что-то накоплено на черный день.

Возможно, он все-таки прознал о ее шашнях с Кинг-Конгом.

Впрочем, они хорошо шифровались, я и сама не сразу поняла, а ведь я гораздо наблюдательнее Городницкого. И если ему хватило ума понять это – значит, он либо увидел их, либо кто-то ему донес, когда эта парочка неосторожно терлась коленками.

И пока я думаю, что лишь Городницкий мог нанять кого-то, чтоб оформить разрыв отношений, а это значит, что сейчас лично я в большой беде. Хотя, возможно, мотив есть еще у кого-то, просто я пока его не вижу, но в любом случае ситуация так себе. И хотя вряд ли убийца сумел отследить меня с того момента, как я сбежала с места убийства, но это ничего не значит. Он отлично меня рассмотрел, а по описанию выяснить мою личность ничего не стоит, просто спросит у Городницкого.

Но если я исчезну, растворюсь среди людей, которые даже близко не стоят к тому кругу, в котором я вращалась последние десять лет, то найти меня будет сложнее.

Проблема только с документами, у меня их просто нет.

Но это, возможно, гораздо меньшая проблема, чем я думаю.

У меня так устроена голова, что, если возникает какая-то проблема, я тут же бросаюсь искать пути ее решения. И эти пути обычно ничего общего не имеют с тем, что бы сделал среднестатистический человек. Я – Другой Кальмар, и решения у меня получаются другие. И то, что я здесь… Ну, ошибаются все.

Но, возможно, все это к лучшему.

5

– Светк, тебя там Людмила искала.

Это вездесущая Валька орет, и все глаза обратились на меня. Женский коллектив, жадный до сплетен, – это бывает неприятно. И хуже всего то, что они уверены в своей разумности, в то время как это не мышление, а просто потребление. Каким-то непостижимым образом в последние годы мышление гражданам заменили потреблением – они потребляют готовую новостную жвачку, не думая о качественных характеристиках потребляемого продукта.

Хотя на примере рекламы я когда-то узнала, что можно считать нормой для семейной жизни.

Но граждане привыкли жадно глотать новости – любые, и сплетни тоже, а я вызываю у своих подруг по несчастью жгучий интерес, особенно после того, как поселилась у Вальки. И вот теперь меня разыскивает Людмила – хотя она отлично знает, где я нахожусь эти последние две недели.

Я исправно хожу на работу и фасую всякую сыпучую фигню. У меня в руке словно поселились весы, так что я все время выдаю полторы, а то и две нормы, просто не отвлекаюсь на болтовню и курение. Что за моей спиной говорят остальные, мне потом передает Валька, но дело в том, что меня не волнуют сплетни, пока они далеки от истины.

Пусть болтают, это заменяет им мышление.

– Светк, так ты пойдешь?

– А она что, просила прийти?

Неточность формулировок меня просто убивает, «искала» и «просила прийти» – это как бы совсем не одно и то же.

– Ну, да. – Валька энергично кивнула. – Так и сказала: пусть ко мне в кабинет придет. Ты иди, Светка, Людмила ждать не любит.

Бросив в ящик очередной пакет с крупой-арнауткой, я поднимаюсь, отряхивая спецовку. Если бы меня сейчас видели мои знакомые, то-то было бы злорадства и смеха! Это стало бы главной новостью, но дело в том, что никто не знает, что я здесь. Затеряться на самом деле очень просто, достаточно лишь сойти с привычной орбиты.

Причем сойти радикально.

На самом деле все люди снобы. Они общаются между собой только в пределах своих социальных групп, выше каждый из них готов идти, но ниже… В Индии этот снобизм когда-то довели до абсурда, поделив общество на касты и прописав для каждой касты отдельное законодательство, правила поведения, особенности одежды… В общем, о «все люди созданы равными» индийцы не слышали. И хотя прогрессивное человечество осудило несознательных индийцев за такую злостную дискриминацию, лично я осуждаю лишь абсурд, который всегда проистекает из любого абсолюта.

Так я о чем, собственно, толкую. Очень легко потеряться, если просто оборвать связи с социальным слоем, к которому принадлежишь. Покинуть свою социальную группу и примкнуть к той, которая ниже по статусу. Никому и в голову не придет искать вас среди тех, кого как бы и нет. Но дело в том, что я никогда не считала социальную группу, в которую впихнули меня Бурковский с матерью, своей. Конечно, я в ней ассимилировалась – это было необходимо для выживания, но я всегда знала, кто я и откуда. И когда я ту социальную группу покинула, то особой трагедии в этом не увидела, наибольшее неудобство мне доставило только отсутствие душа и чистой одежды.

Потому что любая социальная группа – это условность.

Впрочем, у меня не было тогда вообще никакой одежды, и когда я поняла, что деньги с золотой карты мне недоступны, то продала еще одно колечко и цепочку, чтобы раздобыть рюкзачок, смену белья и пару маек, а также на что-то питаться. А остальное я просто украла в разных магазинах и бутиках – благо, я отлично знала все способы краж из магазина, в свое время нагляделась, когда охранники просматривали записи с камер наблюдения. Во всех окрестных бутиках я когда-то была своим человеком – и продавцы, и охрана знали, что я надежная и аккуратная и никогда ничего не украду. Когда я стала жить в доме Бурковского, то продолжала иногда навещать старых знакомых, и хотя со временем это общение сошло на нет, знания остались.

Никогда не надо лениться учиться чему угодно – то, что знаешь или умеешь, рано или поздно пригодится, я вот заметила: если жизнь складывается так, что мы чему-то учимся, значит, так нужно, и неважно, что это за умение, для перехода на новый лэвел оно сгодится. И тут главное – помнить, что мыслительная функция должна работать всегда, иначе можно превратиться в безмозглую закуску для всякого, кому взбредет в голову тобой закусить.

Сегодня я собиралась исчезнуть.

Нынешнее мое прикрытие показалось мне вдруг ненадежным, и у меня созрел план, каким образом я достану из дома Бурковских свои документы и деньги. В мои планы не входило общение с Людмилой, я составляла план побега из Валькиной квартиры, но пока ничего удобоваримого мне в голову не приходило, только прийти домой раньше Вальки, собраться и свалить, а Вальке я по понятным причинам ничего не сказала.

Она взрослая, справится.

Оно, конечно, все было бы ничего, но если ищейки Бурковского и полиция меня не нашли, то Кинг-Конг накануне нашел. Возможно, он мыслил так же, как и я, а возможно, случайно увидел меня на улице, и его ошибкой было лишь то, что он схватил меня за руку на людной улице.

– Идем-ка потолкуем.

Я много раз видела его, но голоса никогда не слышала. И голос оказался под стать внешности – низкий, рычащий, он должен был, наверное, наводить страх. Но дело в том, что мой самый худший страх умер вместе с моей сестрой, а те, кто живет во тьме, страха не знают. Чего ж еще бояться, если уже живешь там, где большинство людей оказаться не хочет?