книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Вадим Месяц

Искушение архангела Гройса

Андрею Сенаторскому,

гибель которого заставила меня сесть и написать эту книгу

– Все эти чудеса, – промолвила Эмина, – создание Гомелесов. Они вырубили пещеры в этих скалах, когда были еще властителями страны, или, верней, окончили работу, начатую язычниками, населявшими Альпухару в момент их прибытия. По мнению ученых, на этом месте находились прииски чистого бетийского золота, а древние пророчества утверждают, что вся эта местность снова станет когда-нибудь собственностью Гомелесов…

Ян Потоцкий. Рукопись, найденная в Сарагосе

Ибо Ахав был хан морей, и бог палубы,

и великий повелитель левиафанов.

Герман Мелвилл. Моби Дик

Я выбираю регион для жизни по кладбищу. Прихожу, смотрю на таблички. Там, где живут до девяноста восьми – ста лет,остаюсь.

Вечный Жид на фестивале «Славянский базар» в Витебске (из подслушанного разговора)

1. Чайник

– Шнурапет! – с нарастающим раздражением процедил Костя сквозь зубы. – Шнурапет! Подумать только… «Шнура», а потом «пет»! – Носитель непонятной фамилии казался ему пижоном. – Шмаровоз какой-то. Кто он? Поляк? Хохол? А? – Костя обвел взглядом присутствующих. – А может, литовец? Подумать только… Шну-ра-пет! Купил у меня тридцать кубометров леса. Может, он вообще немец? Издеваются над народом, как хотят.

– Это да, – поддакнул Авдеев. – Чего только не бывает. Еще вчера поляки приезжали к нам за картошкой, а теперь летают в Катынь, наводят свои порядки. Я читал. Не доказано ничего. Могли НКВД переодеть в форму гестапо, а могли и наоборот…

– Ты не знаешь его? – спросил Костя примирительно.

– Кого?

– Шнурапета. Андрея Шнурапета из Кобыльника.

– Нет.

– Я сам ему позвоню.

– Сам? – встрепенулся Авдеев.

Костя смерил Авдеева недоверчивым взглядом. Он не любил, когда в серьезности его намерений сомневались.

– Сам. Лакеев у нас нет. Напиши мне депутатский запрос! И отвечу тебе лично.

– А секретарь? Он зачем?

– А секретаря нет. Не положено. Я сам отвечаю на запросы, работаю.

– И Василия Васильевича знаете?

– Угу.

– И Ивана Вацлавовича?

– Я, знаете ли, мясом не торгую!

Уже третий год Константин Константинович Воропаев числился главным лесничим национального парка. По здешним меркам – большим человеком. В связи с повышением изменился в лучшую сторону. Выглядел сердитым, если не суровым. То есть ответственным. У близких людей считался застенчивым, а самим собою бывал только на охоте, в одиночестве. Общественную деятельность воспринимал как докучливую, но необходимую повинность. Раз в неделю исполнял депутатские обязанности, но мы ни разу к нему не наведывались. О карьере всегда отзывался шутливо. Он любил лес. Знал его с детства и не представлял иной жизни, кроме как вместе с родным Нарочанским краем. Отношение к лесу было глубоко личным, а в эту область он никого не допускал.

Мы сидели на хуторе, бывшей партийной даче на берегу озера Мястро, в годы борьбы с привилегиями наскоро переименованной в Новомядельское лесничество. В последнее время дом сдавали туристам за сто долларов в сутки: по большей части россиянам и немногочисленной местной знати. Хороший деревянный сруб, баня во дворе, столетние грабы, огороженная территория. Когда-то Костя жил здесь с женой Рогнедой и сыном Александром, потом получил дом в Мяделе и переехал. Сейчас заскочил к Панасевичам по каким-то мелким вопросам, предложили пообедать – не отказался.

Антоновна разливала уху, делилась впечатлениями от новой службы. После переоборудования хутора в гостевой дом она стала распорядительницей. Панасевичи жили по соседству, через забор; всегда состояли при этом хозяйстве, традиционно ходили париться в партийную баню.

– Не можа быць такога на белым свеце, – причитала она. – Не, не можа. Лярва масковская. Кажа: я зняла хату – значыць, нихто не имеець права тут хадзиць. Што ж гэта такое? Чаго гэта? Я всягда имею права тут хадзиць. Тры часа тапила ёй баню, тры часа! А яна схадзила папарыцца на пяць минут. И усё – выходзиць, благадарыць. «Спасиба» сказала, и усё! Бач ты – спасиба! Я ёй тры часа тапила, а яна – спасиба. От лярва!

Авдеев на лету уловил ход ее мыслей, решил обобщить.

– Раней у Беларуси жыли вяликия арлы, – он развел руками, изображая размах орлиных крыльев. – Вяликия птахи! Хищники, санитары. А вось чаму? А таму, што были тут вяликия лясы.

Он посмотрел куда-то в потолок.

– Арлы сядзели на вяликих лясах. И усе их баялися. А потым мы тыя лясы пасекли. Усё звяли на щэпки. Ты скажы, Канстанцинавич, скажы им. Мы усе лясы пасекли, а рыбу зъели.

Константин Константинович в разговор подобной направленности включаться не хотел. Кивал головой на всякий случай и ел суп. Я обедал вместе с ними, ожидая пробуждения господина Чернявского. Вместе с ним сегодня собирались ехать в город. Он переутомился, уснул среди бела дня. Стрелки часов подсказывали, что пора бы проснуться, и я попросил Антоновну толкнуть Чернявского раз-другой.

– А то поздно уже. Пусть как-то определится. Я часто в Минске бываю. Могу в следующий раз взять. Намекни ему как-нибудь…

– Сейчас он у меня определится, – сказала Антоновна зловещим шепотом и ринулась в спальню с мухобойкой.

– Ата-та! Ата-та! – Из комнаты донеслись ее возгласы и резкие хлопки по какой-то мягкой и отзывчивой части тела. – Айда, Серафим Павлович! Вставайте! Карета подана, мать вашу!

Серафим Павлович вышел из комнаты мятый и непротрезвевший. Огляделся, явно не узнавая ни окружающих его товарищей, ни обстановки. Раздосадованно крякнул, уронил на пол очки, которые держал в обеих руках за дужки; бросился к электроплите и схватил кипящий чайник. Все привстали от неожиданности. Глаза Серафима вылезли из орбит, рот, казалось, был набит каким-то твердым рассыпчатым веществом. Раскачивая исходивший паром чайник, Чернявский соблюдал при этом осторожность, но подходить к нему никто не решался. Он был сосредоточен на какой-то мысли, пригрезившейся ему во сне. Поблуждал по дому с чайником, прислушиваясь к его остывавшему нутру и своим пробуждавшимся идеям. Что-то бормотал о детях и собаках. Наконец выскочил во двор и, подбежав к моему автомобилю, начал бережно поливать кипятком его ветровое стекло.

– Почему не завел двигатель? – кричал он. – Надо дать машине прогреться. Антоновна, подай кипяточка! Побольше! Сережа, прогрей мотор!

Антоновна вышла на крыльцо, встала руки в боки. Рассматривала соседа, играя взглядами, пока Чернявский ее не заметил. На ее появление он отреагировал еще более странно. Произнес вдруг с артистичной фамильярностью:

– Я многое о вас понял, Маргарита Антоновна! Посмотрел, какую говядину вы выбираете, – и понял! А вот вам этого не понять! – расхохотался он напоследок.

Я наконец вышел во двор. Листва раннего лета шумела над нашими головами. Где-то в вековых лесах кукушка рассыпала свои щедрые обещания. «Вяликие» орлы кружили над нами, мечтая вернуться на постоянное место жительства в Беларусь. Было абсолютно понятно, что в город я сегодня еду один. Видимо, за полночь. Надо было отвезти Чернявского до хаты, успокоить родных, собраться…

2. Иероглиф

Выехав из Мяделя, я решил заскочить домой, попрощаться с женой. У поворота на Гатовичи заметил, что ко мне приближается разноцветный трактор с четырьмя детскими вагончиками. В таком катают детей по курортному поселку. Картинка из послевоенного европейского кино. Костя говорил мне что-то о приезде губернатора Минской области. Сказал, что завтра будет вынужден надевать пиджак. Значит, они решили покатать начальство по дендросаду на паровозе. Бог в помощь.

Время здесь застыло – некоторые изменения произошли, но дух остался прежним. Не знаю, чем определяются приметы эпохи: одеждой людей, выбором товаров в магазинах, наличием тех или иных памятников и мемориалов, транспарантами… Дух времени чувствуется безошибочно. Мы в прошлом. В сладком, пыльном прошлом, мешающем нежную радость узнавания с застарелой неприязнью и возмущением. Приехать сюда – вернуться в недавнее державное вчера. Пусть державы уже нет и не будет, но здесь осталось нечто навсегда ушедшее. Остались мы сами – те, кто бессознательно сохранил эту страну. Не допустили полного разрыва. Осталась палочка-выручалочка, последний несожженный мост, лазейка. Хорошо, что под боком сохранился заповедник старых порядков и нравов. Безвизовый режим. Единая экономическая зона. Зона. Вот именно.

Соляру я заливал обычно в Илье: следующие заправки будут только на подъездах к городу. В этих краях они смотрятся трогательно: пара цистерн у края дороги, будка кассира, киоск и деревянный сортир. Час был поздний, в темноте АЗС походила на полустанок или бивуак анархистов. Я вылез из машины, направляясь к туалету. По пути мне встретились два невысоких китайца. Они поздоровались, коротко спросили о сорте бензина и тут же скрылись в сумраке, шумно о чем-то споря на родном языке. Перемены произошли и здесь: раньше ни китайцы, ни даже кавказцы в деревенской местности мне не встречались. У кассового аппарата тоже сидел китаец, крупный, похожий скорее на спортсмена-тяжеловеса, чем на гастарбайтера. Солидный. При пиджаке и галстуке. Увидев меня, он громко рыгнул, но, прикрыв рот рукою, тут же объяснил:

– Извините, это мой чай.

– Мне на двести тысяч, – сказал я, рассматривая выбор напитков в мобильном холодильнике. – И бутылку воды.

– Берите без газа, – сказал китаец с удивительной сердечностью, и я не услышал ни фальши, ни акцента. – Я всегда пью воду без газа.

– Принципиально?

– Нет, просто так полезнее. Я не хотел бы вдаваться в детали, но вам будет лучше, если вы возьмете без газа.

– Ну хорошо, – пожал я плечами. – Давайте одну бутылку.

Он встрепенулся.

– Нет. Пожалуйста, возьмите побольше. Возьмите десять. Ну, хотя бы восемь бутылок. Они вам пригодятся.

– Почему вы так думаете?

– У нас лучшая вода в республике. Это последний ящик. Поверьте мне на слово. Это очень хорошая родниковая вода. Теперь такая вода – редкость.

– Ну, если вы настаиваете, – сказал я шутливо, – давайте ящик. Что за вода, кстати? «Боржоми»?

– Да, – расплылся он в улыбке. – Она самая. «Боржоми» без газа. Настоящий «Боржоми» всегда без газа.

Я вытащил ящик из холодильника, расплатился. Потом подмигнул ему и довольно натурально рыгнул:

– Извините, это мой кофе…

Китаец улыбнулся, помахал рукою:

– Приезжайте еще. У нас лучший бензин, лучший «Боржоми»!

Заправщики возились с моей «Вестфалией» долго. Давно стемнело, но по движению их теней можно было понять, что они протирают корпус автомобиля от пыли. Один стоял на коленях у двери водителя, с мультипликационной скоростью водя по ней тряпочкой. Увидев меня, он открыл дверцу.

– Пожалуйста, товарищ. Садитесь, пожалуйста. Можно попросить вас о маленьком одолжении?

Он тараторил, и я поначалу воспринял его слова за некую вежливую абракадабру.

– Об одолжении! Маленьком одолжении! Это вопрос чести. Я дал слово. Это очень серьезно, товарищ. Вот деньги!

Увидев пачку долларов в его руках, я прислушался. Речь шла о дочери этого человека и ее подруге. Парень просил, чтобы я забрал их в Плещаницах и довез до аэродрома. Мне пришлось бы сделать небольшой крюк, но денег за услугу он предлагал чудовищно много. Судя по толщине пачки, десять или даже больше тысяч долларов.

– Деньги передать девочке? – Хотя мне было не по пути, я уже почти согласился. – На родину? Ваши сбережения?

– Нет, это вам, – кивал он благодарно, почти униженно. – Это вам за работу.

На сумасшедшего он похож не был, и я решил, что столкнулся с трудностями перевода. Вытащил сотню из пачки и повертел перед его носом.

– Это – за работу. Остальное – девочке! Правильно? Деньги – Китай, да?

В разговор включился второй работник, он оказался еще настойчивее первого:

– Почему Китай? Мы из Японии. Мы японцы, товарищ. Японские коммунисты. В изгнании. У нас тоже есть коммунисты. Вы не знали?

Я начал нервничать.

– Все, ребята. Забираю девочек на остановке, и баста. Деньги передаю вашей дочери.

Я хлопнул дверью, процедил сквозь зубы привычное слово «товарищ» и выскочил на проселок.

– Деньги вам! Вам! – кричали азиаты, чуть не приплясывая.

Единственный фонарь, болтающийся над будкой кассира, скудно освещал их изломанные силуэты, придавая зрелищу жалкий и зловещий шарм. На душе остался неприятный осадок, словно после дурацкого представления. Почему они доверили мне такую кучу денег? Может, что-то срочное? Я надеялся, что произвожу впечатление порядочного человека.


Светало. Я подъезжал к Вилейскому водохранилищу. Мир окутывал туман: клочья его поднимались от воды, скользили по ней, выползая на шоссе. Лес ненавязчиво напоминал о своей древней тайне, поскрипывая отсырелыми стволами. Пачка денег покоилась на пассажирском сиденье, излучая, казалось, какое-то самостоятельное свечение. Темнота рассеивалась, окрашиваясь в фиолетовый и лиловый. Лунный свет дробился на поверхности водоема и постепенно вплетался в завязь рассвета, распыленную над линией горизонта. Я включил радио. Салон заполнился непривычно возбужденной литовской речью. У соседей началось что-то вроде голодного бунта. Я не понимал смысла отдельных фраз, но догадывался, что слушаю репортаж с площади перед парламентом.

Мировой кризис тасовал правительства, переливая недовольство по сообщающимся сосудам европейского сообщества. Крики революционеров оказали на меня убаюкивающее действие. Подъезжая к Плещеницам, я вдруг сообразил, что в селе – несколько автобусных остановок и на какой из них меня ждут японские девочки, непонятно. Увидев беседку для торговли ягодами и грибами, в которой неторопливо расставляли свои банки и ведра местные бабульки, решил спросить. Свернул на обочину, вышел из машины, присматриваясь к баночкам с земляникой. Женщины приветствовали меня, торопясь приступить к торговле, но вдруг рухнули ниц почти одновременно, крестясь и перешептываясь. Я подошел к ним, пытаясь заговорить и пожелать доброго утра, но они только испуганно бормотали что-то, не смея поднять на меня глаз.

– Девушки, мне бы земляники, – сказал я весело, но ответа не получил.

Я взял стакан с ягодами, спросил о цене, но хозяйка только глубже склонилась к земле, словно увидела начало светопреставления. Поговорить об автобусных маршрутах в селе мне не удалось. Я растерянно вернулся к машине. Закурил, ожидая, что торговки придут в себя и хоть как-то объяснят происходящее, но они как будто впали в транс и вовсе перестали шевелиться. Мужик, проходивший по шоссе с обувной коробкой в руке, швырнул ее на асфальт и побежал в лес. Я посигналил ему вдогонку, завел мотор и медленно двинулся к селу, размышляя о превратностях жизни.

На следующей остановке меня ожидало такое же разочарование. Люди падали на землю, бормоча молитвы и проклятия. Мальчишки закидали мой автомобиль камнями – хорошо, что стекла остались целы. С автобусным маршрутом я разобрался: он проходил по главной улице. Я переезжал от остановки к остановке, натыкаясь на ту же удивительную реакцию местного населения.

Наконец я увидел девочек. В белых платьицах и колготках, бантах и туфельках, они стояли с букетом гвоздик возле столба электропередачи, обклеенного объявлениями, и походили на первоклассниц в День знаний. Было видно, что они ждут меня, – быть может, японцы сообщили о моем приближении по телефону. Я надеялся, что встреча с ними разъяснит все странности. Девочки, заметив мой микроавтобус, радостно засуетились. Одна подняла ранец, стоявший неподалеку, другая начала махать букетом цветов над головой.

Однако и на этот раз вышла прежняя история. Завидев меня, народ разбежался, лишь пожилые люди рухнули на колени. Девочки, приблизившись к машине, тоже увидели в ней что-то опасное, закричали и бросились наутек. Я недоуменно следил за их фигурками, исчезавшими среди заборов и поленниц, теряя всякую надежду понять смысл происходящего. Мой вид оказывал на жителей Плещанниц магическое воздействие. Я вышел наружу и подошел к пассажирам, оставшимся на остановке. Один из них, похожий на учителя математики, встретился со мною взглядом и указал пальцем на необычный знак, нарисованный на дверце автомобиля.

– Иероглиф, – прошептал он пересохшими губами и как будто потерял сознание, откинувшись на лавке и разбросав руки в разные стороны.

Момент истины облегчения не принес. Я осмотрел машину и увидел причину сегодняшних неурядиц. На дверцах моего «бусика» с обеих сторон был нарисован синим маркером лихо закрученный иероглиф, значения которого не могли знать ни я, ни встреченные сегодня люди. Издалека иероглиф походил на гору с шапкой облаков над ней, но при внимательном рассмотрении казался злобным лицом самурая или даже черта с короной на голове. Рисунок был сложным, скорее абстрактным, чем содержательным, но его выразительность впечатляла даже неискушенных. Увидев его впервые, я тоже вздрогнул. Почему он обладал таким мощным действием? Я еще не понимал значения неожиданно приобретенной силы и думал в основном о том, как передать деньги бедным детям. Пришла в голову мысль вернуться к японцам для получения разъяснений, но в городе меня ждали неотложные дела. По наивности я все еще полагал, что случившееся не столь фатально и что пугающий людей иероглиф можно соскрести, закрасить… поменять машину. Я не понимал, что ночная встреча оказалась роковой именно для меня, а не для множества сельских жителей, столь яростно отреагировавших на древний символ, который я невольно донес до их сознания.

Я посмотрел на пачку сотенных купюр, и мне захотелось избавиться от них во что бы то ни стало. Может, купить новую машину? Даже в деньгах чудилось присутствие таинственного и пугающего знака. Я впервые встретился с символом, имевшим универсальную власть. Звезды, свастики и руны могли вызывать уважение или ненависть, но не более. Закорючка на двери моей машины заставляла людей преклоняться перед ее страшным совершенством. Я мог бы нанести этот знак себе на куртку или сделать татуировку – и, видимо, обрел бы неограниченное могущество. Пока же я катался по райцентру, упиваясь властью. Люди падали на колени, как подкошенные. Я смущенно улыбался, гоняя по рассветным улочкам, пока это баловство мне не надоело. Пора было ехать в город. С утра я назначил несколько встреч.

До Минска оставалось с полчаса пути, когда километрах в семи от ближайшей вёски[1] мне попалась очаровательная бабуся в пальто и мужском берете, сигналившая рукой у обочины.

– В город?

– Мне у кафэ. На Серабранке. Знаеце?

Я не знал, но старушку посадил, удивившись, для чего ей кафе в такую рань.

– Кавы папиць, пазаутракаць, – обиделась бабка.

Я промолчал, и она, видимо, приняла это за призыв к объяснениям.

– Я кажды дзень туды езжу. Першае, другое, трэцяе. Дома я николи такое не згатую. Гэта ж скольки трэба у магазине купляць!

Я заинтересованно вздохнул.

– И не дорого вам?

– Пенсии хватае, у самы раз. И смачна тожа. Я усю пенсию зъядаю. Паследни раз у кафэ схаджу – и ужо мне новую пенсию палучаць. А куды мне тыя грошы? Я там пасяджу, и дзень пройдзе.

От бабушки пахло. И не только старостью. Можно себе представить, каким уважением она пользовалась на Серебрянке. Энергичность и жизнелюбие поразительные. Из области в город – попить кофе, провести время. И так каждый день. На иероглиф даже не обратила внимания. Единственная из всех. Я начал присматриваться к ней. Пока я знал лишь двоих, на кого знак не действовал. Себя, да и вот ее, Патрикеевну.

– Я у сяле жыву, у хаце. Зимой у кватэру перабираюся. Але кафэ николи не кидаю. На заутрак застаюся и на абед, а на вячэру ужо грошай не хватае. Не, на рэйсавым автобусе николи не еду, бо дорага.

Бабуся попалась разговорчивая. Высадив ее на Серебрянке, я вдруг вспомнил о деньгах. Неужели она… Нет, деньги оказались на месте – на заднем сиденье, под курткой. Зачем ей? Пэнсии хватае у самый раз. Мы договорились встретиться завтра на том же участке дороги. По крайней мере, с ней проблем коммуникации не возникнет. Я посмотрел, как молодцевато бабка распахнула стеклянную дверь кафе, и газанул в город. Дорогу мне пересек ошалевший заяц с выкрашенным аптечной зеленкой ухом. Аистята в гнезде над вывеской «С.Т.О.» порвали вертлявого ужа на две равные части.

3. Дом у вертолетной площадки

Квартира на четвертом этаже в доме сравнительно новой застройки приглянулась нам огромной кладовкой и возможностью расширения жилплощади. Из квартиры шел отдельный ход на чердак, который в дальнейшем предполагалось переоборудовать в мансарду. Виды из окон открывались чудесные. Поля, леса, немногочисленные подъемные краны. Через дорогу начинался сам курортный поселок – населенный пункт со всеми необходимыми коммуникациями. Несколько гостиниц и санаториев, магазины, рынок, почта-телеграф с доступом к Интернету. Туристы из России, Литвы, Польши. В основном семейные пары старорежимного образца, мы давно таких не видели. Исчезающий менталитет, последние призраки коммунизма. Вечерами они прогуливались по асфальтовой набережной озера Нарочь, спускались с трехлитровыми банками к роднику, шли в кегельбан или на танцы. Озеро в туманную погоду казалось морем, над его лесистыми островами кружили стаи неизвестных птиц, прогулочные катера бороздили водную гладь. Зимой отдыхающие катались по льду на велосипедах. В распоряжении курортников было несколько кафе, ресторан с эстрадной музыкой, два киоска «Союзпечати», настоящих – с газетами и журналами.

Мы переехали в эти края незадолго до Нового года. По некоторым соображениям из России мне надо было бежать. Жена имела белорусское гражданство, и я смог получить местный паспорт, а также поменял фамилию на девичью фамилию супруги. Все гениальное просто. Безвизовый въезд в РФ и полное отсутствие меня там в каком-либо юридическом и физическом виде. У Иланы на возвращение в родные края были собственные причины. Ей хотелось восстановить духовную связь с родиной – она и раньше искала места, природой напоминающие Беларусь. Леса, озера, грибы, мята в урочище Дубовое… люди… Да, здесь жили удивительно хорошие люди.

Возвращалась жена, однако, не ко всему народу, а к друзьям, близким друзьям. Семейная чета Воропаевых стала для нее вроде родни, особенно Рогнеда, с которой Илана безоглядно делилась горестями и радостями и состояла в долгосрочном заговоре во имя спасения человечества. Рогнеда работала в организации, которую основала когда-то сама, силой своего энтузиазма – в дендрологическом саду имени С. А. Гомзы, учителя физкультуры моей супруги. Располагался сад между озерами Нарочь и Мястро, был разделен на пять ботанико-географических зон (по числу материков) – и на каждом участке были представлены растения, характерные для данного региона. Налево – Сибирь, направо – Северная Америка, прямо – Европа, тропическая фауна – в теплицах. Рогнеда заботилась о деревьях, как о детях. Я и сам в этом саду чувствовал себя ребенком, бредущим за экскурсоводом, как тень.

Костя служил главным лесничим национального парка, стал начальником. Его возили на «уазике», с ним здоровались на улице. Сашка пошел по стопам родителей – устроился егерем в парк, стал начальником отдела охоты. Рабочее и свободное время проводил в лесу, как и отец. Мужчины охотились, женщина их кровожадность порицала, но смиренно готовила кабанье жаркое, колбасу и тушенку. Она научилась молчать. На отстрел зверя существовал план: поголовье было необходимо иногда сокращать. Охота решала продовольственную проблему в мире символических зарплат. С другой стороны, у Рогнеды имелось собственное серьезное увлечение, почти призвание. Когда-то она приобщилась к духовному знанию гуру Пайлота Баба Джи, подарившему народу уютной республики новую религию. Многие белорусы, особенно женщины, последователи Бабы, обрели веру в провидение и свои собственные силы. Думаю, Баба был адептом какого-то индуистско-буддийского учения. Я видел календарики с его фотографией. На снимке его можно было принять за инструктора по карате. Потом Баба умер, но дело его осталось жить. На него равнялись, ему подражали. Ненавязчивость учения избавляла Рогнеду от необходимости спорить и отстаивать свои идеи перед мужем и сыном, редкостными материалистами.

Илана полюбила эти края, еще будучи студенткой. В здешних озерах она изучала микроскопического рачка-дрессену, писала о нем дипломную работу и во время практики ежедневно опускалась на ледяное дно водоема с ведром. Она была экологом и, хотя по специальности давно не работала, сохранила навыки бережного отношения к окружающей среде. Дети в Белоруссии ликовали. Лыжи, снежные бабы, охота, шикарная рыбалка, подводный лов зимой, грибы, ягоды, солнце, воздух и вода летом. Жизнь здесь была полна переменчивых разноцветных картин – и нас на первых порах эта насыщенность вполне устраивала.

Существовал еще один фактор, исподволь привязывавший нас к этому месту. Гога. Дядя Роберт. Отец Рогнеды, инструктор по спортивной гимнастике. Илана в детстве была влюблена в него и до сих пор считала идеальным мужчиной. Образец независимости, жизнерадостности и силы. Мы познакомились с дядей Гогой в Минске в начале тысячелетия, еще был жив белорусский письменник Бляхер, вельможный муж Иланиной тетки. Дома у них с тетей Томой под бронзовым бюстом Наполеона проходила очередная семейная пьянка. Иланина родня пыталась ограничить меня в приеме напитков посредством строгих взглядов. И вот вошел дядя Роберт.

– Приветствую вас, сэр! – сказал он.

– Приветствую вас, эсквайр! – ответил я.

И понеслось.

У меня появился влиятельный союзник. Его появление пробуждало во мне чувство юмора, которым я, кажется, в обычной жизни не отличаюсь.

Роберт приезжал в Нарочь навестить дочь и внука. Но в основном на рыбалку. Рыбалка была чуть ли не единственной степенью свободы, в которой он нуждался. Основной валютой для него стал копченый угорь. Иногда он вырезывал диковинные фигурки из корней, покрывал их лаком. В жизнь и культуру Республики Беларусь Гога вписался вполне органично. Любил тормознуть на шоссе, показать лавочки-беседки и детские качели, которые когда-то изваял с товарищами на своих давних шабашках. В бытность Союза часто ездил по стройкам Сибири. Особенно меня покорило то, что он знал и любил мой родной город. Наверное, поэтому мы так и сошлись характерами.

На последнем кадре, застывшем в глазах Иланы, дядя Гога плывет кролем по Медяльскому озеру. Вечный юноша. Молодой атлет. Сколько ему тогда было? Семьдесят? Гога умел «делать картинку». Его парализовало под вполне патриотичным автомобилем «Москвич», когда он по обыкновению лежал под ним и возился с подвеской. Нашли его только под вечер, увезли на «Скорой». В парализованном состоянии дядю Роберта представить себе было трудно. Самое тяжелое для героя – ничтожная кончина. Инсульт лишил его дара речи и возможности передвижения. Пребывать в состоянии «овоща», как Бляхер, Гога был не готов. Не его стиль. Он это понимал – и вскоре умер, избавив родных от лишних хлопот и вздохов. После смерти дяди Гоги возвращение на родину стало для Ланы чуть ли не долгом. Если одни веселые люди уходят, на их место должны приходить другие. Эсквайр оставил нам эти райские места в наследство, поручил любить, холить и радовать своим активным присутствием.

Квартиру в курортном поселке Нарочь мы купили через год после его смерти. Около вертолетной площадки. Там был всего один вертолет, и появлялся он только в конце лета. На геликоптеры мне нравилось смотреть с детства: когда-то я собирал марки с летающими аппаратами. Благодаря какой-нибудь «сарафанной почте», связующей нас с загробным миром, эсквайр наверняка был в курсе нашего переезда – одобрял его и был счастлив за нас. Иначе и быть не могло.

– До свидания, эсквайр!

– До встречи, сэр!

4. Энергетическая пирамида

Я поднимался по лестнице с пластмассовым тазиком, полным бытовой мелочи, завернутой в газеты, когда впервые столкнулся с нашей соседкой. Ольга – так она представилась – с любопытством меня разглядывала.

– Издалека к нам?

– Издалека, – ответил я. – Из союзного государства. Из сопредельного союзного государства.

– Из союзного? Интересненько. А сколько в вашем имени букв?

– Пять. А в вашем?

– Я же сказала, что меня зовут Ольга. Значит, четыре. Мягкий знак не считается.

– Почему?

– Потому что это только звук. Смягчение звука. Понятно?

Мне было не очень понятно, но я из вежливости кивнул. Мало ли на свете странных людей с загадочными увлечениями. О нумерологии я ничего не знал. Главное – страсть, одержимость, остальное приложится. Ольга показалась мне положительным человеком, который знает, чего хочет от жизни.

– Вы сделали правильный выбор, переехав сюда, – продолжила она менторским тоном. – Еще полгода назад здесь было невозможно жить. Теперь – другое дело. Демографические проблемы нашего региона требуют скорейшего разрешения. Речь не только о социальной сфере. А сколько букв в имени вашей жены?

– Пять, – сказал я, как отрезал. – А в вашем имени три. По-моему, вас зовут не Ольга, а Оля. Без всяких мягких знаков. Может быть, даже Оленька.

При определенных допущениях она была хороша собой. Одержимость немного искажала ее черты, лишала преимуществ, которые могли бы доминировать, будь она поспокойнее.

– Ни в коем случае! – отреагировала Оленька резко. – Четыре или пять букв создают устойчивый баланс, дают шанс на выживание и развитие. А вот человек с именем из трех букв обречен. Конечно, многое зависит от языка, национального колорита. Например, был у меня один знакомый. Его звали Пол. Англичанин. Вот как мы смотрим вокруг? Долго, пристально, да? А он раз – и все вокруг охватил одним взглядом! Он – циник! В имени всего три буквы, а какая гармоническая личность! Экстрасенс!

Я насторожился. Говорить, что в имени Пол не три буквы, а четыре (если, конечно, речь идет не о Пол Поте), не хотелось.

– У британцев давние традиции магизма, – сказал я. – Друидизм недавно признан официальной религией.

Женщина меня не слушала.

– Его зовут Пол. Как Пола Маккартни. Он из Англии, – продолжила она воодушевленно. – Красивый. Серьга в мошонке уха. Он циник!

Женщина обладала любопытным разговорным словарем, который, как потом выяснилось, она называла хорошим «лексиконом речи». Слова и словосочетания воспринимала на слух очень приблизительно, но пользовалась ими настолько уверенно, что могла сбить с толку любого. «Карловы ванны» вместо «Карловых Вар», «флакон» вместо «плафона», «психиаз» вместо «псориаза», «Марчелло промахнулся» вместо «Акела».

– Почему? Почему циник? – спросил я, удивившись.

– Как почему… Высоко себя ценит, – парировала она. – Нет. Он не сам сюда приехал… Он не такой, как вы… Мы его вызывали. С некоторых пор жить здесь стало невозможно. Инфляция, цены, венерические болезни. Ослабление общественного иммунитета. Если ты ослаб, то дальше уже неважно, какая у тебя болезнь. Так рушатся страны, государства. Раскрываются тайны. И не только военные тайны. Раскрываются тайны мироздания. В каждой женщине должна быть загадка, да? Весь мир сейчас охватил кризис. Думаете, случайно?

– Абсолютно случайно. – Она начинала меня злить.

– Вы ошибаетесь! Однако искренне заблуждаться – ваше право. Как бы я хотела, – Ольга похлопала меня по плечу, – искренне заблуждаться, пребывать в иллюзиях, в розовых пузырях… Пойду выпью успокоительного отвару. А то стала такая меланхольная…

Снизу подоспела супруга с бумажным китайским абажуром в руках.

– Илана, – вежливо представилась она. – Вижу, вы уже познакомились.

– Пять букв! Я так и знала! – произнесла Ольга торжественно. – Очень приятно! Вот это действительно очень приятно! Илана, вы знаете, что ваш муж заблуждается? Он весь во власти самообмана.

– А что случилось?

– Ничего не случилось. Теперь ничего плохого не случится. Пол воздвиг над озером Нарочь энергетическую пирамиду. Мы застрахованы от случайностей. Мы вышли на берег всем городом. Стояли на берегу, видели… А он возводил… Она и сейчас там. Ищущий да обрящет. А вообще-то, главное – любить и быть любимой. В женщине должна быть загадка. Иланочка, как вы думаете? Должна?

Иланочка заторопилась в дом, почувствовав, что разговор может затянуться. Она умела деликатно отшивать людей и так же деликатно их заинтересовывать.

– Ольга, удивительные вещи вы говорите! Хорошо, что мы сюда переехали. – Она заговорщицки приложила палец к губам. – Мы обязательно на досуге все это обсудим. Пирамида? Потрясающе! Египетская?

– Больше! Намного больше!

Мы уже закрыли дверь, когда Оленька прокричала нам вслед о недопустимости сокращения имен:

– Мы калечим этим всю жизнь. Жизнь наших детей! А ведь и они вправе называться по-взрослому! Мы должны жить как дети! Приходите, я сегодня запекла замечательную курицу! В табаке!

Вечером за окном выли волки. Другого объяснения этим звукам не было. Волки, кто ж еще? Хотя в волчьем вое я не разбирался, представить себе, что это скулит собака, не мог. Не бывает на свете таких собак. Разве что собака Баскервилей. Фонари за окном не горели, ветер крутил и швырял охапки крупного снега. Вой раздавался со стороны стройки, где Сашке при благоприятном стечении обстоятельств должны были дать кооператив. Я позвонил ему, но Сашка рассмеялся в ответ и посоветовал вызвать отряд автоматчиков. Я устыдился своей трусости и, ложась спать, вспомнил, как когда-то давно ел с женою шашлык, в котором она – в шутку, само собой – предположила не что иное, как человечину. «Чье это мясо? Ведь не свинина, не говядина, не баранина… Собака на вкус другая. Значит, это человеческое?» В ответ бывший с нами знакомый, прокурор, задумчиво протянул в телефонную трубку: «В какой деревне, говоришь, делали шашлык? Климовичи? Точно, вчера там пропал без вести председатель. Как он вам на вкус?»

5. Белая женщина

Менты остановили нас перед поворотом на курортный поселок, между санаториями МВД и «Нарочанский берег». Ехали мы из Мяделя, куда заскочили поздравить Воропаевых. В ответ получили елку из лесхоза. Шел второй день нового года, праздники продолжались. Днем вернулись из Минска, где встретили праздник у родителей жены. Они жили на Соколе, около аэропорта. Елку решили оставить на Рождество и Старый новый год. На радость детям. Из-за дерева нас и остановили, потребовали квитанцию о покупке.

– Что везете?

– Детей.

– А в багажнике?

Взяток здесь вроде не берут – что ж им было надо? Мы прикрылись именами высокого начальства, сослались на завершение праздничных торжеств. Елки в это время уже выкидывают. Менты соглашались – не соглашались, шутили – хмурились, но в конце концов отпустили. На душе остался осадок, какой бывает после встречи с пьяным Дедом Морозом.

Первой заплакала Катька. Среди ночи. Это случалось и раньше, но сегодня вышло как-то особенно трагично. Мы с Ланой тревожно переглянулись: ребенок не умолкал. Детское горе, ночь перед Рождеством, вой волков, далекие завывания сирен. Эти слезы пугали, но они же порождали странное чувство уюта. Ребенок, рыдающий где-то на задворках Вселенной. Леса, заваленные снегом. Редкие огни деревень. Дочь плакала по-настоящему. Уютный флер улетучился. Илана прошмыгнула в детскую комнату. Я слышал, как они шепчутся за стеной, но ничего не мог разобрать. Минут через двадцать встал, пришел к детям. Гришка спал, застыв в позе ползущего по-пластунски партизана. Мама сидела с дочерью, пытаясь дознаться о причинах ее слез.

– Ты увидела что-то во сне?

– Нет.

– Наяву?

– Нет.

– Мужчину?

– Нет.

Иного разговора не получалось, рассказать девочка толком ничего не могла. К ней приходила какая-то женщина. Женщина в белом. Как в кино.

– Что ей было надо?

– Ничего.

– Она злая?

– Добрая.

– О чем вы с ней говорили?

– Мне нельзя рассказывать.

– Вы говорили об этом доме?

– Нет. Мне нельзя.

– Что нельзя?

– Я не могу тебе рассказать. Никому не могу…

И Екатерина вновь заходилась в рыданиях. Ужас положения заключался в том, что мы ничем не могли ей помочь. То ли она была связана какой-то страшной клятвой, то ли ничего не помнила. Я поправил икону, висевшую среди детских рисунков, зажег гирлянды на елке. Остаток ночи дочка спала с нами.

К Гришке привидение пришло через пару ночей. Он плакал примерно с такими же отчаянными интонациями, переходившими в истерический кашель. Уверенности, что это вновь белая дама, у нас не было. Катька после первого случая о ней вообще не вспоминала, но мальчик говорил, будто это опять явилась она, та же тетя, что приходила к Кате.

– У нее все руки в родинках, – прорыдал Гриша в паузе между приступами.

Мы переглянулись. Руки в родинках, кольца, золотые коронки – это уже что-то достоверное. Я с тоской представил, что нам придется бороться с полтергейстом. А так хорошо все начиналось.

– Она живет в новогодней елке, – неожиданно сказал сын. – Не надо выключать лампочки на ночь. Тогда ей хорошо.

– Она звала тебя куда-нибудь? – спрашивала Лана. – Приглашала?

– Нет.

– Что ей надо от вас? Она хочет дружить с вами? Хочет украсть? Она может причинить вред?

– Нет, мама. Не может.

Гришка в своих ответах был непреклонен, как и сестра. Стоило дойти до чего-то существенного, как у обоих сразу включался блок, который невозможно было преодолеть. Я подшучивал над происходящим. Куда может позвать новогодняя елка? Только в лес. Зачем нас звать в лес, когда мы и так проводим там большую часть своего времени? Лана моего настроения не разделяла.

На Рождество ходили в церковь в Кобыльнике. Православного народа там было много. Половина православных, половина католиков. Судя по размерам кладбищ. Протиснуться в храм было трудно, а если зайдешь, то уж не выйдешь. Дети пробрались первыми, устроились у подоконника, где красовался вертеп, принялись играть фигурками из папье-маше. Хор девочек у алтаря исполнял слегка милитаризированное:

Христос, правитель христиан,

всех континентов и всех стран.

Уже две тыщи лет ведет

он свой искупленный народ!

– У меня было такое лет до шести, – сказал позже Костя, слушая наш разговор. – Тоже женщина в белом. Потом все прошло. Не волнуйтесь.

– Молитесь в этой комнате чаще, – подытожила Рогнеда. – Брызгайте святой водой. Конечно, я могу узнать, кто жил в этой квартире до вас, но вряд ли вам это нужно. Лишняя информация направляет нас по ложному следу.

6. Матюшонок

Первая зима прошла нормально. Единственное заметное событие – ссора с нашим соседом Матюшонком. Зима оказалась снежной. В тот вечер Илана в очередной раз застряла во дворе на машине. Позвонила домой, попросила помочь. «Бусик» наш довольно тяжелый, движок же всего полтора литра. Нужно было либо звать народ, либо брать авто на буксир. Я выбежал на улицу в халате, помог жене отвести детей к подъезду. Гриня все что-то расчищал, дубасил по корпусу автомобиля еловой веткой.

– Гриша, мне выбили в детстве зуб такой вот штукой. – Я отобрал у ребенка палку. – Мой первый коренной зуб! – и молча указал на подъезд.

Поднялся, надел брюки и свитер, пока семейство пило из термоса чай и укладывалось в постель. Вышел на улицу, сел за руль и немного погазовал взад-вперед. Когда понял, что сел окончательно, начал сигналить, чтобы привлечь внимание местных жителей.

– Машину можете толкнуть? – докричался я до двух мужчин, вышедших из Наташиного дома: Наташа Волынец продавала нам коровье молоко из родительской деревни.

Парни что-то бормотали, топтались на месте.

– А чего ты тут в такую погоду?

– Толкните. Это нетрудно.

Они принялись старательно мне помогать – толкали, пинали, но были слишком пьяны.

Я вылез из Ланиного «Опеля» и увидел Матюшонка, чокнутого старика, вечно сидящего на лавочке у подъезда. У этого соседа была кладовка в подвале, и он проводил в ней часы досуга. Матюшонок важно позвякивал ключами, когда собирался спуститься вниз, подмигивал прохожим. Он подкармливал там рыжего кота, возился с удочками, выкатывал старые коляски, сломанные велосипеды. Хранил под землей самогон и брагу. Пытался продать мне раков и копченого угря. Он заведовал подземной частью нашего дома.

Увидев его, я воспрял.

– Можно лопату, Андрей Сергеевич? – закричал я. Мне было очень холодно.

Он сначала долго смотрел на меня, потом забормотал:

– Не дам… Мне она самому… Москалям не даю… Оккупантам…

Я попробовал еще раз:

– Простите, если что не так! Лопату-то одолжите, а?

Но он не внял и, когда я подошел достаточно близко, попытался стукнуть меня снегоуборочным орудием по голове. Что-то сдвинулось в его маленькой башке. Старик был пьян, но живописен. Брежневские брови, стальные блестящие зубы. Когда он все-таки сумел заехать лопатой мне по лицу, я схватил Матюшонка за щеки, нагнул и пару раз стукнул лбом о свое колено. Не сдержался. Я знал, что и синяков на его морде не останется.

– Москаль, сука… – шептал Матюшонок, – мы еще поговорим.

– Я выучу твою мову, – ответил я. – Не надо национализма.

Я отобрал у него лопату и начал раскапывать наш «Опель». Сосед пару раз подступал с бранью, но в конце концов смирился и даже сунулся помогать мне толкать машину.

7. Они позорят наш район

Возможно, необычное случалось и раньше, но я старался этого не замечать. Новые города, люди, все время меняющаяся обстановка. Дискомфорт – обыкновенное дело в процессе привыкания. И потом, необычно само состояние покоя. В этом состоянии почти у каждого неизбежно возникает чувство, что за ним кто-то следит. Белоруссия следила за мной, хотя я еще не совсем понимал зачем.

Мне часто приходилось подвозить попутчиков. Автостоп – нормальная практика для сельской местности. Старушки, подвыпившие мужички, дети, идущие из школы. Один раз вез пьяного старика в поликлинику – тот несколько дней мучился зубной болью, лечился водкой, отважился вот поехать к врачу. Слушая его невнятные россказни, заметил еще одного голосующего – на автобусной остановке в Микольцах. Останавливаться времени не было, но лицо голосовавшего показалось мне знакомым. На сердце появилось странное предчувствие, будто я сделал что-то не то. Мне казалось, что я узнал этого человека. Проблема заключалась в том, что его здесь быть не могло. Ну никак.

Иногда люди даже не голосовали, а просто напряженно смотрели вслед – то ли с укоризной, то ли c завистью. Им не нравились российские номера? Национальные проблемы случались, но мелкие. Например, в магазинной очереди, когда мы замешкались с выбором покупок, семейная пара неожиданно возмутилась: «Посмотрите на них! Только о себе думают…»

Первая весточка, от которой нельзя было отмахнуться, прилетела во время поездки в Поставы: по субботам мы часто ездили в Витебскую область на рынок. На въезде в город висел плакат: «2011 год – год предприимчивости и инициатив». Инициативы были представлены тут же. В парке Победы, кроме свежепосеребренного памятника героям, было установлено несколько металлических пальм, покрашенных желтой краской. Фонтан, льющий воду на лопасти водяной мельницы, напоминал о круговороте воды в природе и имел, скорее всего, дореволюционное происхождение. Город был старый, с многовековым укладом, с живописными окрестностями. Обычно мы любовались этими окрестностями из окна автомобиля, а на рынок ездили за продуктами.

Я любил это место. Костел, собор, ресторан, загадочный магазин «Океан», где можно купить лучший велосипед из Европы. Главное – рынок.

Центром экспозиции являлся киоск женского белья, украшенный плакатами с девушками. Инстинктивно мужские маршруты по базару приводили к этому цветнику, каким бы старомодным и незатейливым он ни был. Выбор продаваемого белья отличался от представленного на картинках. Покупательницы тоже отличались от дам на постерах, хотя попадались и отрадные исключения. Местная красота была русой, горбоносой и длинноногой. Промежуточные формы встречались редко: либо тяжелая женственность сельских матрон, либо чудом сохранившаяся шляхетская худосочность.

Около киоска с женским бельем на милицейском стенде я и увидел фотографию Гарри, которую сам сделал лет двадцать назад.

Перепутать было невозможно. После смерти Гарри я перебирал альбомы и постоянно натыкался именно на этот снимок. Раскрасневшийся, с шальными глазами, взлохмаченный, Гарри был запечатлен после основательной пьянки. Транспарант был категоричен. «Они позорят наш район». Комментарий к фотке был также впечатляющим: «Спаивает население Поставского района, незаконно реализуя алкогольную продукцию». Над текстом красовалось имя: Буткус Альгирдас Петрович. Рядом с Гарри-Буткусом висели портреты его товарищей по несчастью. Жовнерук Ольга Вильгельмовна в 2011 году неоднократно доставлялась в медицинский вытрезвитель за нахождение в пьяном виде в общественном месте. Малькевич Ванда Болеславовна, как и Гарри, спаивала население Поставского района паленой водкой. Германович Михаил Витальевич участвовал в кухонных драках с женой и проходил по графе «кухонные боксеры». У Натальи Николаевны Адамович отобрали ребенка – она злоупотребляла спиртными напитками. Такая же участь постигла Светлану Геннадьевну Яхимович. Молодые девушки, славянские прелестницы.

Я снова бросил взгляд на своего давнего друга и направился искать жену. Я не стал ей ничего рассказывать.

– Что с тобой?

– Ничего. Обознался. – Я сообразил, что Илана Гарри почти не знала, а единственная их встреча закончилась ссорой.

Мы поехали назад, в центр города. На Красноармейской остановились у магазина «Рыбачим вместе» в здании городской бани. Зашли с сыном выбрать ему удочку. Инвентарь там был хороший, даже фирменный, за полцены в переводе на российскую валюту. Я выбрал два удилища – себе и сыну. Купил снасти для донки, Гришке подобрал поплавки и коробочку грузил. Мы вышли на улицу: жена с детьми остановилась возле бочки с квасом. Очередь из четырех человек. За это время я успею смотаться на рынок. Я сказал Илане, что забыл на рынке кепку, и пообещал вернуться через десять минут. В мгновение ока очутился у «позорящих район».

Фотографии были сняты, стенд опустел. Только рубрики в пустых окошках напоминали о многообразии несистемной «белорусской оппозиции». «Кухонные боксеры», «пьяные за рулем», «самогонщики». В администрации рынка объяснений я не получил.

8. Страусиная ферма

Она находится на трассе Вильнюс – Полоцк. Птицеферма, где разводят страусов, содержат вольеры с горными козлами и свиньями. Как ни крути, достопримечательность. Меня угораздило попасть туда в субботу, в день народного гулянья. Праздновали чью-то свадьбу. Автобус с гостями неловко припарковался у обочины, молодые вышли из недлинного черного лимузина. Жених и шафер в белых пиджаках, сквозь карманы которых просвечивали синие и красные пачки сигарет, невеста с прической, похожей на торт.

Пошел дождь. Радостная толпа принялась протискиваться в узкие двери деревянного ресторана «Соловьиная роща». Я устал пропускать девушек в помещение и, улучив момент, прорвался в ресторан.

– Вы тут всех страусов съедите, – волновался я.

Сам того не желая, я вписался в дружный свадебный коллектив. Практика внедрения в компании была мне не чужда, но этим опытом я давно не пользовался. Машинально рассказал за столом несколько анекдотов, соседями оказались две чудные девушки из Молодечно. Решил воспользоваться шансом, узнать, чем живет местная молодежь.

– Между первой и второй перерывчик небольшой.

– Я за рулем, красавицы.

– Что за отмазки? Мы обидимся.

Я поотказывался еще немного, потом пригубил полрюмки перцовой настойки.

– Скачки на страусах будут?

Девушек звали Яна и Татьяна. Обе в коротких черных платьях, рельефные, ногастые. У Яны – рыжий парик. У Татьяны – дреды. Невзирая на их обворожительность, я собирался в ближайшее время свалить до хаты.

– Поухаживайте за дамами, – наклонилась ко мне Яна. – Побудьте нашим кавалером. Очень вас прошу. Нам нужно, чтобы все видели, что мы сегодня не одни. – Она положила свою маленькую круглую ручку на мою.

– Еще не окольцованы, – проявил я чудеса наблюдательности. – На такой руке хорошо смотрелось бы.

– Шутите? У меня пальцы короткие и пухлые.

– Не прибедняйтесь, Яночка.

– Если вы настаиваете, я проработаю этот вопрос. Вы чем занимаетесь по жизни?

– Бизнес. Автомобили, – соврал я. – Невидимые автомобили.

– Что? Это как? – развеселились обе. – Похоже на «Мертвые души».

– Так и есть. Как вы начитанны. Если существуют невидимые миры, то в них должно быть налажено производство невидимых автомобилей.

Девушки переглянулись, не зная, как реагировать на мое сообщение.

– Можешь не интересничать, – решительно сказала Татьяна. – Ты нам и без этого понравился.

– Приятно оказаться в компании умных людей. Особенно девушек. В компании умных людей, знающих толк в жарком из страусов. Знаете, что они в случае опасности прячут в песок свою голову?

– Там насыпали специальную кучу песка, – хихикнула Яночка. – Может, потанцуем? – добавила она робко. – Не надо про машины. У меня брат разбился насмерть на автомобиле. Не хочу об этом вспоминать.

Мы вышли на середину зала, где под звуки Леди Гаги уже кружилось несколько аляповато одетых пар.

– Хорошая музыка, – сказал я вежливо и взял девушку за талию.

Яна оказалась невысокой, лоб на уровне моего подбородка. Машинально я поцеловал ее в этот лоб, почувствовав на губах вкус тонального крема.

– Не надо грустить о том, чего не вернешь, – добавил я на всякий случай.

– Я и сама так думаю, – романтически вздохнула она. – А музыка, на мой взгляд, отвратительная.

Вскоре мы вернулись к столику, я отодвинул стул, приглашая даму сесть. Она почему-то вспыхнула и чмокнула меня в щеку.

– Ну вы даете, – прокомментировала Татьяна. – Подметки горят. Если что, могу постоять на шухере.

Она не походила на сводницу и тем более на невзрачную подругу, которых красотки для контраста водят с собой. Рассудительная особа: хотя именно за такими дамами я не раз замечал склонность к авантюризму. Яна ничего не ответила, но еще сильнее покраснела. Я предложил выпить. Празднество перешло в стадию «горько». Народ принялся скандировать это слово с преувеличенным энтузиазмом: девушка с тортом на голове и парень с прозрачными карманами слиплись в поцелуе.

– Раз, два, три, четыре, пять, – отсчитывала свадьба нестройным хором.

– Наша невеста знает три способа минета, – заговорщицки прошептала Яночка, и девушки засмеялись. – Делится секретом с каждым встречным…

– Ну и что… Полезная вещь? – спросил я.

– Полная чушь. Лед, мед, сгущенка. Просто мерзко. Я поначалу думала, что речь о какой-то особой технике, а тут глупость какая. Взбитые сливки еще куда ни шло… Примитив, короче.

Женщины продолжали:

– Надо войти в ритм с сердцем мужчины, направить всю его энергию на себя. Почувствовать свою полную власть над ним. Забрать его себе, заглотить. Когда я такое делаю, я забираю их душу, – говорила Танечка, ярко улыбаясь. – И еще мне нравится, что они ничего подобного мне сделать не могут.

– Вы удобно устроились, – отозвался я, догадавшись, что часть разговора прослушал. – Про сгущенку она придумала сама или прочитала в прогрессивной прессе?

– Что она сама может придумать? – вздохнула Танечка. – Тридцать лет, а у самой психология старой девы. Вцепилась в первого встречного, а чтоб не ушел, балует его сексуальными штучками. Надоест ему через месяц вся эта сгущенка.

– И он вернется к нам! – подытожила Яночка. – Мы его, извращенца, вернем на землю.

Как мне хорошо с вами, – сказала Яна неожиданно. – Вы удивительно похожи на моего брата. Нет, не внешностью – разговором.

Мне захотелось уйти, и я решил сделать это по-английски. Обмениваться телефонами не имело смысла. Вообще ничего не имело смысла в этой ситуации. Я встал из-за стола и столкнулся с каким-то мужиком, видимо, стоявшим все это время у меня за спиной.

Гарри. Его я ни с кем бы не спутал. Самый настоящий Гарри, погибший в автомобильной катастрофе на трассе под Новосибирском восемнадцать лет назад. Матвей Самуилович Грауберман по кличке Гарри собственной персоной в форме официанта ресторана «Соловьиная роща» при страусиной ферме под городом Поставы. Он часто мне снился, опровергая факт своей гибели каждым словом и движением, но пробуждение возвращало все на свои места. Он погиб. Умер. Я был у него на могиле.

– Извините, – сказал он. – Сок будете?

Голос остался прежним.

– Время не скажешь? – спросил я невпопад. – Который час?

Гарри ткнул освободившейся рукой в циферблат моих часов.

– Время детское, – осклабился он. – Хорошие котлы. Английские?

И ушел со вторым графином в другой конец стола. Слово «котлы» тоже было из нашего с ним словаря. Когда-то во дворе дома беглый зек припер ножом в телефоне-автомате его отца, произнеся сакраментально-загадочное: «Снимай котлы, приладу чуешь?» Блатного жаргона мы не знали, но фразу сразу взяли на вооружение. Сомнений не было, это был Гарри. Официант в провинциальном ресторане союзной Республики Беларусь. После смерти он сделал головокружительную карьеру.

Гибель Граубермана стала для меня когда-то серьезной подлянкой, которой я никак от него не ожидал. Мы собирались жить до самых что ни на есть седин. «Другу детства, юности и старости» – так я подписал ему подарочный альбом с художественными фотографиями голых женщин, изданный в ГДР, когда мы встречались в Москве последний раз.

Шел 1994 год, боевые действия в Чечне только начались. Встретившись в Москве после пары лет жизни в разных частях света, о политике мы не говорили. Война присутствовала каким-то незримым фоном в жизни, люди бредили, фантазировали, играли в справедливость и принципы… Интересно, за кого был Грауберман? В круг его экономических интересов нефть не входила: я даже не знаю, чем он занимался последние годы перед смертью. В девяностом торговал шапками из енота-полоскуна, закупая их в универмагах столицы и перевозя самолетом на родину. За четыре года его горизонты должны были расшириться. Уголь? Лес? Автомобили? Кокаин? Гарри не считал нужным вводить меня в нюансы своего бизнеса. На семейном фронте дела его были подозрительно запутанны. Ушел от Ларисы – она попросила меня воздействовать на мужа (все-таки был свидетелем на свадьбе), но он отшутился. «Если бы ты знал, какая у меня малолетка! Рассказывает о сексуальных фантазиях детства. Я люблю девушек в очках». От приятелей я слышал, что он умудрился кого-то мимоходом изнасиловать, но от уголовной ответственности ушел. Гарри был сообразительный парень. С харизмой. Однако с кем бы я ни разговаривал после трагедии, ни от кого, кроме бедных его родителей, слов сожаления не услышал.

Я никого не осуждал: маленький город, перессорились, не поделили деньги и женщин. Обыкновенная история. Из Энска он тогда ехал с незнакомой дамой; ни она, ни ее ребенок не пострадали. Погиб только Гарри. От столкновения с «КамАЗом» его разорвало на части. Руки, ноги, голова… Я не стал вдаваться в подробности. «Чтобы ты успокоился, тебе нужно отрезать руку и ногу», – шутили мы когда-то о свойствах нашего нетрезвого темперамента. Гарри успокоился первым. За рулем в ту ночь был Овца (по другой версии, Игнатовича звали Интеллигентом) – ему не повезло тоже. Находился в розыске по какой-то нехорошей статье – и его тут же повязали. Темная, неприятная история. Тогда все истории были такими.

Пили мы в тот вечер «Чинзано». Продовольственные лавки были закрыты, но Гарри проявил смекалку, зашел купить мяса в ресторан гостиницы «Академическая» на Ленинском. Прошел на кухню, выбрал вырезку. Он чувствовал себя хозяином жизни, жаркое приготовил сам. Я и не знал о его кулинарных способностях. Во времена нашей совместной жизни мы питались консервами.

Гарри стал литовцем. Друг моего детства, юности, зрелости и старости стал литовцем, спаивающим беззащитный белорусский народ. Это в его стиле.

– Альгирдас Петрович, можно вас на секундочку? – Я подошел к Грауберману, несущему огромное страусиное яйцо на специальной подставке.

– А, это опять вы. Что вы говорите? Не понял.

Я осекся. На литовское прозвище Гарри не реагировал. Я почувствовал себя дураком и вернулся к Яночке.

– Встретил приятеля, – объяснил ей. – Не узнает. Обидно, конечно. Но насильно мил не будешь…

– Может, обознался, – посочувствовала она. – Мне мой Сережа тоже встречается повсюду. Голосует на дорогах. Я никогда не останавливаюсь.

Я поперхнулся. Значит, я не один. Значит, это повсеместно. Мои любимые покойники начали являться мне на здешних дорогах пару месяцев назад. Я считал это обманом зрения. Старался не думать, не замечать.

– Дай мне свой телефон, пожалуйста, – сказал я. – Мне надо будет поговорить с тобой. Сейчас не лучшее время для таких разговоров.

– Ты уходишь? – протянула она разочарованно. – А как же любовь?

Танечка дружелюбно хохотнула:

– Очаровал девушку и бежать? Никак от вас такого не ожидала. Вы отлично смотритесь вместе. Что за спешка? Ну что ж… Давайте тогда выпьем на посошок…

Я, с трудом скрывая раздражение, наполнил бокалы и почувствовал, что Яна зацепила большим пальцем ремень моих джинсов.

– Не уходи. Останься хотя бы на полчаса.

9. Легион

Снилось, что я стою у заброшенного костела на краю литвинской деревни. Вход на разрушенную колокольню открыт. Передо мной висит веревка от колокола, словно приглашая к благовесту. Я из любопытства прикасаюсь к этой веревке, но не успеваю за нее дернуть. Из-под земли, разрывая зеленый плодородный слой, медленно и неумолимо начинают расти каменные кресты. Тяжелые, неповоротливые, они появляются среди поля один за другим, словно жестокосердные воины, и замирают, поднявшись чуть выше человеческого роста. Я стою и смотрю на дорогу со стороны храма. Первый крест вырастает прямо у моих ног и смотрит мне в лицо, как неожиданный собеседник. В раскинувшейся по обе стороны каменной перекладине с выбитыми на ней неизвестными литерами я вижу раскрывающиеся объятья. Остальные распятия восходят произвольно. То здесь, то там. Хаотический беспорядок их возникновения кажется главной загадкой сна. Сделано все, чтобы я не мог предугадать их появления. Каменные полчища встают на горизонте, наступают на меня тевтонской свиньей, неумолимым ливонским строем.

Тени распятий намного опережали их физическое продвижение. Темные стрелы распространялись по желтизне поля со скоростью света, расправляли пшеницу, откидывая ее в разные стороны. Их щупальца доходили до некоей очевидной для них точки, спотыкались и с прежней скоростью втягивались назад, в то время как на месте их остановки появлялась новая каменная поросль. Некоторые из распятий, выйдя на свет божий, долго не могли определиться в сторонах света и недовольно крутились на одном месте, пока наконец не подыскивали себе наиболее приемлемое положение. Если с востока каменное войско шло более-менее сплоченным строем, то на западе поначалу возникали лишь редкие флуктуации. Гиганты возникали и оставались стоять на внушительных расстояниях друг от друга. Вскоре картина переменилась: они смогли организоваться в боевой клин на западе, оголив восток.

Распятия были подвижны. Они пользовались тем, что я не могу за ними уследить. Количество перекладин на них было произвольным: католические, православные, варварские. Иногда в поле возникало что-то похожее на лесенку, на каменный хребет исполинской рыбы. Иногда в поле вырастали каменные стрелы или просто столбы.

Шарахнуло сзади. Я почувствовал, что каменный гость встал у меня за плечом. Со страшным скрежетом рухнул крест, стоявший метрах в десяти справа: его выдавливал из земли другой, более мощный и жизнеспособный.

Они враждовали друг с другом. Боролись за право на существование, и борьба эта была беспощадна. Я был здесь лишь случайным персонажем, невольным свидетелем катаклизма.

Через несколько минут поле походило на ожившее богатое кладбище, на мрачный средневековый город, раскинувшийся на просторе всей земли, на Сорок Сороков. Я стоял неподвижно, но что-то упрямо манило меня ринуться в эту зловещую кущу, принять участие в игре и, может быть, взять управление ею на себя. Я отличался от каменных истуканов мягкостью и пластичностью плоти. Мог бежать, прыгать, танцевать. Оцепенение, охватившее меня на первых порах, прошло, я привык к своему мертвому окружению и хотел говорить с ним на равных. Они могли поднять меня на дыбы или, наоборот, растоптать. Теперь все зависело лишь от моей ловкости и выносливости.

Я мог бросить им вызов. Спутать их планы. Если все происходящее существовало для того, чтобы испугать меня, то я оставался в выигрыше, потому что не испугался. Если я был для них никем и ничем, то тем более имел шанс выжить. Я сделал шаг, и тут же разлапистый масонский крест поднялся на том месте, где я стоял секунду назад. Я двинулся дальше и, подпрыгнув, схватился за перекладины креста, появившегося предо мной первым. Поле зашумело, недовольно заворочалось, крест, на котором я повис, пошел назад, под землю, словно я начал вдавливать его своим телом. Удержаться на нем мне не удалось, я потерял равновесие и упал. Тут же новое распятие со свистом зацепило меня на свои крылья и потащило вверх. Я соскользнул. Встал рядом, покровительственно похлопав его по плечу. Недолго думая, обнял, словно приглашая на медленный танец, почувствовав, что тектонические движения замедляют ход. Рост нового ландшафта закончен, строительство завершено. Я стоял в обнимку с теплым от подземного жара корявым распятием, валясь с ног от усталости. Я был удивлен, что обладаю такой отчаянной волей к жизни.

Чей-то добрый насмешливый голос звучал в вышине:

– Проснитесь, пан! Здесь не место для отдыха! Пан так любит девушек, что даже уснул! И они полюбят вас, обязательно полюбят. Или уже полюбили? Вставайте, признавайтесь!

10. Гервяты

Я открыл глаза и поднялся с белой скамейки, на которой, похоже, провел ночь. Я находился в саду, уставленном скульптурами и деревьями. Выкрашенный розовой известкой костел невероятных размеров возвышался за спиной. Костел был похож на таинственный замок из сказок братьев Гримм или Шарля Перро. Тут могли обитать людоеды, золушки, рыцари Круглого стола. Во всем виделось что-то чрезмерно светское. Фигуры апостолов, выполненные в античной манере, недавно выбелены. Газоны ухожены, вечнозеленые туи подстрижены.

На лужайке работали двое мужчин. Один – с бензиновой газонокосилкой, другой, более пожилой и солидный, – с обыкновенной метлой.

– Пан любит польских девушек, – повторил старший. – Как спалось?

Мне хватило ума улыбнуться. Мужики внушали мне доверие, хотя в жизни с католиками я общался мало.

– Со всеми бывает, – сказал я дружелюбно, начиная рассматривать скульптурную группу перед входом, переходя от одного памятника к другому. – Извините, если помешал. Давно хотел навестить ваши места. Дзенькую бардзо за понимание.

Дворники одобрительно кивнули моей жалкой мове, пожелали интересного времяпрепровождения.

– К нам многие приезжают…

Я подошел к лепному бородачу в римской тоге, присел на корточки, чтобы прочитать его имя. S. Simon. Святой Симон. Семен? Саймон? Пантеон польских святых был мне неизвестен. Мы чудовищно спесивы по отношению к иноверцам и до сих пор не можем принять раскольников всерьез. S. Jacobus, S. Andreas, S. Taddaeus, S. Bartholomeus… Почему все они на одно лицо? Типовой проект?

Мое внимание привлекли постройки во внутреннем дворике перед храмом. Большой деревянный крест с врезанным между перекладинами языческим солнцем, похожим на штурвал корабля. Другой крест, кованый, с характерными литовскими змейками, исходящими из центра во все стороны. Он размещался на остроконечной башенке, установленной на столбе с барельефом Девы Марии, держащей на руках младенца. Она напоминала Родину-Мать. Я вошел в костел. Помещение оставалось в полурабочем состоянии, здесь шел ремонт. У входа валялись рулоны плотного целлофана, перепачканные известкой. Ряды длинных деревянных скамей в храме кое-где прикрыты газетами и кусками рубероида, покрашены коричневой краской на манер школьных парт. Алтарь небогатый: башенки, пики, реалистические гипсовые распятия на бархатном фоне, застывшая бутафорская кровь, вытекшая из ран Спасителя… ангелы с твердыми крыльями… несколько картин маслом, изображающих коронацию Девы на небесах. Стрелки часов на стене приближались к полудню.

Я подошел к столику с церковно-приходскими книгами, безучастно полистал тетрадные страницы в клетку с перечислением заказанных молебнов за «змарлых» Янов, Тадеушей, Катарин, Марысь… Латиница по-соседски мешалась с кириллицей, из многозвучия польских, литовских и русинских имен слагалось имя единого народа. Альгирдаса Буткуса среди них не было. Он на ферме, достает яйца из-под страусов.

В костел вошел крепкий старик, разбудивший меня сегодня. В зеленой робе, коротких спортивных брюках и обрезанных по щиколотку резиновых сапогах на босу ногу.

– В раю тоже необходима перепись населения, – сказал он шутливо. – Интересуетесь? – Он чихнул, прикрывшись рукавом. – Сведенборг утверждает, что там такие же дома, только много красивее. В домах покои, гостиные, спальни. Во дворах сделаны клумбы, цветут сады, зеленеют лужайки. Все как здесь. Только лучше. И города там повторяют земные постройки. Лучшие районы этих городов на холмах. Там проживают духовно развитые личности. Более темные люди обитают в низинах. Вы в курсе?

– Нет. Как-то не задумывался…

– Зря. Свидетельств множество. Блейка, скажем, посещали и Вольтер, и Сократ, и Эдвард Первый, и царь Ирод. Мир и рай – это единое целое. Одно перетекает в другое. Я это давно понял. И смерти теперь не боюсь, и Страшного суда… «Поскольку все сущее существует, и ни вдох, ни улыбка, ни слеза, ни единый волос, ни единая песчинка не могут исчезнуть…» Небесный Иерусалим повсюду. Вы должны обладать «четырехкратным зрением», чтобы увидеть это. Или вы видите? Видите или нет?

– Видел. Вчера. На одной птицеферме.

Он пропустил мою ремарку мимо ушей и продолжил цитирование:

– «И ангел явился в сиянии крыл и лучиком света гробы отворил!» Понимаете, как все просто? Восьмой день творенья наступит сразу после победы над Сатаной. И тогда мы будем любить и славить. Помните картину Брейгеля «Страна лентяев»? Вы были сегодня похожи на одного из ее героев… Так безмятежно спали… Веровать, как сказал один праведник, это все равно что держаться за конец уходящей в небо веревки. Иногда кто-то дергает веревку со стороны небес, заставляя нас задуматься…

Старик показался мне подвыпившим, но вещи, о которых он говорил, были любопытны.

– А вы готовы к Страшному суду? – насторожился я. – Это когда? Через год? Или болтают? – Я видел какие-то мимолетные сюжеты по телевизору на эту тему, натыкался на ссылки в Интернете, но никогда не удосуживался войти в курс дела.

– Болтают. Страшного суда нет, молодой человек. Вернее, он идет вечно и непрерывно, это постоянное испытание, а не экзамен в конце семестра. Мы и сейчас на Страшном суде. Встать, суд идет!

Он хлопнул себя по бокам, словно пингвин, и, пританцовывая, прошел в глубь зала. Я почувствовал, что проповедь закончена, и подумал, что мне не мешало бы оказаться дома. Сон с каменными изваяниями до сих пор тревожил меня больше. Я не помнил ничего с того момента, как встретил Гарри. Черт, а где моя машина? Я похлопал себя по карманам: ключи были на месте. Мобильник, кошелек, сигареты…

Однако занятный старик своей лекции еще не закончил. Акустика в храме была удивительно хороша, несмотря на ремонт. Дед залез на деревянную кафедру, обращенную почему-то в сторону алтаря, и продолжил свою речь, повернувшись ко мне спиной.

– Можно ли увидеть Бога, находясь в раю? – воскликнул он. – Рай не может состоять из обыкновенной почвы, огня, воздуха и воды. Он должен быть лучше Земли, он состоит из некоторой иной субстанции. Альберт Великий назвал ее quinta essentia – «пятое вещество». Все ли могут входить в соприкосновение с этим материалом или только христиане? Может ли квинтэссенция допустить в рай души язычников и еретиков? Встречается ли это вещество на нашей планете? Где залегает?

– Так Бога можно увидеть или нет? – спросил я, удивившись громкости своего голоса.

– Вряд ли, – шутливо отозвался старик. – В послании апостола Павла к Тимофею говорится вполне конкретно. Бог обитает в «неприступном свете, Которого никто из человеков не видел и увидеть не может». В религии, как и в жизни, есть выразимое и невыразимое. В православии, а вы, я вижу, интуитивно относите себя к этой конфессии, различие между Божественной Сущностью и той частью Бога, которую можно почувствовать и познать, является главной темой. Западное христианство теоремы Гроссетеста не восприняло. Мы видим Бога только лишь в свете его славы.

– А почему вы стоите ко мне спиной? – поинтересовался я у служителя. – Мне кажется, что таким образом не очень удобно общаться.

Дедок засмеялся несколько нездоровым смехом:

– А я вижу вас в отражениях Его славы!

Я вышел на улицу, позвонил жене. Спокойным голосом объяснил, что со мной случилось. Разговаривая, сделал круг вокруг храма, разглядывая деревянные распятия, завезенные сюда братскими литовцами, несколько гранитных надгробий ксендзов.

В Нарочь из поселка Гервяты Гродненской области возвращался на рейсовом автобусе. Примерно сто километров, полтора часа. Мелькали леса, вёски и городки, реки и озера. В радиоприемнике у водителя звучало нечто этнографическое:

«На Беларусі Бог жыве» —

Так кажа мой просты народ.

Тую праўду сцвярджае раса у траве

І адвечны зор карагод.

Я понимал далеко не все, хотя догадывался, что слова могли бы стать местным гимном. «“На Беларуси Бог живет”» – так скажет мой простой народ». Идея эксклюзивной простоты белорусов меня давно достала. Никаких тебе размышлений, никакой риторики про Град Божий и Небесный Иерусалим. Все понятно. Господа увидят до Страшного суда не только Христос и Дева Мария, а каждый, кто захочет. Потому что он живет здесь, среди нас. На территории, назвавшей себя когда-то Великим княжеством Литовским и возросшей от Буга до Черного моря. Со всеми крестовыми походами, татарскими набегами, переходами из рук поляков к кацапам – и вот, наконец, обретшей независимость благодаря пьяному самодурству Ельцина, Кравчука и Шушкевича. Если Бог живет не в абстрактных высших сферах рая, а на этом благословенном клочке земли, то, может, он все так и устроил? Может, Беларусь и является тем самым раем, о котором так много рассуждали схоласты, саддукеи и аскеты? «Саагаст сошел с небес на Полесье», «Христос приземлился в Гродно». «На Беларуси Бог живет». Боже, скажи для начала, где я оставил свою машину?

Кунсткамера I

КЛЮЧ И КАСТЕТ

Уходя на работу, Серафима всегда надевала перчатку – дедовскую крагу с желтым отливом, ушитую на дамский манер. Вторая перчатка была утеряна во время войны. Фронтовая легенда вяло поддерживалась, но правую перчатку сохранили скорее из общей неряшливости, чем из воспоминаний о дедушке.

Когда Тамара Степановна сообщила о болезни коровы, Серафима чистила мотоцикл. Каждое ее утро начиналось не с водных процедур, а с полировки сверкающих никелированных крыльев «Харлея», приобретенного когда-то за тридцать пять тысяч условных единиц. Мотоцикл был главным достоянием семьи. Стоил дороже дома и приусадебного участка. Серафима занималась им лично, отчима до техники не допускала. Она и замуж не вышла из-за «Харлея». Мотоцикл надежнее любого мужика.

– У Зорьки вымя отекло, – сказала Тамара Степановна трагическим голосом. – И глаза остекленели.

Валера шоферил на «Газели», Тамара Степановна сидела дома. Раньше она работала фельдшером в Сморгони, но теперь вышла на инвалидность. Лет семь назад Тамара попала под «КамАЗ», который раздробил ей тазобедренный сустав и правое бедро. Мужики решили поначалу, что ее пришибли, и хотели свезти в канаву. На их беду, оказались свидетели. Нарушителей посадили, Тамару реанимировали. Теперь ее главным промыслом стала корова. Летом дачники каждый день заходили за молоком и творогом. К осени надои спадали, но жить было можно. Серафима прирабатывала инструктором в байкерском клубе. С матерью и Валеркой держалась на дружеской ноге, но независимо. Казалось, она состоит в тайной секте и бездумно выполняет ее устав. На своем «Харламове» почти не каталась. Раз-два в месяц на какой-нибудь слет. Последний раз была в Киеве, на гонках Crazy Hohols Racers. Наград не привезла, но вернулась довольная.

– Вымя массажировала? – спросила Серафима мать, но та только махнула рукой. С коровой случилось что-то неладное.

До города, даже на хорошей скорости, было часа полтора. Девушка приближалась к Минску спокойно и нахраписто. Она знала, что привлекает внимание. На это и рассчитывала, профессионально выпячивая попку перед иномарками. Свои русалочьи волосы убрала в конский хвост, повязала косынку. Остальное – униформа, черная кожа да блестящие клепки. Разве что желтая перчатка на правой руке не в тему. Мужчины провожали мотоцикл завистливыми взглядами: зрелище яркое, но сиюминутное.

В Илье Фима заправилась на знакомой бензоколонке. Китаец, торгующий журналами для автолюбителей, заговорщицки ей подмигнул. Журналов не предлагал – все равно не купит. На прощание подарил гонщице бутылку «Боржоми».

– Приезжайте еще. У нас лучший бензин, лучший «Боржоми»!

С Долгиновского тракта Серафима свернула на Орловскую, доехала до проспекта Победителей. Город приподнял стены, расправил рекламные щиты. Серафима направлялась в центр. Ее не интересовало, разрешено ли там мотоциклетное движение. С сотрудниками автоинспекции она предпочитала не общаться. В отличие от провинциальных скептиков город Серафима любила. Ей нравился его стремительный рост, величественность полупустых улиц, добрососедство капитализма с социалистическою предприимчивостью.

В столице Фима никогда не парковалась. Не было причины. За шмотками на «Харлее» не ездят. Ей нравилось катать ребятишек. Один раз пригласила девушку, которую видела до того по телевизору. Нахальную, смелую, богатую. Дочь крупного промышленника. Они разговорились. Поначалу Серафиме было интересно. Когда наскучило, она выскочила с пассажиркой на Логойский тракт, набрала запредельную скорость. Километров через сорок притормозила, оставив девушку на обочине. Поймает мотор, рассудила она.

Пацанов катать было приятнее. У Фимы было на примете несколько дворов, где ее принимали с особенными почестями. Подростки составляли на бумаге очередь, несмотря на необязательность ее появлений. Бросали жребий, ревновали и ссорились. Мальчишки попадались забавные, безбашенные. Один начал лапать ее за грудь, когда она лавировала между грузовиками и фурами. Ей понравилось. Она довезла его до родительского дома. Улыбаясь, схватила обеими руками за шею. Поцеловала, оставив вокруг рта бедняги фиолетовый обод помады.

На день Петра и Павла у нее были другие планы. Пришлось поколесить по городу еще часа полтора в ожидании вечерних пробок. Часам к семи центр должен был охватить безысходный ступор. Серафима с удовлетворением наблюдала за неизбежным уплотнением, слушала нервные гудки, улыбаясь мрачным лицам водителей. Бензиновые выхлопы мешались с осенней сыростью. Серафима миролюбиво продвигалась по проспекту Независимости, разглядывая владельцев автотранспорта. Пристроилась за свежим «мерсом» черного цвета. В салоне на заднем сиденье лежал длинный серый зонт, чем-то напоминающий убитого аиста, несколько пакетов из супермаркета. Серафима проследовала за автомобилем, рассматривая напряженные лица мужчин, водителя и его шефа. Оба молчали. Босс подбрасывал на руке белую пачку сигарет, но не курил. Около кинотеатра Фима потянулась к боковой мотоциклетной сумке, сунула туда руку и молниеносно хлопнула кастетом по заднему пассажирскому стеклу. Кастет оставался висеть у нее на пальцах в желтой фронтовой перчатке, когда она зацепила шикарную на вид борсетку пассажира и уверенно крутанула газ.

Серафима начала набирать скорость, проскакивая сквозь трафик, подобно слаломисту на горном спуске. Насмехаясь. Не оборачиваясь. Виляя жопой. Напевая эстрадные мелодии без слов. Светофор перед дворцом Лукашенко заставил ее на полминуты замешкаться. Гаишники в ярко-желтых жилетах рассматривали, как насупленно она потрескивает двигателем на перекрестке в ожидании зеленого сигнала. Обсуждали и приценивались. Вскоре она пронеслась по мосту над тускнеющей рекою, промелькнула мимо какой-то грандиозной стройки, усеянной журавлями подъемных кранов, и беспрепятственно выскочила на полупустую трассу.

По деревне шла пьяная Зинка-молдаванка, уборщица из продовольственного. Серафима поравнялась с нею, заглушила мотор, поздоровалась. Сидеть полдня в скрюченном положении она устала. Откинулась в седле, встала и пошла пешком, ведя мотоцикл между ногами.

– Чоппер? – поинтересовалась Зина моделью байка. Идти ей было трудно, и уборщица попыталась облокотиться о спутницу – плохая идея.

– Откуда ты знаешь такие слова? – удивилась Фима. – Осторожнее, он весит полтонны.

Девушки шли по краю канавы, их ноги цеплялись за бурьян и вросшие в землю бетонные плиты. До дома было рукой подать, но Серафима не торопилась.

– Один мужик решил сделать подарок зубному врачу, – сказала Зинка и расхохоталась. Это могло быть как началом анекдота, так и завершенным сообщением.

Однако она продолжила:

– Время было бедное. Не такое, как сейчас. – В последней фразе чувствовалась особенная горечь, и Фима подумала, что от молдаванки она сегодня просто так не отвяжется. – Время было бедное, – повторила Зинка. – Вот он и решил отблагодарить врача не деньгами, а говядиной. – Она хихикнула вновь.

– Как это?

– А вот так. Говядиной. – Зинка показала жестом большой кусок мяса в руках. – Он работал на скотобойне…

– Благородный поступок, – согласилась Серафима.

– Хер с ним, с поступком, – опять заржала уборщица. – Он завернул его в газету, положил в сумку и пришел на прием. А там очередь. Иногда подождать приходится, понимаешь?

Фима кивнула. Вести «Харламова» было тяжело, но они уже подошли к калитке.

– Очередь. Все боятся. Ты была когда-нибудь у зубного врача?

Зинка задумалась, помолчала.

– Врач ему зуб вырвал, и мужик про мясо-то и позабыл! Вот как бывает! – вскрикнула она. – А там очередь. Ну, разве не смешно?

– Нет, Зина, не смешно, – сказала Серафима серьезно.

– Очень смешно! – возразила Зинка. – Очень!

– Нет.

– Ну как не смешно, когда там очередь, всем страшно, а он выходит весь окровавленный из-за этого мяса. Оно через газету протекло.

Серафима поняла смысл истории, улыбнулась.

– Это мне мой отец рассказал, – всхлипнула молдаванка. – Ты богатая? Помоги мне вылететь в Кишинев. Он сегодня умер. Узнай хотя бы, когда следующий рейс.

Фима вздрогнула, сообразив наконец, что происходит. Достала мобильник, позвонила, но автоответчик поставил ее на очередь к оператору. Девушки стояли на деревенской улице, еле освещаемой редкими фонарями, слушая Поля Мориа в телефонной трубке. Прошло минут десять, но справочное не давало о себе знать. Одна мелодия сменяла другую, не предвещая какого-либо положительного разрешения.

– Я все равно сегодня уеду. На поезде, на автобусе… Можешь занять мне денег? Я верну, ты же меня знаешь.

Серафима обреченно похлопала себя по карманам, денег у нее не было. Открыла мотоциклетную сумку, достала украденную борсетку, заглянула внутрь. Удивленно ойкнула, заторопилась домой.

– Ты прости меня, Зина! Я очень тебе соболезную. Но у меня сейчас нет денег. И у Валеры нет, и у мамы. Извини меня. Я уйду сейчас. Я должна.

Она слезла с «Харлея», из последних сил толкая его к железным воротам. Уже совсем стемнело.

Как только она вошла на двор, почуяла недоброе. В темноте все казалось прежним, но по ощущению что-то случилось. Поставила мотоцикл на место, укрыла его чехлом. Вошла в дом.

– Ма-ам, ты где? Вале-ера!

Вспомнила, что мать к этому моменту должна доить корову, почти бегом направилась в хлев. На огородной тропинке валялось всякое барахло. Валеркина фуфайка, шарф.

По пути ей встретился взъерошенный отчим. Определенно здесь что-то произошло.

– А-а, – протянул он. – Явилась. Иди, погляди, что тут у нас. Картина Репина «Дурные на разминке».

Серафима подошла к открытым дверям сарая. Прямо у входа на пластиковом ящике сидела Тамара Степановна, обхватив голову руками. Услыхав шаги дочери, встрепенулась.

– Шайтан, – пробормотала она, взглядом показывая на дойную корову по кличке Зорька. – Уже третий час как не сдвинется с места.

Хлев полыхал гостеприимным светом, горел золотом устланный соломой дощатый пол. Клубы пыли старались приобрести осмысленные художественные формы. Зорька стояла в стойле, если так можно выразиться, на коленях. Подогнув передние ноги, она упиралась грудью в пол и молитвенным немигающим взглядом смотрела в залапанную брусчатую стену перед собой. Лохматые темные уши были неподвижны, словно рога. Красивые карие глаза ничего не выражали. Ведро с водой, поставленное у ее морды, оставалось нетронутым. Из-за нелепости положения костлявый крестец коровы поднялся еще выше, выпячивая, словно диковинный плод, набухшее недоеное вымя, едва прикрытое черной кисточкой хвоста. Пятнистый теленок с белым треугольником на лбу испуганно поглядывал из-за своей загородки в левом краю хлева. Другая телка, названная Молодухой, стояла на привязи и переминалась с ноги на ногу. Тамара сняла очки, потерла их о рукав мужской фланелевой рубахи.

– Я и подойти к ней боюсь, – сказала она. – Валера пытался ее поднять, но без толку. Напасть какая-то. И позвонить некуда. У тебя мобильник с собой?

Серафима шумно расстегнула замок кожанки, протянула телефон матери. Стояла и смотрела на все. Дедушкина крага – в одной руке, столичная борсетка – в другой.

– Это справочное аэропорта, – сказала Тамара без удивления. – Дурные на разминке.

Чувствовалось, что она вот-вот заплачет.

Серафима ни о чем не думала, когда достала из украденной сумочки большой бронзовый ключ с узорчатым гербом на основе. Старый, явно недекоративного происхождения, он напоминал о пиратских кладах и тайне черепахи Тортиллы. К дужке был прикреплен ремешок из сыромятной кожи, достаточно длинный, чтобы носить ключ на груди. Фима подошла к корове и накинула ей ключ на шею, даже не задев рогов с острыми черными окончаниями. Зорька удовлетворенно вздохнула и поднялась, словно ждала этого весь вечер.

– Мне Зинка анекдот рассказала, – сказала Фима деловым тоном. – Ну, такая чушь… Ты бы телку подоила, сейчас за молоком придут.

Корова доверчиво глядела в лица женщин, ключ на ее шее медленно раскачивался, пока не принял отвесное положение и замер над мутной лужей, излучая в сырой полутьме стойла все еще робкое, нездешнее свечение.


ИХТИАНДР

Андрей раздвинул заросли осоки локтями. Прикасаться к непослушной колючей траве не хотелось. В штормовке было жарко, но ему было легче терпеть жару, чем прикосновения растений и укусы комаров. Лодка лежала на прежнем месте. Засыпанная прошлогодними листьями на треть, она поднималась жестяным килем из травы: встреча со старой подругой оказалась тиха и радостна.

– Здравствуй, лодка, – сказал Андрей и погладил ее лоснящийся бок, ошлифованный волной и временем. Гладкий, как пасхальное яйцо. Встречи с любимыми предметами иногда более глубоки и эмоциональны, чем общение с людьми.

Сквозь кусты протиснулся Авдеев. Неясно, как тяжелая одышка могла сосуществовать с идеальной безмятежностью его лица. Он бросил взгляд на лодку и сказал с сожалением:

– На замке. У тебя ключ есть?

Андрей рассеянно кивнул, не желая расставаться с сокровенными мыслями. Счастливая меланхолия накатывала на него редко. Он неторопливо притянул к себе проржавевшую цепочку с номерным замком, с улыбкой набрал «0911». Колесики с цифрами плохо слушались, проскакивая под большим пальцем или вообще застревая от долгого простоя. Наконец лодка была освобождена. Цепочка скользнула змейкой в траву и затаилась.

Андрей вернулся к автомобилю, вытащил из открытого багажника острогу, изготовленную из лыжных палок и мотоциклетных спиц. Легкая двухметровая конструкция после сборки походила на трезубец Нептуна или вилы с выставленными наружу зубьями. Добротное оружие, хоть сейчас на войну.

Авдеев взял целлофановый пакет с водолазными масками и зажатым между ними нарезным батоном. Сунул под мышку пластиковую бутылку с водой, похлопал по карманам, чтобы не забыть сигареты. Он нащупал в наколенном кармане-клапане запасную пачку и поместил ее в более защищенное от воды место: положил себе на макушку и прижал кепкой.

– Леша, – услышал он за спиной проникновенный голос Андрея. – Леша, скажи мне, пожалуйста, почему меня комары кусают, а тебя – нет?

Было в этом голосе что-то угрожающее. Сзади стоял человек со страшным орудием подводного лова. Авдеев решил отшутиться:

– Я водку пью, Андрей. Они меня стороной обходят. Боятся потравиться. Понимаешь?

– Нет, Леша, не понимаю. Все сложнее. Я тоже иногда пью водку. Но они кусают меня от этого еще сильнее. Я бы сказал, что запах алкоголя их привлекает. И комаров, и мух, и оводов. Пьяный пот для них что валерьянка для кошки.

– Значит, у меня невкусная кровь. Отрицательный резус-фактор.

– Отрицательный? – вздрогнул Андрей. – А может быть, у тебя СПИД? Может быть, ты ВИЧ‑инфицированный?

Авдеев положил на плечо пустой холщовый мешок из-под сахара. Захлопнул багажник и пошел вслед за Андреем по вновь образовавшейся тропе. Андрей нес весла на одном плече, острогу – на другом. Авдеев тащил вспомогательные снасти. На его голом торсе с небольшим пивным животом высвечивался незагорелый отпечаток от майки-безрукавки. На груди покачивался серебряный крестик на светлом, выцветшем от долгой носки шнурке.

Мужики без труда перевернули лодку, слаженно столкнули ее в воду. Погрузились. Авдеев положил на нос моток веревки, громыхнув несколькими кирпичами, служившими якорем, сел за весла. Андрей расположился на корме. Солнце поднялось высоко, почти до зенита. Вода, скорее всего, уже прогрелась. Несколько дождливых дней, случившихся накануне, ушли в прошлое.

Они легко скользили по пустой озерной глади в направлении острова. Молчали. Улыбались. То ли друг другу, то ли своим мыслям. Метрах в двухстах от заросшего кустарником мыса, смотрящего в сторону Скемы, остановились и бросили якорь.

– Ну, я пошел, – сказал Андрей, надевая маску.

Протянул Авдееву батон. Сел на задний бортик с острогой в руках, по-аквалангистски перекувыркнулся и с немногочисленными брызгами ушел под воду. На уме вертелась песенка, услышанная недавно по радио: «Уходи, дверь закрой. У меня теперь другой».

На глубине песня зазвучала еще громче. Андрей погружался, спускаясь по якорной веревке, мысленно подпевая девичьему голосу. Увидев дно, поплыл. Постепенно, по касательной. На дне покачивались илистые заросли сапропеля, темно-зеленого, с редкими бурыми пятнами. Марсианское зрелище. Андрей шел параллельно этому клубящемуся лесу, присматриваясь к малейшим его всплескам и движениям. Солнечные лучи падали сверху соломенным снопом, глубинные толщи распределялись слоями – и по степени освещенности, и по температуре воды. К дворовому шлягеру добавился стук в ушах, вскоре перешедший в тупую боль, которую нужно было проглотить или к ней привыкнуть. Он сделал несколько характерных упражнений, поднял голову, надеясь увидеть днище лодки. Ее в пределах видимости не оказалось. Заметив волнообразное движение в зарослях, ударил туда острогой. Один, два раза. На остриях повисло три извивающихся угря, небольших, меньше метра в длину. Победно подняв острогу над головой, пошел наверх; воздуха в легких почти не оставалось.

Авдеева увидел неподалеку: тот разомлел на солнышке, курил, попыхивая желтым, как и его усища, дымом. Андрей подплыл к нему, невысоко приподнимая свой многозубец над поверхностью. Угри змеились, хлестали хвостами по его лицу. В их шевелении было что-то античное.

– Леша, прими товар, – сказал Андрей и, пока Авдеев снимал рыбу с зубьев и складывал в мешок, отдышался.

– Хорошее начало, – сказал Авдеев. – Как комары? Не мешают?

Андрей погрузился опять. На этот раз поплыл сразу на прежнее место. Он был уверен, что нашел счастливую поляну. Второй заход принес монструозную тварь, длиной около двух метров. Авдеев умудрился насадить ее сразу на три зуба остроги. Отличный удар. Он чувствовал, что входит во вкус: вынырнув, поднес гигантскую вилку к лицу и поцеловал царь-угря в плоский и склизкий лоб.

– Попался, хозяин. Долгожитель. Как вас зовут, ваше сиятельство? Карл? Фердинанд? Петр?

– Это самка, – разочаровал его Авдеев. – Видишь, какая голова? Значит, самка. Царица морей.

– Тебе бы в зоопарке работать.

– В аквариуме, – поправил Леша. – Рыбы в аквариумах живут.

Они сложили гиганта вдвое, засунули в мешок, который тут же сделался наполненным и живым.

– Не устал? А то могу заменить.

– Спасибо. Мне нравится. Ихтиандр возвращается в родную стихию.

Прилипчивая песенка не отставала. Оказалось, Андрей помнит чуть ли не весь ее текст:

Натерпелась, наждалась. Я любовью обожглась. И теперь я наконец-то будто снова родилась…

Красивые слова, жизненные. Он задумался о далекой школьной юности, первой любви, выпускном вечере.

Следующий удар пришелся в голову примерно такой же крупной особи. Угорь оказался сильнее, чем предполагалось. Когда Андрей притянул его к себе, чтобы как следует вздеть на острогу, угорь мощно вильнул телом и сорвался со спицы. Андрей шуганул своим орудием ему вдогонку несколько раз. Не попал. Он уже готовился к всплытию, когда из зарослей отчетливо показалось змеиное кольцо другого чудища. Чудище выросло из мха, вздулось – и огромной хищной петлей потянулось к шее аквалангиста. Замашки плотоядных змей: анаконд и питонов. У страха глаза велики, но Андрею показалось, что угорь составлял сантиметров пятьдесят в диаметре, чего в природе не встречается. О его длине приходилось лишь догадываться.

Расставаться с такой добычей не хотелось. Андрей всплыл, схватился за борт лодки, начал быстро дышать носом, чтобы как можно скорее наполнить легкие кислородом.

– Пусто? – равнодушно спросил Авдеев.

Андрей не ответил, лишь приложил палец к губам для обозначения важности момента.

– Отдохни. Всех не поймаешь. Давай я занырну. Разомлел я здесь на солнце. Что с тобой?

Неожиданно лодку ударило так, что Авдееву с трудом удалось сохранить равновесие. Бесконечным серебристым потоком по поверхности озера шел косяк уклеек. Рыбки мелькали в глазах, не отклоняясь от своего маршрута ни на йоту. Веселенькие, юркие. То ли память предков их вела, то ли характер подводных течений. Лодка плавно покачивалась в быстро движущейся рыбьей массе. Авдеев тяжело дышал, зачарованно глядя им вслед.

– Щекотно, – сказал Андрей. – Якорь на месте?

– Далеко они нас не утащат, – отозвался Леша. – Ты когда-нибудь видел такое? Всеобщая мобилизация! Куда они? Почему так спешно?

Андрей вдохнул поглубже и пошел на погружение. Рыбки ударялись по щекам, бились в маску, приятно щекотали тело, но плаванию не мешали. Вскоре стая осталась наверху, полупрозрачно заслоняя солнце калейдоскопическими тенями. «Мне не нужен больше твой номер в книжке записной».

Он внимательно оглядывал дно водоема, пытаясь узнать место, где только что видел угря-гиганта. Книга рекордов Гиннесса, сто процентов. Может, это сом? О существовании столь больших угрей Андрей не слышал. Если есть гигантские сомы или там щуки, значит, и угри могут быть очень большими. Некоторые считают, что динозавры еще не вымерли, а сохранились в таких вот озерах, имеющих выход к морю. У плезиозавра, судя по картинкам, такая же шея. Длинная, змееподобная. Недаром многих морских чудищ ошибочно зовут змеями: и спрутов, и осьминогов, даже крокодилов…

Ил, устилавший дно Нарочи, оставался кладбищенски спокоен. Андрей был уверен, что монстр где-то рядом, но старческая мудрость подсказывает ему затаиться. «Надо найти какую-нибудь расщелину, пещеру, – думал охотник. – Такая большая рыба должна жить в собственном гнезде. У нее должна быть штаб-квартира, может быть, даже дворец. Как в сказках. Был же раньше дворец на Мядельском озере. Был, да ушел под воду. Вместе со всеми его крестоносцами и правителем их Гедимином».

Увидев шевеление справа, Андрей молниеносно ударил острогой в ту сторону и зацепил еще одного угря среднего размера. Ударил опять. Теперь уже наугад. Попался еще один. Удивительное место. Рыбное. Счастливая поляна. Надо отметить ее как-нибудь. Андрей решил временно привязать к якорю спасательный оранжевый жилет Авдеева, чтобы обозначить место.

– Еще два? Нормалек. – Леха заскучал уже основательно. – Андрюша, не могу я здесь больше сидеть. Хочу в воду.

– Хорошо. Скоро поменяемся.

Андрей нырнул опять, поплыл в прежнем направлении. Почувствовал, что устал. Не отдавать же Авдееву такую добычу! Ему мерещился морской змей с короной на голове, песенка медленно точила его душу: «Но подружка мне призналась, что тайком с тобой встречалась. По щеке бежит слеза. Я скажу тебе в глаза».

Вскоре ему пришлось забыть и песенку, и змея, и мечты детства. В поисках чудо-рыбы Андрей опустился совсем глубоко и шел в нескольких сантиметрах от дна, надеясь на свою реакцию и легкость остроги. Угриные всполохи виднелись то здесь, то там, но он больше не обращал на них внимания. Мелочь, успеется. Прямо по ходу он заметил шарообразный предмет, похожий на пушечное ядро, но в несколько раз превышающий его в диаметре. Что-то подсказывало, что камень как-то должен быть связан с властителем этих вод. Он приблизился к нему, прикоснулся острогой, стараясь не затупить ее о твердую породу. Валун напоминал часть фасада провинциального Дома культуры – такие огромные шары украшали здания, построенные в советские времена, красовались на парапетах у парадных лестниц. Поверхность оказалась металлической на ощупь, пористой, напоминающей коксующийся уголь. Андрей положил острогу рядом с камнем, обхватил его двумя руками, стараясь ободрать склизкий растительный налет с его боков и верхушки. Илистая дрянь отходила на удивление легко, словно наросла совсем недавно. Очистил шар, решив, что тот, видимо, создан природой или людьми из метеоритного железа. На левом его боку он обнаружил какой-то барельеф и решил очистить это место как можно тщательнее. Наросты отваливались клочьями, стоило лишь прикоснуться.

Наконец работа была завершена. Андрей обогнул загадочный мегалит и уставился на рисунок, выдолбленный на нем неизвестно когда, неизвестно кем, неизвестно зачем.

Наверх поднимался как ошпаренный. Он понимал лишь одно: отсюда пора валить. С озера, из города. Может быть, из страны. Зловещий смысл древнего знака воспринимался напрямую, без включения интеллекта, минуя возможности анализа и интерпретации. Иероглиф отпечатался на сетчатке его глаз навсегда, навечно, сколько ни мусоль, ни три глаза, ни промывай их родниковой водой или авиационным бензином.

Жалкий, дрожащий, он подгреб к лодке, перевалился за ее борт и на мгновение распластался на днище. Авдеева на месте не оказалось. Ждать его также не предcтавлялось возможным. Андрей осмотрелся и стремительно погреб в сторону шоссе. «Если Леха нырнул, то вот-вот всплывет, – думал он. – Он может быть только возле острова». Страх гнал вперед, заставляя забыть о дружбе и здравом смысле. Он вглядывался в горизонт, но увидеть что-либо был уже не в силах. Тяжелые слезы застили его глаза, ужасный облик увиденного сдавливал черепную коробку, стучал в висках.

Он причалил к берегу, машинально вытащил лодку одной рукой на песок. Кое-как оделся, поднял мешок с рыбой, но, что-то вспомнив, отшвырнул его в сторону. Глаза его рыскали в поисках церковного креста. Андрей перебежал дорогу, поднялся по огромным бетонным ступеням к стеле «Памяти павших». Последний раз он был здесь в день своего бракосочетания. Образ мускулистого солдата с поднятым автоматом «ППШ», изображенного на стеле, не принес ему спокойствия. Он начал молиться, насколько был на это способен. «Господи, помилуй мя, Господи…» Собрал все цветы, лежавшие у постамента, в охапку, сложил в сухой пахучий стог. Потом рухнул на него головой и уснул. Глубоким, бессмысленным, беспробудным сном. Как убитый. Менты, разбудившие его к вечеру, не могли поверить, что он не пьян. Увидев их над собой, Андрей тут же твердо решил, что не скажет им ни слова…


МАМА АВА

Авдеев вышел из вёски под вечер. Перед этим выпил, но пьян не был. Пыщ с Сивуком на несколько дней ушли из семей и переселились в палатку на Швакштах. Рыбачили, пили пиво. Отдыхали. Встреча одноклассников. Вечер воспоминаний. Они действительно виделись в последние годы редко: в магазине, в маршрутке, у нотариуса. Уйти из дома с палаткой – поступок простой, но по здешним меркам экстравагантный. В палатках живут туристы. А они с ребятами – местные жители. Мужики устали от женщин, решили сменить обстановку. Когда Авдеев почувствовал, что тоже устал от женщин, пошел на Швакшты. В Кобыльнике встретил знакомого милиционера, разговорились.

– Газеты читаешь? – спросил Толик. – В Островце будет атомная электростанция. Энергетическая независимость не за горами.

– А если рванет? – забеспокоился Авдеев. – Япония почти затонула. Рыбой радиоактивной торгует. Кальмарами.

– У нас своей рыбы полно, – резонно ответил милиционер. – А кальмаров я в гробу видел.

– А я люблю. Отличная вещь, – не согласился Авдеев. – Креветок особенно. Капусту морскую, корейскую морковь.

– Тебе что, своей капусты мало?

Разговор съел уйму времени, начало смеркаться. Авдеев, раздосадованный болтливостью милиционера, поковылял в сторону Вильнюсской трассы. Если рванет, греха не оберешься, думал он. Сто километров, много это или мало для облака радиоактивного заражения? Евросоюз от атомной энергии отказался, у литовцев станцию закрыли. А у нас наоборот. Ну и правильно. Еще покупать будут, когда кончится уголь.

Около костела к нему пристроилась рыжая коротконогая собачка с высоко поднятым пушистым хвостом. Ей Авдеев почему-то понравился. Он протянул ей сушку в знак признательности, но собачка отказалась. Бежала рядом, махала хвостиком, преданно заглядывала в глаза. Лисичка, окрестил ее Авдеев. Лисичка-сестричка.

– Кто в теремочке живет? – спрашивал он у собачки добрым голосом и улыбался.

Стало совсем темно. Темно и тихо. Авдееву это было не по душе. Хмель выветрился, оставив в глубине глотки ком надтреснутого сушняка. К тому же доканывала одышка. Самая страшная смерть – в подводной лодке, размышлял Авдеев. Взрыв двигателя, радиация, рвота. Америка не поможет, лежим на дне. Темнотища, вонь, капитан погиб первым. Тесно такой оравой в кубрике. И главное, нечем дышать. Кислорода осталось минут на пять. И до поверхности километр. А сверху айсберг, вечная мерзлота. И вражеские прожекторы. И беспилотники. И радары. Но мы – без паники. Паниковать – последнее дело.

– Последнее дело, – повторил он, оглядываясь по сторонам. – Лисичка, твою мать! След! Голос!

Собака уже давно отстала, но Авдеев продолжал командовать и распаляться:

– Умница! Героиня! Представлена к награде!

Он прошел мимо огромного католического кладбища на окраине города: оно было известно массовым захоронением немецких солдат времен Первой мировой. Вспомнил зловещего орла, высившегося над лесом солдатских крестов, и ему стало одиноко и неуютно. «Вяликия беларуския арлы» не покрывали его своей теплой тенью. Тьма опустилась на Нарочанский край, застигнув Авдеева на полпути от места назначения. Он не расстроился.

Прикинув что-то в уме, свернул с дороги влево. Надеялся найти ночлег на каком-нибудь хуторе, а то и в стогу сена. Некоторое время брел по кочкам и буеракам, жалея, что не прихватил с собой никакой палки. Наконец ему попался одинокий дом на окраине вёски: то ли недостроенный, то ли заброшенный. Таких здесь много.

Авдеев вошел в избу, почувствовав прелый запах старых матрасов, пролитого машинного масла и негашеного карбида. Предметов обстановки здесь почти не осталось: в гостиной посередине комнаты стояла заплесневелая кушетка, в кухне доживал последние дни полуразвалившийся фанерный шкаф, обклеенный отходящими то тут, то там обоями. На полу валялось несколько колченогих табуреток. Авдеев нашел фуфайку в прихожей – положить под голову. Придвинул кушетку к стене. Поставил рядом табуретку – для часов и очков. Аккуратный человек.

На кухне, в одном из ящиков шкафа, отыскалась банка консервов. «Минтай в масле». Ему выдавали такие сухим пайком, когда он служил в Красноярске. Гадость, но жрать можно.

В фуфайке оказалось полпачки папирос «Казбек» выпуска 1975 года.

– Антиквариат, – пробормотал Авдеев, давясь незнакомым дымом. – Что за табак? Чеченский, что ли? Террористический?

Вспомнил о недавнем взрыве на станции метро. В таких вот заброшенных домах могут орудовать террористы. Изготовлять бомбы, пояса шахидов. Сколько таких заброшенных деревень вокруг! Мест, куда не ступала нога милиционера. Беларусь находится на одном из первых мест по количеству ментов на душу населения. Но их все равно мало.

Он вышел на двор, подошел к ржавой металлической бочке с дождевой водой и умылся. Вода попахивала болотом, но казалась пригодной для питья. Он выпил несколько глотков, брезгливо сморщился. На круглой водной глади плавала луна: изъеденная облаками, щербатая, как подтаявший рафинад. Он провел рукой по воде, пустил волну. Луна ожила, задрожала, в ее одутловатом облике проступило что-то коровье. Авдеев погладил желтую корову, перекрестился и пошел спать. Лежать на старой телогрейке было уютно: напоминала дедушкину. Авдеев помечтал немного и скоро уснул.

Проснулся, почувствовав, что его лицо лижет собака. Нетерпеливая, поскуливающая от радости. Лисичка. Она самая. Он поздоровался со вчерашней спутницей, ласково потрепал ее за ушами. Солнце встало, в доме было как-то особенно приветливо и светло. За окном раздавался ритмический, хлесткий стук – как от скакалки по асфальту. В доме слышались воскресные шорохи, стук разделочного ножа, треск масла на сковородке, мурлыканье радиоприемника. Авдеев поднялся, сел на кровати.

Лисичка встала перед ним на задние лапки, уткнулась мордой в ширинку. Авдеев вздрогнул и погладил ее по голове.

Обстановка в доме переменилась. Полы подметены, пыль и паутина исчезли, на окнах появились занавески, на полочке в углу – иконы. Авдеев заметил, что на ночь его кто-то бережно укрыл коротким бежевым пледом: вчера его не было. Вообще изба приобрела жилой вид, будто недавно здесь был ремонт. Хорошее, чистое помещение. Обставленное скромно, но с душой. У противоположной стены под охотничьим гобеленом стоял телевизор на журнальном столике, проигрыватель, несколько дисков с фильмами из магазина «Эврика» в Кобыльнике. Авдееву уже не хотелось переться в Швакшты к собутыльникам. Хорошо бы полежать здесь на кушетке, посмотреть кино, покурить.

В комнату вошел мальчик лет четырех. С двумя пластмассовыми рыцарями в руках. Они сражались. Ребенок комментировал поединок звуками «быжь-быжь».

– Здравствуй, папа, – сказал он. – Мы едем сегодня на озеро?

Авдеев посмотрел на него, судорожно вспоминая, что вчера пил и с кем.

– На какое озеро? – спросил он осторожно.

Мальчик ему нравился, в нем чувствовалось что-то родное. Авдеев сразу принял все как есть, полагая, что обстоятельства должны быть умнее наших воспоминаний. Мало ли что с ним могло случиться. Провалы в памяти, амнезия. Это излечивается. Это описано в литературе. Удар по голове – и ты ничего не помнишь.

– Как на какое? – удивился мальчик. – На Швакшты. Тебя же там друзья ждут. Поехали. Ты обещал.

– Раз обещал, то поедем, – пробормотал Авдеев. – Обязательно поедем. Сейчас только схожу в туалет, – смущенно поднялся, словно сказал что-то не то. – Сейчас. Побреюсь только.

– Мама, он согласился! – закричал ребенок и убежал в кухню.

– Ава Оскаровна, – раздался грудной женский голос за окном. – Ава Оскаровна, вы встали? Пойдемте. А то опоздаем на службу.

В дверном проеме показалась женщина, высокая и статная. Увидев ее, Авдеев нелепо уставился на приподнятую то ли бюстгальтером, то ли молодостью грудь. Не решился посмотреть в глаза. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что женщина удивительно красива.

– Доброе утро, – весело сказала мама Ава. – Завтрак на кухне. Мы с Яковлевной до храма. Не забудь покормить Лисичку.

Она подошла к Авдееву и привычным жестом погладила его по голове.

– Выспался? Не хотела тебя будить после вчерашнего. Ромка уже поел. Собирайтесь и езжайте. Я приеду вечером. У меня для тебя сюрприз! Думаю, ты удивишься… – Последнюю фразу она добавила с такой добродушной игривостью, будто делала сюрпризы каждый день. – Что ты такой испуганный?

– Нормально. Все нормально.

Он нашел в себе силы заглянуть ей в глаза и увидел в них любовь и привязанность. Давно он этого не видел. Приключение пришлось ему по душе. Отличное приключение. Любовное. Почти любовное. «Думаю, ты удивишься… Сюрприз… Конечно, удивишься. Еще как удивишься». Уже удивился. Как тут не удивиться.

Он вызвался сходить за сигаретами: не по вкусу, мол, чеченский табак!

Ава кивнула, но шутки, кажется, не поняла. Они попрощались у калитки. Он пошел в одну сторону, жена с немолодой подругой в другую. Подруга была с большим букетом белых роз в руках, роскошных, но уже немного увядших.

Сивук и Пыщ ему не поверили. Так бы и сказал, что ночевал у любовницы. Авдеев особо не возникал. В его жизни появилась тайна. Неразгаданная загадка. Возвращаться пока что он не решался, хотя ощущение, что он обманул ребенка, сосало под ложечкой до самого вечера. Его в детстве обманывали часто. Что это такое, он помнил. На рыбалке больше следил не за поплавком, а поджидал красные «Жигули» Авы Оскаровны.

Они не приехали. Он ждал допоздна, до такой же темноты, как вчера. Сердце саднила обида, хотя непонятно, кто из них и на кого должен был обижаться. Бросила меня мама Ава. Поматросила да и бросила. Разошлись как в море корабли. На ночь глядя уговорил Сивука съездить в поселок на велосипеде. Сам сел за руль, товарища усадил на багажник.

Дом нашли легко. Остов автомобиля во дворе, ржавая бочка с рафинадной луной, «Минтай в масле» на нижней полке кухонного шкафа. Хромой аист бродил по территории, искоса заглядывая в глаза приезжим. Фуфайка валялась в прихожей на прежнем месте. Авдеев достал из ее кармана надорванную пачку и вспомнил, что именно папиросы «Казбек» когда-то курил его дедушка. Пока он предавался воспоминаниям, Сивук притащил откуда-то с огорода лопату.

– Отличное орудие труда, – сказал он. – Именно труд превратил обезьяну в человека. В хозяйстве пригодится.


НАНОСЫ

Нарочь делится на две части полуостровом Наносы, по обеим сторонам которой образуются два плеса: Большой и Малый. Максимальная глубина (метров под тридцать) на Большом – в Гатовских ямах, Малый плес метров на десять мельче. На полуострове располагается одноименная деревня. Преобладает сосновый бор южно-таежного ареала, в конце мыса – лиственный лес, потом начинаются заливные луга. Здесь сохранился полуразрушенный немецкий дот времен Первой мировой. Из культовых камней наиболее известна Чертова плотина. Нагромождение валунов разного размера уходит в воду на расстояние более километра, ширина ее такова, что по ней могут ехать рядом четыре телеги. Считается, что валуны принесены ледником из Скандинавии во время позерского оледенения двадцать тысяч лет назад, но у местных жителей свое мнение. Они уверены, что гряду построил черт. Хотел соединить каменными мостами деревни на разных берегах озера в колдовских целях. Начал таскать камни из окрестностей. Однажды, когда он нес камень, пропел петух. Черт уронил булыжник и навсегда оставил свою бессмысленную работу.

Сивук оказался в этих местах на строительстве богатого маёнтка[2] на краю деревни. Дом из красного кирпича был поставлен у самой воды: оформили еще до указа о водоохранной зоне. Строил человек из города, неприжимистый. В свободное от работы время Сивук уходил на окончание мыса смотреть на воду. Казалось, что вода – со всех сторон. Сивук представлял себе, что он на необитаемом острове, и ему становилось хорошо. Рыбачить на мелководье резона не было, а любоваться природой можно.

В тот вечер он отправился за грибами: недавно прошли дожди. Заядлым грибником он не был, но оставаться на стройке не хотелось. Пойменная трава – зеленая до неестественности, высокая и тонкая как волос. Островки растительности появлялись то здесь, то там – еще не высохшие, какие-то вечно молодые. Трава лежала волнами в низинах, устилала обочины по обеим сторонам тропы. Сивуку хотелось полежать на лесном пологе, но он почему-то считал, что не может себе этого позволить.

Лесок грибами оказался беден. Несколько сыроежек, один подосиновик. Внимание Сивука привлек старый древесный гриб необычной формы. Из старого пня торчало природное образование, похожее на человеческую ногу. Поначалу ногу можно было принять за сделанную из гипса или отлитую из какого-то попорченного временем пластика. Сивук обрадовался находке: такую вещь можно показывать друзьям или даже выставлять в музее. Из озорства он пощекотал ноге пятку, попытался оторвать. На ощупь нога была плотной и шершавой, как замша. Обычно такие грибы растут на деревьях, но встречаются случаи произрастания на соломе, целлюлозе. К дереву прикрепляются крепко-накрепко. Этот экземпляр тоже ни в какую не отрывался, хотя Сивук был крепким парнем. Со злости он пнул диковинный гриб сапогом. Отошел в лес за какой-нибудь палкой. Если что, готов был сходить в лагерь за топором. Нашел у края дороги хорошую березовую дубину, оторванную ураганом, на месте слома вполне острую.

Очистил ее от веток и пожухлой листвы. Вернулся на место, но удивительного гриба не обнаружил. Разворошенные пряди травы, целлофановый пакет с сыроежками, брошенный им и еще не прогоревший окурок. Гриба не было! Никаких следов: ни ямки, ни разрыхленности. И пойменная трава, укрывающая своими лапами вековой дерн. Сивук похлопал по траве руками, разочарованно вздохнул.

Неподалеку он увидел еще один похожий гриб, вдвое больше первого. На этот раз решил быть осторожнее. Этот трутовик также имел форму человеческой ступни – повторял ее во всех подробностях, вплоть до уникального рисунка кожи (спирали на наших ладонях и ступнях уникальны). Нога, торчавшая из земли, подтверждала, что все в космосе отражается друг в друге, рифмуется, перетекает из одного сосуда в другой.

Сивук достал из кармана моток бечевки, которую использовал на стройке в качестве измерительной ленты, и привязал дикорастущую ногу к мощному березовому стволу. Нужно привести мужиков из деревни, сфотографировать и документально оформить. Десять свидетельских показаний имеют больший вес, чем одно. Хорошо бы пригласить хозяина. Интеллигентный человек, ему поверят. Сивук обмотал гриб нейлоновым шнуром, словно боялся, что тот убежит, и помчался на стройку.

Удалось найти Шинкарева и Фридмана. Сивук благоразумно не стал объяснять им детали аномального явления, сказал лишь, что нашел в лесу что-то интересное.

– Снаряд? Здесь много снарядов. И с Первой, и со Второй.

Составить компанию рабочим согласилась Лера, девушка-студентка из города.

– Лерочка, а кудри у вас с рождения или вы делаете завивку?

Дерево на месте находки было варварски вырвано с корнем и валялось тут же, обрывки веревки виднелись на стволе. Пахло сгоревшим порохом – это признали даже скептически настроенные коллеги. Гриб исчез так же бесследно, как и первый. Провожая девушку вечером до дома, Сивук приобнял ее и почувствовал, что дрожит:

– Я расскажу вам обо всем, что сегодня случилось. Это чертовски важно. Я завтра приду и обязательно расскажу. Дайте только время собраться с мыслями. Ладно? Обещайте, что выслушаете меня…


ПОХОРОНЫ В ПАРИЖЕ

Утро начинается со звонка в дверь, на будильнике полвосьмого. Кого черт принес? Какая еще крыша? У нас протекает крыша?

Эдуард Шаблыка живет на четвертом этаже многоквартирного дома с женой Ольгой, имеет сына, но тот сейчас в городе, учится в академии МВД. Без ребенка в доме стало скучновато. Сначала они с супругой надеялись на возврат романтического настроения, однако годы не те. Эдуард ушел с головой в работу, Ольга увлеклась эзотерикой, стала во всем видеть знаки и символы.

– Я вчера была в ЖКХ, – говорит она по телефону подруге. – Мне назначили на восемь. Представляешь, – добавляет она с придыханием, – назначили!

– Ну и что? – отвечает подруга. – Назначили, что ж в этом такого? Деловые люди ценят свое время.

– Мне назначили на восемь и дали три минуты на разговор. Представляешь? – Ольга переводит дыхание. – Я пришла на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть. Главного инженера зовут Лев Васильевич. Лев Васильевич. Лев! Три буквы в имени! Вы не знакомы? Приятный такой мужчина, стильный. Мне даже захотелось с ним сфотографироваться, когда я его увидела. Но я не стала.

«Это что-то новенькое, – думает Шаблыка, – это, пожалуй, требует разъяснений. Что значит – захотеть сфотографироваться с незнакомым мужчиной?»

– И зовут его Лев, – повторяет Ольга, распаляясь все больше. – Лев! Представляешь? Три буквы в имени. Три буквы, как у Пола Маккартни. На человека, чье имя состоит из трех букв, можно положиться. По своему опыту знаю. Он выслушал меня и сказал: завтра же будет сделано. И вот они приехали. В оранжевых комбинезонах. Двое или трое. На подъемном кране. Представляешь? Я показала им на кухне место, где протекает. Мы же на последнем этаже…

«Это ее нумерологический бред», – успокаивает себя Шаблыка. Поднимается с постели, накидывает халат. Проходя на кухню, треплет Ольгу по плечу.

– Хозяйственная ты наша…

Включает электрический чайник, с удовлетворением слушая шаги рабочих на чердаке. Надо же, какой сервис. Вчера поступила заявка – сегодня уже приступили к исполнению. Они дорожат своими рабочими местами.

Желтая подъемная лестница проходит прямо перед его окном, метрах в двух. Шаблыка подходит к окну и смотрит вниз на автоподъемник. Новенькая немецкая автолестница «Метц» установлена на родной советский «КамАЗ».

Год назад Эдуард смотрел передачу, посвященную параду пожарников в Минске: вся история пожарной охраны прошла перед его глазами. От конок с цистерной и ручным насосом до сверхмощных «Мерседесов», встающих на службу МЧС. Сегодняшний подъемник не красный, как это принято у пожарников, а желтый. Наверное, службе ремонта крыш присвоен желтый цвет. Шаблыка любуется сверкающими механизмами, неспешными грузными мужчинами, управляющими подъемником. Хорошо начинать день с такого зрелища.

Он поднимает глаза и видит, что такие же подъемники стоят у каждого здания в поселке. Ай да Лев Васильевич! Ай да имя из трех букв! Неужели и там замечено протекание крыш? Краны стоят повсюду, даже у будки стоматолога. У нежилой полуразрушенной постройки из белого кирпича напротив их окон тоже стоит машина и суетятся люди.

Солнце за лесом давно встало, но только сейчас вышло из-за тяжелой декорации туч. Вдали по проселку скользят мотоциклы, молоковозы, грузовики. Небо рябит траекториями ласточек. Сверху-вниз-наискосок отпечатывается след реактивного самолета. И высокие желтые лестницы у каждого дома. И деловитые мужчины в спецодежде несут свою вахту на наших крышах.

Слева, в таком же доме, как у них, похороны. У подъезда стоит маленький «зилок» с синей кабиной. Его кузов украшен еловыми ветками. Около куста рябины сложены одинаковые венки из магазина «Ритуал». В этом доме у Шаблык знакомых нет. Народ бродит, сбивается в кучки, перешептывается. Кажется, люди не замечают красоты окружающих их желтых лестниц. Эдуард различает в толпе отца Сергия из церкви в Кобыльнике. Наконец из подъезда выносят маленький легкий гроб с телом старушки. Шаблыка сожалеет, что оставил свой бинокль в беседке в Антониенсберге, а когда вернулся, не нашел.

Процессия начинает свой ход. Музыка установлена на грузовике: из черного динамика начинает звучать траурный марш Шопена в исполнении оркестра. Поп встает впереди рядом с парнем, которому поручено нести крест. Мужчины без труда несут гроб на плечах вслед за автомобилем. Ремонтники тоже начинают сворачивать деятельность. Рабочие спускаются с крыш. Лестницы плавно сокращаются в размерах, ложатся на лафеты. Весь транспорт выстраивается вслед похоронам и слаженно покидает поселок.

Эдуард вспоминает молодость. Когда-то, еще в советское время, ему посчастливилось побывать в Париже в составе научной делегации. Впечатления остались на всю жизнь. И вот вспомнилось нечто похожее на сегодняшнее. В Париже он видел похороны на Монпарнасе, около театра Марселя Марсо. В одной из мансард умерла старуха. Жилой фонд в старом Париже старый и неудобный. Спустить гроб по винтовым лестницам с крыши нет возможности. Вот французы и решили использовать в этом деле лестницы пожарной охраны. Стрела пожарной машины поднимается в небеса, гроб надежно закрепляется. И покойник, перед тем как лечь в сырую землю, испытывает чувство полета. И провожающие его в последний путь стоят на тротуаре, задрав головы, а гроб качается над ними. И не падает.

Поклонный крест

Год основания Мяделя – 1324-й. Об этом напоминает памятник неизвестному рыбаку, находящийся на въезде в город со стороны Нарочи. Памятник красивый, похож на увеличенную сувенирную продукцию местных умельцев. Рыбак стоит у парусной лодки, на мачте которой расположена часовенка с тремя золотыми куполами. В его сетях реалистично плещутся уклейки, лещи, щуки и окуни. Поодаль от рыбака, перед полуразвалившимся двухэтажным домом с плоской крышей и чахлой порослью антенн, стоит стандартное деревянное распятие, вырастающее из цветочной клумбы. Распятие серо-черное, с желтыми трилистниками на концах; за ним на литовский манер укреплен образ солнца (а может, тернового венца), из-за чего крест немного похож на штурвал корабля. А Христос – белый, раскинувший руки, как чайка, которых в этих озерных краях множество.

11. День независимости

О том, что мы приглашены на День незалежности к соседям, мне сообщили дети.

– Папа, это очень важно, – говорил Гриша. – Всенародный праздник. Я пообещал, что приведу вас.

– Опять тухлятиной будут кормить? – Я включил чайник и посмотрел на супругу. Оленька уже дважды приносила нам нечто непотребное. Прокисшие щи в двухлитровой банке, черную икру Made in USSR… – Может, она хочет от нас избавиться?

– По-моему, она рачительная хозяйка. Не от нас она хочет избавиться, а от продуктов. Выкинуть жалко, а дома никто не ест…

– Ты тоже так делаешь? – насторожился я. – Это у вас белорусское, национальное?

– Когда это я тебя тухлятиной кормила? – сделала обиженное лицо Илана. – Ольга – женщина заполошная. Всем хочет помочь, наставить на путь. Ну, и угостить между делом. У тебя в имени сколько букв?

Я поцеловал жену в щеку и направился в «Певник» за бутылкой. В магазине царило приподнятое настроение. Мужчины неторопливо отоваривались, некоторые не в первый раз. Администрация по случаю независимости украсила помещение несколькими воздушными шарами и новогодними лентами из бумаги. Торговля шла преимущественно спиртным. Женщины приготовились к празднику заранее. На полке, освободившейся от бутылок, был выставлен старорежимный приемник «Спидола», транслировавший новости. Я впервые услышал речь здешнего президента. Говорил он зажигательно, проникновенно. Время приближалось к полудню, а страсти уже накалились. В столице открывался военный парад.

«Товарищи солдаты, сержанты, прапорщики! Офицеры и генералы! Дорогие ветераны! Уважаемые соотечественники и гости!»

Народ шумел, никто не обращал внимания на выступление, пока женский голос в толпе не выкрикнул:

– К вам обращаются! Мужчины! Послушайте, что человек говорит.

Тетку оборвали нестройным хохотом:

– Из призывного возраста вышли!

«Сейчас военной угрозы для нашей страны нет. Но история, в том числе и новейшая, учит: порох всегда надо держать сухим! Мирный и созидательный труд должен быть надежно и безусловно охраняем».

– Это точно. Сушите весла!

Лукашенко был суров, но справедлив. Он вкратце описал военную доктрину страны. Заметил, что Белоруссия не разрабатывает и не использует оружия массового поражения, не финансирует международную преступность и терроризм, не готовит боевиков для организации революций у соседей. «Мы не торгуем женщинами и детьми», – веско добавил он.

«Мы создали на своей прекрасной земле красивое и гордое государство! Мы доказали свое право «людзьмі звацца» и, как мечтали наши классики-пророки, заняли «свой пачэсны пасад між народамі». Мы выстоим и сегодня! Преодолеем любые трудности и достойно выдержим навязанные нам испытания. Слава ветеранам и труженикам тыла Великой Отечественной войны! Вечная слава героям, отдавшим свои жизни за свободу и счастье будущих поколений! Будем же достойны их великого подвига! Пусть живет и крепнет любимая Родина! С праздником! С Днем независимости Республики Беларусь! Ура!»

Я был рад, что услышал такую боевую речь, прочувствовал сложное положение страны, в которой поселился, и этим, надо полагать, присягнул ей на верность. Выступлений Че Гевары, Троцкого или Гитлера мне слышать не приходилось. Я вообще не думал, что подвержен влиянию пропаганды. Сегодня выяснилось, что вполне. Когда в мужских словах есть логика и страсть, их нельзя не услышать.

12. День независимости (2)

Эдуард Шаблыка сидел в большом удобном кресле, слегка покоцанном кошками, издалека кивал вновь вошедшим гостям и сразу вводил их в тему предстоящей дискуссии.

– На свете существует только одна свобода, это свобода от евреев, – говорил он каждому, кто появлялся в поле его зрения. – От евреев и американцев. Но это одно и то же.

После этого полагалось включаться в разговор или благоговейно молчать. Я поздравил соседа с Днем независимости и подчеркнул:

– Правильно! Смерть немецко-фашистским оккупантам!

Шаблыка выглядел расслабленным, обмякшим. Я не ожидал, что хозяин отреагирует на мою реплику.

– Вот именно! Оккупантам! Диалектика природы! Жертва и палач меняются местами. Мы освобождаем землю от одного врага, но ее незаметно захватывает другой. Шестьдесят лет назад нашу независимость нужно было воспринимать как победу над немцами, сегодня – над мировой закулисой.

Шаблыка завел нескончаемый монолог, и у меня появилась возможность осмотреться.

Вчера в отпуск приехал их старший сын, курсант академии Министерства внутренних дел. Вечеринка, как я понял, была приурочена к его приезду. Стриженный под машинку спортивный парень с упрямым выражением лица сидел по правую руку от Эдуарда и напряженно смотрел в стакан с красновато-мутной жидкостью. Ольга приготовила кисель – я и забыл давно, как он выглядит. Хлопец молчал, нас не представили. Остальные были мне более-менее знакомы. Лев Васильевич из ЖКХ, местный интеллигент, светский лев; дед с бабкой, приехавшие из близлежащей деревни; подруги Ольги по «эзотерическому оккультизму»; несколько молодых людей, которых я, скорее всего, встречал, прогуливаясь по поселку.

Мне было непонятно, зачем мы сюда пришли. Я положил оливье себе на тарелку, взял на вилку несколько зеленых горошков, незаметно понюхал.

– Оккупанты, говорит! – витийствовал Шаблыка, продолжая комментировать мою фразу. – Конечно, оккупанты! Вы были на экскурсии в Минске? В любом еврейском городе? Что вам обычно говорят? Что со скорбью показывают? Еврейское гетто! И рассказывают, как тут всех мучили и жгли. А потом везут в старый город, в центр. И говорят: тут жили богатые евреи. А остального города почти нет. То есть еврейский город был, а белорусского не было… Где логика? Вы определитесь, бедные вы или богатые? Счастливые или несчастные?

– Ужасно, ужасно, – соглашались женщины. – Куда только власть смотрит? Тем более раньше – партия, правительство. Они должны были проследить, нанести упреждающий удар.

– Разве ж за всеми уследишь? Вон у нас сколько евреев было, а где они теперь? На Брайтоне. Колбасу режут. Попили нашей кровушки, взялись за американскую.

– Эх, утратили мы чувство интернационализма, – подытожил Лев Васильевич. – А ведь как все было просто. Тактично. Деликатно. Не нужно думать об этом.

Шаблыка не обратил на его слова внимания.

– Они чувствовали свою вину! – продолжил Эдуард Павлович. – Понимали преступность деяний. Борис Берман. Нафталий Френкель. Федор Эйхманс. Израиль Плинер. Лазарь Коган… Сто сорок лет террора! Пять тысяч убитых каждый день. Перед Второй мировой начали в массовом порядке менять фамилии, маскироваться. В Кишиневском погроме погибли сорок человек. Дворовая драка, а шум на весь мир! Они отомстили казакам: уничтожили четыреста тысяч лучших русских людей.

Шаблыка вздохнул, но не устало, а, как мне показалось, с облегчением. Он не только освобождался от внутреннего груза и плода долгих раздумий, он делал нечто ему приятное, представляя свой любимый предмет со всех сторон. Другим любимым предметом являлся его сын Максим. Эдуард Павлович сообразил, что неплохо бы его представить вновь пришедшим гостям:

– Товарищи, внимание! Следующим номером нашей программы… В общем, Максим Эдуардович Шаблыка, сотрудник МВД, отличник учебы, черный пояс по карате.

Оленька тоже решила принять участие в презентации сына:

– Отличник. Любит работать. Он вообще у нас любитель. Мы его воспитали. Дисциплина, хороший лексикон речи. Флаконы мне сегодня протер. – Она махнула в сторону люстры. – Мы с ним, во-первых, поели утром овсяночку с бананчиком, и во-первых, я колбасочку с лучком обжарила, и отварила макарончик, и тоже с лучком обжарила. Так вкусно мы с Максимкой покушали. В женщине должна быть загадка. А мужчина, он всегда циник. И это хорошо.

Для Ольги ничего не было второстепенным: всегда только «во-первых».

Парень встал, кивнул головой и вновь сел на табуретку, показывая всем своим видом, что вступать в пустопорожние беседы не намерен. Отец похлопал его по плечу, продолжил:

– Макс стал звездой радиоэфира. К нему звонят корреспонденты газет. Но он скромен. Посмотрите, как он ответил буржуазной прессе. «Простой смертный крестьянин. Обожаю спорт, экстрим, нагрузки. Моя слабость: авто, мотоциклы. Еще я готов отстрелить ноги пидорам и тем, кто под них косит, ненавижу эмо и оппозицию, также ненавижу фуфлогонов. Люблю бананы». Как емко! Выразительно! Не в бровь, а в глаз! Макс, может, расскажешь, как ты стоишь на страже порядка? Люди должны понимать, что происходит в столицах. Пятая колонна нашего общества пустилась кривляться, хлопать в ладоши на площадях, звонить будильниками мобильных телефонов. Расскажи, Максик.

Тот неохотно поднял глаза:

– Что тут говорить. Фуфлогоны. Предложить ничего не могут. Извращаются. Мы их учим. Лечим. Многие возвращаются к нормальной жизни. Те, кто не хочет, – добро пожаловать на Окрестино, Володарского. Или в Новинки. А еще лучше – чемодан, вокзал, Европа. Нам здесь пидоры не нужны.

Наступила неловкая пауза. Она вряд ли была связана с грубостью высказанного, а лишь с его рубленой неполнотой. «Революцией в сетях» в Нарочи никто не интересовался. Ольга перехватила инициативу, воспользовавшись затишьем:

– Во-первых, что мы все о плохом да о плохом! – Перевела дыхание и продолжила: – Во-первых, давайте выпьем за наш праздник. Эдик, умой личико водичкой! У тебя уже глаза соловьиные. С Днем независимости, друзья! Мы скоро новый дизайнер в квартире сделаем. Вот увидите!

Народ одобрительно зашелестел, загремел бокалами. У Шаблык был роскошный столовый сервиз, купленный еще в советские времена в Чехословакии: он до сих пор служил им верой и правдой. Биографию Шаблыки я не знал, но хозяин, видимо, принадлежал к номенклатуре и до сих пор имел в республике политический вес.

– Это правда, что поляки угнали у вас машину? – неожиданно спросила меня девушка, сидевшая напротив. – Я что-то такое слышала… Как вам удалось ее вернуть?

Я вздрогнул:

– Да нет, все нормально. Просто я встретил друга детства на свадьбе. Съездили с ним в Островец.

– Как там? Хорошо? – спросила девушка.

– Плохо, – ответил я. – В Гродненской области всегда было хуже, чем у нас.

– В Гродненской области цивилизация, – заявил вдруг интеллигент из коммунального хозяйства. – Там чище, чем у нас. Католическая традиция чистоплотней.

– В психиатрии это называется анальным комплексом, – согласился я. – Человек пытается вымыть и очистить все окружающее. Стирает одежду несколько раз в день, меняет постель…

– Наверное, у таких людей совесть нечиста, – согласилась девушка. – Вот они и пытаются все вокруг обелить.

– Нет!!! – поймал нас Шаблыка на слове. – Если совесть нечиста, то люди пытаются все вокруг очернить! Достижения социализма, например. Кусать руку, тебя кормящую, – это традиция особых народов. У них это в природе – подсадить людей на чувство вины. Думаете, евреи обижены на немцев? Да ничуть! Сначала создается легенда о зверствах. Наивный арийский народ проникается чувством вины, и все. Бери его тепленьким. Они вновь захватили Германию, подсадив ее на чувство вины. С Россией происходит то же самое. Аналогичная схема.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Вёска (бел.) – деревня, село.

2

Маёнток (бел.) – поместье, имение.