книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Под сенью исполинов


Никита Калинин

© Никита Калинин, 2018


ISBN 978-5-4490-8940-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Понравилась книга? Читайте больше с клубом «Та Самая Фантастика»!


Анна Орехова, «Эффект Врат»

фантастический детектив

Вот уж воистину, беда не приходит одна. Мало того что толпа агрессивных беженцев продолжает штурмовать Врата на Землю, так еще и во время межпланетного саммита убит один из дипломатов. Вести расследование поручают детективу Расэку, который оказывается в весьма щекотливой ситуации. Во-первых, он жутко боится Эффекта Врат, а потому переход с планеты на планету для него – тяжкое испытание. А во-вторых, главная подозреваемая – земная подруга детектива, чью невиновность ему еще предстоит доказать.

ПРОБУЖДЕНИЕ

«Имя?»

«Роман…» – не сразу ответил он.

«Фамилия?» – голос звучал в голове, исходил изнутри его самого.

Снова пауза, продолжительнее. Тёплая вата тьмы почти вернула его в свои объятья, когда голос повторил:

«Фамилия?»

«Нечаев…»

«Звание?»

«Майор меж… планетной службы».

«Должность?» – вопросы следовали один за одним, почти без пауз.

«Старший офицер безопасности».

Роман мысленно встрепенулся. Он постепенно приходил в себя, и тьма вокруг уже не казалась привлекательной, мягкой и тёплой. Она – небытие.

В этот раз удалось не запаниковать. Хорошо. Мысли упорядочивались, выстраивались и более или менее логичными порядками отправлялись по местам.

Роман не чувствовал ничего. Ни тела, ни уж тем более чего-то за его пределами. То есть он ощущал, что оно есть, это тело, и даже имелась некоторая уверенность, что оно принадлежит ему. Но сознание внутри существовало будто бы особняком и напоминало громоздкого жука, сильными крючковатыми лапами карабкающегося по стенкам, чтобы рано или поздно бесцельно упасть панцирем на дно.

«Действует седьмой параграф Устава» – возвратился голос. Неопределимо балансирующий на грани мужского и женского, многогранный. В него лучше не вслушиваться, не проникаться им. Себе дороже.

Ожидание здесь чуть ли не самое главное испытание. Этому космопроходцев учили, и школа была хорошей. Ничего не изменится, покуда Ординатор не сверит того самого жука с «контрольной копией» сознания. Если расхождение составит не более одного процента, контроль над телом вернётся космопроходцу. В наборе рабочих терминов Ординатора этот процесс назывался «определением повреждения личности».

«Мыслительные процессы в норме. Повреждение личности в пределах допустимых показателей. Первоочередной опрос позволяет заключить об отсутствии преград для начала исполнения возложенного долга», – бездушно возвестил Ординатор.

Роман ощутил, что может открыть глаза. Следом проявлялась чувствительность тела: свинцовые колотушки вместо рук, по которым вскоре забегали безобидные поначалу мурашки, дрожащие мышцы пресса и ходуном ходящие колени.

Мозг не преминул проверить целостность физической оболочки: обжигающей волной по телу прокатилась боль. В такие моменты она скорее приятна, ведь служит маяком, обозначающим что всё, пока что, в норме.

Вдруг его приподняли и усадили чьи-то крепкие руки, оперев спиной на что-то прохладное и мягкое. Воображение выдало серые образы углепластика: зафиксированные столы, гладкие овальные капсулы, решётчатые квадраты вентиляционных шахт в перетянутом силовыми кабелями потолке. Открывать глаза он благоразумно не спешил. Памятен ещё позапрошлый раз.

Стало теплее: его укрыли низолиновым полотном. Или чем-то подобным, ведь не было никакой гарантии что на данном челноке вообще имелись таковые полотна.

– Ты слышишь м-меня? – донёсся голос: далёкий, еле различимый. Женский. Сложно было сказать Ольга ли это.

Роман кивнул, непослушными руками цепляясь за края покрывала.

– Как ты себя ч-чувствуешь?

Подумав, он повторил движение головой.

– Если что – п-постучи. Хорошо? Ты не последний.

Голос казался знакомым, это радовало. Хоть с кем-то в экспедиции не придётся знакомиться. Роману не нравилось, что руководство в этом отношении целиком полагалось на возможности Ординатора. Но его мнения никто не спрашивал.

Вокруг бурлила деятельность: он плохо разбирал слова, а иные звуки порой, вдруг нарастая снежным комом, вообще проглатывали всё остальное, оборачиваясь продолжительным гудящим фоном. Вскоре «проснулось» зрение: сквозь сомкнутые веки проник свет, окрасив мир в мутно-красный. Роман вызвал Ординатора.

«Ординатор» – ровным как могильная плита голосом мгновенно отозвался тот.

«Дуальное восприятие женщины, недавно обращавшейся ко мне».

«Имя индивида».

«Пожидаева Ольга» – не раздумывая выдал Роман, искренне надеясь на попадание в цель.

«Я отказываю тебе», – как и всегда безэмоционально Ординатор дал понять, что к нему подходила не она. Роман напрягся. Очень странно, что это не Ольга. Прирождённый психосервер, прекрасный медик, несмотря на молодость и лейтенантское звание Оля прошла все отборы… Да и поддержкой Корстнева, вроде бы, заручилась… Наверное, ещё не пробудилась просто.

«Неясова Рената» – назвал он второе пришедшее на ум имя.

Ординатор помедлил. А означало это, что майор угадал.

«Подтверждаю».

Изображение возникло резко, Роман даже вздрогнул. Теперь он видел и слышал всё, что видела и слышала Рената. Это выглядело как обычная нанопроекцая, только как бы сквозь увеличительное стекло или округлый аквариум с водой: без особой резкости и с большой долей искажения тонов, картинка к краям основательно расплывалась и растягивалась.

Надо же, он видел себя! Не настолько хорошо, чтобы разглядеть дефекты внешности, но всё же. Сообразив, попытался улыбнуться.

– Как ты? – спросила Рената, подходя ближе. При одновременном восприятии реальной речи и её мыслеформы нередко возникало гулкое, жутко назойливое эхо. Вот и сейчас Роман стойко выносил эти «качели».

Он кивнул, давая понять, что всё в порядке. И подтянул низолиновое полотно там, где его стоило подтянуть. Рената усмехнулась и отвернулась.

Она поочерёдно подходила к капсулам приёмников и подолгу, обстоятельно отслеживала жизненные показатели. Пульс, активность мозга, дыхание, давление: артериальное и внутричерепное.

– Один приёмник накрылся! – неожиданно донеслось откуда-то сбоку. Голос был мужским: глубоким, сильным. Отчего-то, и вовсе не ясно отчего, возникло стойкое убеждение, что обладатель голоса обязательно должен иметь бороду…

К нему Рената и обернулась. Быть бородатым, понятное дело, он не мог. Хотя бы по той простой причине, что после «прыжка Антонова» волос на теле не остаётся.

Высокий, даже очень высокий, широкоплечий мужчина, уже облачённый в комбинезон, хмуро нависал над раскрытой панелью одного из квантовых приёмников. В зубах он сжимал отвёртку-трансформер, левой рукой держал отвинченную панель, а правой шарил в хитросплетениях цветных проводов.

– Нас на одного меньше, – подытожил «бородатый».

Рената не стала дожидаться выяснения причин поломки – впереди оставалось ещё две капсулы. Вскоре выяснилось, что в обеих жизненные показатели колеблются в пределах нормы. Это радовало.

А вот тот факт, что при посадке челнока получила повреждения одна из капсул, радовать никак не мог. За все свои пять экспедиций Роман не помнил поломок подобного рода.

Тут имелось два варианта. Как водится: хороший, и не очень. Хороший заключался в том, что вместе с самой капсулой из строя вышел и маяк квантового приёмника. А плохой подразумевал, что маяк остался цел при полной неисправности самой капсулы. Последнее же значило: кто-то из членов экспедиции погиб. Его расщепило на Земле, но в точке материализации его копии случилось непредвиденное.

На Земле, в Новосибирске, у входа в новый корпус психподготовки высился памятник, посвящённый этим людям. «Слившиеся с космосом» он назывался и представлял собой троих космопроходцев, плотно прижавшихся друг к другу и смотрящих вверх. Вытянутые руки их сливались воедино и вытягивались в закрученный поток, устремляющийся по задумке в безграничное пространство. Меж собой члены разных экспедиций горько именовали его «Слившиеся в космос».

– Маяк разбит! – услышали Роман-Рената. И это означало, что никто не погиб.

– Пятый готов и проверяется! – вклинился внезапно незнакомый голос: молодой, значительно моложе остальных.

То был что-то озадаченно просчитывающий паренёк – лет девятнадцати, не больше. Вытянутое лицо и длинный, чуточку крючком нос придавали ему очевидное сходство с персонажем популярного на Земле электронного комикса, горе-исследователя Фарадея, с недавних пор так ещё и героя реклам.

Неподалёку, на краю соседней с Романом капсулы сидел ещё один член экспедиции. Судя по устремлённому в пол рассеянному взгляду, его беседа с Ординатором подошла к концу не так уж давно. Он тоже кутался в тонкое невесомое полотно, пропитанное низолином – веществом, обладающим лёгким анестетическим и выраженным регенеративным действием.

– Девяносто шесть, девяносто… семь… де… вяносто… во-о-осемь… Что-то Орешек медлит… – вслух отсчитывая шкалу проверки индивидуума Ординатором, отображённую на интерактивной панели, юнец назвал последнего Орешком. Ровно так, как его про себя именовал сам Нечаев. Засомневавшись, Роман пропустил это мимо внимания.

– Сто, – завершила за него Рената и первой оказалась у открывающийся капсулы, держа наготове низолиновое полотно.

На пару секунд проекция её взгляда пропала из головы Романа. Опережая негодование, коротко пояснил всевидящий и всезнающий:

«Угроза вторжения в частное».

Когда картинка возникла вновь, стало ясно почему Ординатор прервал трансляцию. Укрытая регенерирующим полотном, на мягких секционных подушечках капсулы всем телом дрожала девушка. Бледненькая, со вздёрнутым носиком и большой родинкой на мочке уха. С уголков закрытых глаз к голым вискам обильно стекали слёзы. Ей было больно…

И это была не Оля. Настолько внешность не переменилась бы. Где-то внутри шевельнулся сгусток неясной тревоги – что-то не так…

– Третий – девяносто три! – донёсся голос хмурого «бородача. Пробуждался следующий член экспедиции.

– Ты меня слышишь? – Рената низко наклонилась над девушкой.

Но та не реагировала. Дрожала крупно, подёргивалась, бледные тонкие губы кривились набок, испуская белёсую пену. Рената на некоторое время замерла, заботливо, почти по-матерински положив ладонь на её лишённую волос голову. Очевидно, она вела приватный диалог с Ординатором. Роман, глядя на исходящую дрожью девушку, начал всерьёз беспокоиться. Среди уже известных науке последствий «прыжка Антонова» имели место паралич и весьма болезненные судороги и спазмы, а также остановка сердца.

– Сто! – почти выкрикнул Фарадей, как его окрестил про себя Роман.

Где-то вне поля зрения склонившейся Ренаты открылась ещё одна капсула. Послышались негромкие переговоры, шуршание развёрнутого полотна.

– Девяносто один!.. Это первый!.. – донеслось следом.

Стало ясно: нужна и его помощь. Роман глубоко вздохнул и очень медленно раскрыл глаза.

– It’s my fault! Do you hear me?! – неожиданно вскричал кто-то с надрывом из-за головы Романа

Послышались быстрые шаги, на миг завязалась борьба, но вскоре всё стихло. Галлюцинации и агрессия не менее распространённые явления в постпрыжковый период. Только вот Ординатор вряд ли позволит надолго зашкаливать чьим-либо эмоциям. На то он и Ординатор.

– Мне н-нужна помощь, – заикаясь, громко позвала Рената; Фарадей подскочил к ней одним прыжком. – Респиратор Брамина!

Респиратор нашёлся вовсе не там, где по логике должен бы найтись. На влажное лицо дрожащей в капсуле девушки надели полупрозрачную каплевидную чашечку со сменным миниконтейнером. Быстрыми пальцами Рената ввела нужные настройки, и в дыхательные пути пациентки попал нужный состав на основе токсичного растворителя под названием эмина, который оказывал противодействие некоторым известным последствиям «прыжка».

Рената облегчённо выдохнула, сняла с подопечной респиратор и отстранилась.

От залитой слезами хрупкой девицы можно было ожидать всякого. Но уж точно не короткого потока матерной брани, и почему-то в адрес парня с ещё больше вытянувшимся от удивления лицом. И брани не простой, а отчего-то сдобренной немецкой речью! Фарадей даже поспешил отвернуться, видимо, приняв близко к сердцу. Зря. Ведь уже в следующий миг девушка спала.

Ординатор крайне редко не успевал вмешаться в эмоциональный фон человека с тем, чтобы пресечь всплеск чересчур негативных или порой позитивных эмоций. Но почти никогда у него это не выходило с только что пробудившимися после «прыжка». Принцип его действия выстраивался на мгновенном просчёте наиболее явных вероятностей исходя из личных особенностей индивидуума. Им запоминалась та самая «контрольная копия». А после прыжка некоторые люди порой не соответствовали сами себе. Это называлось «повреждением личности» в наборе тестов Ординатора. Ничего серьёзного, если показатель повреждения не превышал одного процента.

Роман покрутил головой: изображение смазалось, стало чуточку дурно. Торопиться не стоило. Он глубоко вздохнул, попутно ощупывая руками бёдра и колени. Тут же болью отозвались ногти – мягкие, податливые чешуйки. Он выругался.

Взгляды Романа и Ренаты встретились. Выглядела она скверно: по высокому лбу блестела испарина, от смуглого, округлого лица отхлынула кровь, оставив его серым и довершив картину бледностью губ. На сей раз Рената изменилась не так сильно, как в прошлый.

Многих психоактивных людей, то есть годных к длительному процессу «прыжка Антонова», а равно и к расширенному внесению в разум Ординатора, отпугивала перспектива навсегда потерять привычный облик. Ведь материализуясь в капсуле квантового приёмника, человек всякий раз выглядел чуточку иначе.

На собственную же новую внешность Роману было откровенно плевать. Метаморфоза его всерьёз не заботила. Гораздо больше беспокоили размягчённые и болезненные ногти…

Группа ожидала пробуждения очередного космопроходца, и Роман уже переживал не на шутку, ведь Ольга ещё не пробудилась…

Между рисовидными капсулами петлял Фарадей, раздавая нижнюю одежду каждому, кто в ней нуждался. Рената замерла около панели с цифровым отсчётом, а «бородача» и вовсе не было видно. Чувствуя себя той черепахой из анекдота, Нечаев медленно надел принесённую форму.

– Тут как на первой станции «Мир», моё вам мнение! – донеслось вдруг откуда-то сзади.

Роман широко улыбнулся – никто не сказал бы так, кроме Саныча! – и поднял руку в пространном приветствии. Друзья будут вместе уже третью экспедицию подряд. И это наводило на мысль, что начлаб Корстнев что-то удумал.

– Худо, Рома? – усмехнулся Саныч и сдавленно кашлянул. – Не хуже, чем первого января, так что не раскисай!

– Игры в Реконс… трук… тор тебя… когда-н-нибудь сведут с… с ума, С-саныч, – выдавил перезрелую шутку по поводу станции «Мир» Роман.

– Не сведут, Рома. Не написали ещё такой программный код, чтобы вскипятить мой мозг!

Роман покачал головой: чего, мол, с игромана взять.

– Скучать не… будешь? – осмелев, громче спросил он.

– Поскучаю сейчас – порадуюсь дома.

Их диалог прервал тяжёлый бас «бородача»:

– Второй на подходе… – и всё внимание перешло на капсулу с упомянутым номером. Крышка беззвучно откинулась, Фарадей укрыл пробудившегося. Мужчина. Молодой парень, немногим старше его самого. Он лежал тихо, смирно, поочерёдно глядя на всех, кто оказывался в поле его зрения.

– Что-то есть хочется… Кхм… еда скоро?.. – едва разлепив губы, сипло поинтересовался пробудившийся.

– Четвёртый!! – неожиданно громкое восклицание Фарадея заглушило остроту Романа про ужин и то, как именно его подадут.

Взгляды разом обратились к панели единственной ещё закрытой капсулы. Среди прочих показателей красным тревожно помаргивало «Повреждение личности» с процентным соотношением… тридцать девять?! Но ведь это последняя капсула! Сердце Романа заколотилось…

В головах космопроходцев прозвучал бесполый голос Ординатора:

«Повреждение личности индивидуума четвёртой капсулы критично. Устав предписывает возложить ответственность за решение об открытии на командира. Командиром назначается Александр Александрович Подопригора».

К этому моменту Роман уже поднялся на ноги и с тревогой взирал на последнюю закрытую капсулу. Мозг, ещё не полностью стряхнувший дурман пробуждения, то и дело целыми снопами выдавал короткие вспышки панических мыслей: а что если она?.. как же так?.. не может же?.. Оля!..

– Изолятор? – у назначенного командира просел голос. Коснувшись ногами пола, он едва не упал, но его ловко подхватил «бородач».

– Проверяю! – отозвался некто из-за переборки.

Александр Александрович помрачнел.

– Саныч…

– Спокойно, Рома… Всё знаю, – он шумно выдохнул. Командир и сам не на шутку забеспокоился. Оли нет, последняя капсула отмечена критическим повреждением личности… Было страшно подумать, даже на миг представить внутри неё Олю…

Предыдущая экспедиция чуть не стала для майора Подопригоры последней – кому как не ему осознавать возможные последствия жалости к повреждённому…

Александр Александрович окинул отсек быстрым, предметным взглядом, внимательно посмотрел на каждого пробудившегося.

«Я предупреждаю об опасности длительного функционирования капсулы. Жизнедеятельность внутри под угрозой. Решение командира следует озвучить в течение трёх минут». – напоминание Ординатора предназначалось всем без исключения.

– Изолятор! – лицо его погрубело: выбор сделан.

– Есть!

Командир нетвёрдо подошёл к четвёртой капсуле. Нечаев поравнялся с ним, и друзья тревожно переглянулись.

– Открывай.

– Открываю, – как бы с сожалением выдохнул Буров и набрал комбинацию цифр на панели. Заметить его неудовольствие не составляло труда.

«Только бы не Оля, только бы не Оля», – крутилось в голове Романа.

Крышка капсулы беззвучно откинулась. Едва завидев женские очертания, Роман судорожно сглотнул и стиснул зубы.

– Изолятор! Готов! – доложили с другого конца отсека.

– Да-а… – протянул, качнув головой, Саныч.

На белой секционной подложке лежала женщина. Светлокожая, даже слишком и, естественно, нагая. Не Ольга, настолько она бы не изменилась. Роман облегчённо выдохнул, потёр лицо, стараясь унять чехарду предположений в голове. Получается, что её вообще не оказалось в составе экспедиции на Ясную?.. Как же так?! Она была в составе – точно! Точнее просто быть не может, ведь они вместе проходили все процедуры! Если только…

Да! Неисправный маяк!

Оля осталась на Земле из-за вышедшего из строя маяка тут, на Ясной. Догадка принесла невероятное облегчение. Роман выдохнул, сглотнул режущую сухость. Решено: по возвращении домой он настоит, чтобы Ольга бросила к чертям эту работу.

«Милош Милослава», – коротко отрапортовал Ординатор; его снова слышали все.

Вместо того чтобы накрыть её утеплителем, девушку спешно облачили в нижнюю одежду. Следом на запястьях стянули магнитные наручники, принесённые Ренатой. Фарадей, не в пример командира, действовал отрывисто, неуверенно, выдавая напряжение. У него заметно дрожали руки. Это была его первая экспедиция.

– Ноги?..

– Незачем, – хмуро ответил командир.

– В себя придёт – будет зачем, – пробасил Буров.

Но командир уже решил. Подхватывая Милославу на руки и унося в сторону изолятора, инженер Буров смотрел на неё так, словно она притворяется. Только и ждёт чтобы улучить удобный момент и вцепиться ему в шею.

Но ничего такого не случилось. Девушку уложили и закрыли прозрачную переборку. Пришлось, правда, поискать как приводится в готовность система оповещения изолятора – его конструкция немало отличалась от привычной, довоенной.

Вернувшись, Буров принялся поочерёдно осматривать капсулы. Рената умело залепила ногти Нечаева и Александра Александровича низолиновыми пластырями, после чего проделала то же с остальными.

Долгое время капсульный отсек полнился тяжёлой тишиной, изредка нарушаемой шорохами и стуками.

Роман огляделся. Бесцветные стены с прямоугольниками закрытых ниш разного размера и расположения выглядели незнакомо, что только добавляло уверенности: на Ясную действительно отправили второй тип «Герольда». Споры на эту тему в Новосибирске не утихали последние месяцы, и не утихнут ещё долго, вплоть до возвращения их экспедиции.

Немалую часть отсека занимали капсулы приёмников, расположенные одним рядом с интервалом в полтора метра. Напротив каждой капсулы стояла небольшая сборная кушетка, по уставу изначально накрепко вмонтированная в пол. Позже их уберут. Всегда убирают – капсульный отсек непременно должен оставаться свободен и чист. Хоть о том нигде и не сказано: ни в Уставе межпланетных коммуникаций, ни где-то ещё в нормативных документах. Так уж повелось с самых первых «прыжков», со славных и трагичных экспедиций на Марс. Марсианские правила – неофициальный, но не менее чтимый устав для всякого космопроходца.

– Несчастная…

Роман обернулся на голос и немало удивился, увидев человека лет пятидесяти. Для космопроходца это запредельный возраст. И у него – вот так чудо! – после «прыжка» остались… брови! Поначалу он даже не поверил глазам. Надо же, вот так отклонение! Всякое случалось, но чтоб хоть где-то сохранялся волосяной покров – нет, такого Роман не помнил!..

– Я помолюсь за неё… – сокрушённо вздохнул мужчина, – на всё воля Божья…

Нечаев остолбенел. Ещё миг назад он намеревался помочь Фарадею, но теперь и с места-то двинуться не мог.

Божья?.. Божья воля?!. Он что – священник что ли?! Да быть не может! Зачем? Корстнев что, с ума сошёл?! Они там все в ЦУПе посходили?!

Стараясь не подавать вида, Роман направился к Фарадею-Трипольскому. Но всё же столкнулся взглядом с этим самым соседом.

По позвоночнику пронёсся ток-предупреждение от Ординатора. Но отвращение и злоба уже перемешались, сплелись цепкими щупальцами в единый ядовитый клубок. Одна-единственная секунда, быть может чуть больше, была отведена сему чувству – Ординатор вмешался и уровнял эмоциональный фон. Но и того мига хватило, чтобы почувствовать терпкий с горечью вкус на самом кончике языка.

Ненависть.

РАЗВЕДКА

Ординатор синхронизировал биологические часы группы со временем суток планеты. В капсульном отсеке не было иллюминаторов. Да и вообще, едва ли они имелись на челноке в целом, но каждый ясно ощутил, что за бортом – сумерки.

Никто не покидал пределов капсульного отсека. Это запрещалось вплоть до полного обследования челнока офицерами безопасности. Так было не всегда, точнее данный пункт Устава когда-то соблюдался не особо строго. До инцидента на Хиц-2.

Роман шарил в стенных нишах. Рядом слегка дёргано, зато с энтузиазмом орудовал Алексей Трипольский, которого он про себя уже окрестил Фарадеем. Открывал магнитные створки, быстро оценивал и пересчитывал содержимое и после тут же переходил к следующим. Нечаев искоса поглядывал на него. Нервничает. Оттого и торопится, аж руки трясутся. Как бы до вмешательства Ординатора не дошло. Впервые это надолго… успокаивает.

Оружие нашлось ровно там, где его обычно и оставляли инженеры ЦУПа. Открыв сейф висевшим тут же магнитным ключом, Роман застыл.

– Это ж «валенки»! – восторженно выкрикнул кто-то.

Нечаев вовсе окаменел. Он не причислял себя к оружейным экспертам, но и сомневаться в собственных познаниях ручных вооружений повода не давал. Сейф вмещал четыре стойки с винтовками весьма неординарного дизайна: отсутствовал ствол как таковой, дула тоже попросту не было, равно как и намёка на сменный магазин для патронов. Зато сразу бросалась в глаза характерная для Калашникова мушка – массивное кольцо без верхней трети и прицельный столбец посередине, чуть зауженный к окончанию.

С Нечаевым поравнялся парень из второй капсулы. Тот самый, что первым делом на Ясной решил отужинать.

– В смысле – валенки?.. – Роман вынул одну винтовку, повертел с интересом.

– Ну, их так десантники девяносто восьмой дивизии прозвали, в сорок втором, когда… – попробовал пояснить тот, но, видя ещё большее недоумение, снизошёл до подробностей. – Протоволновой излучатель Мехди. ПИМ. Валенок.

При этом парень только-только влезал в китель, что давалось ему с некоторым трудом. Он был невысок, и чуть-чуть не дотягивал до определения «коренаст». Эдакий недокрепыш с ногами слегка колесом. Высушенный олимпийский мишка с раритетных марок.

– Как звать?

– Иван, – добродушно ответил тот, продолжая самозабвенно бороться с непокорными пуговицами кителя.

– Фамилия как, Иван? Звание, должность?

– Иванов… – правильно расценив тон майора, парень ускорился, застегнул-таки нужные пуговицы и выпрямился. – Лейтенант Иванов, офицер безопасности.

– Иванов Иван? Иванович поди ещё?

Стоявший поодаль Трипольский сдавленно хихикнул. Иван хотел что-то ответить, но Нечаев вручил ему взятое из сейфа оружие:

– На, Иваныч, тебе «валенок»! Я – майор Нечаев. Роман Викторович. Старший офицер безопасности. Ты поступаешь под моё непосредственное руководство, – и обратился к остальным: – Ещё безопасники есть?

Но никто не откликнулся. Корстнев и ребята включили в состав всего двух вояк?.. Экспедиция хоть и не на Хиц-2, но всё же. Странно. Если ещё учесть все эти «танцы с бубнами» вокруг таинственного появления сигнала с Ясной.

Помимо винтовок в сейфе находились четыре сигнальные ракетницы, по четыре гранаты ограниченного действия: наступательных и оборонительных, что косвенно подтверждало запуск «Герольда» именно в военное время. Там же покоились подствольные фонари. Только вот пистолетов, кстати говоря автоматических пистолетов Гордеева – идейного наследника Стечкина, почему-то оказалось всего три…

– Самочувствие как?

– В полном порядке, товарищ майор! – бойко отозвался Иванов.

– Ну, тогда пошли. Группа! – скомандовал Нечаев, обращая на себя всеобщее внимание. При этом его собственное самочувствие оставляло желать лучшего. Приходилось хорошенечко напрягать слух, чтобы иной раз не переспрашивать.

Иванов встал наизготовку напротив переборки, ведущей из капсульного отсека. На излучатель в собственных руках он поглядывал так, словно тот для него ценнее, чем для Союза кинематографистов – знаменитый «Оскар» старика-долгожителя Михалкова, полученный им за год до войны как раз за фильм-предостережение о той самой, тогда ещё только возможной, войне.

Остальные космопроходцы провожали безопасников взглядами. До полного осмотра челнока Устав предписывал подчиняться старшему офицеру безопасности всем без исключения. Даже назначенному командиру.

– Готов? – рука Нечаева нависла над панелью управления.

Иван кивнул, и Роман коснулся её. Переборка открылась со звуком, напоминающим приглушённый шорох автомобильных шин по гравию – застоялась. Вскинув излучатель, боец тут же вошёл в проём.

– Наткнёшься на генераторную – постарайся ничего не трогать.

Пренебрежительный тон инженера Бурова, того самого «бородача», Роман проигнорировал и молча двинулся вслед за подчинённым. Его «валенок» болтался за спиной, как и полагается валенку, а не оружию. В руках же чернело скорострельное чудо Гордеева.

Узкий коридор с невысоким потолком разветвлялся буквально через пять шагов. Безопасники перемещались используя парную тактику: один стоит, второй идёт. Развилку миновали по прямой. И у каждой переборки действовали одинаково: Нечаев открывал, Иванов держал проём на мушке.

Первый отсек был пуст. И незнаком. Вообще. Роман окинул его пристальным взглядом, но не узнал ничего, за исключением разве что громоздкой установки рентгеновского микроскопа. А ведь за плечами остались пять экспедиций…

Этот челнок явно не принадлежал знакомой всякому космопроходцу первой серии. Выходило, что к Ясной отправили вторую. Полумифический прототип. Роман ощутил приятную прохладу удовлетворения: этот спор Алексеем, Корстневым-младшим, он-таки выиграл! Оставалось ещё два.

Безопасники осмотрели каждый угол замкнутого помещения, проверили стены на наличие панелей управления к возможным люкам, внимательно оглядели пол, потолок, и вскользь – оборудование. Оно интересовало их меньше всего. Затем вернулись к развилке, где их ждала ещё одна переборка. Нечаев коснулся панели, Иван, держа наготове излучатель, вошёл.

Отсек оказался кают-компанией. Полукругом опоясывая стол по центру, на подвижных полозьях стояли четырнадцать кресел. На стене висел зачехлённый монитор, а посередине стола виднелся лючок, вернее всего прятавший выдвижной нанопроектор. Из кают-компании в противоположные стороны вели ещё три переборки.

– Мы тут первые, товарищ майор…

– Как определил?

– Пыль.

Вдоль стен, на одной высоте от пола проходили силовые кабели, укутанные в бронь негорючего углепластика. Нечаев провёл пальцем по одному из них, остался чёткий след.

Каждый «Герольд», отправленный с любопытной Земли к той или иной планете, нёс в себе по нескольку посадочных челноков. Иногда их было четыре, иногда – шесть, зависело от класса корабля и предварительных целей. Челноки оборудовались квантовыми приёмниками, и загружались всем предположительно необходимым для жизнедеятельности и плодотворного труда космопроходцев. Достигнув заданной орбиты, «Герольд» бомбардировал планету челноками, которые вскоре подавали сигналы о собственном состоянии: насколько удачно или неудачно прошла посадка с точки зрения полученных повреждений. Обработав данные, ЭВМ на орбите избирал лучший вариант, запускал его протонный генератор и включал квантовые маяки.

Только получив соответствующий сигнал от «Герольда», на Земле принимались за подготовку экспедиции. Космопроходцев погружали в заполненные транспортным раствором капсулы, вносили Ординатора, после чего происходил сам «прыжок Антонова». Тела людей, по сути, уничтожались в расположении ЦУПа, в то время как в приземлившемся на планете челноке внутри капсулы квантового приёмника воссоздавались их двойники.

Нередко случалось, что вполне пригодный челнок оставался незадействованным. Так было на печально известной Хиц-2, и на мрачном Анубисе. Только старик Марс, принявший первым землян-пришельцев, никак не желал оставлять в рабочем состоянии больше одного челнока. Межпланетные первопроходцы не обнаружили аж целых пять бортов, до конца экспедиций на Марс так и довольствуясь «Маркизой». Имя единственному обжитому челноку дали за по-человечески вредный характер: отремонтированный в одном месте, он немедленно капризничал, и ломался в другом.

Следующими обнаружились отсек личной гигиены и жилые кубрики. Два, как и положено – по числу полов. Безопасники заглянули в оба, так же внимательно осмотрев каждый угол.

– Какой из них будет женский? – улыбаясь одними глазами, вдруг спросил Роман. Они возвращались обратно в кают-компанию.

– Дальний, – без промедлений ответил Иван, останавливаясь напротив следующей закрытой переборки.

– Поясни.

– Там есть зеркало в стене. Зачехлённое.

Нечаев одобрительно покивал: внимательный парень. Он определённо начинал ему нравиться. Даже несмотря не некоторую незатейливость.

До войны в космоходстве действовала доктрина о равном разделении членов экспедиции по половому признаку. Это обуславливалось как фактором психоактивности – психосерверами являлись исключительно женщины, так и интересами науки, ставившей гендерные опыты.

В этом же челноке было два кубрика по семь мест. А в настоящей экспедиции женщин насчитывалось всего три, притом одна уже, к сожалению, обрела своё пристанище, вероятнее всего до самого конца. А мужчин – восемь. Но в этот раз у Романа хватило совести не пенять на Корстнева. У того и без таких вот мелочей голова шла кругом. Пойди, восстанови порушенное войной межпланетное сообщение в тех условиях и с чёртовыми бюрократами!

Открылась следующая переборка, но лейтенант отчего-то застыл на месте. Лицо его вытянулось, а излучатель издал еле различимый протяжный свист – отключился предохранитель. Роман вынырнул снизу, держа наготове гордеева. Никого. И ничего. Длинный, плохо освещённый коридор с двумя шлюзами по бокам и очередной развилкой в самом конце. Три из пяти осветительных спиралей в потолке не работали.

– Я видел тень, товарищ майор… – шёпотом, спокойно и чётко доложил Иван.

– Где?..

– В конце коридора. Двигалась вправо.

– Вправо нет хода.

Выяснить это можно было только на месте. Черепашьим темпом, держа оружие наготове, они сначала приблизились к шлюзам, располагавшимся друг напротив друга. Оставлять за спиной непроверенные помещения чревато, это азбука тактики.

По левую руку оказался продуктовый склад. Даже не заглядывая внутрь, это можно было понять по характерному звуку – мерному амплитудному гудению морозильных установок. Склад обследовал Иванов, а пистолет Романа неизменно бдел в сторону развилки.

– Ничего.

Роман кивнул. Открыли следующий шлюз. Тоже склад. Множество пятилитровых прозрачных контейнеров с водой занимали его практически полностью. Они заполнялись не доверху: во время пути «Герольда» на борту устанавливалась далеко не плюсовая температура, и пустое место поглощал расширяющийся лёд.

– Чисто.

Так же медленно они двинулись дальше. На развилке безопасники одновременно выглянули в обе стороны. Ничего. Направо, куда скользнула увиденная Ивановым тень, коридор продолжался всего на пару шагов и заканчивался не то люком, не то ещё чем. Сбоку находилась панель управления.

– Готов?

– Так точно…

Нечаев дотронулся до панели и тут же отшагнул, взявшись за пистолет обеими руками.

– Не было никакой тени, Ваня. – снисходительно произнёс он, отворачиваясь.

Лейтенант ничего не ответил. Только заглянул внутрь и внимательно осмотрел инвентарь пожарного щита, по традиции красного: газовые гранаты, ломы для аварийного открытия переборок, огнетушители трёх видов, противогазы с квадратными носами и сменными брикетами «китайского воздуха».

В противоположной стороне обнаружился хорошо освещённый камбуз. Ни тебе теней, ни ещё кого постороннего… Только упакованные, зафиксированные приборы, опломбированные шкафы, неопробованная техника для приготовления горячей пищи.

Нервы, подумал Нечаев. Пустяк. Был бы не пустяк – Ординатор не проспал бы. По возвращении нужно запросить ретроспективу дуального восприятия напарника. Медлить не стоит, ведь пока Рената «несёт» Ординатора в одиночку. Когда ещё та, со вздёрнутым носиком придёт в себя и разделит с ней бремя, неизвестно. И вовсе не факт, кстати, что она тоже окажется психосервером…

Необследованной оставалась только одна переборка из четырёх, имевшихся в кают-компании. Когда они возвращались, моргнул ближний к развилке осветитель. Вот тебе и вся тень, хмыкнул про себя Роман.

Последний коридор оказался самым длинным на челноке, пол в нём гудел. Первая же переборка отличалась от всех остальных, в том числе и от тех, что были по соседству. Она выглядела массивней и имела механический наружный затвор. Нечаев коснулся панели управления, и едва шлюз двинулся вбок, зримо просело напряжение.

Над отсеком безраздельно властвовала тьма. При приземлении вышли из строя осветители, ерунда. Случаются вещи и похуже. Притчей во языцех стало возвращение первой экспедиции с Цереры-3. При приземлении челноки разбились, в рабочем состоянии остался лишь один. Орбитальный ЭВМ «счёл возможной жизнедеятельность группы в условиях неполной целостности корпуса». Люди потом рассказывали, что «неполная целостность» на деле – это переломленный надвое челнок. Благо, что силовые кабели уцелели, питая обе части, да и к тому же планета оказалась более чем гостеприимна: идеальная атмосфера, буйная растительность и практически полное отсутствие враждебных форм жизни.

Иванов включил подствольный фонарь, свой Нечаев держал в руке, сомкнув запястья крест-накрест. Отсек был большим, даже очень. И, как оказалось, тоже капсульным…

– Что это? – Иванов осветил капсулу квантового приёмника весьма нестандартной формы. – Кого сюда хотели отправить? Носорога, что ли?..

– Может и так… – свет от фонаря Нечаева ложился то на одну капсулу, то на другую. Каждая отличалась от предыдущей формой и размерами. Были даже совсем крошечные, с пекинеса.

– Они не запитаны, товарищ майор.

– Я вижу.

К каждому приёмнику примыкал силовой кабель, проложенный под полом и обозначенный символической бороздкой с пунктиром. Почти у самой панели находился нажимо-поворотный размыкатель для экстренного отключения приёмников от питания.

– Значит носорогов сюда хотели отправлять уже после пробуждения людей, – Роман осветил потолок, задрав кверху голову.

– Или не сюда, а отсюда… – негромко предположил Иванов и зажмурился от ударившего в лицо света.

– Кто их знает, Ваня… – майор опустил фонарь в пол. – То было военное время…

Повсюду в стенах чернели ниши изоляторов. Разных размеров и степеней защиты, разных принципов. Совершенной неожиданностью стал обнаруженный на противоположной стене внешний шлюз немалого размера. Было предельно ясно, что нужен он был для прямого доступа сюда с Ясной.

Оставалось выяснить какие они, носороги Ясной?

На той стороне коридора был медблок. Роман поверхностно разбирался в медицинской технике и инструментах. Но даже у него родилась мысль, что этот, потерянный на невообразимо далёкой планете лазарет, имел все шансы обойти по оснащённости некоторые нынешние клиники на Земле.

Краем глаза Роман отметил, что Иванов задержался около одного из аппаратов. Судя по виду, реаниматора, только немного видоизменённого. Эта установка была неплохо знакома Нечаеву ещё со времён учёбы в Рязанском институте сил специального назначения имени В. Ф. Маргелова. Традиционная идея боевой универсальности командного состава, под которой подразумевалась и начальная технико-медицинская подготовка, уходила корнями в славное прошлое Училища воздушно-десантных войск, на чьей базе РИССН и был основан.

– Иван.

– Да? – будто очнувшись ото сна, отозвался лейтенант.

– За мной.

У следующей пары шлюзов пол гудел ощутимее. Когда очередная переборка шумно отъехала в сторону, безопасники вновь включили фонари. Похоже, питание пропало именно по этой стороне коридора.

Внутри было темно и пусто. Вдоль стен имелись разобранные и накрепко зафиксированные стеллажи да несколько крупных привинченных к полу ящиков. Больше ничего. Как и все предыдущие, этот отсек они осмотрели вдоль и поперёк.

– Генераторная? – предположил Иванов, кивком указывая на переборку напротив.

– Шагай, Мессинг! – усмехнулся Нечаев.

Роман коснулся панели, но ничего не произошло. Коснулся снова – опять ничего.

– Обесточено… Хорошо б ты ошибся, Иваныч.

– В чём? – не сразу понял тот, никак не отреагировав на «Иваныча».

– Что там – генераторная, – пояснил майор, направляясь дальше, к повороту.

На очередной развилке пол гудел уже сильно. Справа анахроничным механическим вентиль-затвором красовался основной внешний шлюз, за толщей которого томилась ожиданием рандеву Ясная. Безопасники сразу отправились к последнему, как они надеялись, отсеку.

Это была генераторная, и она же – крайнее необследованное помещение. Если не считать того, что за обесточенной переборкой.

В центре «сердца» челнока громоздилось производящее электрический ток чудовище: похожий на летающую тарелку из стародавнего фильма про пришельцев, протонный генератор мерно урчал и, казалось, наполнял ощутимой вибрацией даже воздух. Он, кстати, в генераторной был каким-то особенным. Тёплый и отчего-то колючий, воздух быстро сушил гортань.

Нечаев взглядом отыскал центральную панель. Он, конечно, не разбирался в подобных вещах, но на вид она мало чем отличалась от попадавшихся ранее. Как и генератор – тарелка и тарелка, только, кажется, сфера в центре немного больше, да кольца охладительного контура шире на один палец…

– Осмотри шлюз. Думаю, мы закончили.

– Есть, – живо отозвался лейтенант и скрылся.

Роман щёлкнул предохранителем гордеева. Ничего не трогать, говоришь? Да тут и трогать-то нечего. Разве что…

Он обратил внимание на центральный пульт – эдакую микросхему-переросток под защитной полусферой. Его скудных познаний вполне хватало для определения одной очень любопытной мелочи. Не покорившуюся им накануне переборку отключили.

Отсюда, из генераторной.

Сжав пистолет, Нечаев быстро зашагал обратно. Но он и вымолвить ничего не успел – лейтенант жестами подзывал его к себе. Проследив взглядом за рукой Иванова, майор крепче сжал оружие. Стальные прутья механического поворотного затвора на внешнем шлюзе вонзались в соответствующие пазы в стене. А это значило только одно: кто-то закрылся вручную.

Изнутри.

ИНСЕКТАРИЙ

Протоволновой излучатель будто сторожевой пёс, почуяв приближение чужака, уставился в обесточенную переборку. Командир уже минуту как скрылся из виду. Время тикало, отмеряемое одному Ивану слышимыми звуками дыхания и толчками сердца: вдох – стук, выдох – стук…

Воображение, как от него ни отмахивайся, назойливо, с садистской детальностью придавало запертому отсеку узнаваемость. Он понимал, что произошедшее на Хиц-2 не может повториться на Ясной, это невозможно. Сводящая с ума боль в человеческих глазах, непрекращающиеся ни на миг страдания и бессилие что-либо поделать – всё это осталось там, в жарких джунглях.

Иван глубоко, медленно вдохнул, ненадолго задержал в лёгких воздух и выдохнул. Затем ещё раз. И даже не заметил, как очутился около стены – всё это время, пристально глядя в лишённую напряжения переборку, он пятился.

«Спокойно. Спокойно», – принялся уговаривать он себя, пытаясь придушить выползающий из воспоминаний страх. Но глухие рывки сердца сбивали уже не то что дыхание – мысли.

Внезапно всё прекратилось. Это было похоже на электрический разряд высокоамперной динамо-машины: укол в мозг крайне болезнен и краток. Липкий студень страха сгинул, оставив после себя лишь шум в голове и ощущение чего-то забытого, несделанного…

В конце коридора показались соратники. Впереди шагал Нечаев: глаза прищурены, живой взгляд даже сейчас сохранял неизменную толику насмешки. Позади высился инженер Буров. Страшно представить, как он будет выглядеть, когда вновь отрастут брови и появится щетина. Даже сейчас он производил впечатление хмурого человека с каменно-неподвижным лицом.

Буров не остановился около злосчастной переборки. И даже не взглянул на неё, прошагав размашисто-долговязой походкой прямиком в генераторную.

– Постреляем в человечков? – заговорщицки подмигнул Нечаев, потирая раскрытой ладонью ребристый затвор автоматического пистолета.

«Хорошо б там были… не человечки», – промелькнула по пепелищу тревоги мысль.

Иван с самого начала отметил тягу командира к простому как три копейки малокалиберному скорострелу, в то время как за спиной у него сиротливо болталось воплощённое в металле и углепластике чудо оружейной мысли. К тому же редкое настолько, что на Земле за него знающие люди заплатили бы не меньше двухсот рублей!

Буров вернулся с каким-то прибором в руках. Встал к панели управления вплотную и загородил собой почти половину шлюза. Иван хотел было что-то сказать, но не успел: Буров обернулся к ним, холодно посмотрел в глаза каждому, и пророкотал:

– Открываю?

– Чего уж там, открывай, раз пришли, – Нечаев присел пружинисто и прицелился гордеевым прямо перед собой.

Переборка прохрустела, отъезжая вбок. Царившая в отсеке тьма отпрянула, свет из коридора хлынул внутрь. Но его хватило лишь на ближайшие три метра.

Безопасники двигались спина к спине, глядя в разные стороны. Свет фонарей изучающе полз по стенам и ровным рядам высоких контейнеров, защищённых противоударной бронёй.

Ни один угол, ни один вентиляционный лючок в потолке не остался неосвещённым, каждый закуток получил свою дозу фотонов. Ящики, что громоздились в центре арсенала, а это был именно арсенал, все до единого покоились под земными пломбами.

Безопасники приблизились к ближайшему к выходу контейнеру, внутри которого запросто уместилось бы человека три. Нечаев махнул Бурову, чтобы тот исчез. Дважды просить не пришлось – пасмурный гигант скрылся в направлении генераторной, не проронив ни слова.

Помедлив, безопасники открыли первый контейнер.

– Что за хренотень?! – отпрянул Нечаев. Иванов за ним налетел спиной на ящик, и выругался гораздо жёстче.

Внутри, на совесть закреплённый транспортными растяжками, покоился боевой комплекс Альянса. Люди наставили на него оружие, будто он был страшнее всех внеземных чупакабр вместе взятых.

– «Оса»…

– Угу…

Инженеры Запада извечно тяготели к броским хищным названиям, к хищным дизайнам. Не стало исключением одно из последних их детищ. Недаром экзотело назвали «Осой»: чёрный и грязно-жёлтый цвета чётко граничили меж собой, вырисовывая всюду по углепластиковой поверхности острые углы. Забавно, но дизайн перенасытили «хищничеством», на выходе получилось нечто, очень схожее с героями национальных японских мультфильмов.

– Цветная какая-то… – переминаясь с ноги на ногу, сдавленно пробормотал «недокрепыш». – Не защитного цвета почему-то…

Ивану было всего двадцать два, он не мог видеть их в бою, на фронте. Но зато он отлично знал историю войны. С раннего детства состоял в поисковом отряде «Вымпел», в том самом, о котором многие СМИ планеты в пятьдесят первом пускали рейтинговые слёзы, наперебой штампуя некрологи. Где-то под Варшавой «Вымпел» обнаружил и раскопал бункер, как предполагалось имевший допросную комнату. В ней рассчитывали найти если не самого Азамата Нурбагандова, то хотя бы что-то о знаменитом командире «Дикого батальона». Для этих подростков не могло быть ничего лучше, важнее, чем собственными руками достать из-под земли хоть что-то о легендарном комбате.

Но вместо личных вещей офицера они раскопали смерть. Синтетик Альянса, тип «Оса», каким-то образом не отключившийся после потери оператора и стольких лет захоронения под землёй – вот что ждало их там. Взрослые руководители бросились на защиту отряда, может это и спровоцировало трагедию. СМИ не умолкали о том, что в моделях поведения синтетиков никогда не было допуска к убийству несовершеннолетних без оружия. Может и не было. Но из двадцати четырёх детей в живых остались только пять.

– Вот те, бабушка, и Юрьев день! – просипел Нечаев. Пальцы белели, сжимая пистолет.

«Автономный боевой комплекс сил специального назначения Альянса, образец две тысячи сорок пятого года. Тип «Оса», – прозвучала в головах безопасников сухая справка Ординатора.

– А то я не вижу! Какого чёрта он тут делает?! – Нечаев душил эмоции как мог. Он прекрасно помнил эвакуацию в Екатеринбург по железной дороге. Ему, тогда ещё пацану, было плевать на войну. Ровно до подрыва диверсионной группой синтетиков железнодорожного полотна, по которому, как раз, и шёл эшелон с эвакуируемым заводом точной оптики.

Ординатор не ответил. Он не знал ответа.

В голове Ивана выстраивалась логическая цепочка. Вот кто закрыл шлюз изнутри! Всего контейнеров четырнадцать, и в каком-то из них, получается, засел активный синтетик!

– Может им каждому в голову, м? – предложил он, озираясь на остальные, пока ещё закрытые вместилища «Ос».

– Спешка сам знаешь где хороша, Ваня. А что если ничего другого нет?

Мысль была дельная. Действительно, что если других скафандров нет, как тогда выходить на поверхность Ясной? Вряд ли где-то в ящиках вдруг обнаружатся отечественные «Сапфиры». Но от перспективы влезать внутрь этого Ивана передёрнуло.

– Давай за Буровым! – Нечаев хлопнул лейтенанта по каменному покатому плечу, пятясь к выходу так, чтобы в поле зрения оставались все контейнеры разом. Благо, глаза попривыкли к полутьме, и движение, если что, уловят.

Иван с места сорвался в бег и не понял, как очутился у переборки в генераторную. Буров выслушал всё с одним выражением. Ни единый мускул не дрогнул на лице, когда ему сообщили характер находки. А ведь он почти наверняка фронтовик.

Буров вошёл в арсенал и не спеша огляделся.

– Видели такие раньше? – без задней мысли спросил Иван.

Но ответа удостоен не был. Космопроходцы приблизились к открытому контейнеру: инженер, хмурый пуще прежнего, впереди, двое с оружием чуть поодаль сзади. Высокий лоб Бурова испещрили морщины, образуя дельту на приплюснутой переносице. Казалось, в и без того тёмном помещении стало ещё темней – повисла тяжёлая тишина ожидания.

Минуты две инженер осматривал «Осу», не прикасаясь к ней. Безопасники позади старались даже дыханием не отвлекать. Вдруг Буров протянул руки к костюму. Нажал что-то сбоку, на шее, и хищная композиция на тему жвал насекомого разъехалась на три стороны. Внутри пустой головы пестрело царство машинерии: всевозможные мягкие фиксаторы, датчики, нейросканеры. Некоторое время Буров снова изучал объект с расстояния.

– Где у него?.. – начал было он, но смолк на полуслове. То ли оттого, что нашёл искомое, то ли усомнился в способности коллег что-либо подсказать.

Буров аккуратно дотронулся до эмблемы Альянса на груди: стального белоголового орла над многострадальным земным шаром. Ничего не произошло.

– Что в остальных? – вдруг спросил он.

Безопасники открыли контейнер рядом. Трёхконечным чёрным перекрестием на людей оттуда смотрела точно такая же «Оса». Буров задумался. Шутка ли – определить активность боевого синтетика, произведённого на свет некогда враждебной технической мыслью? Да ещё на чужой планете за сто одиннадцать световых лет от Земли.

Эти, как и многие предыдущие аналоги, даже более простые, пехотные, могли служить офицерам Альянса сразу по двум направлениям. Стремясь к универсальности, технари из-за океана, среди которых, по слухам, больше трети было корейцев и японцев, пришли к принципу двойного назначения. Они создали синтетиков, могущих как служить автономно, так и вмещать в себя оператора, командовавшего отделением из трёх таких же искусственных солдат. Без оператора боеспособность отделения синтетиков круто снижалась, поэтому не существовало никаких внешних отличительных знаков у вмещающего в себе человека комплекса.

Буров потянул вперёд руку и тут же отстранил её, передумав. Точно у него осталось всего одно правильное касание, а дальше…

– Он неактивен. И никогда не был активен.

– Уверен? – уточнил Нечаев, следуя за инженером, который встал у следующего раскрытого контейнера.

– Уверен, – тон последнего поставил такую жирную точку в теме о его компетентности, что желания сомневаться или переспрашивать у безопасников отпало.

На осмотр второго синтетика ушло значительно меньше времени. Приблизившись, Буров первым делом нажал ему куда-то на шею. Забрало подчинилось сию же секунду, распавшись натрое. Минута-полторы молчания, вердикт:

– Неактивен.

Спустя некоторое время они уже открывали седьмой по счёту контейнер. Напряжение постепенно нарастало.

– Неактивен.

Буров перешёл к следующему предполагаемому объекту изучения. Защитный кожух опал, собравшись в неширокие полосы по краям проёма.

Но внутри было пусто. Нечаев и Иванов переглянулись. Буров только хмыкнул неоднозначно и пошёл дальше. Как будто его это ничуть не удивило.

Следующее вместилище имело пассажира. На его проверку ушло чуть больше времени, будто Буров что-то перепроверял.

– Неактивен.

Дальше были три пустых «осиных гнезда» подряд. Фонари безопасников один за одним выхватывали контейнеры из полумрака. Непроверенных оставалось всего два, и Иван не на шутку забеспокоился. Нет, он не страшился вдруг обнаружить виновника всего этого мрачного детектива. Наоборот. Возникло смутное ощущение, граничащее с «дежа вю», что они никого не найдут. А значит – не объяснят запертый изнутри шлюз.

– Пусто… – рассеяно проговорил он, когда предпоследний контейнер явил им ничем не занятое внутреннее пространство.

– Активных синтетиков нет.

Нечаев и Иванов уставились на инженера, само олицетворение невозмутимости и суровости. Рядом с ними чернела пустота последнего, четырнадцатого вместилища, которое он только что открыл.

– Быть не может! Кто-то же запер вентиль-затвор!

– Никогда не сомневайся в моей компетенции, – Буров склонился над Иваном. – Или ты хочешь меня оскорбить?

– Никак нет, товарищ капитан… – без особого служебного рвения ответил тот, поправляя ремень излучателя.

– Хорошо. Активных синтетиков нет. Значит нет и проблем.

Буров было двинулся осадной башней обратно в свои чертоги, из которых его так бесцеремонно выдернули, но отчего-то остановился.

– Есть у нас проблемы, – поправил Нечаев. – «Ос» всего восемь. Нас – одиннадцать.

– Десять, – поправил Буров. Видимо, ему тоже пришла в голову та же мысль.

– Нас одиннадцать, Тимофей, – твёрдо повторил Роман, вспомнив имя инженера.

Буров постоял ещё и молча удалился. Пренебрежение к Милош возмутило Нечаева, но не более. Он понимал его природу и даже в какой-то мере разделял. В очень малой доле. Хоть инцидент, почти стоивший жизни его другу, Санычу, и произошёл у него на глазах. Но тот случай не повод поголовно менять отношение на скотское ко всем, чей показатель повреждения личности превысил норму. Пусть даже в тридцать девять раз…


***


Во второй раз Буров вошёл в генераторную так же, как и в первый: строго с правой ноги. Внезапное появление вояки прервало ритуал знакомства ещё в самом начале. Но ничего, это нестрашно. Теперь, думается, они ушли, и тут долго никого не будет.

Отсюда проистекало поистине дивное пение: колеблясь в заданной творцами амплитуде, эфемерный голос исходил от источника электрического тока. Это ни с чем не сравнимое чувство! Существуя за пределами человеческого осязания, волны растекались по всему челноку, но здесь было их средоточие, их центр, сплетение в нерв.

Набрав полные лёгкие, Буров открыл глаза. Воздух высушил гортань – тревожный признак. Подолгу в генераторной находиться по-хорошему бы не следует. Ничего, ради такой возможности многие из его окружения отдали бы глаз, не говоря уже о таком пустяке. Это ж не тяп-ляп! Это протонный генератор второго поколения! Предстояло, правда, выяснить чем же это самое второе поколение отличалось от первого… Ведь технические отсчёты и прочая документация погибли при бомбардировках Новосибирского института межпланетных исследований ещё в сорок первом. Но ведь сравнение – тоже опыт! Даже не так. Сравнение – основной, базовый принцип познания человеком окружающего мира. И так уж вышло, что только на потерянной в Пространстве планете человеку выпало вновь вернуться к истокам познания…

Задумавшись, Буров не сразу обратил внимание на центральный пульт. С ним всё обстояло привычно: защитный экран, а под ним, помимо узла управления челноком, аналоговой шифратор.

Ещё до начала войны стало предельно ясно, что Союзу нет никакого смысла пытаться догнать противника по части цифровой электроники и искусственного интеллекта. Поэтому высшее руководство приняло решение вернуться к аналоговому типу сигнала и разработать способы его усовершенствования. Этим же решением на всех исследовательских программах по искусственному интеллекту разом был поставлен крест. В расчёт не брались ни заслуги, ни здравый смысл в доводах учёных, твердивших об ином, в корне отличавшемся от видения визави, видении перспектив существования ИИ. В России всегда умели рубить с плеча…

Но даже такое варварское вмешательство в развитие науки принесло позитивные результаты. Не потребовалось много времени, чтобы хакеры Альянса осознали всю беспомощность по отношению к оборонной промышленности противника. Вооруженные подручными киберразумами, они в сущности мало чем отличались от львов, оказавшихся в мутном Ниле. В чужеродной среде они уже не были грозными хищниками.

Буров никуда не спешил. Чувствуя почти физическое удовольствие от нахождения тут, он останавливал взгляд на каждой, даже незначительной мелочи. Чтобы ничего не упустить, он начал прямо слева от себя. С пустого, ничем не примечательного пространства пола и стен. Вскоре он оглядел всё, что попало ему на глаза, и перед ним снова предстал протонный генератор.

Буров приблизился. Обошёл с одной стороны. С другой. Провёл пальцем по ложбинке на верхней части циклического контура. Он был чист – ни пылинки! Странно… Не может же пыль быть металлической…

Протонный генератор запускался импульсом с орбиты. И только после обработки ЭВМ «Герольда» отчёта о целостности челнока. Страшно представить картину, когда челноки отправлялись бы на неизведанную планету с уже запущенными генераторами на борту. При определённых условиях это больше походило бы на вторжение и орбитальную бомбардировку, чем на исследовательскую миссию.

Ядерная реакция показала себя наилучшим источником энергии, она морально не устарела даже когда на научный олимп в две тысячи двадцатом взошла технология создания устойчивых микроскопических чёрных дыр.

Это было сумасшедшее время. К две тысячи двадцатому году человечеству удалось не провалиться в пучину очередного насилия. Это, вкупе с десятком выдающихся международных исследовательских проектов, на протяжении долгих десятилетий терпеливо финансируемых правительствами и корпорациями, и дало старт беспрецедентному полёту научной мысли.

Начиная с две тысячи двадцатого – года, когда человек запнулся о ключи от Вселенной, как его пафосно окрестили журналисты, развитие науки набрало небывалый темп. Великолепные открытия, а главное их внедрения в повседневную жизнь, случались даже чаще, чем смена фаворитов знаменитой заокеанской дивы, к началу седьмого десятка лет будто сорвавшейся с цепи. Один весьма авторитетный литературный критик того времени писал после в мемуарах: «Знай я раньше, что люди за один какой-то год отменят рак и мимические морщины, а к следующему понедельнику вырастят в пробирке чёрную дыру – книжные полки треснули бы от идей тех, кого вы называли фантастами. Я же их хочу пророками назвать. И извиниться».

У протонного генератора, размещаемого на челноках, имелся один недостаток. Он выдавал всего один мегаватт мощности, чего впритык хватало только на нужды внутри челнока. Казалось бы – целый мегаватт! Таким количеством электроэнергии на Земле питались целые посёлки.

Дело тут было вот в чём. Активировав однажды квантовые маяки, отключить их значило бы навсегда проститься с возможностью вернуться обратно этим же путём. Приёмники должны работать беспрерывно, если космопроходцы желали снова увидеть закат именно Солнца, а не, скажем, циклический переход Анубиса от кратковременных сумерек к извечной тьме.

Буров, как ни старался убедить самого себя в «нормальности» увиденного двадцать минут назад, не смог отделаться от навязчивой мысли об экзотелах Альянса, тех самых «Осах». Хоть он и создал вид, будто бы для него это не что-то из ряда вон выходящее. Показать воякам – одно. Думать так на самом деле – другое.

Экспедиция на Ясную, в погоню за доктором Кислых, как привык про себя её именовать Тимофей Буров, впишется в его послужной список не много не мало под номером восемь. Не станет большим откровением, если вскоре выяснится, что он самый опытный член группы.

Но ни в одной из прошлых его экспедиций ничего подобного даже близко не было. Зачем на исследовательском челноке боевые автономные системы? Кому они могли понадобится?

Мысль, родившаяся в полумраке арсенала, теперь питалась свойственным уму Бурова сомнением. До поры, до времени он не озвучивал её даже самому себе, что, впрочем, не мешало ему постоянно отыскивать подтверждения либо опровержения.

Что если этот «Герольд», тот самый – второго поколения, прототип, и всё такое, был послан сюда учёными не Союза, а Альянса?

Пуск прототипа, которому по идее должен бы принадлежать этот челнок, состоялся в две тысячи сорок пятом, на целых семь лет позже первой экспедиции на Ясную. Да и сам факт запуска, по мнению Бурова был достоин скорее театральной критики. Тем убедительней было мнение некоторых специалистов о банальной, если это слово употребимо в отношении космического корабля, краже «Герольда» во время вторжения с востока.

Связь с Ясной прервалась с первых дней войны, с января сорок первого. К тому моменту сюда уже отправились более тридцати человек. «Герольдов» второго поколения, неизвестно зачем построенных в жёстких условиях боевых действий специально для полёта на Ясную, существовало всего два. Первый по официальным данным уничтожил Альянс во время провалившегося вторжения на Дальнем Востоке. Второй, якобы, был-таки запущен.

Буров насилу выдернул себя из оцепенения. Теперь он метал взор на всё, что по его мнению не могло не претерпеть вмешательства со стороны яйцеголовых любителей броских названий. И в первую очередь это был центральный пульт.

Буров всполыхнул. Неужели они смогли сделать всё настолько тонко, что он не разглядел подмены с первого взгляда?! Он не опустился – он упал на колени рядом с пультом, и нырнул под него. Рост вынуждал его принимать крайне неудобное положение, и вскоре он попросту лёг спиной на пол.

Ну не могли же они додуматься до дешифровки и должного усиления аналогового сигнала! Не могли! Простая логика: это был две тысячи сорок пятый год, год предполагаемого запуска данного «Герольда». А значит, дотямай Альянс до вскрытия прямолинейного как фонарный столб аналогового сигнала, Новосибирск целиком бы лёг в руинах. И вместе с ним и Барнаул, и Омск, и Кемерово… Весь юг Западной Сибири превратился бы ровно в то, во что превратились почти все крупные города Европейской части России – в выжженную ядерными бомбами пустошь! Не было бы никакого «Пакта доброй воли» и мира, подписанного в Багдаде! Ведь шифр аналогового сигнала был не много не мало ключом к победе.

В подбрюшье центрального пульта не нашлось ровным счётом ничего, что указало бы на стороннее вмешательство. Натужно выпустив из лёгких воздух, Тимофей сел на пол и обхватил колени длинными руками. Голова работала как конвейер мыслеподозрений: а что если то, а что если это…

– Нет, – вслух открестившись от очередной идеи, Буров хотел было встать, но так и замер на полпути.

Справа от генератора, на полу виднелись… следы?.. Как был, так и пополз гигант на четвереньках.

Следы. Незаметные. Не пыль, не грязь, не царапины – нет. Следы от постоянного пребывания точно в одном и том же месте тяжёлого объекта, и пребывания по времени крайне продолжительного. Контур их разнился с поверхностью разве что на какие-то миллиметры и был практически незаметен. Но не угадать очертания ног было невозможно. Очень больших ног.

Буров потерянно сел, упершись спиной в резонирующий генератор. Взгляд его посерел, потух. Следы означали, что кто-то в течении долгого, очень долгого времени приходил сюда и вставал рядом с протонным генератором, строго в одном и том же месте, вплоть до миллиметра.

Следы означали, что Буров в первый раз в жизни ошибся. На борту челнока был активный синтетик.

РИТУАЛ

Кают-компания наполнилась живыми звуками: регулируя под себя кресла на подвижных полозьях, космопроходцы рассаживались за полукруглый стол. Александр Александрович расположился по центру и, упершись кулаками в прохладную поверхность, задумчиво рассматривал команду.

Неясова Рената. Отличный, можно даже сказать высочайшего класса медик. Психосервер. Лучшая её характеристика – поступки. Вот прямо сейчас она окружала заботой и опекой тяжело перенесшую пробуждение Вику. Притом сама еле держалась на ногах. Знакома с Романом Нечаевым ещё со времён учёбы в НИМИ, а с ним, командиром, только через того же Нечаева.

Виктория. Фамилии она пока не назвала. Должности и звания тоже. Стоило всем сердцем надеяться, что она окажется вторым психосервером, иначе Ренате придётся туго… Кстати, это она выдала матерную мастабу в адрес растерявшегося Трипольского. Да ещё и частью по-немецки. Девушка очень напоминала командиру небезызвестного надышавшегося хлороформом мышонка.

Собственно, Алексей Трипольский, которого Рома метко окрестил Фарадеем. Даже сейчас он, усаживаясь рядом с Буровым, постоянно что-то говорил. Оно и понятно – нервничает. Несерьёзно, конечно. Иначе бы уже пускал слюни. Ведь успокаиваться при помощи Ординатора ему ещё не доводилось. Новоиспечённый выпускник-отличник, очень непростой парень, раз после выпуска его следующей дверью в жизни стала крышка капсулы квантового приёмника.

Иванов Иван. Добродушный, толковый вроде как парень. Из безопасников. Одного взгляда хватило, чтобы понять – Нечаеву за него не краснеть. Если командир ничего не путал, он принимал непосредственное участие в инциденте на Хиц-2, что несомненно прибавляло бойцу веса в его глазах…

О Ромке нечего было и думать. Тот ещё балагур, но, правда, строго во внерабочее время. Александр Александрович улыбнулся, вспомнив часто озвучиваемое самим Нечаевым резюме.

Майор перевёл взгляд на Истукана. Такое прозвище носил Тимофей Тимофеевич Буров в кругах бывалых космопроходцев. В тех же кругах ходили жутковатые байки о происшествиях с ребятами, насмелившимися назвать его Истуканом в глаза – по глупости ли, по смелости ли, неважно. Поговаривали, он очень, очень не любил это прозвище. В остальном – золотой специалист.

Майкл Бёрд. Молча пышущий позитивом американец. Видимо, плод восстановления межнационального диалога. Больше о нём расскажет Ординатор, ибо сам он только и делал, что улыбался своей американской улыбкой да разглядывал всё вокруг, будто пришёл в интерактивный театр где-нибудь в старушке Вене.

Леонид Львович. Или Лев Леонидович… В общем – теолог, ректор какой-то там академии и главное «зачем?» к Корстневу по возвращению. Озирался не хуже Бёрда, правда, без идиотской улыбки.

Последним в отсеке появился неуловимый Павлов. Тот самый, что умудрился активно помогать при пробуждении, но так и остался неувиденным и незамеченным.

– Командир! Порядок.

Майор Подопригора кивнул в ответ и взглядом указал тому сесть.

Павлов был якутом. Невысоким, достаточно щуплым, с большой головой и живой мимикой смуглого лица. Разговаривая с такого типа людьми, ежеминутно кажется, что они вот-вот скажут что-то смешное… Александр Александрович поручал ему проверить всё ли в порядке у Милош.

Н-да… Милош Милослава. Вот и закончилась недолгая, но стремительная карьера знаменитой Старстрим… Так, кажется, её называли? Звёздный поток?.. Что ж, даже слегка непритязательное прозвище для единственного-то в мире межпланетного журналиста.

– Итак! – командир привлёк к себе общее внимание. – В результате разведки возникли… непредвиденные обстоятельства. Внутри челнока следы постороннего присутствия. Рома. После всего этого, – Александр Александрович обвёл рукой собравшихся за столом, глядя на Нечаева, – организуй безопасную ревизию арсенала. Всё первонеобходимое – на хранение в пустой склад. Шлюз заблокировать. Чтоб изнутри его было не открыть. Соображения?

Предполагалось, что ответит Буров, но тот, уставившись в стол перед собой, отрешённо молчал. Трипольский недоверчиво покосился на соседа.

– Себя же замуруем, – пожал плечами Нечаев.

– В любом случае, другого выхода я пока не вижу. Тимофей Тимофеевич?

На этот раз Буров пошевелился. Как сказочный Человек-из-горы, он оторвался от кресла, не поднимая головы.

– Я не мог ошибиться, – и с этим сел.

Космопроходцы переглянулись.

– Рисковать я не могу, – через некоторое время подытожил командир, – но и заваривать переборку тоже не выход. Других скафандров нет. А без них на Ясной остаться в себе сложно.

– В смысле?

– Подожди, всё по порядку, – Александр Александрович отмахнулся – Нечаев порой был нетерпелив. – Тимофей Тимофеевич, заблокируйте снаружи арсенал. Мой вам приказ: никому туда не входить. Только в сопровождении офицеров безопасности. Вопросы?

Вопросов не было. Мало кто вообще понимал о чём конкретно шла речь. Ясно было одно: кто-то, помимо самих членов экспедиции, присутствует на челноке. Возможно. Командир не тратил время на версии хотя бы потому, что спустя минуту после инструктажа всем всё будет известно.

– Начнём, – Подопригора сел и сложил руки на стол.

Любой член экспедиции легко мог запросить нужную информацию у Ординатора, но не делал этого. Инструктаж всегда проводил командир. Так уж повелось с самых первых ещё экспедиций по разведке Марса.

– Ясная, дамы и… товарищи, – Подопригора громко прочистил горло. Он чуть не сказал «господа», чему сам безмерно удивился.

С началом войны это слово у народов Союза приобрело крайне негативный эмоциональный окрас. Как во времена Второй Мировой ненавистью советского народа оказалось обезличено немецкое имя Фриц, так и искорёженное слово «господины», применяемое ко всему англо-саксонскому Западу в самом широком смысле, стало более чем ругательством.

В две тысячи тридцать восьмом году, за три года до войны, к орбите Ясной впервые отправился «Герольд», стартовавший с «Восточного». Корабль вели четыре тяжёлых ракеты-носителя «Ангара», блестяще справившиеся с задачей и после жертвенно упавшие в Тихий океан. Полгода две смены станции «Мир-2» доводили корабль до необходимого состояния, а по окончании торжественно оживили двигатель искривления, «включив» чёрную дыру. Когда пришло время, «Герольд» отдалился от «Мир-2» на безопасную дистанцию и включил реактивные двигатели. С их помощью он проделал путь, равный расстоянию до Луны, затем ЭВМ на борту дал команду, и чёрная дыра – слепая пленница корабля – исказила пространство.

Но за всем этим с Земли наблюдали не только восторженные, полные гордости взгляды авторов произведённого пуска. Забросив сначала собственную пилотируемую программу, а потом и отказавшись от всякого участия в проекте международной космической станции, США ударились в кибернетические разработки. Именно поэтому с открытием феномена Антонова Союз и оказался монополистом в области межпланетных сообщений. А возглавляемый американцами Альянс остался не у дел.

Впервые телепортировав фотон света, люди тут же задумались о подобном в отношении самих себя. Феномен, открытый Эдуардом Антоновым – основа основ, породившая космоходство – был до гениальности прост: чем структурно сложнее объект, тем больше шансов на его удачное перемещение. Строго сказать, перемещением-то это не являлось. Уничтожением тела в точке А и воссозданием его копии в точке Б – да. Но не перемещением. Если отправить на Ясную слиток золота высочайшей пробы, то на выходе окажется что угодно, только не аурум. А если живой организм – то ровно тот же организм, разве что с небольшими отклонениями во внешних признаках, но сугубо свойственными виду. Рога у знаменитой подопытной вороны ни разу, в общем, не вырастали.

Ясная. Вся имевшаяся о ней информация передалась на Землю колонистами ещё за два года до войны. Планету опоясывал экватор длиною в тридцать семь с небольшим тысяч километров, вытянувшись вдоль которого, три материка витиеватой диадемой украшали её лик. Из снимков следовало, что преобладающий климат – тропический. Но это только судя по снимкам. В действительности климат планеты описывался как «уникальный и сугубо контрастный».

– Колонию возглавляла доктор Кислых, Валентина Богдановна, – командир недаром упомянул имя выдающегося ксенобиолога в прошедшем времени. На момент «прыжка», в две тысячи тридцать девятом, ей уже стукнуло пятьдесят девять лет. А прошло с тех пор – девятнадцать.

Стоило прозвучать этой фамилии, как сидевший каменным изваянием Буров вдруг ожил, встрепенулся. Видимо, для него Валентина Богдановна была кумиром.

– С первого и единственного отчёта по Ясной, который был также в тридцать девятом, недавно сняли гриф «секретно». У вас есть доступ к нему. Но, моё вам мнение: доктор Кислых не та, кто видел «ксено» даже в «брутто» и «нетто». Если она сообщила в отчёте – контакт второй категории, значит контакт был второй категории. Это нужно уяснить. Что касается безопасников. Мы не на Хиц-2. Палить во всё, что движется, не стоит. С целями экспедиции всё как обычно: наперво восстановим связь с колонистами. Не мне вам рассказывать. Всё, что касается личных задач – второстепенно. Я доступно выразился?

– Так точно, – нестройным хором ответили Нечаев, Иванов и Павлов. Остальные или просто кивнули, или вовсе не отреагировали.

– Теперь про скафандры…

– Я сразу заблокировал переборку, – запоздало, точно очнувшись, прогудел бездонным басом Буров. – Открыть можно только снаружи, из коридора.

Александр Александрович кивнул, присмотрелся к рассеянному и задумчивому Истукану. И продолжил:

– Атмосфера Ясной схожа с Землёй. Почти идеальная температура, пики в минус пятнадцать и плюс пятьдесят пять. Давление земное, с небольшой слабинкой. Сила притяжения тоже комфортная. Рай в общем. Но есть одно «но». В отчёте говорится о неизвестном газе. Прямое дыхание не убьёт вас, но вызовет сильные галлюцинации. Критическое действие не установлено. Короче, если не хотите свихнуться – не гуляйте по планете хотя бы без противогаза, – Подопригора через силу улыбнулся.

Притянутая шутка только прибавила неловкого напряжения. Хорошим самочувствием похвастаться могли единицы, и командир в их число не входил. К тому же он был вынужден ораторствовать, и каждая сформулированная мысль давалась с большим трудом.

– Имеется некая жизнь, о которой Валентина Богдановна упомянула как о «пятом домене». Не знаю что это, на снимках указана узенькой полоской по экватору – лес и лес. Ещё – пески. Много песков. Семьдесят процентов площади суши – пески. Да, «уникальный животный мир». Этим, думаю, уже никого не удивишь, верно?

Трипольский громко хохотнул, одобрительно закивав, будто на этот раз командир выдал шутку весьма высокого пошиба. Но заметив, что никто не смеётся, стих и нахмурился.

– Колония, кстати, должна насчитывать тридцать четыре человека, – вспомнив, тяжело добавил Александр Александрович. – В отчёте говорилось о двух смертях за шестьдесят дней: один несчастный случай и одно, вроде как, самоубийство.

– Вроде как – это как? – переспросил Нечаев.

– Запросишь отчёт, Ром.

– Я правильно понял? – аккуратно вклинился Майкл Бёрд, говоря на таком чистом русском, что Александр Александрович даже поморщился. – Два месяца? Колонисты отправили кого-то обратно всего через два месяца? Если я ничего не путаю, это нонсенс. Все предыдущие группы отправляли отчёты строго по графику, один раз в полгода.

Феномен Антонова исключал передачу информации путём прямого влияния на запутанные частицы. То есть, взять и просто отправить привет на Землю при помощи квантового оборудования невозможно. Каждый отчёт, поступивший от той или иной экспедиции – это живой её член, вернувшийся обратно. Доля Ординатора в его голове и являлась хранилищем данных.

– Всё верно, Майкл, вы поняли, – как можно вежливей ответил командир и поймал себя на мысли, что его жуть как раздражает улыбка американца. – Ладно, – поднялся он. – Пора, я думаю.

Всё происходившее дальше являлось, по сути, самым настоящим ритуалом. Данью традициям, к которым со всей полнотой относились и «марсианские правила». Миг спустя одновременно все члены группы услышали ровный, бесстрастный голос Ординатора.

«Планета Ясная или HR1203. Вектор – созвездие Стрельца. Год экспедиции две тысячи пятьдесят восьмой принятым летоисчислением».

Один из членов группы скривился, будто ему в руку ставили прививку от оспы Синдаровича. Это был тот самый теолог – единственный счастливый обладатель бровей.

Ординатор начал сухое перечисление:

«Майор межпланетной службы, Подопригора Александр Александрович. Должность: командир экспедиции. Год рождения две тысячи десятый. Экспедиция седьмая по счёту».

Представленный кивнул. По идее, он должен был держать небольшую речь. Но вместо этого с извиняющимся видом опустился в кресло – сильно закружилась голова.

«Майор межпланетной службы, Нечаев Роман Викторович. Должность: старший офицер безопасности. Год рождения две тысячи двадцать шестой. Экспедиция шестая по счёту».

Роман поднялся.

– Очень рад знакомству со… вами, – проглотил он слово «всеми», столкнувшись взглядом со «священником». – Надеюсь на плодотворное сотрудничество. Есть одна просьба, товарищи. Если офицером безопасности сказано, что камень нельзя трогать, то этот камень нельзя трогать. Даже если он – очень важный-нужный-красивый-бежит от вас. Сначала объяснение своего действия, после – само действие. Иначе стреляю на поражение. Шучу. Сначала в ногу.

Нечаев сел, сжимая губы, чтобы не улыбнуться. Напротив устало и в то же время весело на него смотрела Рената, которой он заговорщически подмигнул.

«Капитан межпланетной службы, Буров Тимофей Тимофеевич. Должность: старший инженер. Год рождения две тысячи девятый. Экспедиция восьмая по счёту».

Истукан поднялся. Трипольский и якут Павлов, сидевшие по бокам, невольно отклонились, смотря ему в лицо – ростом он был около двухсот десяти сантиметров.

– Вопросы и проблемы, связанные с любой существующей техникой, адресуйте мне. Ответ, если будет, обещаю обстоятельным и компетентным…

Буров потупил взор и опустился обратно, будто бы недоговорив.

«Капитан межпланетной службы, Неясова Рената Дамировна. Должность: психосервер. Год рождения две тысячи тридцатый. Экспедиция пятая по счёту».

Лёгкая улыбка не сходила с округлого, смуглого лица. Так в конце дня улыбались подле детских кроватей матери, воспитывавшие в одиночку двоих сорванцов: умиротворённо и счастливо не смотря ни на что и вопреки всему.

– Прошу ко мне по любому в-вопросу, – она слегка заикалась, но это её не особо смущало. – Я только к Ясной получила допуск психосервера. Вообще я доктор. Не люблю с-слово «врач». Так что, обращайтесь.

Она уже села обратно, как вдруг уточнила с улыбкой:

– В любое в-время!

Нечаев беспокоился о состоянии Ренаты. Выставить напоказ недомогание? Это не про неё. Она скорее скроет, утаит от всех самочувствие. Но сейчас она вряд ли что-то скрыла бы: широкий лоб поверху блестел от проступившего пота, губы выглядели так, будто на них нанесли модную в начале двадцатых годов выбеливающую сосудосуживающую помаду.

Ренате Неясовой достался особый сплав натуры и призвания. Самоотдача досуха – так относилась она к работе. Рената принадлежала к типу людей, и конкретно докторов, которые в своё время падали в обморок, но от операционного стола не отходили. Ни под бомбёжкой, ни даже слыша жужжание приближающегося синтетика. Впрочем, последнего ей удалось избежать – в конце войны семнадцатилетняя девушка работала в эвакуированном из Орла военном госпитале.

Тот факт, что Ренату назначили одним из психосерверов в состав экспедиции на Ясную, целиком заслуга её трудолюбия и упорства. Особыми врождёнными данными, какие, например, имелись у Ольги, она не отличалась. Что, кстати, ни разу не послужило причиной зависти к молодой подруге. Рената была лишена её, как Роман в своё время аппендикса – напрочь и бесповоротно.

При мыслях об Ольге на сердце Романа потеплело… Очень жаль, что она осталась на Земле. Почему только? По возвращении он обязательно задаст этот вопрос Корстневу. Ясная обещала стать отправной точкой их жизней, и упускать такой шанс было никак нельзя.

Разве что…

Да нет. Искусственно забеременеть они пытались уже четыре года. Едва ли случилось чудо, и Олю не допустили к «прыжку» по причине беременности, обнаруженной во время подготовки…

«Старший лейтенант Виктория Грау. Должность: медик-биолог. Год рождения две тысячи тридцать шестой. Экспедиция третья по счёту».

– Как это – медик?! – воскликнул Нечаев.

Александр Александрович напряжённо посмотрел на Романа, тот – на него. Буров прогудел себе под нос что-то из разряда: «этого ещё на хватало». Слушать бедную Вику никто и не думал, чему она даже обрадовалась. Вставать, что-то говорить ей не очень-то хотелось.

Выходило, что Рената – единственный психосервер. Это была плохая новость. Нечаева подозревал что-то подобное, ведь такие как его Ольга – молодые, с врождённой предрасположенностью – встречались крайне редко. И шанс что и Виктория окажется таковой, правде в глаза, был невелик…

Психоактивность – способность человека взаимодействовать с Ординатором – делилась на три типа. За различия между ними отвечали определённые особенности строения головного мозга, в частности лимбической системы, а также нейронных связей, отвечающих за долговременную память. Люди первого типа психоактивности – это, по сути, обычные люди. Вмещая Ординатора, они могли воспринимать сигналы от него только на эмоциональном уровне, не более. Второй тип – прямой путь в НИМИ. Люди со вторым типом способны после размещения Ординатора напрямую обращаться к нему, запрашивать информацию и даже проекцию чужого восприятия. Космопроходцем можно стать только обладая вторым типом психоактивности, или, как укрепилось в народе, попросту быть психоактивным.

А вот третий тип, это уже отдельная тема. Как и отдельный факультет Новосибирского института межпланетных исследований. Его ещё часто называли женским в силу того, что психосервером, которых на нём обучали, могла стать только женщина. Причины снова крылись в особенностях строения головного мозга, в тех же пресловутых лимбической системе и нейронных связях. Ни один мужчина не справлялся с нагрузкой, возникавшей в момент размещения Ординатора в мозг предполагаемого психосервера. И выяснилось это опытным путём, не без смертей.

Как водится, существовали и исключения. Мужчина мог стать психосервером только в том случае, если он был не совсем мужчиной. Транссексуалы обладали в сущности женским мозгом, но подобных особенных людей не брали в ряды космопроходцев по целому ряду объективных причин, и факультет так и остался – женским.

Психосервер нёс в голове основную часть Ординатора, так сказать его базу. На заре космоходства в составе экспедиций была всего одна женщина-психосервер, но после известного трагического случая их число нормативно увеличили до двух. При этом женщины делили нагрузку пополам.

Меж тем Ординатор монотонно продолжал:

«Лейтенант межпланетной службы, Павлов Роберт Анатольевич. Должность: инженер-маркшейдер. Год рождения две тысячи тридцать второй. Экспедиция третья по счёту».

Заметно стесняясь, якут поднялся и коротко поклонился, точно вышел к трибуне на вручение важной премии.

– Павлов. Роберт Анатольевич, – от незнания что сказать он хлопнул себя большими ладонями по ногам. – Пфф… Геолог. Взрывотехник. Ну… вот.

И быстро сел.

«Лейтенант межпланетной службы, Трипольский Алексей Сергеевич. Должность: научный сотрудник. Год рождения две тысячи тридцать девятый. Экспедиция первая по счёту».

Бурова сильно удивила воспринятая информация. Он даже обернулся на живо поднявшего Фарадея. Быть может показалось, но в глазах инженера мелькнуло нечто сродни уважению.

– Приветствую всех! Меня зовут Алексей. Можно просто – Лёша. Но лучше Алексей. Я по специальности химик. По призванию… учёный, – Нечаев руку на отсечение выложил бы, что он чуть не ляпнул «гений». – По натуре – хороший человек, холерик, люблю читать и знаю три языка, в том числе английский, – он кивнул Майклу, – немецкий, – кивок, не такой уверенный, в сторону Виктории, – и китайский. Да! Русский ещё! Четыре получается…

Дрожь в руках Трипольского была заметна невооружённым взглядом. Вряд ли это волнение, скорее – болезнь Паркинсона ранней стадии. Волнение лишь выявило эту дрожь. Тем временем Фарадей самозабвенно продолжал:

– Вне Земли я впервые, но я читал книги, то есть письменные отчёты: про Марс, про Анубис, про Хиц-3, Хиц-2, Цереру-3, Таганрог…

При упоминании последней планеты кое-кто посмеялся, Нечаев даже немного посветлел лицом. Один только широко улыбающийся Бёрд так и продолжил улыбаться. Он не слышал, как рассерженный на руководство родного города астроном, открыв представлявшую интерес планету, назвал ту Таганрогом. Так он искренне надеялся привлечь внимание к проблемам малой родины и верил, что хоть о каком-то Таганроге станут говорить лицеприятные вещи. В конечном итоге спор в каком Таганроге лучше – ныне притча во языцех среди подвыпивших работников ЦУПа.

Трипольского усадил на место только голос Ординатора:

«Лейтенант межпланетной службы, Иванов Иван…

– Иваныч! – идиотски хихикнув, выпалил Трипольский и пробежал вглядом по лицам, ища одобрение и улыбки. Но тут же сконфуженно уткнулся носом в стол.

…Витальевич, – Ординатор договаривал с неотвратимостью асфальтоукладчика. – Должность: офицер безопасности. Год рождения две тысячи тридцать шестой. Экспедиция третья по счёту».

Иван поднялся, кивнул так, будто ему кто-то робко аплодировал.

– Сказать особо нечего… – он развёл руками. – Я всегда готов помочь. Всё уже сказал майор Нечаев.

Не успел он усесться обратно в подвижное кресло, как голос в головах космопроходцев поднял на ноги следующего:

«Полковник в запасе, Ганич Леонид Львович. Должность: эксперт-наблюдатель. Год рождения одна тысяча девятьсот девяносто восьмой. Экспедиция первая по счёту».

Прежде чем что-либо сказать, Леонид Львович, сомкнув пальцы на животе, истинно по-пастырски, снисходительно-добродушно заглянул в глаза каждому. Нечаева передёрнуло.

– Я – ректор Уфимской богословской академии. Да-да, той самой, в которую не попал ни один снаряд или бомба… – теолог, видимо, поняв, что возгордился, потупил взор. – Я рад работать с такими профессионалами. Рад, что мы-таки добрались до восстановления коммуникации с Ясной. Очень надеюсь, что доктор Кислых ещё в добром здравии. Всего семьдесят восемь лет… разве это возраст?

Не найдя больше слов, Леонид Львович сел. Следом, поправляя чуть великоватую одежду, поднялся Майкл Бёрд. Он даже изобразил на лице некоторую серьёзность, вполне идущую ему. Возможно, у него была по случаю заготовлена неплохая речь, но его внезапно прервал безэмоционально продолжавший перечислять Ординатор:

«Лейтенант межпланетной службы, Пожидаева Ольга Андреевна. Должность: психосервер. Год рождения две тысячи тридцать четвёртый. Экспедиция вторая по счёту».

Холод. Роман не смог вдохнуть. Казалось, в кают-компании возник вакуум.

И Ординатор тут же, не делая никакой паузы, подытожил:

«Гражданская, Милош Милослава. Не входит в состав экспедиции. Её личность повреждена. Я закончил».

СНЫ

Старшие офицеры вошли в женский кубрик и расположились, чтобы видеть друг друга. Не тратя впустую время на переговоры, они вели персональные диалоги с Ординатором, запрашивали справки, сверяли факты, делали выводы. Порою встречались взглядами и посматривали на Нечаева.

Роман был непохож сам на себя.

Все уже знали: это первый случай в истории космоходства. Каждый по два-три раза запросил поимённое перечисление членов экспедиции, а Роман бегло изучил досье на всех, кто находился в составе группы. Результат не менялся: десять имён с пометкой «в строю», одно – Милош – с пометкой «критическое повреждение личности». И, неуклонно: отсутствие Майкла и наличие отчего-то Ольги.

– Предположим, что с этим, – Нечаев ловко изобразил улыбку американца, – всё понятно… Есть шанс, что ему вообще не стали вносить Ординатора. Но тогда…

– Я пробудилась первой, – мягко перебила Рената. – но материализовалась, видимо, второй. Я увидела его в раскрытой капсуле сразу же, как только поднялась.

– Его приёмник сработал первым, – пояснил Буров. – Такое бывает. Если так, тогда ясно почему проснулся он не сразу.

– Без Ординатора пробуждение долгое и… тяжёлое, – кивнула Рената.

– Предположим, начальство предписало Корстневу не делать этого из… из каких-то своих, высоких, нам непонятных соображений безопасности, или ещё чего, – продолжил Роман. – Да пусть хоть из вредности! Американец же. Пусть так. Но – Ольга?!. Она ж… Саныч?.. – с надеждой посмотрел он на строго друга. – Мы ж… мы квартиру купили… Если бы что-то поменялось – она б сказала! Мы на погружение в одной машине приехали – ты сам нас встречал!..

– Не нагнетай. Было, и не один раз – бац, и что-то не то. И лежишь в капсуле с транспортным раствором, как килька. И вылавливают хрен пойми через сколько. Но почему её засчитали… Какая-то ошибка это, Ром… – Александр Александрович бессильно пожал плечами.

Ошибка. То-то и пугало, что Ординатор не ошибался. Он был с людьми с первого дня войны, «видел» все окопы и укрепления войск Союза, «знал» каждого солдата по имени, «слышал» все их байки холодными ночами в перерывах между артогнём, «чувствовал» боль того сержанта, что потерял в засаде взвод, а сам остался жив благодаря дрожащей девочке семнадцати лет с перемазанным кровью красным крестом на драном рукаве. Он не ошибался. Никто, никогда, нигде не сказал про Ординатора – «ошибся». Всякая его справка командиру была точной и подробной настолько, насколько таковой вообще могла быть. Слыша жужжание сервоприводов, видя приближение синтетической смерти, солдаты знали: он с ними. Боль будет разделена на всех, страх – купирован. Останется только ярость. Всепоглощающая ярость и ненависть к заклятому врагу.

Офицеры предпочли сделать вид, что Александр Александрович вообще ничего не говорил.

– Есть ещё кое-то, – загудел Буров. – На борту синтетик. Майор вызвал меня для проверки «Ос». Я проверил, – инженер скривился, точно от боли, – но не обнаружил следов активности. При этом в генераторной есть отметины на полу. Синтетик время от времени питался энергией генератора, и вставал всегда в одном и том же месте. Только… зачем? Ведь можно было просто встать в предусмотренный для этого порт – в контейнер!

– Сколько «Оса» может обойтись автономно?

«Боевой комплекс „Оса“, исходя из предоставленных данных пакта „Доброй воли“, в состоянии сохранять активное состояние без подпитки от источников электрического тока до пятидесяти суток», – исчерпывающе ответил командиру Ординатор.

– Замуруем, отрубим питание портов, и пусть помрёт с голоду? – невесело предложил Нечаев и тут же уронил лицо в ладони; на душе скреблись кошки.

– Он скорее проявит себя, – предположил Буров. – Нужно прямо сейчас изъять оружие и всё остальное.

– А там оружие?

– Мы не вскрывали. Пломбы земные, – поспешил пояснить Роман, – следов взлома нет, так что мы решили ничего в ящиках не трогать. Они ж не настолько умные, чтоб сначала вскрыть пломбу, влезть внутрь, да ещё как-то потом ту же пломбу навесить!

– Не настолько, – согласился Александр Александрович, вставая. – Тимофей Тимофеевич, приступайте к тестам капсул, о которых вы мне говорили. Если кто-то понадобится…

– Нет, – оборвал Истукан. – Пусть лучше не мешают.

– Откуда они вообще, эти «Осы»? Это же наш челнок… – донёсся вдруг снизу слабый голос.

Поначалу никто не отвечал. Но в итоге заговорил Буров.

– Пять лет назад, в журнале «Наука в фокусе» я встретил статью.

– Кража? – наперёд спросил командир, глядя из-под отсутствующих бровей.

– Кража, – кивнул Буров. – Авторами выступали некто Беглов и некто Штерн. Я наводил справки. Ни один не публиковался нигде до «НФ». И после – тоже.

– Как такое возможно? – усмехнулся Нечаев. – Это же не машина на парковке. Это космический грузовик!

– Возможно, моё вам мнение. И ещё как! – вяло усмехнулся Александр Александрович. – Это был сорок пятый. Война.

– Но ведь был запуск! – Нечаев оглядел присутствовавших, ища поддержку. – Каждая собака видела его, Саныч.

– Все мы тут уже взрослые и в сказки не верим, – отмахнулся Буров. – Не было тогда возможностей для вывода «Герольда» на околоземную орбиту. Нужно четыре «Ангары» для этих целей. Не меньше. Беглов и Штерн утверждали: построено было два корабля. Один украли. Операция «Северная решительность», якобы, и была операцией по захвату плацдарма, демонтажу и вывозу «Герольда» на территорию Альянса.

– «Северная решительность». Названия они всегда из носа выковыривали, – кисло усмехнулся Роман. – Слышал об этой «решительности»… Месяц они пробыли на нашей территории?

– Думаешь, им не хватило бы времени?

Роман спорить не стал и крепко задумался. Действительно, за месяц господины могли много чего сделать – технологии у них имелись.

– И что это может значить?.. – снова подала голос Рената. – Челнок будет нам как-то враждебен? И, постойте, а зачем им было его запускать? Выкрасть у нас, но не разорвать на технологии, а запустить. И почему именно сюда?..

– С последним – проще всего, Рената Дамировна. Скоро, моё вам мнение, мы это выясним.

– Челнок не представляет для нас никакой угрозы, – заверил Буров и сделал паузу, подбирая слова. – Только синтетик. Он – угроза. Серьёзная.

– Хорошо, – Александр Александрович ободрительно хлопнул Нечаева по плечу. – Рома – в арсенал. Рената Дамировна, вам отдохнуть хорошо. И это не просьба. Отправлю Викторию к вам, пусть теперь она ухаживает.

Виктория встретилась тут же, в коридоре. С ней был и Иванов. Роман перекинулся с ним парой слов, тот кивнул и, поддерживая под руку девушку, помог ей пройти в кубрик.

«Правильный кубрик», – подумал парень, глянув на настенное зеркало, зачехлённое противоударной пластиной с подложкой. Он провёл Вику прямо до нар, усадил, учтиво кивнув в ответ на приветливую улыбку Неясовой, и вышел в коридор.

– Что-то понадобится – зовите!

Сказано это было скорее из вежливости. Хотя бы потому, что арсенал, куда он тут же направился, и жилые кубрики находились чуть ли не в разных концах челнока.

Виктория перевела дух и, пусть и не вполне удобно, но всё же улеглась. Потёрла руками лицо, застонала – пластыри при движении кожи на подушечках пальцев бередили мягкие, болезненные ногти.

– Спасибо за заботу, Рената Дамировна.

– Просто – Рената, – капитан смотрела на неё добродушно. – Я не гожусь тебе в матери, значит и в Дамировны.

Виктория ничего не ответила. Лежала и глядела в перекрытие верхних нар над собой. Потом медленно поднялась, опять выдохнула, уставившись в пол. Она походила на перебравшую на День космонавтики сотрудницу ЦУПа, сражающуюся с абстинентным синдромом и стыдом за вчерашнее.

– Меня ещё… ни разу так не… фу-у…

Как сидела, так и сложилась она пополам, раздвинув ноги. Рвотный позыв хоть и вышел и холостым, зато болезненным.

– …не тошнило, – мужественно завершила мысль Виктория и выпрямилась, прикрывая рот.

Выглядела она неважно: под глазами залегли тёмные круги, отчего те казались впалыми, крылья вздёрнутого носика раскраснелись. И дышала она через раз ртом, что тоже не прибавляло ей очарования.

Рената трижды проваливалась в отрывистый, лоскутный сон. Трижды её будили натужные рывки собственного сердца, будто оно вознамерилось силою ударов пробить путь наружу. На шее ему вторили сонные артерии, эхо их пульсации натянутыми вожжами било куда-то в основание затылка. Но, так или иначе, с каждым провалом в короткое беспамятство становилось лучше.

Она повернула голову. Виктория не спала. Лежала в том же положении и смотрела в точку над собой, большим пальцем левой руки попеременно касаясь остальных.

– Рената?.. – позвала Вика, заметив движение.

– Да?

– Ты спала?

– Почти… Скорее да, спала.

Рената отвернулась и тоже уставилась в верхние нары, заменявшие ей сейчас потолок. Ничего интересного. Всё как всегда: серый монолит осточертевшего углепластика… Теперь он надолго заменит ей… что? Потолок белый, тот, что дома, в Бердске? А чем второй лучше первого? Цветом если только…

– А я не могу уснуть, – тихо произнесла Виктория, поддерживая разговор.

Рената вздохнула. И горько усмехнулась. Она понимала, что должна, обязана просто спросить «почему». По долгу службы, пусть она теперь и не медик. По зову натуры, всегда и везде сующей свой не раз калеченный нос. И неважно, что мысли заняты тревогой о подруге. Почему Ординатор перечислил Олю?..

– В капсульном отсеке есть снотворное, если что.

– Я не об этом…

– А о чём?

– Ты никогда не задумывалась где мы… как бы это… – Виктория достаточно долго подбирала нужные слова, – где мы бываем, когда на Земле нас уже нет, но и в другом месте мы ещё не пробудились?

Конечно, Рената об этом думала. И не раз. Едва ли нашёлся бы космопроходец, не размышлявший о тёплой, уютной вате тьмы, из которой тебя выдёргивает безликий Ординатор. А если бы и нашёлся, ему б не поверили. Всякий помнил ту тьму: манящее спокойствие и безмятежность, магнетизм. Быстро и безболезненно высвободиться из неё можно только с помощью Ординатора. О таком не думать – не уметь думать в принципе.

– В последние годы я слишком часто об этом размышляю, Вик… – с тяжёлыми нотами в голосе проговорила Рената.

– Знаешь, мой папа – католик. Такой, что в ортодоксальности даст фору православному патриарху.

– Как его зовут? – отчего-то спросила Рената. Ей вдруг стало жуть как интересно.

– Штефан.

Неясова усмехнулась.

– Что смешного?

– Выходит, ты Штефановна? Немного забавно звучит.

– Нет. У нас нет отчества. Отчество прописывается только в славянских семьях.

– Постой, ты – немка?

– Да. Я б сказала – германка. Так на русском будет правильней.

– Католик в Германии, это как буддист в Исландии, наверное, – предположила Рената и вдруг поняла, что на всём протяжении диалога ни разу не заикнулась. Это наблюдение немного утешило её.

– Интересное сравнение, но нет. Во-первых, католиков в Германии немало: чуть меньше трети. Во-вторых, родилась и выросла я в Граце, на юге Австрии. Через год после референдума и объединения в Европейскую Республику. Так вот…

– Прости, если сбила с мысли…

– Ничего. Мой папа католик. И воспитывалась я, сама понимаешь, в католических традициях. Ну, более или менее, учитывая события в Европе, всю эту послевоенную грязь. Папа нередко рассказывал мне о боге. Но не просто на словах, он старался донести до меня то, что, наверное, чувствовал сам. Он пытался объяснить мне как это – бог…

– Извини, но я теряю мысль. Причём тут «прыжок»?

– Тебе не думалось, что темнота, ну, понимаешь, о чём я, и есть…

– Бог? – Рената даже приподнялась на локтях.

– Ну, не то чтобы он, просто… Там так тепло. Уютно и нестрашно. Как будто бы…

– Вернулся в начало.

– Ты прям мои мысли прочла!

– Нет, Вик, – Рената потёрла лицо, сдавила ладонями готовую распасться надвое голову. – Так просто все говорят. Все это чувствовали, понимаешь?

Виктория не ответила. Да Рената и не хотела, чтобы ей отвечали. Она хотела закрыть глаза и… что? Не открыть их больше? Остаться там, в темноте, куда страху так и прожить жизнь в одиночестве ни за что не пробиться? И бросить всех, бросить обязанности, груз Ординатора?

Ну нет… Не для того всё это было. Не для того недели пропитывались серостью даже когда над стольным Новосибирском распускался цветами дурманящий май! Должно же быть что-то ещё! Должна же она ещё раз встретить человека, расколовшего бы жизнь на «до» и «после»! На серость и цвет… Ну не врали же поэты – поэты не умеют врать!!

Рената не сразу поняла, что Виктория стонет. Подскочила было на помощь, но поняла, что тревога ложная. Девушка вновь лежала в том же положении, уронив руку на лоб, а на полу появилась маленькая желтоватая лужица.

– Когда же это кончится!..

По телу Ренаты пробежали мурашки. Ответ на этот вопрос давно затерялся где-то на пути к ней. Его она ждала больше всего на свете. Рената даже согласилась бы так и остаться непричастной к краскам жизни, знай взамен ответ. Если видишь финиш – не так тяжёл навешанный на плечи груз, каким бы неподъёмным он ни был.

В переборку неожиданно постучали. Вошёл Иван, неся вакуумные упаковки с постельными принадлежностями. Положив их на второй ярус нар, он тут же вновь исчез, чтобы уже через миг внести в кубрик ещё и матрацы с подушками. Глянув на состояние женщин, Иван вздохнул и принялся распаковывать и раскладывать принадлежности на свободных лежанках. Матрацы, освободившись от гнёта упаковки, подобно тому чёрту из табакерки, резко, кратно увеличились в объёме, развернулись и расправились. То же самое случилось с подушками.

Забавно, подумала Рената. Она лично знала человека, выдумавшего принцип «сжатого производства» для нужд космоходства, где каждый квадратный метр космического аппарата неизменно оставался на вес золота. Он долгое время жил по соседству, на одной с ними лестничной клетке.

Побывав на челноке самолично, Рената поняла, что полезность той идеи весьма относительна. Всё, как и всегда, упёрлось в неодолимую стену нормативов. Инженеры-конструкторы «Герольдов» и челноков на ура приняли новый способ сэкономить место в бытовом отсеке, где ждало своего часа всё необходимое космопроходцам. Но вот второй склад неизменно оставался пуст – предписание не нарушалось даже когда о том кричала логика.

Но по прибытии на челнок космопроходцев положение дел менялось. Редко когда «марсианские правила» противоречили официальному Уставу, они скорее дополняли основной документ. Но в этом случае всё обстояло именно так: Устав определял пустующий склад исключительно для «возможных» нужд, в то время как космопроходцы первым делом заполняли его частью вещей, взятых из переполненной «бытовки». Причём однотипные вещи никогда не хранились кучно. Особенно, если вещи эти являлись жизненно важными. Их делили поровну и размещали на двух разных складах.

За объяснением далеко ходить не нужно: всему виной пресловутый пожар, случившийся на челноке, на той самой многострадальной «Маркизе». Экспедиции тогда досталось крепко, благо расстояние до Земли не такое большое по космическим меркам, и радиосигнал доходит в среднем за пятнадцать минут.

– Вы как? – участливо осведомился парень, склонившись в проходе.

Виктория преобразилась на глазах. Казалось, это какая-то магия, фокус: всего минуту назад она помирала, стонала и причитала, а теперь вдруг – раз! – и уже без зазрения совести строила Ивану глазки. Ей было что строить, по правде сказать. Неизвестно какова Вика была до «прыжка», но после, даже несмотря на все отпечатки временного недуга, умудрялась выглядеть притягательно. У Ренаты вдруг шевельнулась тёмная мысль взять да и ответить что-то типа: не лучше, чем вон та лужица на полу! Но она сдержалась. И даже постыдилась, укорив саму себя в мимолётном проявлении зависти. А через минуту и вовсе расстроилась, что вообще могла такое подумать.

– Всё в порядке, рыцарь! Если объявятся чудища, мы кинем клич, – игриво-серьёзным тоном ответила Виктория.

– Спасибо! – бросила Рената в спину уходящему парню. Тот кивнул, широко улыбаясь.

Ничего такой, подумала Неясова. Росту бы побольше. А то низковат. И держится как-то, по-борцовски что ли. Хотя, если только он борец-легковес…

Превозмогая себя, женщины перестелили любезно принесённые принадлежности на уже обжитые нары.

Снова серость углепластика перед глазами. Ординатор синхронизировал внутренние часы людей с временем планеты ещё несколько часов назад. За внешней переборкой темнела неизвестная, наверняка полная опасностей ночь, но никто не спал. В том числе и женщины, казалось бы, имевшие теперь для этого всё необходимое и даже больше. То и дело откуда-то доносились звуки, похожие на приглушённые скрипы, бумканье. Арсенал, видимо, уже опечатали. Теперь принялись за «разгрузку» бытовки.

Рената долгое время бесцельно смотрела перед собой. И не заметила, как звуки работ вдруг прекратились, а чуть позже ослаб и электрический свет – Буров ознаменовал отбой.

– А тебе хоть раз снились сны? – вдруг спросила Виктория и поспешила с разъяснениями: – Там, в капсуле. До пробуждения…

– Там сны не снятся…

– Как же – не снятся. Ещё как!

– Да? Тогда по тебе можно кандидатскую защищать…

– Это ещё почему?

Рената беззвучно зевнула, прикрыв рот ладошкой.

– Запроси у Ординатора. Там всё подробно.

– Мне снилось, что в капсуле я не одна… – через некоторое время севшим голосом произнесла Виктория. – Я слышала звуки, как если бы кто-то ладонью бил в толстое стекло…

Глаза Ренаты то и дело ускользали под веки – сон всё-таки подступал. Она повернулась в Вике, посмотрела на неё. Внимательно так, желая понять – шутит или нет.

– Ты хорошо говоришь по-русски, знаешь? – мысли Ренаты уже напоминали полупрозрачных мотыльков, редко порхавших вокруг гаснущей лампы сознания. – Вот я, например, не знаю своего национального языка. Стыдно…

– А какой язык твой национальный?

– Татарский.

– Я читала книгу про Волжскую Булгарию… В школе ещё, в Граце. Нам предоставили выбор, я почему-то в вирт-библиотеке выбрала её. А ещё, я читала про…

Узнать про что ещё читала Виктория Ренате было не суждено. Последние мотыльки приникли прозрачными телами к мутному стеклу лампы, и она погасла.


***


Под ногами что-то хрустело. Не то крупный песок, не то мелкая галька.

Город. Дороги и площадь посреди – всё засыпано песком-галькой серого цвета. Дома вокруг тоже серые, разве что окна с кованными намордниками решёток светятся разными тонами, пропуская жизнь, пышущую изнутри, сквозь цвета занавесок. Но её там никто не ждёт. Решётки для того и ввинчены в кровоточащий серой пылью бетон, чтобы она не могла даже постучать в окно.

Вокруг бродят тени: серые, безликие. Такие же, как она, кому путь в цветную жизнь заказан. Они не видят её, порой даже проходят насквозь, оставляя внутри потрескивающий иней. От таких «встреч» раз за разом становится всё холодней, и она начинает уклоняться, чтобы не умереть от их холода.

Песок хрустит. Тени идут. Жизнь струится из-за чужих штор. Всё течёт своим чередом. Как и всегда.

Вдруг её позвали. Звука, кроме хруста песка, тут не существовало. Она просто поняла, что её зовут. По имени. Она повернулась и пошла, лавируя между источающими холод тенями. Она шла, не отдавая отчёта куда идёт. Шла и смотрела только под ноги. На песок. Серый, как и всё вокруг.

Её позвали вновь и она обернулась. Перед ней теперь стоял парень: крупные черты лица раскрашены жизнью, неестественно синие глаза смотрят прямо на неё. На нём сержантский китель ВДВ – эти лычки и прилежно расправленную бело-голубую тельняшку из-под широкого отворота ей не забыть никогда.

От него веяло теплом. От него веяло уютом и спокойствием. Мужской силой.

Десантник протянул ей руку – могучая ладонь смотрела вверх. В ответ она протянула свою. От соприкосновения тепло стало медленно наполнять её тело, постепенно насыщая красками. Тут же откуда-то издалека стали проявляться звуки. Он улыбался и держал её за руку.

Звуки нарастали и вскоре превратились в какофонию, из которой невозможно что-то вычленить, расслышать и понять.

И внезапно всё прекратилось.

Взрыв смёл все, точно сорвавшийся с привязи ураган – жёлтые слабые листья с засыпающих на зиму деревьев. Парень смотрел ей в глаза и беззвучно кричал; его жизненные краски блёкли и стекались к руке, сжимавшей её руку.

Он упал и рассыпался вдруг на тысячи маленьких галек или же больших песчинок.

А рука, совсем недавно дарившая тепло и защищённость, осталась у неё в руке. Из неё текла невероятно красная кровь; она быстро холодела и серела, и почему-то становилась всё тяжелей и тяжелей, а вскоре сделалась попросту неподъёмной… И девушка отпустила её.

Удар об землю, и снова россыпь песка. И ничего. И – серость…

НОЧЬ

С отбоем свет белых спиралей по потолку ослаб. Угловатые же гробины квантовых приёмников монотонно гудели, ничуть не изменив тональности. Минут десять как тут завершилась работа – лишнее демонтировали и убрали в пустующий склад.

Последним капсульный отсек покинул Истукан. Павлов слышал его прозвище. Но знал, что так его называть не стоит. От историй, рассказанных работниками ЦУПа в дымных беседках да подсобках, иной раз вставали дыбом волосы.

Перед тем как выйти, Буров долго осматривал поверхности двух капсул. Иногда подходил к третьей, в которой вообще никто в этот раз не пробуждался, и будто бы что-то сверял.

Роберт провёл большой ладонью по гладкому неровному черепу. Повернулся, насколько позволило скошенное зрение, в профиль, затем другой стороной. Небольшое зеркальце на телескопической ножке, обнаруженное им здесь же, в нише, беспристрастно отражало все изменения, произошедшие с ним.

Внешность была очень важна для Павлова. Но не в пресловутых «красив-некрасив» было главным.

Главным было – саха. Больше смерти Павлов страшился однажды вылезть из капсулы и не увидеть в зеркале по-особому смуглой кожи, больших монголоидных скул, раскосых глаз. Не обнаружить в зеркале якута.

Роберт остался доволен уведенным. Он отложил зеркало и взял из сейфа один из пистолетов. Проверил магазин, тот оказался полон. Роберт внимательно осмотрел флажок предохранителя, убедился, что он в нужном, безопасном, положении и, убрав указательный палец подальше от спускового крючка, направился в сторону изолятора.

Он не ощутил и капли радости, когда в первую же ночь старший офицер безопасности назначил его дежурным по изолятору. Роберт не сомневался: оставить тут именно его, геолога-взрывника, была очень веская причина. И именно сейчас, после всей этой чертовщины с Ординатором, после подозрительной недосказанности о присутствии кого-то… Впрочем, Нечаев перед уходом чётко дал понять: основной арсенал опечатан и угроза, вроде как, изолирована.

Только вот спокойствия отчего-то не прибавилось.

Роберт приближался к прозрачной переборке изолятора так, будто внутри тихо стрекотало жуткое чудовище, только и ждущее глуповатого на вид якута, чтобы броситься на него через заранее прожжённый кислотой стеклопластик.

Но вместо чудовища на мягком, как и весь остальной изолятор, полу мирно посапывала девушка. Очень стройная, высокая. Жаль, что она спала на боку, близко к стене – было никак не разглядеть лица. Хотелось посмотреть: как же изменилась знаменитая Старстрим?

В виртнете имя Милослава Милош почти не фигурировало, зато её псевдоним не раз гремел на весь мир. Её очерки с других планет переводились даже на амхарский, официальный язык Эфиопии. Неудивительно, при условии, что она до сих пор оставалась единственной допущенной к «прыжку» журналисткой. Голливуд, киномонстр с холмов Калифорнии, так и не добился разрешения на экранизацию единственной художественной её работы – повести «Пустота».

Роберт обожал «Пустоту». Перечитал трижды полностью, и бессчётное количество раз освежал в памяти любимые отрывки и цитаты. Притом, что ценителем литературы не был никогда. Он относился к ней как оружейный историк во второй половине двадцать первого века относится к средневековому мечу, да и вообще к подобного рода холодному оружию: отслужив человечеству не один век, оно в какой-то период времени перестало быть эффективным и необходимым, встав в один ряд с десятком таких же великих вещей и явлений.

Но повесть «Пустота» была исключением. Любовь Павлова к ней имела вполне определённые, глубинные причины. Дело в том, что Роберт с раннего детства заболел устным народным творчеством, к настоящему моменту уже тоже фактически погибшим. Однажды его дедушка, старый таёжный промысловик, открыл ему мир олонхо, древнего якутского искусства песнопения и эпического стихотворения. Потом страсть подкрепилась бурятскими улигер, тесно переплетающимися с суровой монгольской культурой.

Позже, во время учёбы, он и заподозрить не мог, что геология – выбранная им стезя – имела ореол великого множества баек, накопленных за века существования. Довершением стал первый «прыжок» Антонова. Оказалось, что космопроходцы носили в сердцах ту же искру романтики, что возгорелась столетия назад в походных кострах на просторах заснеженной матушки-Сибири.

А повесть бедняги Милош как раз была целиком посвящена одной из самых известных и жутких баек космоходства. Писалась она, со слов Старстрим, на Церере-3, и художественного домысла в ней, помимо заимствованного непосредственно из слов самих участников экспедиции, было не так много. Повесть была о Пустом космопроходце.

Официально, на планете Анубис, за всё время существования на его орбите «Герольда», погибло пять человек, и все в разных экспедициях. Все, кроме первых двух. Алексей Курбатов-младший и Аслан Плиев пропали в самой первой, разведывательной экспедиции. Люди тогда ещё не знали каков он, Анубис. Впрочем, о том каков он, можно судить хотя бы по тому факту, что изначально он носил имя Тота, древнеегипетского бога знаний – с его предстоявшим исследованием связывали большие научные прорывы.

Впервые Пустого космопроходца встретили там же, на Анубисе, сразу после тех двух исчезновений, во время поисков пропавших. Тогда случилась паника: один человек наотрез отказался покидать челнок, второй затребовал немедленного возвращения и был помещён в изолятор.

И только третья экспедиция отрапортовала о жуткой находке. Нашлись тела Алексея и Аслана. Точнее даже оболочки, потому что ни внутренностей, ни языка, ни мозга – ничего не было на месте. Притом из внешних повреждений тела имели разве что ссадины да ушибы, какие можно получить при самом заурядном падении.

С этого-то рапорта и начались встречи с Пустым. То его видели на Таганроге, то при последнем возвращении на Марс. Так бы и остались истории о нём простой, рядовой байкой, не пропади однажды на Церере-3 знаменитый космопроходец, ветеран войны Семён Кожин.

Сначала заговорили о том, что Семён сам видел Пустого космопроходца. Якобы он упоминал об этом как-то за обедом. Нашлись свидетели, многие подтвердили. Никто не придал особого значения хотя бы потому, что сам Кожин, в прошлом подполковник морской пехоты, отчаянный чёрный берет, только высмеял увиденное.

Вскоре его разыскали. Кто был на Церере-3, скажет – нет более благоприятной и гостеприимной планеты, чем эта. Естественных опасностей, в виде альфа-хищников, какими славится та же Хиц-2, на планете отродясь не было. Самый страшный хищник Цереры-3 умещался на рабочем столе учёного, и до смерти боялся огромного двуногого существа, то и дело тыкающего в него болезненным ярким светом.

Положение тела Кожина красноречиво говорило о том, что подполковник морской пехоты, в своё время в рукопашную сходившийся с синтетиками, перед смертью испытал ужас. И он был опустошён. Точно так же, как Курбатов-младший и Плиев на Анубисе. Допрос Ординатора выявил, что «внезапный беспричинный всплеск резко негативных эмоций имел место», но он был настолько кратковременным, что процесс вмешательства даже не начался.

Только после официально подтверждённой гибели Кожина к байке о Пустом стали относиться с трепетом и уважением. Со временем, и это было хорошо отражено в повести, появились подробности: чего не стоит делать, чтобы его не встретить, что следует делать, если встреча уже произошла, и так далее. Далеко не каждый случай его появления, если верить тем, кто о нём заявлял, заканчивался трагедией. Сформировалось своего рода поверие, что только неуважительное отношение к космосу, хамское поведение на чужой планете может привести к печальному концу при встрече с Пустым космопроходцем.

Павлов ещё раз глянул на спящую девушку. Что она могла? Она даже без сознания. Да и куда, а главное – как ей бежать? К тому же Трипольский с пеной у рта, причём вовсе не в переносном смысле, рассказывал накануне о лаборатории, что от капсульного отсека в двух шагах прямо по коридору…

Поразмыслив, Роберт решился.

Серые стены челнока, казалось, пропитались царящим всюду полумраком и тишиной. Если постоять в коридоре какое-то время, можно решить, что стены и источают их. Стараясь не шуметь, геолог миновал поворот, ведущий к кают-компании, и, немного посомневавшись у заветной переборки, дотронулся панели.

По коридору пронёсся громкий шорох застоявшегося раздвижного механизма. Этого Роберт не учёл.

Тишина… Звук вроде бы никого не разбудил. Выдохнув, он усмехнулся и вошёл в заветный отсек.

Судя по первому впечатлению, Трипольский… преувеличивал. Роберт приблизился к опечатанным столам и оглянулся, ища ту самую «кучу утерянных прототипов». Всюду висели пломбы. А это значило, что Алексей и правда… навыдумывал. Не навесил же он их заново? Павлов недовольно хмыкнул.

Внезапно из коридора донёсся шорох. Непроизвольно сжав пистолет, Роберт тут же очутился у открытого проёма.

– Ты чего?.. – прямо перед ним возник Иван.

– Ничего. Хожу.

– Зачем? Скучно что ли? – тон безопасника был недовольным, а вид – разбуженным.

– Да я так, – пожал плечами Павлов, слегка недоумевая.

Иван заглянул через плечо Роберта внутрь отсека, словно тот мог там кого-то укрывать. Убедившись, что они вдвоём, Иван потёр лицо и направился обратно к развилке коридора.

– Ходишь – ходи тут! – пробурчал Иванов, хмуря отсутствующие брови.

– Я и хожу…

– Вот и ходи. Не шастай около кубриков…

С этими словами Иван скрылся из виду, специально не закрыв за собой переборку, чтобы не шуметь ещё больше.

Роберт стоял в проёме, ничего не понимая. Пришёл, напрягся. Кто покусал? Пожав плечами, полуночный часовой хотел было вернуться к изучению лаборатории, но так и остался стоять на месте.

Переборка в капсульный отсек, в котором находился изолятор, была зафиксирована в открытом положении ещё во время демонтажа всего лишнего – так было проще таскать.

Сейчас там что-то мигало. В коридор падал красный свет. Опомнившись, Роберт было поспешил догнать Ивана, но тот уже скрылся. Даже в кают-компании его не оказалось. Какое-то время Павлов нерешительно стоял на распутье. Но вскоре, прогнав-таки нехорошие мысли, уверенно зашагал обратно к капсульному отсеку, откуда начинал незапланированный ночной обход.

Чем ближе был мигающий свет, тем меньше решительности оставалось у Роберта. Но её всё-таки хватило, чтобы он сначала выглянул, а потом и вошёл в открытый проём.

Над прозрачной переборкой изолятора мерно мигала красная лампа с надписью «Внимание». Видимо, Милош очнулась, потому что кнопка активации этого сигнала находилась где-то рядом с ней. Роберт не спеша направился к изолятору. Второй раз за короткое время он испытывал одни и те же чувства: стрекочущее чудище, прожжённый стеклопластик, прыжок, мёртвый глупый якут.

Но Милош лежала на полу в том же положении. Роберт, прильнув к прозрачной переборке с краю, высмотрел на стене ту самую кнопку вызова. Пластиковый колпачок поверх был опущен. Если она нажала на кнопку, тогда зачем опустила колпачок и тут же легла обратно, да так, чтобы не было понятно вставала ли она вообще? Павлов присмотрелся к девушке. Спустя минуту вывод настойчиво стучался в мозг: либо Милослава отличная актриса – после пробуждения-то – либо она действительно спала.

Надо сказать Истукану, пусть выяснит в чём причина, подумал Роберт. Хоть он и старший инженер, но лампочки там всякие да неисправные кнопочки – это по его части.

Павлов взял одну из оставленных в отсеке приземистых кушеток, перенёс её к переборке изолятора и, сомкнув крупные ладони на боках чёрного пистолета, уселся так, чтобы Милош оставалась в поле зрения.

«Ординатор», – откликнулся на призыв бестелесный.

«Отчёт по Ясной. Геология планеты. Структура почвы. Для начала».

«Нет информации».

Роберт нахмурился и поелозил на кушетке. Как так – нет?.. Такого ж быть не может! В основу всякого отчёта по планете входил раздел «Геология». Это же азы… Не поверив, Роберт повторил запрос.

«Нет информации», – непреклонное в ответ.

Странно. Он же заранее запросил его себе. Знал же, что если не сделать этого, то когда Рената уснёт, будет поздно.

«Полный отчёт. Начиная с первой экспедиции».

На удивление, полный отчёт Ординатор начал-таки зачитывать.

«Ясная. Экспедиция численностью четырнадцать человек под руководством доктора биологических наук Кислых Валентины Богдановны была отправлена в две тысячи тридцать девятом году. Спустя пятьдесят девять дней прибыл первый, и единственный на данный момент отчёт. Носитель отчёта – офицер безопасности, майор Михайлов Матвей Петрович, одна тысяча девятьсот девяносто восьмой…».

«Стой».

Ординатор смолк. Павлов встал, прошёлся туда-сюда. Уже в самом начале отчёта его смутила одна малозаметная на первый взгляд мелочь. Чем была вызвана необходимость отправлять с первым отчётом офицера безопасности можно объяснить хотя бы примером той же Цереры-3, где подобная специальность практически не востребована. Но вот то, что обратно был отправлен аж целый майор, да и к тому же, как правильно обратил внимание Бёрд, всего через два месяца – это наталкивало на определённого рода размышления.

Роберт краем глаза глянул на Милош. Если бы не дыхание, можно было бы подумать, что она скончалась. Девушка ни разу не пошевелилась за всё время пребывания в изоляторе.

«Продолжай».

«Сразу после на Ясную отправились ещё две группы по тринадцать человек каждая. Первая группа представляла собой взвод специальных сил Союза под командованием полковника Иконникова».

«Стоп».

Роберт встал, но тут же опять сел, потирая в задумчивости подбородок. Он был очень любопытным человеком. Порой это любопытство доставляло ему немало хлопот. Вот и сейчас он копался в информации, ему по служебным обязанностям не предназначенной. Она не являлась для него закрытой, нет. Иначе бы Ординатор попросту не выдал её. Просто Роберт зачастую брался решить ребус, никаким боком не относящийся к специфике маркшейдера.

Снова косой взгляд на Милославу…

«Продолжай».

«Вторая группа представляла собой сборную команду учёных. В неё вошли Джордж Бернли, Никколо Сторци, Агне Христичас…», – принялся перечислять Ординатор. Павлова нисколько не удивляли упоминания о Швейцарском федеральном технологическом институте, о Боннском университете. Он эти упоминания попросту не слышал, как и достаточно громкие для специалиста имена некоторых учёных. Роберт целиком оказался во власти раздумий. Мысленно он уже строил многоуровневые причинно-следственные связи, напрочь позабыв про голос в голове.

«Стой», – опомнился Роберт, и Ординатор утих.

Гудели громоздкие установки квантовых приёмников. В руках неприятным холодком ощущалась чёрная литера «Г» – Павлов давно уже держал автоматический пистолет не как оружие. Оружие вообще было у него не в чести.

Смутная тревога не позволяла нормально сосредоточится. Роберт то и дело поглядывал на неподвижную девушку и при этом никак не мог отделаться от ощущения, что на него самого кто-то пристально смотрит. Озвучив в голове эту мысль, Павлов сглотнул. И некоторое время сидел как кролик под взором удава, прислушиваясь к собственным ощущениям, пытаясь справиться с невесть откуда взявшимся чувством.

Роберт поднял взгляд, чтобы осмотреться.

– Иван?..

В проёме стоял силуэт. Странно, но моргающий свет сигнальной лампы ни коем образом не высвечивал его. Чувствуя холодок, опускающийся от основания черепа вниз по спине, Роберт покосился на руки: бесполезная металлическая буква вмиг обернулась снова автоматическим пистолетом.

– Иван?..

Но там уже никого не было. Мгновение, и неяркая вспышка красноватого света целиком осветила пространство проёма, не встретив никакой преграды.

– Иван? – громче окликнул Павлов.

Безответно. Единственным звуком в полумраке отсека оставалось дружное гудение квантовых приёмников. Мелькнула мысль, что после всеобщего подъёма первым делом следовало бы сообщить Бурову, что вовсе необязательно приглушать свет во всём челноке.

Роберт не был бы самим собой, просто останься он в капсульном отсеке. Любопытство всегда брало верх, и порой даже в по-настоящему опасных ситуациях. Всплеск адреналина в крови только усугублял непреодолимую тягу геолога. Страх не мог не проявить себя, но в сравнении с опьянённым гормоном мастодонтом любопытства он казался жалкой скалящейся гиеной.

Дуло гордеева выглянуло в коридор. За ним – широкое скуластое лицо.

Никого. Павлов хотел было снова окликнуть Ивана, но осёкся. Будь это он, то уже отозвался бы. Роберт посмотрел в сторону изолятора, постоял нерешительно. И пошёл.

Сначала он хотел заглянуть в тупиковый отсек, в ту самую лабораторию. Но, дойдя до развилки, краем глаза вдруг распознал движение в кают-компании. Роберт резко повернулся и замер.

Из кают-компании вели четыре коридора. Обратно в капсульный отсек, к жилым кубрикам, к камбузу с продуктохранилищами, если пищу космопроходцев вообще можно было назвать продуктами, и к складам, медблоку и генераторной. Павлов выбрал тот, что оказался по правую руку.

Коридор был коротким. За двумя переборками спали коллеги, за третьей находился отсек личной гигиены. Роберт протянул руку к панели управления последнего и поморщился, предвидя и звук отъезжающей в сторону двери, и выражение лица Иванова, если тот опять проснётся. На этот раз Павлов действительно шарил около кубриков.

Переборка-таки отъехала в сторону, но достаточно тихо. Пусто… Тыча пистолетом в густой полумрак, отважный геолог даже заглянул в кабину повышенной влажности.

Выйдя обратно в коридор, Роберт заглянул в кубрики. Все спали на местах, никого и ничего лишнего он там не разглядел.

Бросившись преследовать смутное видение, Павлов ни на секунду не задумывался о его природе. Любопытный ум будто бы каким-то защитным рефлексом отгораживался от напрашивавшихся аналогий.

Выбирая следующую переборку, он и не подозревал, что в точности повторял путь первых разведчиков челнока. И она открылась уже достаточно шумно.

Но даже если бы она всем весом грохнулась на пол, Роберт и бровью бы не повёл.

Напрягая зрение, он медленно поднимал пистолет. В конце коридора, там, где как раз не работали три осветительные спирали, чернела размытая фигура. Павлов шумно сглотнул. Отчего-то никак не фокусировался взгляд. Притом окружающие фигуру линии – те же пунктиры по стенам, обозначающие путь силовых кабелей – виднелись вполне чётко.

Фигура пошевелилась, и мозг Роберта выдал мысль, от которой до паники и вмешательства было рукой подать. Но тень не приблизилась. Наоборот, скрылась вдруг за поворотом.

– Ты чего?..

От испуга Роберт подпрыгнул на месте. Только чудом, или вернее благодаря неумению обращаться с оружием, он не нажал на спусковой крючок. При этом ствол смотрел в живот неожиданно появившегося Иванова.

– Убери…

Павлов кивнул и отвёл пистолет, вновь направив его в коридор. Сердце стучало, эмоции кишели на самой кромке, за которой было уже маячило вмешательство Ординатора.

– Ты чего? – повторил Иван вопрос, подходя.

– Тень, – Роберт кивнул в сторону коридора. Иванов как-то странно посмотрел туда.

– Опусти.

Успокаиваясь, Павлов убрал оружие.

– Надо разбудить. Остальных позвать.

– Никого будить не надо, – заверил безопасник тоном, не терпящим возражений. – Тень двигалась?

– Вправо. Ушла вправо, – покивал Роберт.

Иван ещё раз глянул в туда. Потом вдруг подошёл к переборке и закрыл её, набрав на панели дополнительный код блокировки, подсмотренный накануне у Бурова. Вернувшись к Роберту, он по-дружески положил ему руку на плечо.

– Направо нет хода. Я сам видел – там пожарный щит. Может, тебя заменить?

Павлова будто водой окатили: заменить?!

– Нет. Нет, – замотал он головой, словно ему предложили попробовать наркотики. – Я пойду обратно. Я в порядке.

И, почти по-армейски развернувшись на пятках, Роберт зашагал к своему посту. По пути он несколько раз прокрутил в голове всё, что увидел, начиная с самого капсульного отсека. Может, шутка? Может, Трипольский тоже тут замешан? Решили разыграть? Нет, вряд ли. Иван не похож на фигляра. Серьёзный парень с серьёзным отношением к делу.

Роберт настолько погрузился в думы, что даже не заметил перемены, произошедшей в капсульном отсеке – больше не мигал сигнал вызова. Он сел на кушетку, перебирая в голове возможные варианты объяснений. И не видел стоящую по ту сторону прозрачной переборки Милославу, смотрящую на него в упор.

А когда увидел – вскрикнул, неуклюже свалившись на пол. И Ординатор не преминул вмешаться.

ЗАВТРАК

– А что не так с Бёрдом? Ну, помимо того, что он – американец.

За столом в кают-компании сидело четверо. Александр Александрович с аппетитом поедал свежеиспечённые Ренатой хлебцы. Пока они ещё в радость.

– Ты видел, как он улыбается? – командир отрывал тёплое пропечённое тесто небольшими кусочками, один за одним кладя их на язык. – Фильм такой был, придурковатый. Названия не помню. О нём мужики из нашего клуба вот вспоминали. Неважно. В общем, он ведёт себя, будто старается показать, что он-то видел статую Свободы. Не на картинках, мол.

– Проще говоря: перегибает палку, – осторожно вставил пояснение Иван. Старшие офицеры дружно покивали.

– Это как если бы мы с тобой, Рома, из капсул вылезали в ушанках и пьяными.

Над столом разлился непродолжительный смех; улыбнулся даже Буров.

– Я уверен, что он играет, – Александр Александрович потряс очередным кусочком. – Надо выяснить зачем он тут.

– Ясно зачем, – забасил Буров. – Чтобы по сторонам смотреть.

– Тоже мне, Джим Керри! – усмехнулся Нечаев и отпил воды. – Пересолили…

Иванов и Подопригора поддержали последнюю фразу. Им тоже показалось, что отправители переборщили с количеством добавленной в питьевую воду соли. Перестраховались, ничего не скажешь.

– Вообще, достаточно странный состав… – Нечаев поболтал в стакане воду и залпом выпил, выдохнув как от алкоголя. – Американец без Ординатора, священник этот… Олю почему-то назвали, хотя она на Земле осталась. А взвод Иконникова?

– Что – взвод Иконникова? – Александр Александрович внимательно посмотрел на Романа.

– Думаю, все же уже запрашивали отчёт, так? Взвод полковника Иконникова. На кой было отправлять на Ясную заместителя начальника службы специальных сил Союза? А сборная учёных? Там ведь наверняка имена такие, что оглохнуть можно, если знаешь толк. Так ведь, Тимофей Тимофеевич?

Буров дожёвывал последний кусок хлебца с видом, будто те ему уже успели встать поперёк горла.

– Почти, – коротко и ёмко подтвердил он, вставая из-за стола во весь немалый рост. – Я в капсульный. Мне нужно, чтобы два часа там не было никого, кроме меня.

– Не получится, там же Милош… – сходу пошутил Нечаев, но понял, что мимо.

– Тимофей Тимофеевич, ты же всё одно туда… Накорми её, если не спит.

Буров принял из рук Подопригоры лепёшку и взял со стола воду. При этом вид у него был такой, будто пищу ему предстоит отнести не девушке, виною случая оказавшейся в изоляторе, а вражескому диверсанту, пойманному за увлекательным процессом минирования несущих конструкций Саяно-Шушенской ГЭС.

– У тебя такой же отчёт? Как у нас? – сощурился Нечаев, обращаясь к Александру Александровичу, но взглядом провожая Бурова.

– Нет. Я знаю про местных людоедов, а вы – нет. Конечно. Что за вопрос?

– Нормальный вопрос, Саныч, не нагнетай. Сегодня утром я запросил две ретроспективы восприятия. Иваныча, – Роман кивнул в сторону подчинённого, – и Павлова, горе-часового.

– И? Что ты надеялся разглядеть?

– Я видел тень, товарищ майор, – уверенным голосом пояснил Иванов, прекратив жевать. – Как вас сейчас вижу.

– Тень? Где? А Павлов?

– Павлов тоже видел тень. Там же, кстати, около камбуза. Только, говорит, что она за ним пришла в капсульный, – Нечаев смотрел, будто ожидал признания в чём-то.

– Ну и?..

– Ничего. Я ничего не увидел. На ретроспективе ничего нет. Но ребятам склонен верить.

– Если ты ждёшь, что я тайну тебе тут сейчас начну открывать – иди умойся. Отчёт у нас один. А тень… Это не надо заминать. Не надо упускать из внимания. Сам понимаешь.

– Я должен был спросить, – развёл руками Роман. – Понимаю, конечно.

В деле космопроходцев не бывало мелочей по определению. Нередко такая «мелочь», оставленная на самотёк, оборачивалась трагедией. Примером тому был небезызвестный вишнёвый привкус воды на Церере-3. Недостаток внимания к, казалось бы, незначительному фактору стоил здоровья десяти космопроходцам. А всё потому, что привкус тот ощущали не все. И к не ощущавшим его относился командир.


***


Второй сменой за стол рассаживались Трипольский, Ганич и Бёрд. Павлов, заслуженно получив самую первую порцию, уже минут двадцать как сопел в кубрике. Разделение приёма пищи на смены обуславливалось всё теми же «марсианскими правилами». Часть группы кушает, другая часть в это время ожидает.

Завтрак ещё не принесли, а сидение за столом в кают-компании уже утомило настолько, что хотелось встать и уйти прямо так, голодным. Виной тому был Трипольский. Парень не замолкал, а если и замолкал, то лишь для того, чтобы сглотнуть слюну и выудить из бездонного кладезя примеров любимой им фантастики очередной. Он настолько самозабвенно рассказывал о преимуществах «прыжка Антонова», что сделавший глупость и спросивший об этом Майкл даже улыбаться перестал.

– …все как на подбор – одно и то же! – с горящими глазами тараторил Алексей. – Вот вам пример. Если бы космические корабли на самом деле перемещались со скоростью, близкой к световой, то есть если бы люди всё-таки пошли по пути создания фотонного двигателя, то сюда, до Ясной, мы бы добирались с вами… сто одиннадцать лет! Неслабо, да? Я молчу уже про относительность времени! А наш с вами двигатель искривления? Тот, что на «Герольдах». Его концепцию придумали ещё в двадцатом веке! Варп-двигателем обозвали! Но фантасты того времени не отличались особой гуманностью, они напихивали полный космолёт народу, и врубали варп-двигатель на полную! Вы можете представить кровеносную систему живого существа, оказавшегося в таких условиях? Я – нет. У меня не хватит фантазии…

Неожиданно Трипольский замолчал. На его лице отразилась тень некоей идеи, шлейф ускользающей мысли, которую он испугался упустить. Он резко потерял интерес ко всему: к невольным слушателям, к предстоящему приёму пищи, к самолюбованию в процессе рассказа, вообще ко всему внешнему миру. Глаза Фарадея зажглись так явно, что переглянулись даже Ганич и Бёрд. Он рассеянно встал, споткнулся о полозья собственного кресла и тут же извинился перед ним.

С ошалелым видом Трипольский проследовал до переборки, ведущей к капсульному отсеку и лаборатории. Постоял, глядя в пространство. И был таков.

Теолог и американец молчали до самого появления Ренаты.

– Вот, приятного аппетита, – Неясова заботливо расставила пластиковые тарелки с дымящимися ещё хлебцами, – Пока не провели полную ревизию – так… – как бы оправдываясь, добавила она.

– Милая женщина, – непринуждённо констатировал Майкл, отламывая самый краешек выпечки, чтобы не обжечься. Его лицо имело странную особенность: будучи мужчиной, так сказать, в самом расцвете сил, он умудрялся выглядеть лет на десять-пятнадцать моложе. Если не больше.

– Действительно, – Леонид Львович пристально смотрел в спину удаляющейся Ренаты. – Кого-то она мне напоминает… Или, быть может, мы раньше где-то встречались уже…

– Как говорили ваши поэты начала столетия: «возможно всё, что можно представить»… – как-то уж слишком философски заметил Майкл.

– «И живо всё, что живо в чьей-то памяти», – вежливо завершил строку Леонид Львович. – Вы слушали русских поэтов?

– Нет. Просто вспомнилось по случаю.

Снова помолчали. Хлебцы были чуть жестковаты, но достаточно вкусны.

– Я, конечно, понимаю, что из-за Ординатора в том нет необходимости, но всё же жаль, что перед погружением нас не знакомят друг с другом… – заметил в никуда Ганич, желая разбавить пустую тишину. На абсолютно безволосой голове, при отсутствии даже ресниц, густые чёрные брови теолога выглядели нарисованными огарком из костра.

– Может и так, – Майкл многозначительно пожал плечами. – Мне стоило бы вообще демонстрировать одну сплошную радость, ведь меня допустили в святая святых – в ЦУП. А имена начальников я и не старался запоминать. Я их лиц-то не помню, не то что имён.

– Лица у них важные, – заверил он Майкла будто старого друга. – Они там воображают, что раскрывают тайны бытия…

– Одно меня оскорбляет, – дожевав кусочек пищи и додумав мысль, заключил американец. – Недоверие.

– Вы имеете в виду Ординатор? Что вам его не внесли?

– И его тоже. Можно подумать, я бы его с собой унёс… Обратно в кровожадную Америку.

– Ну, скажу я вам, вы не так много теряете, – Леонид Львович отпил солоноватой воды. – Это как узкоспециальный справочник, который постоянно под рукой, и не более. Часто натыкаешься на фразу «нет информации» в то время, как она от тебя, наверняка, попросту скрыта. Есть определённые положительные аспекты, в остальном же – нелепая попытка переложить часть ответственности на кого-то ещё.

– Не пойму…

– А что тут непонятного?.. Правду преподнесут на блюде, сила воли – рудимент. Всегда есть ощущение присутствия внутри кого-то, или как в этом случае – чего-то, несоизмеримо большего, чем ты сам… Ординатор – это заменитель Бога из головы женщины.

Судя по гладкому, будто восковому лицу Бёрда, он крепко задумался над сказанным.

– Deus caput mulieris… – вскорости пробормотал негромко американец, повторяя последнюю фразу теолога на латыни.

– Что, простите, не расслышал?

– Ничего, господин Ганич… – отмахнулся Майкл.

Леонид Львович отпрянул, поджал тонкие губы, но смолчал. По лицу Бёрда было видно, что он не имел ни малейшего умысла обидеть собеседника. Но, так или иначе, теолог старался более не поддерживать диалог, сводя всякую попытку американца вновь его начать к односложному ответу.

– Вот вы!!

Ганич вздрогнул, Майкл чуть не поперхнулся водой – на пороге кают-компании возник Трипольский с видом Николы Теслы, только что удачно завершившего опыты по беспроводной передаче электричества на большие расстояния.

– Да, вы, – он в два шага очутился рядом с Бёрдом и ткнул в него пальцем. – Пусть вы – синтетик!

– Что-о?!. – бледнея, Майкл медленно поднимался из-за стола.

Теолог не на шутку перепугался за Фарадея. Вид у перекошенного лицом американца сделался такой, что незадачливому юнцу впору было либо бежать, либо скорее давать объяснения. Трипольский выбрал второе.

– Предположим! Предположим, что вы – синтетик, – как ни в чём не бывало договорил он после непозволительно длинной паузы.

Майкл заморгал. Быстро-быстро. Так, будто что-то вдруг попало на радужку. И он так же медленно, можно даже сказать – ошарашенно, опускался обратно в кресло.

– Но он не может быть синтетиком… – робко вступился за Майкла не менее растерянный Ганич. – Он же кушает и выглядит как мы… Воду… пьёт… солёную…

– Ха! Вот тут вы неправы! Внешний вид и подражание, пусть даже очень точное, не делают его человеком! Пресловутый и примитивный тест Тьюринга мне ещё приведите в качестве аргумента!

– Какая муха вас… – сдавленно просипел Майкл, проглотив последнее слово.

– Я пришёл к выводу, что изолировав арсенал, мы не решили проблемы, – заявил Трипольский, поперёк плюхаясь в кресло. Вышло не совсем удачно – короткий подлокотник больно ткнул в спину. – Что синтетик может быть среди нас! Ему не нужна кровь! Мозг его – не мягкий студень в костяной коробочке! И внутренние органы покрепче будут! А это значит, он легко мог перенести полёт непосредственно на борту «Герольда»!

– Но, постойте, я… – Майкл вновь обретал голос и способность рассуждать, судорожно выстраивая в ряд громоздкие слова. – Я же… ЦУП, погружение, «прыжок»… Да я ж рядом с вами пробудился! Да и вообще, какого чёрта я оправдываюсь?! Скажите, вы сумасшедший?..

Последняя фраза возымела эффект ушата ледяной воды, опрокинутого на голову с высоты второго этажа. Трипольский, точно вынырнув из какой-то своей личной реальности, теперь выглядел как тот пёс, что не дотерпел и нагадил у самых дверей – виновато, обречённо и смиренно. Он сделался жалок: неуклюже ворочаясь, сел в кресле подобающе, обхватил заметно трясущимися рукам и голову и сник. Ганич и Бёрд переглянулись. Никто не ожидал столь разительной перемены.

– Откуда вообще такая мысль взялась в вашей голове? – точно имея некоторые догадки, первым пошёл на контакт обвинённый в синтетическом происхождении.

Фарадей что-то пробубнил. Потом, видимо, понял, что сказал нечётко, и повторил:

– Алан Макленнор…

– И вы до сих пор верите?! – казалось, Майкл окончательно отошёл от шока и, более того, преисполнился желания помочь своему обвинителю реабилитироваться.

Алан Макленнор – чуть ли не самая большая удача пропагандистской машины Альянса. Его имя было окутано тайной почти мистической. Макленнора не раз сравнивали с Теслой, впрочем, чаще назло Антонову, которого СМИ если и причисляли к неоспоримо великим умам, то делали это подчёркнуто вынужденно, прекрасно зная, насколько свято имя сербского учёного для Эдуарда Кирилловича.

Алан же Макленнор был обласкан журналистами нейтральной Европы настолько, насколько это вообще можно представить. Неудивительно, в том ведь и заключалась немалая доля пропаганды. Учёный, якобы, создал совершенный ИИ и облёк его не менее совершенным телом, копирующим человека внешне и в некоторых основных принципах жизнедеятельности.

Но вскоре после окончания войны, следуя букве пакта «Доброй воли», стороны раскрыли некоторые из своих секретов. В их числе очутился и Алан с его, якобы, совершенным искусственным человеком. То оказался умелый проект, фальшивка, дезинформация, целью которой являлось отвлечение определённого ресурса Союза на противодействие «изобретениям» великого Макленнора. Запад в очередной раз доказал, что никто и, вероятно, никогда не сравняется с ним в искусстве шоу.

– Если вас не убедили признания официальных лиц… – вкрадчиво, почти как с ребёнком, продолжал Майкл. – Может тогда вы поверите мне, полковнику бывшего ЦРУ? Во время бойни, что мы с вами устроили, я отвечал за некоторые проекты… в том числе я достоверно знаю и о «человеке Макленнора». Его никогда не было, Алексей!

Трипольский теперь и правда походил на разочарованное дитя. Резким движением он вытер с глаз накопившиеся слёзы. Глубоко вздохнул. Посмотрел на Ганича. Покосился виновато на Бёрда.

– Приношу свои извинения, – он встал и, взяв со стола причитавшуюся ему порцию хлебцев, снова направился к лаборатории. – Со мной такое бывает. Редко. Но… Простите, в ложь про мистера Макленнора я не в силах верить!

Бросив последнее с лёгким надрывом, Трипольский в очередной раз скрылся.


***


Рената вся светилась, стоя у работающей электроплиты. Ей очень нравилось готовить. На Земле брать в руки кухонную утварь приходилось нечасто. В предоставленной государством квартире в Бердске она жила одна, а много ли надо себе-любимой? Лепёшки из питательной смеси, правда, особо интересным блюдом не назвать, но это ведь только начало! Впереди маячили долгие месяцы работы на Ясной, и на то, чтобы удивить коллег разнообразием блюд, времени имелось предостаточно. Они ещё не знали, сколько всего можно выдумать из одной только питательной смеси!

Рената месила тесто самоотверженно, не обращая внимания на боль в мягких ногтях. Эффект от низолина всё же проявился за ночь, и ногти приносили уже не столько дискомфорта, сколько поначалу. Но и этого хватало, чтобы Виктория вместо дельной помощи копошилась неподалёку, как тот таракан после отравы из сетевого вирусного ролика, что ме-едленно вырабатывал иммунитет.

Питательная смесь представляла собой кремового цвета муку. В её состав входили, помимо основных белков, углеводов и жиров, ещё множество необходимых организму человека микроэлементов и соединений. Некоторые, читала Рената, плохо соседствовали, оттого и требовалась первичная заморозка смеси. Но даже если по ходу полёта или при не совсем удачном приземлении челнока, морозильные установки выходили из строя, ничего фатального не случалось. Единожды замороженная до минус тридцати по Цельсию, смесь уже не портилась даже после полного оттаивания. Впрочем, это не мешало инженерам ЦУПа отправлять её к дальним орбитам в громоздких морозилках. На то они и инженеры ЦУПа, чтобы перестраховываться во всём!

Открылась переборка в камбуз, вошёл Майкл Бёрд. В руках он держал оставшуюся после завтрака пластиковую посуду, которая и испачкаться-то толком не испачкалась.

– Вон туда, пожалуйста, – указала ему нужное место Виктория. Майкл прошёл, поставил использованные тарелки и стаканы из-под воды, но уходить не спешил.

– А вы, кажется, австрийка?..

– Да… – кивнула Вика. – Надо же! А как вы узнали?

– Ты только говоришь по-русски, – Рената постаралась сказать так, чтобы шутка вышла очевидной. – Но думаешь по-прежнему по-немецки.

– Как?! А разве не только ты можешь?!. Подожди-ка…

– Успокойся, Вик, я пошутила, – вынужденно пояснила Рената, – И я не могу так вот просто слушать мысли, это байки. Ни один психосервер не может. А товарищ Бёрд, – она свернула глазами, с ног до головы оглядывая американца, – вообще не имеет в голове лишнего груза. Я имею в виду Ординатор, естественно.

И продолжила мять и давить неподатливое тесто. Только вот то ли оно стало туже, то ли Рената выплеснула накопившееся… Опять навалилось сожаление за сказанную колкость. Где её манеры? Нельзя ж так вести себя с представителем другой страны! Нельзя, даже если ну очень хочется. Даже если представитель этот – янки.

– Прошу извинить меня, Майкл…

– Да ничего! Я привык. Я же – страшный американец. Тот самый жуткий тип из-за океана с татуировкой дяди Сэма на плече и звёздно-полосатым флагом за пазухой. Это всё самое обычное дело, капитан Неясова. Можете не тратиться на извинения.

Вот теперь ей сделалось по-настоящему стыдно. Она перестала мять тесто, собралась с мыслями и обернулась. Вика всё это время, оказалось, смотрела на неё. Внезапно Рената ощутила себя чужой в этом отсеке. На то не имелось явных причин, да и неявных тоже – ни взгляд, ни движения, ни мимика американца и австрийки не давали ни малейшего повода. Неужели и вправду порой можно было ощутить эмоции других космопроходцев?..

– Вы меня тоже извините, Рената Дамировна… Я не должен был говорить этого, – укорил себя Майкл и сел на раскладной стул.

– Так и начинаются войны… – Виктория посмотрела то на одного, то на другого.

– Нет. Так они заканчиваются…

Сколько длилось молчание, сказать сложно. Камбуз челнока на далёкой планете внезапно стал отражением сути потрясшей Землю трагедии: друг напротив друга стояли представители разных цивилизаций, почти не обременявших себя взаимопониманием, а между ними – третья сторона, не пожелавшая на этот раз поддерживать кого-то и вступать в самоубийственное противостояние.

– Я помню конец войны… – вдруг заговорила Грау, – Это было двадцать девятого апреля… Сети тогда у нас уже не было, кругом говорило радио, как в фильмах про далёкую страшную Вторую Мировую… По радио сообщили, что война окончена. Мой сосед Демис, грек по национальности, помню, плакал тогда, бегая по вывороченным наизнанку улицам Граца, и, размахивая руками, кричал: «Пасха! Пасха!». Двадцать девятого апреля две тысячи сорок шестого года была православная Пасха… Мне тогда только исполнилось десять лет, – Виктория помолчала совсем недолго, после чего спросила, достаточно неожиданно, – Майкл, а у вас есть дети?

– Есть, – тут же, не без гордости, ответил американец, лицо которого расцвело при одном только упоминании. – Трое: Джастин, Сэмюэль и Клара.

– Клара?

– Достаточно нетипичное имя для американки, согласен. Хотя, встречались и пооригинальней. Супруга, Тэсс, очень любила одну писательницу… Кстати, украинку, эмигрировавшую в Штаты.

– И кто же эта писательница? – спросила Рената.

– Я не помню точно, – пожал плечами Бёрд. – Не стану голословить. Никогда не интересовался фэнтези… Помню только что публиковалась она под мужским псевдонимом.

– Где сейчас… ваша семья? – осторожно спросила Неясова. Она очень боялась получить ответ, что, как и у миллионов других людей, семья Бёрда погибла в безумии остервенелой бойни.

– Джастин, наверное, сидит перед интервизором дома и ругает выбранного президента, – усмехнулся Майкл, смотря куда-то перед собой, точно там он прекрасно видел всех, о ком говорил. – Угораздило же его стать демократом и бездельником одновременно! Сэм совершенно точно нянчит Нэнси, мою – страшно сказать – внучку… Недавно поступил в университет, но, чувствую, не вытянет такой нагрузки. Клара может быть только в одном месте – на мотодроме. Большая часть седины на моей голове – её заслуга! Отрастёт – увидите.

Упоминание о седине вызвало диссонанс. Оно и понятно: свежее, подтянутое лицо американца то и дело заставляло засомневаться в его возрасте. Женщины улыбались, то и дело переглядываясь. Только Ренате улыбка с каждой минутой давалась всё тяжелее…

– А супруга? – весело спросила Виктория.

– Мы развелись, – ответил Майкл непринуждённо. – После войны я стал другим, она изменилась… Мы решили не оставлять друг другу незаживающих ран, поэтому…

Вика уже откровенно умилялась, завороженно глядя на Бёрда. Рената отвернулась, не выдержав. Ей было немного стыдно за то, что она не могла справиться со своими чувствами. Стыдно перед Бёрдом, перед Грау, десятилетней девочкой бегавшей по шрамам военных действий, оставленных на теле нейтральной Европейской республики. Стыдно за то, что так и не смогла простить смерть своему десантнику…

Рената видела войну изнутри. И не просто выросла в условиях войны, а принимала в ней непосредственное участие. Вступила в неё шестнадцати годов отроду, войдя добровольной медицинской сестрой в залитый криками военный госпиталь. Там были только солдаты и офицеры Союза. Рената помогала спасать жизни воинам только одной стороны, но на то была лишь воля провидения. Ничего не изменилось бы, окажись она по другую сторону фронта, где вопли в лазаретах расщеплялись на англоязычное многоголосье, разбавленное примесью других языков Старого Света.

Для неё не было ни малейшей разницы на каком языке окровавленный солдат истошно зовёт свою мать…

ВОСПОМИНАНИЕ

Александр Александрович смотрел на Милославу туманным, несфокусированным взглядом. Девушка стояла спиной, понуро опустив плечи, точно школьник, которому в самый интересный момент сериала напомнили про несделанное домашнее задание. Лица её он не видел. Да и не хотел видеть. Нынешний облик некогда Старстрим не на что, кроме мрачных дум, натолкнуть не мог.

Это даже хорошо, что «прыжок Антонова» так устроен: приехал, окружили лаборанты, суматоха, что-то подписал, лёг в пустую капсулу в изолированном помещении, залили раствором. Ни тебе долгих привыканий в тестовых условиях, ни личных знакомств с группой, если вдруг кого-то, а такое случалось нередко, видишь впервые. Меньше потом терзаний, если чья-то личность оказалась и не его вовсе…

Интересно, что у неё сейчас в голове?

Точно расслышав мысли майора, Милош начала неспешно поворачиваться. Он ожидал увидеть бледность, болезненность лица. Обнаружить в глазах девушки боль и страдание. И не потому, что это ему хотелось этого, нет. Просто по-другому они и не выглядели, эти несчастные. За карьеру Александр Александрович трижды лицезрел повреждённых.

Но она его удивила. Милош поворачивалась медленно, невесомо переступая босыми ножками с носка на пятку, как дитя, крадущееся под рождественскую ёлку гораздо раньше положенного срока. Залитое красками жизни лицо выражало кипучую смесь интереса и восторга, Милослава оглядывала однотонно светлые, мягкие стены изолятора так, словно в жизни не видела ничего более прекрасного. Ярко-голубые глаза светились; руки были приподняты, а голова чуть наклонена, как в спектакле про Белоснежку, когда она, спев, вслушивалась в отзвуки природы. Тонкие пальцы Милош то и дело хаотично подёргивались, будто под ними витали сотканные из невидимых волн клавиши несуществующего клавесина.

– Хорошо, если так и будет кружиться.

Командир загодя услышал приближение Бурова, но поворачиваться не стал. Он хотел бы ещё понаблюдать в одиночестве за тем, как вполне конкретный человек испытывает вполне конкретное счастье.

– Я ждал тебя раньше, Тимофей Тимофеевич, – всё так же не поворачиваясь, но уже упустив эфемерное очарование, Подопригора продолжал смотреть на Милош.

– Я исправил несколько светоспиралей. Не могу начинать серьёзное дело, если есть какая-то мелочь.

– Что думаешь про все эти тени?

– Я не встречал, чтобы галлюцинации имели локационную привязку. Но я и не врач.

– Не думаю, что это галлюцинации.

– Я вообще об этом не думаю, если разобраться.

Буров удалился вглубь отсека, Александр Александрович так и не повернулся к нему. Казалось, если он сейчас оторвёт взгляд от Милославы, то посмотрев снова, увидит лишь страдание и животные инстинкты, что тонкий восторг девушки – всего лишь игра его воображения.

Отчего-то вдруг пересохло в горле. Командир прокашлялся.

И мираж исчез. Нет, девушка ничуть не изменилась. Как совершала она неспешные повороты вокруг себя, так и продолжала их совершать. Но взгляд Подопригоры вдруг почерствел, сделался более предметен и материален. Как будто майору только что сказали: всё это ложь, и указали место, откуда мистификацией управлял ловкий фокусник-режиссёр.

Он вдруг обратил внимание, что Милош не притронулась к еде, а воду так и вовсе неловко сбила ногой, разлив по полу. Что размягчённые ногти на руках слегка кровоточили – видимо, она пыталась ими что-то делать. Что приоткрытые губы пересохли, как если бы она дышала только ртом. Что…

Подопригора отвернулся.

Буров препарировал одну из капсул. Через минуту в коридоре послышались шаги. Павлов, сделал ставку майор. И угадал.

– Товарищ майор… – начал было Роберт, но командир жестом остановил его.

– Сегодня моя смена. Иди, начинай работать. Подготавливайся к разведке. Рано или поздно нам выходить наружу.

Буров выглянул на Александра Александровича, будто тот сказал, что коммунизм всё равно будет построен. Павлов кивнул и был таков.

– Эта, – Истукан распрямился и указал отвёрткой-трансформером на одну из капсул, – выведена из строя.

– Ты уже говорил…

– Я говорил, что она неисправна, что сломан маяк. Теперь говорю: выведена из строя. Локальное механическое повреждение системы основного охлаждения квантового маяка.

– Локальное? – Подопригора поднялся с нехорошим предчувствием и поравнялся с Буровым.

Маяк опоясывала тройная полиметаллическая трубка, свитая замкнутой спиралью, внутри которой по идее циркулировал сжиженный гелий. В одном месте трубка имела критическую течь. Односторонняя термоизоляция была оторвана, а сам проводник охладителя – расплющен будто бы гидравлическими плоскогубцами или чем-то схожим по площади давления. Гелий, понятное дело, давным-давно улетучился.

– Что мы имеем, – подытожил Буров. – Кто-то раздавил трубку системы охлаждения квантового маяка.

– Н-да… – Александр Александрович почесал подбородок. – Так повредиться при посадке маяк не мог…

– Не мог. И я о том же. Его кто-то повредил. Причём достаточно странным образом.

– Поясни.

– Для чего нужно выводить из строя маяк? – спросил Буров и тут же ответил: – Для того, чтобы некто – возможно вполне конкретный некто – не попал на Ясную, а остался на Земле. Но! Информация, кто именно пробудится в этой вот, – он рукой указал на раскрытый корпус приёмника, – капсуле, недоступна. Факт. А значит – цель не в этом.

– Погоди, – командир поднял ладонь. – Поправь меня, если что. Поломка случилась давно. Не один год назад. Это видно даже неспециалисту.

– Так точно, – немного натянуто подтвердил Буров. – Цель была иной. Познание.

Александр Александрович немо уставился на инженера, но у того ни единый мускул не дрогнул на лице. Он был предельно серьёзен. Как и всегда.

– Как злой мальчуган давит пойманного ужа, чтобы посмотреть, что у того внутри, так и тут – трубку охладителя раздавили, чтобы увидеть содержимое.

Любой другой счёл бы Бурова безумцем. Но не Александр Александрович. Приводя командиру доводы, Истукан знал, что может говорить напрямую, без виляний впотьмах условностей. Ведь они оба знали, что здравость смысла определяется исключительно понятием о привычном.

– Синтетик? Разве синтетик способен к познанию? К когнитивности?

– Нет, – отрезал Буров. – Не способен. И, повторяю в последний раз, командир: «Осы» неактивны. И не были активны никогда. Для этого требуется код доступа. К каждому отдельному экземпляру – уникальный код.

Уверенность Бурова ощущалась чуть ли не осязаемой субстанцией – с таким знанием дела он говорил. Подопригора почувствовал холодок, поднимающийся вверх по телу. Истукан же целиком и полностью оправдывал своё прозвище.

– С другой стороны, – с трудом выдавил Буров. – Я сам нашёл следы пребывания на челноке именно синтетика…

Минуты две космопроходцы молчали, ища возможные варианты.

– Моё тебе мнение, – додумал командир, подходя к другой капсуле. – Этот синтетик не с нашего челнока. Это бы объяснило почему он заряжался не в порту. Если в самом деле «Герольд» украли, то таких челноков на Ясной…

– Минимум четыре, – согласился Буров. – Минимум. Но я склоняюсь к цифре шесть. Синтетик мог приходить сюда на подпитку, если генератор его челнока оказался не запущен импульсом ЭВМ…

– Постой, постой… Я запутался, Тимофей Тимофеевич. Мы же только что с тобой определили – это, – командир подошёл обратно к раскрытому корпусу квантового приёмника и ткнул пальцем в передавленную биметаллическую змею, – не мог быть синтетик. Так? Или я что-то упустил?

– Так. Ничего ты не упустил, – глядя командиру прямо в глаза, подтвердил инженер, чем только усугубил непонимание.

– Слушай, прекращай со мной играть, Тимофей, – раздражённо посоветовал майор. – Или давай, выкладывай всё за раз, или давай сворачивать этот разговор.

– Имею два варианта. Оба кажутся мне настолько неправдоподобными, что я даже не определюсь – какой из них более неправдоподобный. Первый: на планете есть форма жизни, не обязательно разумная, но обязательно имеющая форму стоп как у человека, причём пятьдесят пятого размера. И она питается электрической энергией. Либо же ей просто нравится, как выглядит протонный генератор. Второй вариант: «человек Макленнора» всё-таки существует. То есть какая-то из «Ос» на каком-то из челноков украденного Альянсом «Герольда» имеет интеллект, не уступающий – как минимум – человеческому, и обладает понятием о том, что она, «Оса», жива. Так в байках виртнет-изданий преподносился пресловутый «человек Макленнора». Выбирай, командир. Я умываю руки.

Подопригора в раздумье ушёл к стене, поделённой на правильные прямоугольники закрытых ниш, и остановился около сейфа с оружием.

– Странно… Предположим, что Альянс и вправду развернул целую войсковую операцию ради захвата космического грузовика. Зачем тогда тут это? – командир похлопал по протоволновым излучателям Мехди, тем самым «валенкам». – Ведь они даже сейчас остаются перспективным оружием! Да хрен с ними, с излучателями! Верно ведь подметила Рената – почему господины в принципе корабль не распотрошили? А, Тимофей Тимофеевич? Они ж столько людей под Циолковским оставили! Ради чего? Чтоб запулить прототип межпланетного грузовика с двигателем искривления на какую-то планету?! За сто одиннадцать световых лет от Земли?

– Это, командир, не ко мне, – на тон ниже квантовых приёмников прогудел Буров и пошёл прочь.

– Полоскание мозгов, а не экспедиция… – оставшись в одиночестве, если за компанию не считать Милош, зло проговорил Александр Александрович. – Придётся, видимо, чаю попить…

У майора, как и всякого человека, имелся ото всех секрет. Нет, не его игромания. Но секрет напрямую проистекал из страсти к Реконструктору, всемирно известному серверу виртуальной реальности, созданному башковитыми ребятами белорусского «Варгейминга».

Он по-особому вёл диалог с Ординатором. Весьма. Не постоянно, но всякий раз, когда на то выдавалась возможность. Длительное увлечение Реконструктором, конкретно дисциплиной «творец», позволило Александру Александровичу развить отличное воображение. Этим он и пользовался.

Командир закрыл глаза. Миг, и он уже ощущал себя сидящим на кухне, верхом на трёхногой неустойчивой табуретке, не понять вообще каким образом сделанной из тонюсенького крашенного металла. Рядом стояли неизменные: белый стол, дёшево стилизованный под мрамор, то и дело грохочущий при выключении холодильник, газовая плита с синим обшарпанным чайником, и старый, обклеенный декоративной плёнкой, гарнитур. На полу терпеливо дожидалась своего часа миска Бэтмена – кота, которого Саныч так и не мог сюда додумать, то ли из-за лени, а то ли потому, что кот тот в реальности жил гораздо позже и никогда не видел данной кухни. Что, впрочем, не мешало миске оставаться исправно полной.

Александр Александрович осмотрелся: ничего не забыто ли? Зелёные обои – когда-то предмет десятков однотипных хохм – никуда не делись. Всё, вроде, было на месте. Он тоже был тут. Стоя спиной, наливал кипяток из синего чайника в покрытый пятнами заварник. Он – это Вандал. Точнее, его мнемокопия.

Всё это являлось некоторой вольностью со стороны Подопригоры, ибо без определённой поддержки Ординатора ничего не вышло бы.

Чай встал на стол – «чёрный и крутой как чёрт». Вандал сел. Когда-то очень давно, ещё в самые первые разы, Саныч старался избегать прямого взгляда на него. Странно даже – сотворить устойчивую мнемосцену для периодических «встреч» с давно умершим другом, и притом не глядеть тому в лицо. Объяснялось всё просто: мимика – это единственное, что совсем не поддавалось Санычу, как скульптору. Как ни старался он, а лицо неизменно оставалось безжизненной гипсовой маской, не выражавшей никаких эмоций. Абсолютно. И даже когда Вандал говорил, двигались разве что тонкие губы, а выглядело это даже жутче, чем иные сетевые страшилки.

Мнемосцена полнилась только зрительными и слуховыми эффектами. Ни вкуса, ни запаха, ни тактильных ощущений она не передавала. Реконструктор – там да. Там всё это присутствовало, да ещё как! Недаром за первые пять лет существования он проглотил всех конкурентов без остатка.

Какие то были пять лет – Александр Александрович прекрасно помнил. Он относился не просто к первым игрокам в Реконструктор, он был бета-тестером, но никому из клуба ни разу не похвастался. Поначалу, следуя уже накатанным путём, ребята из «Варгейминг» склонили Реконструктор к военной тематике: Пунические, Тридцатилетняя, Реконкиста, Первая и Вторая Мировые – да все войны не перечислишь! Когда же Александр Александрович вновь приехал в свой старый клуб в сорок девятом, где уже тогда ни шатко ни валко шли восстановительные работы, никто и не помышлял больше о «романтике» войны.

Вандал сидел и молчал. Взгляд устремлялся в Саныча, но сказать, что он именно смотрел на него язык бы не повернулся. Как нельзя утверждать, что манекен в супермаркете, пусть и с хорошо прорисованными глазами, на кого-то именно «смотрит». Вандал как раз и был манекеном, только вдобавок ко всему ещё шевелился, говорил, и выглядел как старый друг.

– Доступ к информации: майор межпланетной службы, Подопригора Александр Александрович, командир экспедиции за номером тридцать три, – самовольно заговорил Ординатор, разлепив тонкие губы Вандала.

Друг Саныча отличался плечистостью, оттого бесполый голос из его уст порой производил достаточно комичное впечатление. Да ещё этот хвост на затылке – протест против нахлынувшей тогда моды на короткие стрижки у молодых людей.

– Дай мне ретроспективу визуальных образов из отчёта по Ясной за две тысячи тридцать девятый год.

– Ретроспективы готовы. Общее количество – одна тысяча триста сорок восемь мнемокадров.

– Основные маркеры?

– Отсутствуют.

Саныч нахмурился. Маркеры имелись всегда. Они могли не соответствовать помеченному мнемокадру, могли быть откровенно идиотскими – всякое случалось. Но чтоб вовсе ничего не было отмечено…

Он встал и подошёл к окну, за которым его ждал чужой, поражающий одновременно узнаваемостью и чуждостью, красочный мир. Он видел джунгли, в которых деревья срослись кронами, подставляя под лучи местного светила почти сплошную бугристую поверхность из крупных синевато-зелёных мягких иголок. Слепяще-белый песок уходил в застывшие океанские волны, а изумрудное небо, ближе к светилу обретавшее кислотные оттенки, не имело ни единого облака или тучи.

На первый взгляд, Ясная очень походила на Цереру-3. И Хиц-2…

И всё бы ничего, да только не имея маркеров, на внимательное изучение мнемокадров в одиночку потребовалось бы не меньше четырёх суток. Следовало разбить их на равные по количеству части и дать группе на просмотр. Девять человек – не один.

Прежде чем закрыть окно, майор перелистнул кадр. Затем ещё один. И ещё. Приторно-чужеродные пейзажи, ничего более. Тогда он выбрал кадр из середины, за номером семьсот один. Никаких кардинальных перемен. Странно.

– Назови мне причину преждевременного отчёта по Ясной.

– Контакт второй категории. Запрос подкрепления в виде военных специалистов, а также учёных, – не поворачиваясь, сидя в одном положении ответил Вандал-Ординатор.

«Контакт второй категории» – такой сигнал уже приходил пару-тройку раз с исследуемых людьми планет. С Цереры-3 и, как ни странно, с Анубиса. Но во время тщательной проверки вторая категория неизменно переписывалась на третью, а то и вообще снималась. Доходило даже до лишения должностей слишком рьяных искателей инопланетных разумов.

Случались и казусы. Как на Церере-3, когда заместитель начальника разведгруппы, проведшей около тридцати дней в походе, по возвращении к колониальным модулям заявил, что воды планеты – разумные. Выяснилось вскоре, что он принадлежал к числу людей, ощущавших вишнёвый привкус питьевой воды…

Когда-то обнаружение следов, впервые подпавших под определение «контакт», привело к необычайному всплеску людского интереса и энтузиазма учёных. А тот факт, что случилось это не где-то, а именно на старом-добром Марсе, только добавил жару в огонь. Ещё бы, ведь на каменистой поверхности Красной планеты обнаружились те самые «круги на полях», а именно четыре правильные сферы с рисунками внутри – одна в центре и три по сторонам, чьи соединительные линии образовывали треугольник. И не где-то, а на знаменитой горе Марсе – на Олимпе! В своё время обнаружившего такие круги у себя на поле британского фермера обвинили в подлоге… Жаль, извиниться не успели – он скончался.

Деление на категории предложили тогда же. Предполагалось, что найденные отметины, хоть и выглядели очевидно рукотворными, но всё же могли иметь иную природу. Оттого их причислили к третьей категории контакта. СМИ, кстати, не изменяя себе, в скором времени дали авторам геометрически идеальных отметин на марсианском камне прозвище, попутно не преминув окутать их тайной намедни выдуманной фабулы. Их назвали «соискателями». Якобы, они «тоже» что-то искали на других планетах. После Марса аналогичные следы «соискателей» обнаруживались практически на всех планетах, на орбиту которых выходил «Герольд». Совершенно точно они присутствовали на тех, куда люди всё-таки «прыгали», что со временем снизило к ним массовый интерес, а любовь СМИ так и вообще свело на нет.

Александр Александрович сел обратно на неустойчивый табурет.

– Контакт был зафиксирован в отчёте? Кроме мнемокадров?

– Устав, параграф сорок три, пункт сто, подпункт три: «в условиях военных действий…».

– Стой, – майор отмахнулся от долгого цитирования Устава. И так было ясно, что Ординатор хотел донести. Запросто могло статься так, что и на кадрах не имелось прямого подтверждения второй категории контакта. Земля тогда тонула в яростном рёве войны, и всюду были шпионы.

Подопригора не сдержался и кашлянул – опять пересохло горло. Мнемосцена слегка покорёжилась, но быстро возвратилась в изначальное состояние.

Сидя за иллюзорным столом, обращаясь к давно умершему другу, Саныч не мог отделаться от мысли, что постоянно что-то упускает. Мысли то вспыхивали, то гасли: передавленная трубка охладителя, закрытая изнутри внешняя переборка, притом закрытая механическим затвором, на который вообще никак нельзя было подействовать снаружи, бродящие по мрачным коридорам тени, железобетонная уверенность Бурова относительно «Ос» в арсенале, Ольга, в конец концов…

Н-да… С Олей вообще что-то из ряда вон выходящее. Оставалось надеяться, что всё хорошо.

Александр Александрович смотрел на манекен с чувством, что никак не может сформулировать саму цель начатого с Ординатором разговора. Он ощущал неуловимую рассеяность, от которой становилось немного страшно. Что его интересовало? Отчего господины послали захваченный космолёт сюда, а не раскрутили его по винтикам? На этот вопрос он точно не получит тут ответа. Кто трубку злосчастную передавил? И этого не вызнать. Чего ему тут надо?

Вдруг захотелось встать и открыть дверь, что белела сплошным деревянным полотном за спиной. За ней не могло быть ничего, только пустота. Но отчего-то нестерпимо хотелось, чтобы там была квартира. Та самая двушка недалеко от центра Киева, из окон спальни которой виднелся чёрно-золотой архистратиг. Где-то там, на низком журнальном столике без одного колёсика, кипой лежали рукописи. Поначалу желая просто прочувствовать некий антураж, а после попросту влюбившись, они с Вандалом писали черновики исключительно от руки. Потом – да, уже начисто на компьютер или ноутбук. Саныч усмехнулся, вспомнив ноутбук Вандала, этого видавшего виды живчика, стойко жужжащего кулером вопреки и назло всему.

Вдруг в голове Подопригоры зашевелилась-таки стоящая мысль.

– В каком году возобновили программу «прыжков»?

Вандал, не медля ни секунды, выдал:

– В две тысячи пятидесятом.

– Сколько колоний оказалось отрезано войной от сообщения с Землёй?

– Шесть.

– Сколько на данный момент восстановлено путей сообщения? – Саныч знал ответ на этот вопрос.

– Пять.

– Озвучь присвоенный экспедиции на Ясную приоритет.

– Особо важный, – машинно отвечал Вандал.

– Причина, по которой «особо важная» экспедиция оказалась последней в очереди на восстановление коммуникаций?

– Отсутствие пригодных к процессу «прыжка Антонова» сигналов квантовых маяков на планете Ясная.

Майор снова задумался. Над мыслями властвовал сумбур, собрать всё в единую цепочку логики никак не удавалось. Шаг за шагом затрагивая нужные факты и дёргая за правильные ниточки ассоциаций, Подопригора вдруг осознал, что нащупал терзавший его всё это время вопрос. Опасаясь спугнуть столь своенравного и неуловимого зверя, он для начала оглядел его со всех сторон.

А как Альянс вообще узнал о существовании Ясной? О её точных координатах? Ведь не наугад же они запустили «Герольд»…

– Майор Михайлов Матвей Петрович, – вдруг проговорил Вандал.

Александр Александрович удивлённо уставился на куклу. Он же не задавал ему этот вопрос?..

– Носитель отчёта, вернувшийся с Ясной в тридцать девятом году, – быстро, что было совсем не свойственно Ординатору, заговорил Вандал, – являлся двойным агентом, и работал на разведку Альянса. Отчёт был слит ЦРУ, война началась в том числе из-за информации, принесённой в себе Михайловым отсюда, с Ясной.

– Отсюда?.. Ординатор?.. – будто желая удостовериться, позвал Подопригора. Рассеянный взгляд мёртвого друга всё так же был направлен на него, а бледное лицо оставалось застывшим гипсом.

– Ординатор, – мгновенно отозвался тот. Разница в голосе ощущалась слишком очевидно.

Александр Александрович хотел было запросить повтор всего, что тот сказал про майора Михайлова, но вдруг услышал за спиной какие-то звуки. Холодея, он успел только обернуться, как вдруг раздался стук в дверь…

Схватив ртом воздух, командир раскрыл глаза. Сердце колотилось, предвещая близкое вмешательство.

ЭФИР

Переборка шумно закрылась, оставив в лабораторном отсеке Трипольского и Неясову наедине. Лёгкое недоумение и немой вопрос – вот что читалось на лицах обоих. Только что здесь побывал командир. Хмурый и нелюдимый, он молча разыскал понадобившуюся ему вещь и сразу вышел, не произнеся ни слова.

– Что это с ним?

Трипольский глянул на переборку раз, ещё один – воровато так, исподтишка. Пожал острыми плечами и хихикнул тихо:

– Съел чего-то…

Но Рената услышала. Сделала вид, будто нет, и продолжила аккуратно срывать пломбы, открывать магнитные ящики и внимательно осматривать содержимое. Появление командира как по заказу предварял разговор о нём. Неприятный для капитана Неясовой. Она вообще не испытывала удовольствия, доказывая кому бы то ни было свою точку зрения. Алексей, видите ли, усомнился в майоре Подопригора как в командире, на что Рената не смогла смолчать.

Итог: раскрасневшееся лицо Трипольского, отчитанного по полной программе, редкие ехидные словца себе под нос за его авторством, ну и сожаление о слишком резком тоне у Неясовой, куда ж без него.

В одном из стенных шкафов, перетянутые по пять штук, но каждый в индивидуальной вакуумной упаковке, обнаружились лабораторные халаты. Трипольский чуть ли не взвизгнул от восторга, завидев их.

– Как говорил мой декан: «ты не поэт, коль карандаша в подкладке нет», – с этими словами он нетерпеливо порвал упаковку, бросив её тут же, под ноги, и вдохновенно накинул на плечи белоснежный халат.

Рената молча подобрала раскромсанный полиэтилен и определила его в мусоросборник. Второй раз за один час идти на конфликт ей не очень-то хотелось.

Вскоре в лаборатории появился Нечаев. Судя по всему, он шёл с чем-то важным, но, завидев Трипольского в его новом облачении, подавился смехом:

– Ну точно – Фарадей!

Не удержалась и Рената. Трипольский изо всех сил делал вид, что его целиком поглотил вопрос регулировки рентгеновского микроскопа. Со всех сторон он осматривал громоздкую установку, как будто видел впервые. Выдавали его разве что красные уши.

– Пора, Ренат, – слегка виновато оповестил Роман.

Неясова отложила все намеченные дела и последовала за Нечаевым. Она понимала, что ей, возможно, придётся нелегко. И оттого становилось чуточку страшновато. Груз должности почти ощутимо давил на плечи. Вот выпало же так: первая экспедиция в качестве психосервера, и сразу всё в одиночку!

Во время первого сеанса радиосвязи, в генераторной, где находился и радиоузел, по идее должны присутствовать несколько членов экспедиции: командир, кто-то из инженеров и оба психосервера. Нечаев, очевидно, проявлял инициативу, следуя туда же вместе с ней.

Полтора года назад, в марте, Рената вернулась с обледенелой Хиц-3. Ей вспомнилась планета вечных вьюг потому, что там она первый и единственный раз присутствовала во время выхода в эфир.

Колония на Хиц-3 насчитывала девятнадцать человек. Что можно было изучать на планете, сплошь укутанной снегом, лично для неё так и осталось за гранью понимания. Использование радиопередачи не дало тогда никакого результата. Попытку повторили на следующий день, но ничего не поменялось – эфир хранил девственную тишину. В третий раз стало ясно, что без психосерверов не обойтись. И Жанна с Айгюль сработали на отлично.

Никто достоверно не мог ответить на вопрос: что такое Ординатор? Даже психосерверы. Хотя казалось бы – уж кто больше их может знать о нём! Ан нет. Более того, в тайну природы Ординатора не были посвящены даже старшие чины соответствующего факультете НИМИ. Во всяком случае, они своих учениц в том клятвенно заверяли.

Зато основные принципы его деятельности были простыми. Психосерверы являлись, по сути, аналогами вышек сотовой связи в былом, утонувшем в крови и огне, мире. Но с небольшой поправкой. На одну носительницу Ординатора должно приходиться не более тридцати-пятидесяти человек, притом вполне конкретных, «настроенных» именно на неё. Во время войны данная особенность вылилась в то, что женщина в прицеле снайперской винтовки перестала вызывать у солдат Альянса чувство отвращения к самим себе.

А ещё, Ординатор не был единым. То есть, данные, им хранимые, у одного психосервера были одни, а у другого – другие. И для обмена информацией им следовало время от времени «нащупывать» друг друга на расстоянии. А когда психосервер по какой-то причине находился без сознания – спала ли, была ли ранена – замкнутые на ней люди не могли посылать друг другу импульсы и теряли доступ к части информации. Но «успокоительная» функция Ординатора при этом оставалась.

Утраченные контакты с колониями на других планетах восстанавливались по такому же принципу. При должном усердии обнаружить ещё одну ячейку Ординатора можно было практически на любом удалении от ищущего. Отмечены случаи, когда один психосервер обнаруживал другого за десять тысяч километров. Но это, правда, касалось исключительно обнаружения. Для обмена данными, как и диалога, требовались дистанции куда менее протяжённые.

Возле окольцованного двойным контуром протонного генератора туда-сюда ходил Буров. Ему требовалось сделать каких-то три шага, чтобы оказаться в противоположном конце отсека, оттого он напомнил Ренате дошкольного тренера по футболу, стоящего в миниатюрных воротах.

– Рано, – не удосужившись и повернуться, оповестил басом гигант.

Роман и Рената, как те самые дошкольники, толкаясь плечами и пятясь, вывалились обратно в коридор. Переборка закрылась перед носом, и они, переглянувшись, рассмеялись в голос.

– Мы с Олей списывались в Циолковском. Накануне погружения, – непринуждённо сказала Рената.

– Да? Какую тайну она поведала тебе на этот раз?

– Что вы решили пожениться.

– Решили? Так сказала? – наигранно выпучил глаза Роман. – Поговорили, вроде бы, раз. Ну, пять. Квартиру сняли. Тёщеньке с тестюшкой намёк некоторый был отправлен, недвусмысленный. Но чтоб решить…

– Не кривляйся, Ром.

– Есть не кривляться! – он то и дело поглядывал на вентиль-затвор внешнего шлюза, видневшегося в конце коридора.

А ещё, он мучительно старался не думать об Ольге. В какой-то момент это сделалось настоящей пыткой. Всё остроумие и самоирония куда-то улетучивались, и он оставался наедине с непреодолимой одеревенелостью. Роман вдруг понял, что перестать думать о ней тоже самое, что – надо же какая пошлость! – перестать дышать.

Именно поэтому он и паясничал. Вскоре чуткая натурой Рената распознала это, и плавно свернула с больной темы. Она и сама, признаться, нередко гнала от себя нехорошие подозрения касаемо Оли. Очень нехорошие подозрения.

– Где командир? – бас, казалось, заполнил коридор ещё раньше, чем переборка успела открыться даже наполовину.

– Идёт, – откликнулся Подопригора, приближаясь быстрым шагом. – Давайте начинать. Чем скорее – тем лучше.

В генераторной было жарковато. Войдя, Рената тут же зашлась сухим кашлем. Буров глянул на неё, будто бы на вскрикнувшую от «неожиданности» барышню, чей солнечный зонтик оказался унесён гуляющим в открытом море ветром, стоило ей подняться на нос корабля.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.