книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Елена Минкина-Тайчер

Белые на фоне черного леса

Кружатся по кругу, положив на плечи

белым кавалерам белые руки,

белые на фоне черного леса,

черные на фоне белого неба.

Юрий Левитанский\

Пролог. Странная девочка. Калуга. Август 2013 года

Я вам так скажу, товарищ милиционер, ой простите, гражданин полицейский, я вам скажу определенно – девчонка была очень странная! Я сразу заметила, хотите верьте, хотите нет. Правда, я недавно в отделе игрушек работаю – начальство распорядилось перевести из нижнего белья. Мол, нечего старую тетку держать в таком завлекательном отделе, им там Мерлин Мурло подавай, а что человек честно трудился столько лет, ни разу про больничный не заикнулся, кто это ценит сегодня! В белье, конечно, оборот другой, и зарплата выше, и прогрессивка, да еще при сегодняшних фасонах. На одних лифчиках состояние можно сколотить. Тем более универмаг у нас известный, тут тебе и кинозалы, и кафе, одно слово – «Московский». Ох, грешна, разболталась, не успеешь оглянуться, обида сердце выест. Бог с ним, пусть молодые девки богатеют, все одно с собой не унесешь.

Так вот, девчонка эта как раз у меня в отделе и слонялась. Как я могла не заметить, когда она битый час с куклами обнималась? Возьмет на руки и качает, качает да еще песенку мычит. Как – что странного? Сегодня такие красотки уже на лифчики заглядываются, трусы кружевные им подавай, а она с куклами! На вид лет двенадцать, не меньше, уж я-то на людей насмотрелась. И, главное, никуда не спешит, ничего не покупает, вроде ждет кого-то. Ходит взад-вперед, то плюшевую собаку погладит, то игру откроет. А что, спрашивается, открывать, когда на коробке и так все понятно нарисовано. Раньше хоть прикрикнуть можно было – мол, хватит без спросу трогать да пачкать, а сегодня продавец, считай, не человек. Иногда такого забалованного ребенка приведут – по всему отделу бегает, машинки по две тыщи на пол швыряет, а ты только стой и улыбайся. Скоро кланяться начнем, право слово. По годам я могла бы на пенсию выйти, да разве на нее проживешь! Копейки пересчитывать на старости лет. Да и опыт у меня в торговле немалый, все ж таки людям польза. Заведующий так и сказал: «С вашим, Тамара Ивановна, опытом, у нас никакой товар не залежится».

А девчонка эта тоже брала все подряд – посуду, ракетки, мозаики разные – словно у себя дома, но аккуратно, ничего не могу сказать. Поглядит и на место поставит. И опять к куклам! Платья на них расправляет, туфельки примеряет, волосы причесывает, одно слово – малахольная. А потом вообще пупса-младенца обняла, вон что на второй полке, в ползунках, и давай носить по всему отделу, качает как живого. Почему же мне не разглядеть, когда народу почти не было? Родители, известное дело, на работе в такое время, а неработающие к нам не ходят, цены кусаются. Кстати, и школьники ее возраста в классах сидят, а не в магазинах. Нет, никого не дождалась. Хотя на часы смотрела все время. Тут еще одна странность – часы эти. Слишком они простенькие были, пластмассовые, такие детям лет в семь покупают, не подходили они к остальной одежде. А рюкзачок дорогой, нездешний. И обувка. Да, главное – это обувь! Скажем, шорты или кофточку и у нас могут пошить, строчки подгонят, фирму поддельную наклеят, но с обувью меня не обманешь! Такие сандалии, как на ней были, долларов сто потянут как нечего делать. А то и сто двадцать. Я в спортивном отделе как-то похожие примерила – ноги словно заново родились, в жизни бы не снимала.

Часа три эта девчонка у меня проболталась, не меньше, а потом опять на часы поглядела и ушла. Я даже обрадовалась, побаиваюсь ненормальных, а потом гляжу – тут как тут! Явилась, да еще с мороженым. Большущую порцию несет, три шарика с вишенкой и шоколадом политые. Ясно, что в кафе купила. А за углом – порционное мороженое в палатке не хуже и в три раза дешевле! Я тогда и говорю, мол, нельзя сюда с едой заходить, игрушки дорогие, запачкаешь – будешь платить. А она – ни слова в ответ: ни извините, ни простите. Встала у входа и стоит. Но понимает! Разрази меня гром, если она не понимала все до словечка! Заходить не стала, пока мороженое не доела и руки салфеткой не протерла. А потом опять пупса обнимать! Нарочно не придумаешь. Дальше я точно не помню, потому как у людей обеденный перерыв начался, сразу несколько мамаш забежали. И ведь подумать – очередь у кассы три человека, но никто ждать не хочет, орут как на прислугу. Им бы знать, как мы в девяностые стояли, номера писали на руке, вашу мать!

Извините, иногда сорвется сгоряча. Если подумать, вся наша жизнь по очередям прошла.

А когда скандал начался, я и не заметила поначалу. Только помню, что девчонка пупса на место положила, аккуратно так положила и даже поцеловала на прощанье, потом опять на часы посмотрела и ушла. Тут как раз сразу две семьи пришли роликовые коньки покупать, примерка, беготня. Да еще какой-то престарелый папаша голову морочил, то железную дорогу схватит, то самосвал с прицепом. Видно, сам в детстве не наигрался, а не понимает, что сегодняшним деткам только игровые приставки подавай. И тут слышу шум начался, охранники бегут со всех сторон, народ собирается. Но я же не могу товар оставить! Потом по радио на весь торговый центр объявляют – мол, требуется человек, говорящий на израильском языке. Я с перепугу решила, что бомбу подложили, эти террористы из Израиля по всему свету бомбы взрывают, но тут Людмила забежала, знакомая из посудного отдела. Нашлась, говорит, иностранная девочка, без родителей, по-русски ни бум-бум, переводчика ищут. Тут уж я не утерпела, двери в отдел заперла и пошла глянуть. Тем более все покупатели тоже побежали смотреть. И что я вижу?! Та самая девчонка стоит около полицейского и тарахтит на непонятном языке! Все повторяет «Израиль, Израиль», на себя показывает, а по-русски вроде не понимает. Вот артистка! Народу вокруг собралось, все ахают, советы дают, я хотела сунуться, но тут какая-то женщина нерусской внешности подошла. «Я, говорит, уже двадцать лет в Израиле живу, а сюда в гости приехала». И так быстренько залопотала с девчонкой по-своему. Ну дальше-то вы знаете. Хорошо, могу и дальше рассказать – что слышала, своего не прибавлю. Как раз кто-то из дирекции универмага явился, и та женщина объяснила, что девчонка на самом деле из Израиля и что они с братом к нам в Калугу еще неделю назад в гости приехали. А сегодня с утра, аккурат как им в аэропорт ехать, брат потерялся вместе с документами.

На этом самом месте я и ушла. Весь отдел на мне, не дай бог начальство заметит, что двери заперты среди бела дня.

Алина Карловна Краузе. Калуга. Октябрь 2005 года

Помню, в тот день мне приснился удивительный сон. Обычно сны снились страшно муторные, утомительные, неуклюжие, как огромные чужие валенки, – я опаздывала на совещание, не могла найти нужный автобус или вспомнить номер телефона, по сто раз крутила застревающий диск, спешила, путалась в однообразных малознакомых улицах. Иногда снились даже детство и школа, но все то же – в задаче не хватало вопросов, я лихорадочно искала и не находила учебник, листки контрольной рассыпались по полу. И каждый раз не покидало мучительное чувство стыда и собственного несовершенства.

А в тот день приснилось, что я получаю известие из опекунского совета – нашлась моя сестра-близнец. Нет, из какого-то другого совета, но письмо помню прекрасно, на официальном бланке. И тут же в мою комнату заходит женщина, может, она сама и принесла письмо, милая, не очень молодая женщина со страшно знакомым лицом и привычно заколотыми в пучок пушистыми русыми волосами, с моим лицом и моими волосами, и я, задыхаясь от радости, обнимаю ее и плачу, прижимаю к себе и плачу, плачу, не могу удержаться от нескончаемых слез по нашим общим потерянным невозвратным годам.

Мама хотела только девочку. Папа часто об этом рассказывал. Она даже заранее купила розовые ленточки, чтобы завязывать поверх толстого ватного одеяла для малышей. Какая еще может быть погода в октябре, кроме как холод и дождь? В октябре 1950 года, вот какая хорошая дата выходит – 10.1950, пять лет после войны, а когда девочке исполнится пятьдесят, наступит новое тысячелетие, боже, как интересно! Она и себе купила новые резиновые сапожки, не черные, как у всех, а веселого детского цвета – красные с синим ободком. Потому что с ребенком полезно гулять в любую погоду, но кормящей матери особенно важны сухие теплые ноги. И платье купила с застежкой на груди, целым рядом пуговичек от воротника до пояса. Вдруг потребуется накормить дитя в дороге. Имя тоже готовилось заранее, ласковое и звонкое имя, так и хочется пропеть – Ляленька, Аленька, Люлюша.

Сапоги много лет хранились на чердаке. Даже когда позволили уехать из Казахстана, папа сунул их зачем-то в узел с моими старыми игрушками. Хотя у меня нога на два размера больше. А у Фаины Петровны размер совпадал, но она никогда не прикасалась к маминым вещам, даже шубку на захотела примерить, хотя папа уговаривал – ведь все равно для Алины не сохранить. Так и получилось – когда я подросла и шубку развернули, она вся оказалась в проплешинах и вскоре совсем рассыпалась, кролик – слабый мех.

Папа родился в Поволжье, где в основном и селились русские немцы, но в сентябре сорок первого всех, как известно, депортировали. Папина семья и ближайшие соседи попали в Казахстан, в совершенно необжитые голые степи, которые вскоре покрылись сначала налетом сырости от начавшихся дождей, а потом корочкой колючего жесткого льда. Очень многие переселенцы умерли в первую же зиму, особенно те, кто постарше или, наоборот, с малыми детьми, но папиным родителям удалось соорудить вполне сносную землянку. А на второй год люди осознали наконец реальность и стали объединяться и строить двухэтажные бараки с печками и большой общей кухней на каждом этаже. Правда, в начале сорок второго многих мобилизовали в рабочие колонны, и папу мобилизовали, потому что ему исполнилось пятнадцать. Еще повезло, что на лесозаготовки, а не в рудники, как большинство его земляков. Женщин тоже брали в рудники, кроме беременных и с детьми до трех лет, а маме к тому времени исполнилось целых одиннадцать, поэтому обоих ее родителей сразу отправили, и больше о них ничего неизвестно. А мой папа выжил и почти не пострадал, только левая нога плохо сгибалась после перелома колена. Но он даже в футбол с такой ногой играл, опираться возможно, а удар-то наносишь правой, ерунда, одним словом, по сравнению с другими бедами.

С мамой они уже после войны познакомились. Все годы она жила по добрым людям, помогала убирать и готовить, а за это ей давали еду – что-нибудь из скудных военных припасов и разрешали читать книжки, если у кого находились, поэтому к сорок шестому году, когда папа вернулся из трудармии, она выросла вполне умной, грамотной девочкой с пушистыми русыми волосами и огромными серыми глазами. По крайней мере, такой мама выглядит на единственной сохранившейся фотографии. Папа был старше почти на пять лет, и сначала сам не мог понять, кем ей приходится – соседом, другом, старшим братом, но уже через год они стали жить вместе, а в мамины восемнадцать официально расписались и замерли в счастливом ожидании девочки, настоящей маленькой девочки с розовыми лентами и прекрасным именем Алина.

Что ж, по крайней мере, им достался целый год счастья и любви.

Фаина Петровна была старше папы на четыре года. Она тоже вернулась из ссылки и поселилась в Калуге, но раньше нас, в пятьдесят шестом году, сразу, как только началась реабилитация жертв сталинских репрессий. Семья Фаины Петровны в войну практически не пострадала, в сорок четвертом она с родителями вернулась из эвакуации в Москву, поступила в мединститут и даже успела поработать в 1-й Градской больнице. Но в январе пятьдесят третьего года развернули дело о врачах-вредителях, арестовали ее отца, профессора микробиологии, и мужа, аспиранта кафедры внутренних болезней, а сама Фаина Петровна с мамой и крошечным сыном попали в ссылку, где через месяц и мама и сын умерли от какой-то быстротечной кишечной инфекции, возможно, это был брюшной тиф. А отчего погибли муж и отец, она так и не узнала.

Мой папа поначалу не верил, что сможет уехать из Казахстана, ведь он, как и другие ссыльные немцы, числился на пожизненном спецпоселении и должен был каждый месяц отмечаться в комендатуре. Только когда я перешла в четвертый класс и многие соседи по бараку уже покинули ненавистный гибельный поселок, папа наконец нашел место техника на Калужском кирпичном заводе.

Все эти годы мы жили вдвоем на втором этаже шестого барака, в небольшой темноватой комнате, второй от кухни. В раннем детстве, говорят, за мной присматривала одна из соседок по этажу в надежде, что папа женится на ее дочке, но ни соседку, ни дочку я не запомнила совершенно.

Не знаю, страдала ли я от отсутствия мамы. Вначале больше огорчалась, что нельзя отмечать день рождения, – другим девочкам худо-бедно отмечали, приглашали в гости, пекли пирожок или бабку из темной сыроватой муки, дарили самодельные салфетки и бумажных кукол. Но мой день рождения по какой-то ужасной несправедливости был также днем маминой смерти, поэтому папа молча целовал меня утром и уходил один далеко-далеко, за переезд, где стихийно возникло и все росло, расползалось в разные стороны неуютное поселковое кладбище. Но с началом школьной жизни нехватка мамы ощущалась все болезненнее. Папа не умел заплести в косу шелковую ленточку, оба мои платья всегда казались мятыми, в чулках мгновенно прорывались дырки, особенно на пятках, но главное – мучительно хотелось нежности, объятий, ласковой скороговорки на ночь. Мне даже снилось, что мама сидит ночью на краешке кровати, чудесная красавица-мама в красных сапожках, сидит и гладит меня по спинке, треплет теплой рукой пушистые, как у нее самой, волосы, целует в закрытые глаза.

А в четвертом классе мы вдруг быстро собрались и уехали в Калугу. Как я радовалась, дурочка, как ждала новой жизни!

До сих пор не знаю, как они познакомились, ведь Фаина Петровна работала гинекологом в поликлинике, и папа ни при каком случае не мог оказаться ее пациентом. А Фаина Петровна, насколько я могла потом заметить, общалась только с пациентами. Но факт оказался фактом, через год после нашего переезда в Калужскую область папа и Фаина Петровна расписались, и мы втроем поселились в стареньком, но уютном домике из двух комнат, с верандой, печкой, крошечным огородом и собственной дощатой уборной во дворе.

Кроме того что Фаина Петровна умела готовить очень вкусные пирожки с капустой и яблоками, а по воскресеньям варила густой куриный холодец, на зимних каникулах она даже отвезла меня к знакомой портнихе, и мне впервые в жизни сшили два настоящих выходных платья. Так что жаловаться мне особенно не приходилось, но почему-то не покидало чувство тоски и постоянного неудобства, словно я живу теперь не у себя дома, а на чужой, открытой любому взору площадке. Может, виной всему послужила безумная страсть Фаины Петровны к чистоте и порядку? Ни в коем случае нельзя было оставить в раковине немытую тарелку, уличную обувь полагалось протереть тряпкой и убрать в неудобный ящик у входной двери, школьную форму сразу после прихода домой переодеть и повесить в шкаф, а постель каждое утро застилать крахмальным пикейным покрывалом. Последнее оказалось самым ужасным, потому что я не умела рано вставать, еле-еле хватало времени одеться и косы заплести, а чертово покрывало горбилось и категорически не хотело гладко ложиться на кровать. Но Фаина Петровна настаивала, что неубранная постель – первый признак разгильдяйства и неуважения к себе, и однажды утром намертво встала у входной двери. В результате я опоздала на контрольную, чуть не попала под автобус, но всю жизнь при любой спешке, пожаре и наводнении взбиваю подушки и застилаю кровать идеальным, туго натянутым покрывалом.

В молодости я часто думала, что если бы мы жили не в отдельном ухоженном домике, а в шумной многолюдной коммуналке, если бы папа не трудился сверхурочно на заводе, а играл во дворе в домино, если бы я не надела в тот день сшитое на заказ полупрозрачное крепдешиновое платье, возможно, моя дальнейшая жизнь не разлетелась бы вдребезги, скользя и переворачиваясь, как рухнувший под откос поезд. Но так можно продолжать до бесконечности – если бы машина, везшая маму в роддом, не перевернулась на ухабистой грязной дороге, если бы папа родился русским, если бы Фаина Петровна не оказалась дочкой профессора медицины, если бы в той ссылке нашлось лекарство от тифа… Если бы все мы не жили в грязном жестоком мире насильников и убийц.

Его звали старший лейтенант Пронин. Вполне заурядная фамилия, почти из анекдота, а имени, как ни смешно, я вообще никогда не узнала. Он заявился днем, нагло вломился на кухню якобы для знакомства с новыми жильцами, хотя я сразу сказала, что взрослых дома нет, и стал деловито осматриваться, даже пощупал для чего-то ткань занавески. А потом, не меняясь в лице, протянул жесткую с нечистыми ногтями руку к моей левой груди и сжал сосок. Почему я не закричала, не стала царапаться и кусаться?! Почему стояла как вкопанная и даже пыталась улыбнуться?

Папа всегда боялся милиционеров. Все жители в нашем бараке боялись, замирали от смертного ужаса стоило кому-то в форме и фуражке перешагнуть порог. Хотя я помню только конец пятидесятых, вегетарианские времена.

Он и дальше не спешил, подтянул меня к себе поближе, сунул руку в ворот платья, расстегнул лифчик и деловито ухватил вторую грудь. И наклонился к лицу так близко, что я увидела черные точки на пористом потном носу и невольно вдохнула отвратительный запах колбасы и табака. И ни одного слова. Ни когда задирал платье и жадно щупал мою помертвевшую попу, ни когда разодрал трусы и воткнул прямо внутрь, в тело, жесткую толстую палку. Нет, это была не палка, палка не может так отвратительно вонять и пачкать густой мерзкой слизью.

– Что случилось? – спросил папа вечером. – Ты не заболела случайно? Или в школе кто-то обидел?

– Приходил старший лейтенант Пронин, – я тупо смотрела себе под ноги, – проверка новых жильцов.

– Фаня! – ужасно закричал папа. – Фаня, ты слышала! Что у нас с пропиской? Ты ничего не перепутала? А какую фамилию указала?!

Фаина Петровна медленно вышла из соседней комнаты, медленно сняла передник и стала складывать, старательно расправляя швы.

– Не будем сразу паниковать. Копии документов о реабилитации хранятся у моей сестры в Ленинграде. Нужно на всякий случай купить билеты на поезд, нет, нужно сразу несколько билетов купить, на разные числа.

– Аля, – папа повернулся ко мне, – что именно он говорил? Почему вдруг проверка?! Ладно, наберемся терпения. Главное, не спорить и не вступать ни в какие диалоги. Надеюсь, ты не рассказывала про Казахстан и прочее? У этих людей нет совести и сердца, поэтому никогда, ты слышишь, никогда ни о чем с ними не разговаривай! Пусть лучше подумает, что ты недоразвитая.


Он наверняка так и думал. Потому что даже не пытался мне ничего говорить, спокойно заходил, закрывал на ключ дверь, расстегивал форменные штаны в отвратительных желтых пятнах. Почти каждый раз после его ухода меня рвало, все время мучительно хотелось в туалет, но моча выходила по капле и жгла как огонь. Я боялась пить, боялась ходить в туалет, любые выделения вызывали дополнительную муку. Папа и Фаина Петровна после первого посещения старшего лейтенанта Пронина не спали несколько ночей, пересматривали документы, что-то сжигали в тазу, но постепенно успокоились, тем более у обоих на работе был настоящий аврал, у папы сдавали новый цех, а у Фаины Петровны ушла в декрет лучшая акушерка. Сколько это продолжалось? Месяц, три? Время остановилось, уроки и домашние задания казались ненужной детской глупостью, я только беспрерывно мылась и на радость Фаине Петровне маниакально драила полы, тазы и раковину.

Странно, что мысль обратиться к врачу ни разу не пришла в мою бедную голову. Наверное, потому, что медицина навсегда считалась вотчиной Фаины Петровны. Стоило только представить ее кабинет и гинекологическое кресло, похожее на орудие пыток. Добровольно при ярком свете снять интимную одежду, добровольно влезть на унизительное кресло, раздвинуть ноги под взглядом Фаины Петровны? Даже визит моего мучителя казался менее ужасным. И опять если бы. Если бы Фаина Петровна работала поварихой или водителем трамвая, я бы решилась пойти к доктору и болезнь не оказалась бы такой запущенной. Позорная венерическая болезнь, навсегда лишившая меня шанса на земную любовь и материнство.

Любила ли она меня хоть немного или только терпела как досадное приложение к позднему грустному браку? Кто знает. Папу жалела, это точно. Старалась повкуснее накормить, ждала с работы, поминутно выглядывая в низкое окошко, иногда гладила по голове и при этом смотрела ласково и задумчиво, как на своего подросшего сына. И когда папа умер от внезапного сердечного приступа, она вела себя очень достойно – пригласила сотрудников с завода, высадила на свежей могиле прекрасные редкие георгины, одежду постирала, сложила и отдала дворнику с соседней улицы. Часы, запонки и фотографии Фаина Петровна убрала в красивую деревянную коробку, чтобы мне легко было хранить. Так и подписала аккуратным, совсем не докторским почерком: «для Алины».

Мы прожили вместе тридцать семь лет и обе добросовестно выполнили свой долг. Узнав в конце концов страшную правду о моей болезни, она бросилась в Москву и привезла самые новые и редкие антибиотики, каждый месяц мы ездили на консультацию в Институт кожных и венерических болезней, хотя в нашем городе был, конечно, свой диспансер, для повышения иммунитета Фаина Петровна кормила меня сливочным маслом, виноградом и невиданной в наших краях красной икрой. Главное, папа так ничего и не узнал. Потому что через день после того, как пришли первые анализы, Фаина Петровна надела свой самый официальный костюм и дорогие чешские туфли и, взяв выходную сумку с моими ужасными анализами, куда-то уехала. Больше старший лейтенант Пронин в нашем районе никогда не появлялся.

Но и я была честной до конца. Даже когда память совершенно оставила Фаину Петровну и она только сидела, сгорбленная и старенькая, как сама жизнь, на таком же старом диване и, раскачиваясь из стороны в сторону, звала каких-то Лёнечку и Мишу. За немыслимые в 93-м кризисном году деньги я покупала виноград и красную икру, правдами и неправдами доставала шампунь и смягчающий крем от пролежней и даже научилась отвечать за Лёнечку тонким детским голосом. Она ушла во сне, как уходят страдальцы и праведники.


Если бы не сон, не нахлынувшие воспоминания, возможно, я бы не запомнила так сильно появление этих детей – брата и сестры. Полуодетых, замерзших до синевы в зыбкой октябрьской мороси, непонятно откуда свалившихся детей с простыми русскими именами – Вася и Катя.

Надька-шалава. Калужская область. Ноябрь 2006 года

Да что тут рассказывать, товарищ участковый, одно горе-горькое! Она ведь совсем молодая женщина была, моложе моих сыновей. Страшно подумать! И рассказывать страшно – как жила в стыде и безобразии, так и умерла никому не впрок. Уже второй год пошел. Может, только свекровь ее, Татьяна Курочкина, погоревала чуток, да и то не по Наде, а по Васеньке, внучку своему единокровному.

Дом-то этот старый совсем, еще Надеждина бабушка Прасковья Федоровна в войну сберегла от пожара. Говорят, немец у нас недолго стоял, как из-под Москвы прогнали в декабре сорок первого, так к весне и от нас драпанул. Почти все дома устояли, и люди худо-бедно выжили.

Да, так-то вот, бабушка сберегла, а внучка спалила. И ведь давно нет ни войны, ни голода, ни врага чужеземного. Один у нас на Руси враг – зеленый змий! Вы не поверите, мальчишки в четырнадцать лет на дискотеку идут подвыпившие! Ведь кто-то им продает! Главное, в семьях не следят, а то и сами нальют. Вот мои же дети не стали пьяницами. И, обратите внимание, что по радио, что по телевидению – сплошная пропаганда! Дома пьют, в бане пьют, на охоте, на рыбалке. Про Новый год лучше не вспоминать – на моей памяти два раза соседи до смерти угорали! Вот теперь и Надежда. Сама полегла и детишек не уберегла.

Нет, Прасковью Федоровну я не застала, я ведь в Калужскую область по распределению приехала, учительницей младших классов. Это сейчас почти все дома опустели, а тогда и начальная школа была, и медпункт – настоящая крепкая деревня. Я поначалу в этом доме комнату сняла, думала, что временно, в городе-то школы получше считались и порядку больше, а потом с Андрюшей познакомилась, хозяев моих сыном, замуж за него вышла, так навсегда и прижилась.

У Прасковьи Федоровны, говорят, трое детей было, да сыновья в город переехали, а в соседях у меня оказалась одна Наталья, Прасковьи Федоровны младшая дочь. Ох, что сказать. Может, женщина она была и неплохая, но очень бесхарактерная. Всё наперекосяк – за хозяйством не следила, слабость к рюмочке имела, хворать рано начала. Говорили, все из-за того, что муж от нее ушел. Уехал на заработки и не вернулся. А мне кажется, от хорошей жены муж так быстро не уедет. Мой Андрюша как с первого свидания за руку меня взял, так тридцать пять лет и не отпускал, светлая память! Такой хороший был человек, пусть и без большого образования, даже мама моя покойница души в нем не чаяла. И что странно, оба от удара умерли почти в одно время. Гипертония – страшная болезнь, ни тебе температуры, ни сыпи какой-нибудь, Андрюша вовсе не верил, что болеет, про лекарства слышать не хотел. Да, я ж про соседку рассказывала. Хоть и прожили мы бок о бок много лет, а большой дружбы не водили. Не люблю я, когда дом запущен и дети не присмотрены. О покойниках плохо не говорят, но я, грешна, прежде всего Наталью виню во всех последующих бедах. Родила детей – о них и думай, люби, оберегай от недобрых людей, а свои хворобы да настроения подождут!

Надя ведь сначала хорошей девочкой росла, веселая такая и умненькая, не в мать. И по дому хлопотала, и училась хорошо, но кто это ценил! Мать внимания не обращала, Борька, старший брат, гонял как сидорову козу, такой вредный парень оказался, ни дров нарубить, ни в доме прибрать, все Надька да Надька. А Наталья, только подумайте, все ему прощала, во всем уступала. Может, от тоски по мужу? У нее даже ума не хватило скрывать, что любит сына больше дочери. Вот Борис ей за любовь-то и отплатил отцовской монетой – сразу после школы уехал куда-то в теплые края и больше не вернулся. Наташка с горя совсем запила, работать бросила, лучше не вспоминать! А на следующий год, в самый мороз, заснула в сугробе у соседских ворот, всего-то улицу перейти. Хорошо, Надя схватилась, бросилась искать, еле домой дотащили. После того стала Наталья болеть и кашлять. Иногда так страшно кашляла, до рвоты, аж у меня в доме было слышно. А к лету умерла.

Наде в тот год шестнадцать исполнилось, школу она после восьмого класса оставила, то в магазине продукты разгружала, то на рынке хозяек подменяла, что рассказывать! Очень я за нее переживала, уговаривала в медучилище поступать, в общежитие переехать, виданное ли дело девчонке одной в пустом доме жить. Только она не послушалась, влюбилась на свое несчастье, да не в кого-нибудь, а в Николая Курочкина!

Вы ж, наверное, слышали про братьев Курочкиных? Хулиганье, каких свет не видывал! Самые страшные драки затевали, котов резали, однажды живую собаку повесили на столбе, на электрическом проводе. И главное, высоко так провод натянули, неделю никто снять не мог, пока мой Андрюша пожарных не вызвал. Дети в школу ходили как раз по этой дороге, полкласса потом по ночам писались, а один мальчик так заикой и остался. А мать их Татьяна, Надина будущая свекровь, еще и бахвалилась. Мол, никто против ее сыновей пойти не смеет. Каждые выходные закупала картошки, селедки, сетку поллитровок и на глазах соседей несла любимым сыночкам. Но, видимо, есть Бог на свете, кончилось их гулянка страшной бедой. Не знаю толком, что эти изверги не поделили, только после очередной пьянки старшего, Сергея Курочкина, нашли с перерезанным горлом, а средний, Витька, исчез навсегда. Мать, понятное дело, никуда не заявляла, историю замяли, все соседи вздохнули с облегчением. Только с Татьяной старались не встречаться – страшно было смотреть, как она за один год из наглой цветущей бабы превратилась в тощую серую старуху.

А Надя влюбилась в младшего, Николая. Он из армии-то давно вернулся, через год после кровавой истории с братьями, да только сразу в город подался, лет пять в деревню носа не казал.

Нет, мы теперь тоже считаемся районом Калуги, а не отдельной деревней, но что изменилось? Та же Бухловка, разрухи еще больше, многие дома совсем опустели. Вы только задумайтесь, какие названия народ своим поселениям дает. Я с детишками-учениками по молодости занялась краеведением, да быстро прекратила. И в районном отделе образования стали ругать, что неправильно детей ориентирую, не воспитываю уважения к родному краю. А как тут воспитаешь, если само слово Калуга – Калюжино – и есть грязь да болота. И окрестные деревни одна беднее другой, что Инино, что Никольские хутора. Поэтому молодежь и стремится уехать. Мои оба сына в институте Баумана учились, в нашем Калужском филиале, а теперь Володя в Туле работает, на заводе металлоконструкций, а Павлик и вовсе в Москве – старший экономист.

Так вот, хорошие-то ребята везде нужны, а Николай Курочкин и в районе не прижился, вернулся в деревню, еле-еле шофером на базу взяли. На Надино горе он из братьев самым видным уродился – высокий, статный, с русым чубом. Будто артист из кино. Тут и взрослая девушка не устоит. Была бы мать жива, не разрешила бы семнадцатилетней девочке водить к себе взрослого парня, а меня Надя давно не слушалась. Года не прошло – Васенька родился. Правда, тут баба Таня вмешалась, велела сыну признать ребенка и расписаться, но разве любовь и мир в семье по приказу складываются? Колька от неожиданной своей несвободы лютел и пил пострашнее пропавших братьев. Сколько раз слышали, как Надя плачет да бегает от него по двору с ребенком на руках. Были бы какие близкие родственники, или были бы мы с мужем помоложе… А так ведь прибьет и глазом не моргнет. И знаете, она нашла страшный выход – стала с ним вместе выпивать. Каждый день к приходу мужа на столе бутылка, ребенок немытый-некормленый в коляске, а они в той же комнате пируют и в постели кувыркаются. Я однажды зашла ребенку оладышков занести, чуть со стыда не умерла.

Догулялись до того, что Николай на работу пьяный заявился. Начальник смены, наш земляк Копылов Матвей Иванович, в рейс его, конечно, не допустил – шофер большегруза, да нетрезвый, да в дождь! И что вы думаете?! Этот бандит ножик достал и пырнул Матвея Иваныча прямо в сердце! Заслуженного немолодого человека, два года до пенсии. Судили у нас же в городе, пожизненное заключение дали, но я на суд не поехала и мужа не пустила. Глаза б мои этого убийцу не видели, хоть в тюрьме, хоть на свободе. Особенно вдову Копылова было жалко. Ведь если бы ее Матвей по делу погиб – защищал кого или спасал или хотя бы авария случилась, – так нет: от чужой дури и пьяни пропал человек!

Татьяна Курочкина, дело ясное, совсем сдала с той поры, людей сторонилась, со двора почти не выходила – в лавку и обратно. Знала бы, что еще судьба заготовила. Да, люто ее Бог наказал, лютей не придумаешь.

Что ж, никто по Николаю особенно не горевал, включая и Надежду, вот только ума у нее совсем не осталось на другую жизнь. Нет бы ребенком заняться, работу нормальную найти, дом убрать и подлатать, а она новую любовь принялась искать! Сколько раз ей говорила: «Надя, поучись, детка, хоть на воспитательницу или на продавщицу, и сына в садик отдай, в кружки запиши, как все люди делают». А она одно: «Не может быть, Вера Петровна, чтобы я в жизни любви не нашла! Брат обижал, мама не жалела, отец бросил, но есть же где-то и моя счастливая судьба?»

Ох, нашла! Такое нашла, что никому не пожелаешь. Студенты у нас летом дорогу ремонтировали, так она сразу с двумя любовь принялась крутить! Они тоже хороши, конечно, видят – женщина одинокая, бестолковая, собой неплоха, вот и зачастили. И опять – пьянки-гулянки, песни до утра. Васенька полночи не спит от ихнего шума, сколько раз его у себя прятала, подкармливала понемногу. Ну, лето прошло, студенты уехали, а Надежда осталась совсем без денег, зато с новым пузом. К февралю родила Катю. Ох, баба Таня лютовала, лучше не вспоминать. Надю иначе как шалавой не звала, на всю улицу позорила. И Васю научила, так и повторял «мамка-шалява».

Васеньке к тому моменту четыре года исполнилось. И, не поверите, стал он сам за сестренкой смотреть! В коляске катает, игрушками трясет, а если ночью сильно расплачется – в кроватку к ней залезет, одеялом замотает, там оба и спят. Надя, пока девочку грудью кормила, еще держалась, но к осени совсем совесть потеряла – пить стала беспробудно, могла домой по двое суток не приходить. Тут еще баба Таня добавила масла в огонь. До Кати она часто забегала – конфеток внуку принесет, хлебушка с маслом даст. Как раз перестройка и разруха почти закончились, продукты появились, магазины новые пооткрывались. И в нашем городе бизнесмен свой появился, Гроссман Юрий Наумович. Люди говорят, он кредитов набрал немерено, и в калужском банке, и в московских, я в этом плохо разбираюсь, одно могу сказать – весь район накормил! На каждой улице палатку продуктовую поставил, мы таких разносолов сроду не видали – и колбаса пяти сортов, и рыба копченая, шоколадные наборы, сыры, мороженое, выпечка. Даже каши в коробках продавались – только в миску высыпать да воды добавить. Распущенность конечно, каша такая втридорога выходит, зато Васенька с тех пор не голодал. Баба Таня ему коробок накупит, под кроватью спрячет, чтобы мать не нашла, вот он себе и мешает.

Так вот, Катю Татьяна страшно невзлюбила. Прямо возненавидела, будто ребенок виноват, что твоя невестка непутевой оказалась. И Васю она научала, чтобы сестренку не жалел и едой не делился, но он добрым мальчиком рос, словно из другой семьи. И умный – все буквы различал, в пять лет слова стал складывать. Других детей и умоляют, и заставляют! И еще рисовал очень хорошо. Я однажды ему карандаши купила и тетрадку, просто для забавы, а он как взялся чиркать – мы с мужем ахнули! Глядишь – тут дерево, тут собака у забора, а вот две фигурки по дорожке идут, побольше и поменьше. Господи, это же он себя нарисовал, и сестренку за руку ведет! Надька и то умилялась, когда потрезвее была, раз в хорошую минуту даже купила большую коробку с красками и кисточку – малюй вволю, сынок!

А на дочку она совсем мало внимания обращала, ткнет бутылку с молоком, благо молоко везде стали продавать, и никаких других дел. Даже переодеть лишний раз ленилась. А зимой, когда снег выпал, она и вовсе озверела. Сунет ребенка каканой попой в снег, повозит туда-сюда, вот и мытье. Катька орала как оглашенная, а что сделаешь? Наверное, с тех пор и начались проблемы – вроде растет девочка, а ни писать, ни какать не просится. Наоборот – заползет в угол, сделает свои дела и прячется. И мать ее лупила, и баба Таня орала, только хуже становилось.

А тут новая беда – Надька опять понесла! Про папашу уже никто и не спрашивал. К весне родила мальчика, аккурат на Восьмое марта, так и стали звать Мартиком, словно котенка. Надя его даже не регистрировала. Во всяком случае, никаких документов не нашли. Вот и посудите – Васе восьмой год, ему в школу давно пора, а он четырехлетнюю сестру нянчит, а теперь еще и младенца. Стирать научился, Катьку в тазу моет да теплой воды из чайника доливает, чтобы не орала. Чудо, а не мальчик! И знаете, что он еще придумал – стал ей красивые картинки на стульчике рисовать. Стульчики детские мы им давно купили с мужем, и столик деревянный, хоть какая-то видимость нормальной жизни. Вот Вася и придумал – не будешь в штаны класть, стульчик не запачкаешь, я тебе на нем зайчика нарисую. Не знаю, помогло ли. Вскоре та самая беда и случилась.

И ведь поверите, я почти каждый день старалась забегать – то Катю переодену, то малыша подкормлю, сердце разрывалось на них смотреть. Сколько раз мы с Андрюшей обсуждали – в милицию заявить, своих детей привлечь? Так ничего и не сумели придумать. Был бы Васенька один, давно бы к себе забрали, выучили как-нибудь. Но он без маленьких не пойдет, а троих в шестьдесят-то лет кто потянет?

А в октябре у Андрюши удар случился. Даже в дверь зайти не успел, у порога руки-ноги отнялись, глаза закатились, а мне одной ни подхватить, ни удержать. Два часа рядом с ним на земле просидела, пока скорая приехала. Так в сознание и не пришел, голубчик мой, не простился. Правда, еще за два месяца до того мама умерла от инсульта, но она хотя бы старенькая была, отмучилась горемычная. А с Андрюшей до сих пор не могу примириться. Как вечер наступит, сяду у телевизора и все его хочу позвать. То передача смешная, то варенья свежего наварила, на стол поставлю, розетки принесу, а кормить некого.

Ох, правду говорят: пришла беда – отворяй ворота. Пока я из больницы в больницу моталась, приключилась с Надеждой страшная трагедия. Год прошел, а как вспомню, сердце останавливается. Дом у нее сгорел! Со всеми детьми. Сколько потом милиции было, следователь приезжал – никто не разобрался. Главное, Надино тело нашли, хотя и обгоревшее, а детских – ни следа. Куда они могли деться, спрашивается? Коляска во дворе валяется, ботиночки Катины под крыльцом. Я как увидела, так и закатилась! Кричу и остановиться не могу. Короче, закрыли дело, дом снесли, участок пустой стоит. Никто не хочет тут селиться, боятся люди. Я бы и сама к сыновьям уехала, да не хочу мешать их семейной жизни. С невестками, знаете ли, лучше на расстоянии дружить. Как-нибудь доживу. Извините, если лишнего наболтала, это все от одиночества. Один приходишь на белый свет, одному и уходить.

Баба Таня. Калужская область. Ноябрь 2006 года

А что тут попусту болтать! Был человек и нету, так мир испокон веку устроен, все там будем. Не чаю, как Господа упросить, чтоб и меня забрал. Вон муж мой, Василий Павлович, до пятидесяти не дотянул. Надорвался на работе. Что ж, что пил, другие не пьют, скажете? Покажите мне такого, хоть полюбуюсь на старости лет! Раньше жиды и татары не пили, а сегодня все, слава богу, сравнялись, не отличишь! Правда, где смотреть: ежели в горячем цеху – там татарина не найдешь, ни пьяного, ни трезвого, тем более еврея! Вы хоть когда еврея-литейщика видали? Или, к примеру, тракториста? То-то же! Пить-то все пьют, да не все на работе надрываются. А то одна присказка – авария по пьянке, драка по пьянке, помер опять-таки по пьянке. И сыны мои обыкновенно пили, как все. И муж помер, как все, – из наших мужиков, почитай, никто до пенсии не дожил.

Об сыновьях отвечать не буду. Хотели про Надежду, про Надежду и спрашивайте! Да что про такую шалаву расскажешь – сучкой родилась, сукой подзаборною издохла. Зачем только я ее пожалела, замуж отдала за родного сына, ребенка узаконила на общую погибель! Молодая, говорите? А раз ты молодая, так нечего под взрослого мужика ложиться! Честь свою береги. Я вон пока с Василием не расписалась, юбку почем зря не задирала. А мужик завсегда согласится, не откажется, ежели ты ему позволяешь, да еще домой к себе ведешь, да бутылку на стол ставишь. Может, и бил, я сторожем не стояла. Но ежели бил, то мало, вот что я вам скажу! Мужа только забрали, еще кровать в доме не остыла, а она новых кавалеров ведет. Посадили, не посадили – какая разница? От сумы да от тюрьмы не зарекайся. А если его посадили, так и ты сиди, дожидайся. Еще мама покойница говорила – хоть пьяный, хоть сраный, муж тебе на всю жизнь даден, люби да терпи!

Ох, мальчонку жалко, сил моих нету. Таким пригожим умником уродился, краса моя ненаглядная, буквы сам выучил, считал до двадцати хоть взад, хоть вперед, рисунки рисовал. И сердцем золотой, ни в мать, ни в отца. Может, он один меня и жалел во всем белом свете. Увидит, что дурно мне – в груди давит или ноги разболелись, – сразу: «Пойдем, бабуля, к Гроссману, купим тебе самую большую конфету. Я даже кусочек не откушу!» Это он лавку нашу Гроссманом звал, вслед за соседями. Ребенок, что слышит, то и повторяет! Я еще как-то поучать стала:

– Смотри, говорю, Васятка, как умный еврей русский народ объегоривает. Водку зря не хлещет, последнюю рубаху не отдает, а копеечку к копеечке и весь район к рукам прибрал. Напривозил разносолов, наоткрывал магазинов – только плати денежку да бери. Сам теперь разъезжает в огромном автомобиле, живет в хоромах, а мы, дураки, радуемся. Вот получу пенсию, и мы с тобой к Гроссману сходим – шоколадку купим, колбаски, сладких булочек. Пусть богач наживается, нам не жалко. А Вася одно себе: «И краски купим?»

Я, помнится, рассердилась:

– Что деньги тратить да руки пачкать! Опять Катьку-засранку ублажать начнешь? Глупой она родилась, глупой и останется, лучше о себе подумай!

Да разве он слушал! Мало, Катьку мыл да портки менял, он и маленького, можно сказать, один ростил. Шалава совсем распустилась, слонялась где попало, гостей в дом водила, так Васенька насушит хлеба на печке, вымочит в молоке – и мальцу в рот. Тот только причмокивает. Хлеб я носила, а молоко – соседка, бывшая Надькина учительница Вера Петровна. Она, правду сказать, женщина культурная и не жадная, но такая праведница, аж тошнит. Все поучает, все замечания делает, да кто тебя спрашивает?! Конечно, и хлеба часто не бывало, шалава по пьянке находила и съедала последнее, а я что, нанималась из своих копеек ейное отродье кормить? Так Вася придумал сухари на шкафу прятать. В газетку завернет, на стул влезет, пока дома никого нету…

Думаю, в тот раз она за сухарями и полезла, зараза пьяная. С Катькиного детского стульчика ногой соскользнула да со всего росту об печь головой и вдарилась. Так и милиция записала. Стульчик-то в сторону отлетел и от огня сохранился, только ножка обломана и картинки смазаны. Васенька на нем всё картинки рисовал для засранки, может, сиденье скользкое было. Теперь не спросишь. Полдома выгорело, от Надьки одна задница и ноги остались, а детей и вовсе не нашли. Ни одного. А что искать? Мал мала меньше, пацан еще сидеть не умел, на улице холод, осень. Может, собаки растерзали. У нас на соседней улице пес мальчонку уел, как раз в прошлом годе в это же время. А если бы и нашли, кому они нужны? Я себя-то еле тяну, Николай скоро не воротится, Надькиного брата, почитай, десять лет никто не видал. А что в приюте, что в могиле – одно счастье. Ой, не травили бы душу, шли своей дорогой! Мочи моей нет об них вспоминать.

Только одно еще скажу – стала я недавно ощущать, что не умер он, мой Васенька. Всем сердцем чую – не умер! Как куда делся? Вознесся! Святое дитя завсегда Богу угодно, вот он его к себе и забрал и жалеет мою кровинушку. Отец Афанасий тоже так говорит. «Ты, говорит, молись, Татьяна, за упокой невинной души. А Васенька будет сверху на тебя глядеть в любви и утешении».

Автобус. Калужская область. Октябрь 2005 года

Васильева, Татьяна Игнатьевна, пятьдесят девятого года рождения, товаровед. Местная, как родилась в Калуге, так всю жизнь и живу, недавно и внучок тут родился. Да мне рассказать не трудно, товарищ участковый, но помню мало. Я от родных возвращалась, как раз они картошку выбрали под зиму, яблоки осенние. Люди пожилые, самим не осилить, да и не нужно им столько. Вот я рюкзак загрузила в багажное отделение, сама села в заднем ряду и задремала – темнеет-то рано, осень, холод. И дорога длинная как-никак. А на людей особо не глядела. Да, трое ребятишек. Я поначалу удивилась, что одни, но старший мальчонка разумный такой оказался, и номер знал, и название остановки. Мы, говорит, к мамке в родильную больницу едем, там нас папка ждет и бабушка. Я и успокоилась, всяко бывает. Какой-то военный помог малышей втащить, кажется, еще две девочки были, но я точно не разглядела. Их сразу вперед пропустили, на сиденье для инвалидов. Нет, не заметила, когда вышли. Уж, извините, мало от меня помощи. А что случилось-то?!


Быков, Валерий Викторович, шестьдесят пятого года, русский. Да, водителем автобуса, я на этой линии десятый год езжу. Права еще в армии получил, но сначала в частной фирме шофером устроился, думал свободы больше. Платили прилично, только условия больно неудобные – то тебя днем требуют, то ночью, то за город гони, то, наоборот, загорай как пень у подъезда. А потом объявление увидел – всего два с половиной месяца обучения, еще и стипендию дают, а после сразу категорию D получаешь. Главное, условия работы очень неплохие – отпуск длинный и еще двенадцать дней дополнительных, зарплата стабильная, можно спокойно на шестьдесят тысяч потянуть, если в выходные и праздники выезжать. Я за первые три года на собственную тачку заработал! Сейчас, правда, женат, детишки растут, как прежде не разгуляешься, но я не жалуюсь. Да, был в тот день на маршруте, раз в расписании указано, но врать не стану, ничего не помню. Оно ведь как – дорога знакомая, не то что остановки, каждый столб тебе как родной, вот и гонишь без внимания. Еще и музыку повеселее включаю, чтоб не задремать. Может, и сели эти детишки, но я не видел. Абсолютно ничего не видел! Если бы происшествие какое, шум или драка, а мы обыкновенно ехали, тихо. Да не за что, рад помочь!


Трифонов, Александр Сергеевич. Тысяча девятьсот семидесятого года рождения, майор. Какой там Пушкин, мама в память своего отца назвала, он с фронта не вернулся, тоже был кадровым военным. Да, ехали трое детей. Вернее, один парнишка постарше с младенцем на руках и еще девочка лет трех. Почему девочка? Так она в платье была. А иначе, конечно, не отличишь. Я только помог пацану этому детей в автобус затащить, а так он все сам – и малыша качал, и девчонку за руку держал. Настоящий мужик! Вроде говорил, что к мамке в больницу. Безобразие, конечно, одних детей отпускать, но у нас в районе половина баб без мужей живут. Про папку? Не припомню. Может, и про папку говорил, честно сказать, не умею я с детьми общаться. И жена, бывает, обижается, но я ее сразу предупредил – что хочешь по дому сделаю, только не заставляй меня с пацаном сидеть, если еще раз эту дебильную «Муху-цокотуху» услышу, в окно выпрыгну! Нет, больше ничего не могу вспомнить. Они тихо сидели, как мыши. Даже младенец ни разу голоса не подал. Вышли на Центральной, это точно. Я еще хотел девчонку подхватить, а она вся уписанная, аж платье мокрое. Да, все плохо одеты, не по погоде. Я бы своей никогда не позволил так ребенка растить.


Кислицина, Варвара Игнатьевна, тридцать шестого года, беспартийная. Ох, извиняйте. Раньше всегда говорили беспартийная, так я по привычке и ляпнула. Нет, сынок, из Чубарова я, что рядом с Бухловкой. Правда, теперь Бухловку к Папино присоединили, но мне по старинке звать привычнее. Места у нас хороши, луга заливные, на лето из самой Москвы люди приезжают, не ленятся. А чего бы мне в город не прокатиться – автобусы нынешние шибко удобные, теплые, сиденье мягкое. И ходят по расписанию, не как в прежние времена. За продуктами? Нет, продукты теперь где хошь можно купить. У нас прямо на соседней улице лавка открылась – были бы денежки! А что я люблю в городе – торговые центры! Только не смейся, сынок, тянет старуху на новую жизнь посмотреть. Подумать – всё под одной крышей, и товаров невиданных полно, и кино, и рестораны. Хи-хи, насмешил ты меня! Нет, в ресторане не была, а в кино наведывалась, даже два раза. Что я тебе расскажу – такой срамной фильм показали, хоть под лавку лезь. Главное, название хорошее, про белого кота и черную кошку, а как началось – никаких кошек, одни уроды! Невеста – карлица, жених – длинный с версту, все бегут куда-то, дерутся, в говне пачкаются. Одна молоденькая девчонка неплоха была, на лицо смазливая, и парнишка за ней приударял, зато остальные страшней смертного часа. Да еще покойника по дому таскали взад-вперед, три ночи не заснешь! Ты мне скажи, для чего этакую гадость выпускают и людям показывают? Но, грешна, смеялась я, сильно смеялась, особенно когда они поженились с карлицей. Не зря в народе говорят – не родись красивой, а родись счастливой. Зато в другой раз я очень хорошее кино поглядела, наплакалась-налюбовалась! Там парнишка один, вроде гусара, влюбился в заграничную красавицу. Но не в нашем времени, а в царском, одних платьев да мундиров на сто тыщ. А у самого-то паренька мамаша вдовая, учеба не закончена, да еще пожилой генерал на эту же девицу зарится. Оглянуться не успел, упекли парня в Сибирь. А только оно к лучшему все обернулось – в Сибири-то он на красивой молодой бабе женился, детишек нарожал, в богатой избе поселился. Заморская приехала было за ним, а как увидала такую хорошую жизнь, так и восвояси подалась. Называется? – «Сибирский царульник». Парикмахер, значит. Наверное, он в Сибири на парикмахера выучился, а там и избу купил. Одного я не поняла, к чему это в самой концовке американский солдат в противогазе марширует? Страх людской! Ты подумай, то немцы, то американцы, что им всем надо от России-матушки? Ой, что-то разболталась не к месту, извиняйте! Да-да, в тот день и ехала, во вторник. Я люблю по вторникам ездить, не начало недели и не конец, народу поменьше. Детишек? Помню, чего же не помнить! Парнишка с девочкой и с ними еще младенец. Дети смирные, небалованные, сразу видно – не орут, не лезут вперед, даже младенец не плакал, сидит, будто кукла живая. Я было подумала, цыгане, да больно светлые, волосики совсем белые. Но на всякий случай сумку покрепче стала держать. Так и доехали до Центральной, ничего не случилось. А что дальше? Люди вышли, и они вышли. Нет, не удивилась. Мне в войну еще шести годов не исполнилось, а за годовалым братом смотрела – и поиграю, и водичкой напою, и укачаю, если что. Мама нас с утра запрет и бегом на ферму, а мы не плачем, потому как знаем, что к вечеру она молочка принесет и хлеба краюшку. Сильно нынешние родители детей разбаловали, вот что я тебе скажу. Все им подавай – музыку в кармане, телефоны заграничные, штаны по тысяче рублей, а как мамке помочь – так маленькие!

Из сообщения сотрудника ОВД Жуковского района Калужской области Костина Игоря Сергеевича от 05.10.2005 г.

В связи с обнаружением трех неизвестных несовершеннолетних детей, прибывших без сопровождения родителей на автобусную станцию Центральную в рейсовом автобусе Обнинск – Папино, проведен опрос свидетелей данного автобуса, вышедшего из Обнинска в 15.00 04 октября 2005 года. Всего опрошено двенадцать человек. Список прилагается. Удалось выяснить, что дети самостоятельно сели в автобус на одной из промежуточных остановок (точных данных нет), никаких методов насилия по отношению к детям не замечено, странностей в поведении детей также не замечено. Более подробные сведения получить не удалось. За прошедший месяц заявлений о пропаже детей не поступало ни от организаций, ни от частных лиц. Найденные дети в поведении спокойны, но на вопросы не отвечают, имена родителей и собственные имена не называют. Для дальнейшего выяснения обстоятельств принято решение о переводе детей под контроль УМВД России по Калужской области. Для оценки состояния и здоровья дети направлены в детскую городскую больницу города Калуга. Со слов свидетелей записано верно.

Костин И. С.

05.10.2005 г.

Протокол медицинского осмотра

Детская городская больница. Калуга. 05.10.2005 г.

Доставлены трое детей, предположительно члены одной семьи, для оценки здоровья и решения о возможности дальнейшего определения в детское учреждение.

Мальчик примерно 6–7 месяцев. Общее истощение. Тургор кожи снижен. Верхние и нижние резцы не пальпируются. Множественные ссадины в области промежности и бедер, мацерация кожи промежности. Со стороны внутренних органов патологии не выявлено. Развитие соответствует предполагаемому возрасту. Пытается сесть, берет игрушки, отвечает на улыбку. Для дальнейшего наблюдения и лечения оставлен в детской городской больнице.


Девочка примерно 3,5–4 лет. Общее истощение. Тургор кожи снижен. Зубы с признаками раннего кариеса. При детальной проверке внутренних органов, зрения и слуха существенной патологии не обнаружено. На коже множественные синяки и ссадины, особенно в области рук и ягодиц. Не исключены следы побоев. Наблюдается выраженное отставание в умственном развитии. Не разговаривает. Не контролирует сфинктеры. На вопросы не отвечает, однако при появлении брата обнаруживает выраженную эмоциональную реакцию – смеется, хлопает в ладоши, обнимает брата за шею и не дает разжать руки. Для дальнейшего содержания, с учетом перечисленных данных и наличия старшего брата, переводится в смешанный коррекционный детский дом, группа 8-го типа.


Мальчик примерно 7–8 лет. Общее истощение, низкий вес и рост. Нижние молочные резцы отсутствуют, но признаков прорезывания коренных зубов не наблюдается. При детальной проверке внутренних органов, зрения и слуха существенной патологии не обнаружено. На коже предплечий и локтевых сгибов множественные расчесы и поверхностные язвы. Начинающийся кифоз и сколиоз грудного отдела позвоночника, можно предположить постоянное поднятие тяжестей. Слабое отставание в умственном развитии. Владеет счетом до двадцати, знает названия букв, но слова складывает с трудом. На вопросы не отвечает, однако назвал собственное имя и фамилию, а также имена брата и сестры. Уверяет, что ему самому восемь лет, сестре четыре года, а младший мальчик родился в марте. Названий других месяцев года не знает. Не понимает понятия дата и день недели. Не реагирует на упоминание мамы и папы, предположительно, не знает этих слов. Учитывая перечисленные данные, направляется вместе с младшей сестрой в смешанный коррекционный детский дом.

Имена и возраст детей, записанные со слов старшего брата:

Гроссман Вася, предположительно 1997 года рождения.

Гроссман Катя, предположительно 2001 года рождения

Гроссман Мартик (Марик?), март 2005 года рождения.

Заведующая отделением профилактической диагностики,

кандидат медицинских наук, Пушко Людмила Николаевна

05.10.2005 г.

Детская городская больница. Калуга. Апрель 2006 года

Катерина, если ты завтракать собираешься, так давай быстрей, котлы мыть пора! Не хочешь кашу – не ешь, кто заставляет? Вон яичков возьми, масла с хлебом, теперь, слава богу, всего хватает. Хлеб утренний, мягкий совсем. Не волнуйся, убрать всегда успеем, у Бога дней много. Я вот сейчас чаек свежий заварю, ихнюю бурду пить не советую. Ох и день выдался, с ночи все обосранные! А девчонку из второй палаты еще и рвало раза три, еле отмыла. И вода горячая с перебоями, сколько обещают сантехника прислать, да где там. Обещанного три года ждут. Своих бы детей попробовали холодной водой мыть. И еще насмехаются – мол, вы, Клавдия Ивановна, с вашим опытом и вовсе без воды отмоете.

Раньше, пока платное отделение не открыли, полегче было. Родители своих покормят и за чужими приглядят – помоют, переоденут. А сейчас, почитай, одни отказники. Никому не нужные, две палаты забито. Этот большой, белобрысый? Нет, это Васька Гроссман, он не наш вовсе, к брату приезжает. Небось, опять Алина Карловна притащила, с нее станется. Алина Карловна? Так она детдомом заведует, в соседнем районе. Уж лет пятнадцать, наверное, ее все знают. Они с нашей Людмилой Николаевной вроде как подружки, вместе начинали. Обе малахольные, бьются за каждого ребенка, а ребенки-то сплошь бракованные – восьмая группа. По-научному – коррекционный детдом, а по-простому – для дураков, прости господи! Правда, не самых дебилов, а только недоразвитых. Для полных дебилов другой номер, я сейчас не вспомню.

Васька? А ничего, что рядом стоит, пусть себе слышит. Он большой, да мало понимает, одно слово, коррекционный. Алина Карловна его почитай каждую неделю привозит, насмотрелись-налюбовались, такой противный парень, слова никому не скажет, ни спасибо, ни до свидания, только Марика на руки – и носит, носит по коридору. Я тебе честно скажу, от этих приездов одно мученье. Марик-то ребенок тихий, не балованный, не орет – хоть мокрый, хоть холодный. А как Васька его накачает, наобнимает, беда! Всю ночь воет, об стенки бьется, а то сядет в кроватке и раскачивается, раскачивается. Или головой мотать начнет, туда-сюда, туда-сюда. Но это многие отказники мотают, может, им так веселее. Ладно парня, в другой раз и сестру привезет, Катерину. Да, зовут, как тебя, только тебе такое не снилось, совсем девка дурная, бегает, игрушки хватает, хохочет. И главное, здоровенная, лет пять на вид, а ссыт на пол как годовалый ребенок, ходи да подтирай.

Не говори, жалко деток, вся душа изболеется. Я бы этих мамаш, которые детей оставляют, под суд отдавала. Плати государству за свою распущенность, вот что! А то некоторые детишки и по году живут. Куда? А кого куда – некоторых в дом ребенка, некоторых в другую больницу, для хронических, а кому повезет – на усыновление. Я почему еще против Васьки и его сестры – им забава, а Марик ни в жисть никакого усыновления не дождется! Кто станет целую ораву брать?

Вот недавно одна пара заявилась, говорят, из самой Америки. На вид странные – мужик в черной шляпе, в черном костюме – чисто жених, а под шляпой-то еще одна маленькая черная шапочка, непонятно, как и держится на его лысине. А женщина и того лучше – в длинном наряде, барыня-сударыня, волосы блестят, на две стороны расчесаны, пробор словно ниточка, я присмотрелась – а это парик на ней! Вроде сектанты, но при этом евреи, чего не увидишь! Но люди добрые оказались, ничего не могу сказать, всем сотрудникам подарков навезли и для детей одних памперсов два ящика, питание дорогое в баночках, игрушки. Увидали нашего Марика, аж затряслись! Только и повторяют – Гроссман, Гроссман. Я и сама удивлялась, сроду у нас ихних младенцев не было, ни евреев, ни армян, ни грузин. Что другое могу сказать, а детишков они своих не бросают, что нет, то нет. Главное, в документах у Марика нигде братья-сестры не прописаны. А одинокого ребенка, да маленького, да пригожего, в три дня заберут. В саму Америку, в богатую семью, к богу за пазуху! Правда, говорят, американцы наших детей на органы скупают, но не верю я. Это ж сколько денег потратили на одну дорогу, на подарки, Людмиле Николаевне шубу купили – я б сама почку продала за такую шубу.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.