В июле 1943 года по приказу Ставки Верховного главнокомандующего в районе Орловско-Курского выступа от станции «Ржава» до станции «Старый Оскол» за 32 дня была построена железнодорожная ветка расстоянием в 96 км. На строительстве дороги трудились преимущественно женщины и подростки. В сутки строилось 3 км трассы. Для уничтожения дороги абвер создал в Запорожье школу для подготовки диверсантов…
Глава 1
Стрельба в лесу, где обзор закрыт стволами и низким кустарником, для солдата страшнее боя в городе или даже в поле. Есть, конечно, надежда, что враг тебя не видит и стреляет в другую сторону, но ведь и ты его не видишь…
– Уходит, зараза.
– Пересекай слева!
Три автоматчика вырвались из лесных проблесков на залитую до краев солнцем просеку, повели оружием по сторонам. Нюхом овчарок опасности на просторе не почувствовали, взбежали по сваленным вдоль насыпи шпалам на самый верх строящейся железной дороги. Залегли там, сдерживая дыхание. Старший, царапая лейтенантскими звездочками щеку, плечом вытер пот.
Огляделись.
Буйствовала, выпирая из леса, молодая поросль орешника вперемешку с осинками. К самой насыпи гуськом выбежали несколько елочек. Одна каким-то образом сумела перемахнуть будущую железную дорогу и теперь одиноко привставала на цыпочки, пытаясь высмотреть происходящее за насыпью. Присядь, дуреха, раз повезло оторваться от пальбы: на войне любопытные редко доживают до второй огненной очереди.
– Стой! Сдавайся! – раздалось в лесу.
В ответ прозвучало два экономных пистолетных выстрела. В обратную сторону жирными многоточиями ушли автоматные очереди. Но поверху, по листве, а это значит, всего лишь для острастки, для загона. Солдатский слух на третьем году войны прекрасно различает выстрелы в упор. Даже в лесу. Но пока идет охота на живца…
– Прикрываем, – отдал команду лейтенант лежавшим по обеим сторонам подчиненным.
Сам рывком, согнувшись, скорее укрываясь не от возможных пуль, а маскируясь для мечущегося в лесу противника, перебежал к краю насыпи. Она замерла над небольшим лесным ручейком, и на самой ее оконечности, нырнув за шпалы, лейтенант и затих.
Он не ошибся в расчетах. Для выскочившего из леса щупленького диверсанта даже малая речушка вырастала в препятствие, на преодоление которого не оставалось времени. Узкая полоска меж водой и насыпью манила возможностью оторваться от преследования, и хотя в разведке основным правилом считалось не соблазняться самым легким вариантом спасения, выхода не оставалось: слишком явственным становился треск сучьев бегущих по следу смершевцев. Или пан, или…
А вот и пропал!
Лейтенант коршуном бросился на вражеского цыпленка. Однако не успело его тело накрыть противника, тот неуловимым движением переправил его полет через себя далее, в воду. Как успел диверсант увидеть опасность, а главное, молниеносно среагировать, выбить непонятным приемом лейтенанта из борьбы, для подбежавших на край автоматчиков осталось загадкой. Но служба, да и сам лейтенант приучили в подобных ситуациях не раздумывать. И пусть не красавцами-коршунами, пусть всего лишь пыльными расхристанными воронами, да еще столкнувшись лбами друг с другом, смершевцы навалились на врага, вмяли его своей двойной массой в жидкий берег.
Только его грязь помогла и врагу ужом выскользнуть из-под кучи-малы, дав еще один шанс оторваться от погони и скрыться за насыпью. Может, так бы и случилось при удачном стечении обстоятельств, но именно из-за железной дороги вырос бородатый старик с молотком на длинной ручке, которым железнодорожные обходчики обстукивают рельсы. Профессия смотрителя тоже приучила деда к мгновенной оценке ситуации и не менее мгновенным действиям, и удара молотком по укрытой маскхалатом голове диверсанта оказалось достаточно, чтобы смершевцы вновь вцепились в того мертвой хваткой.
– Как-то так, – остался доволен своей работой железнодорожник.
Его руки от волнения дрожали, и, успокаивая себя, старик попробовал свернуть цигарку. Однако, как ни старался, раз за разом просыпал табак на шпалы. Успокоился тем, что понюхал пропахшие куревом пальцы.
Подбежавшие из леса солдаты окружили лежавших на земле, круговым частоколом выставили стволы автоматов. Под ним, стараясь найти применение своим способностям, юлой крутился небольшого роста паренек. Автомат бил его по коленям, мешал выбрать момент броска на извивающегося врага, но пацан не оставлял попыток ввязаться в бузу.
– Держите руки, пистолет! – закричал, скользя в грязи, вылезавший из реки лейтенант.
Поздно. Выстрел, приглушенный телами, тем не менее показался командиру громом танковой пушки.
Куча-мала осела. Паренек благоразумно отскочил. Автоматчики медленно, понимая промашку, начали подниматься. Перед глазами бойцов оказалась худенькая девушка, корчившаяся от боли. Сострадание к раненым хотя и притупилось за войну у воевавшего люда, но полностью из солдатского обихода не исчезло. Даже по отношению к противнику. А тут еще и женщина…
Распихивая подчиненных, лейтенант упал перед ней на колени, принялся ловить тонкие окровавленные руки:
– Голубушка, гадинка, солнышко. Не умирай. Потом сам придушу, но сначала словечко. Хоть одно словечко… Бинты. Перевязку! В медбат!
Команду приняли на свой счет провинившиеся автоматчики. Как могли бережно подхватили раненую под руки и ноги. Сбоку, поддерживая тело и продолжая бинтовать раны, прилипли еще два бойца. Паренек места рядом с раненой не нашел, остался около лейтенанта. Тот нахлобучил ему пилотку на уши:
– Ты почему здесь? Где приказано находиться?
– Так нестандартная ситуация… – начал оправдываться юный боец.
– Рядовой Василек, марш в штаб!
Похоже, лейтенанту не понравилось, что парень стал свидетелем его просчета, а потому отвернулся, давая понять, что разговор исчерпан. Сам же, наверняка знавший лес как свой ППШ, перед тем как броситься через кустарник самой короткой дорогой к медсанбату, кивнул поднявшемуся с рельса железнодорожнику:
– Спасибо, Михалыч.
Старик пожал плечами – было бы за что. По привычке стукнул молотком по попавшейся под руку шпале и продолжил свой нежданно прерванный путь.
Глава 2
За три месяца до этого, 12 апреля 1943 года, в кабинет к Верховному главнокомандующему И. В. Сталину были вызваны первый заместитель наркома обороны Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза А. М. Василевский и заместитель начальника Генштаба генерал армии А. И. Антонов. Сталин уже стоял у карты, разложенной на столе с зеленым сукном. Тема разговора для вошедших была знакома: два дня назад Жуков получил указание подготовиться к обсуждению плана боевых действий на предстоящие лето и осень. Так что ждали только приглашения к докладам.
Сталин не спешил. Поздоровавшись, уткнулся взглядом в карту с формирующимся выступом около Курска. Чем он станет – плацдармом для нового броска на запад или аппендиксом, который искусный хирург способен отрезать одном взмахом скальпеля? Наш бросок или немецкая хирургия? Третьего было не дано, после Сталинграда именно здесь сконцентрировалась мощнейшая группировка как советских, так и германских войск. Любезной оборонительной вежливостью не обойдется, в войнах противнику ломаются хребты, а не откусываются ноготки. Кто первый начнет движение? И надо ли оно – быть первым? Жуков с 17 марта находился в том районе, должен был оценить обстановку на месте. Ему и предстояло держать первое слово.
Предугадывая решение главнокомандующего, Георгий Константинович по привычке поправил китель. Сталин же мимоходом отметил, что к новым маршальским погонам, на которые всего месяц назад к большой звезде добавился герб Советского Союза, нужно бы поручить сшить и новые кители: военачальники такого ранга должны иметь особый статус и в форме, простым перешиванием погон на мундирах дело не должно ограничиваться. До Сталинграда о присвоении маршальских званий и не помышлялось, но битва на Волге явила всему миру не только мужество бойцов Красной армии, но и талант советских военачальников. А то, что первым в войну маршальские звезды вручили Жукову и Василевскому, непосредственно занимавшимся обороной Сталинграда, то по правде истории и свершившегося победного факта. Даже свою фамилию Иосиф Виссарионович позволил вписать в указ только третьей строчкой. Вот все трое теперь и стоят перед картой 43-го года. Она через месяц-другой и покажет, чего стоят маршальские звезды с гербом Советского Союза на плечах…
Наконец, Сталин поднял глаза на Жукова, и Георгий Константинович принялся докладывать основной итог двухдневного анализа обстановки:
– Командующие Центральным и Воронежским фронтами убеждены, что враг будет наступать на их, курском направлении. – Жуков руками изобразил клещи, перегрызающие Курский выступ. Одна рука предполагала генерал-фельдмаршала Гюнтера Клюге, сосредоточившего в районе Орла группу армий «Центр», вторая – генерал-фельдмаршала Эриха Манштейна, командовавшего под Белгородом группой армий «Юг». Хирурги, надо отдать им должное, искусные, скальпель в их руках способен справиться не только с аппендиксом.
– Генеральный штаб убежден в этом же, – согласился с выводами командующих фронтами и замнаркома Василевский.
Повернул голову к своему заместителю. Антонов поверх карты Сталина скаткой раскатал рулон нового топографического полотна, испещренного свежими условными обозначениями. Они не показались Верховному главнокомандующему особо отличными от тех, что имелись на его карте, но он терпеливо подождал объяснений.
– На сегодняшний день соотношение в живой силе на данном направлении идет как 1,5 миллиона у нас к 900 тысячам у фашистов, – продолжил доклад Жуков, наклонившись к карте.
Когда-то, в самом начале войны, Сталин дал указание сфотографироваться ему именно в такой позе и разместить снимок в «Красной Звезде». Важно было показать войскам, что Генеральный штаб тщательно прорабатывает все операции, что люди не бездумно бросаются в сражения. Что о них думают, их берегут, насколько это возможно на войне. Внимание на подобные детали вкупе со стратегическим мышлением у вождя не переставали поражать Жукова. И хотя у них обоих на груди висели «Золотые Звезды», у Верховного главнокомандующего она была Звездой Героя Социалистического Труда. Пусть и за № 1, но полководческий талант мог претендовать и на звание Героя Советского Союза. Но, опять же, не задерживались звезды героев в Кремле, шли прямым ходом в войска. И это вновь было справедливо и дальновидно со стороны Сталина, потому что исход войны все еще решался в окопах, а не в штабах.
Молчание хозяина главного кремлевского кабинета означало одно – продолжайте.
– Предполагать, что немцы смогут в ближайшее время нарастить усилия, у нас оснований нет. Да, немецкие дивизии ускоренными темпами наращиваются людьми и наступательной техникой. Однако у Гитлера возникают с этим значительные проблемы, – продолжил Жуков. Сведения, которые он излагал, наверняка были хорошо известны и начальнику Генштаба, и Верховному главнокомандующему, но ради целостности картины и логики будущего решения он посчитал нужным их повторить: – За два года войны вермахт потерял убитыми, пропавшими без вести, ранеными и эвакуированными по болезни более 4 миллионов человек. Восполнить этот контингент, несмотря на тотальную мобилизацию, им не удается.
– И это при том, товарищ Сталин, что немцам пришлось призвать значительное число рабочих, забронированных за промышленными предприятиями, а также 60-летних мужчин и 16–18-летних юношей, – дополнил Василевский деталями доклад заместителя наркома. – Качество этого набора как по физическому состоянию, так и по боевой выучке, моральному духу далеко от лучших образцов вермахта 1941 года.
Сталин не терпел шапкозакидательства, но в данном случае начальник Генштаба просто рисовал реально складывающуюся картину, не боясь быть обвиненным в предвзятости к противнику. И это не все, что вошло в доклад. По последним разведданным, вместо 4–6-месячного обучения, которое обычно проходило молодое пополнение в армии резерва, из-за огромных потерь на Востоке фашистские генералы вынуждены сворачивать эти курсы до полутора месяцев. Подобное происходило и с офицерским составом: военно-учебные заведения Германии не успевали восполнять потери в командных кадрах, и в войска начали прибывать молодые офицеры, имеющие всего трехмесячную подготовку. Не говоря уже о том, что гитлеровское командование прибегло к урезанию не только тыловых частей и подразделений, но и к сокращению с 17 до 13 тысяч личного состава линейных дивизий непосредственно на фронтах.
– И хотя мы видим некоторое увеличение огневых возможностей вермахта за счет автоматического оружия и минометов, Генеральный штаб тем не менее подтверждает: стратегическая инициатива на данный момент на нашей стороне, – подытожил Василевский.
– Вы предлагаете для развития успеха немедленное наступление? – принялся раскуривать трубку Сталин, забыв о ней на время докладов.
Василевский посмотрел на Жукова, все еще склоненного над картой: окончательный вывод за тобой, Григорий Константинович.
Тот вновь для наглядности сжал руки в клещи над щербатым Курским выступом.
– После анализа всех данных мы предполагаем, что наиболее вероятной целью летнего наступления вермахта станет окружение и уничтожение наших войск в районе Курска. В случае успеха дальнейший их удар возможен на юго-восточном направлении, хотя не исключена возможность наступления и на северо-восток, для обхода Москвы. На остальных участках фронта немецкое командование способно к ведению оборонительных боев или отвлекающих маневров, так как нигде более оно не располагает силами, необходимыми для крупных наступательных операций.
Сталин, попыхивая трубкой, мягко прошелся до своего стола. Кивнул оттуда – продолжайте, я карту помню.
– Имея определенное превосходство и возможность ведения активных наступательных действий, мы, – Жуков оглядел начальника Генштаба и его заместителя, подчеркивая коллегиальность решения, – предлагаем перейти к обороне.
В кабинете застыла тишина.
– Я правильно понял, товарищ Жуков, что вы предлагаете уступить врагу стратегическую инициативу?
Сталин не стал принимать коллективность мнения и указал вытянутой трубкой на гонца, принесшего дурную весть. Трубка дымилась после активных затяжек, но замнаркома обороны столько раз видел этот жест хозяина кабинета, что остался невозмутимым: если Сталину аргументировать свое решение, то трубка вновь вернется на свое привычное место у груди вождя.
– Никак нет, товарищ Сталин, никаких уступок врагу мы не допускаем. Мы говорим о преднамеренной обороне, в ходе которой будем контролировать развитие любой ситуации. А именно: представив возможность Гитлеру броситься в бой без достаточного перевеса сил и средств, при сокращенном тыловом обеспечении, мы можем измотать его последние самые боеспособные дивизии. В полосе заблаговременно подготовленной обороны. А измотав, самим перейти в наступление. На сегодняшний день такой вид боевых действий видится нам наиболее благоприятным.
Несмотря на цепкость своей памяти, Сталин вернулся к карте и словно под другим ракурсом посмотрел на тактические значки, нанесенные генштабистами. Интересно, над какой картой и с какими знаками склонился сейчас Гитлер? Но в докладе Жукова имелась и тактическая, и, главное, стратегическая разумность: переход в контрнаступление после того, как противник будет измотан в ходе бесплодных атак, позволял рассчитывать на гораздо большие успехи с меньшими потерями. При всей своей нынешней нервозности Гитлер еще достаточно силен…
– А что у нас в тылах у Рокоссовского и Ватутина? – не выразив пока своего отношения к оборонительному предложению, посмотрел Сталин на расположение Центрального и Воронежского фронтов. Командующие не без оснований считались его любимцами, на их тактическое чутье можно было всецело положиться, но Ставка на то и создавалась, чтобы координировать, вплетать в один узор обстановку на всех фронтах и в тылу.
Жуков и Василевский посмотрели на Антонова. Тот, как начальник Оперативного управления Генштаба, лично занимался детальной проработкой будущей операции. Алексей Иннокентьевич не выделялся харизмой среди своих великих начальников, хотя, как и они, повоевал изрядно с первого дня войны – и под Киевом, и в Закавказье, и на Черноморском побережье. Так что его кандидатуру на должность первого заместителя начальника Генштаба – начальника Оперативного управления – Сталин в конце прошлого года утвердил без сомнений.
– Товарищ Сталин, мощности тылового обеспечения наращиваются, из-под Сталинграда в район Курского выступа уже прибыло 26 паровозных колонн с общим парком 600 паровозов. Загвоздка в другом – в малой пропускной способности железной дороги, к тому же постоянно находящейся под бомбежками. Наиболее сложное положение с подвозом материальных средств у Воронежского фронта, в тылу которого курсирует всего 16 паровозных пар в сутки.
Долго рассказывать Верховному главнокомандующему про военные трудности считалось бессмысленным, тому требовались конкретные проработанные предложения по их преодолению, и Антонов не злоупотребил вниманием.
– Есть предложение в кратчайший срок построить новую железнодорожную ветку от Ржавы до Старого Оскола. – Генерал армии положил карандаш на месте будущей трассы.
Исходя из масштабов карты и длины остро заточенного карандаша, длина предполагаемой дороги вкладывалась в сотню километров, и Сталин впервые нетерпеливо посмотрел на начальника Оперативного управления: дальше.
– По некоторым сведениям, до войны там намечались проектные работы по строительству железнодорожной ветки, – поспешил уточнить Василевский. – Из специалистов «Воентранспроекта» уже создано семь изыскательских партий, они выехали непосредственно на место возможной стройки и в течение двух недель подготовят необходимые обоснования.
Это на данном этапе могло означать точку в докладе, и Сталин посмотрел на часы. Военачальники стали во фронт. Вместо слов Верховный главнокомандующий подошел к карте, синим карандашом вывел в ее правом углу подпись: «И.Сталин».
Предварительный план утверждался…
Менее чем через два месяца, 8 июня, такая же подпись появилась на постановлении Государственного Комитета Обороны «О строительстве линии Старый Оскол – Ржава», получившей кодовое наименование «Строительство № 217». Железную дорогу протяженностью 96 километров по облегченным техническим условиям предписывалось соорудить в период с 15 июня по 15 августа. Кроме специализированных железнодорожных подразделений и мостовиков на строительство линии привлекалось более 20 тысяч человек из числа местного населения Курской и близлежащих областей.
– Лаврентий Павлович! – Уже после подписи Сталин поднял министра внутренних дел Берию, присутствовавшего на заседании ГКО. Однажды осенью 1933 года тот заслонил вождя собственной грудью во время прогулки на катере по озеру Рица, когда береговая охрана, не разобравшись с ситуацией, открыла огонь по неизвестной лодке. Теперь требовалось защитить важнейший стратегический объект перед схваткой на Курской дуге. И хотя после разделения НКВД на Наркомат государственной безопасности и Министерство внутренних дел защита подобных объектов относилась к ведению госбезопасности, по многолетней привычке и личному доверию бывший руководитель НКВД внушал вождю больше надежды. – Такую стройку будет трудно скрыть от немцев. Позаботьтесь о ее безопасности.
Нарком обвел присутствовавших таким взглядом, словно накрывал их не блеском своих очков, а колпаком. Он, Лаврентий Павлович Берия, с разделением своего всесильного НКВД ничего не утратил – ни силы, ни влияния. И об этом никому не следует забывать.
– Будет исполнено, товарищ Сталин.
Но Коба никогда бы не стал великим Сталиным, если бы вслед за этим не поднял комиссара госбезопасности 2-го ранга Виктора Семеновича Абакумова.
Высокий, стройный, с идеальной прической, тот так разительно отличался от Берии, что Лаврентий Павлович невольно вытянулся, задрав голову, чтобы как можно меньше подчеркивалась его физическая приплюснутость рядом с бывшим подчиненным. Разделение НКВД все же произошло, и Главное управление армейской контрразведки СМЕРШ, хотя и выделенное из особых отделов НКВД, отныне все же являлось самостоятельным и подчинялось непосредственно Верховному. И это Сталин особо выделил при утверждении структуры и полномочий контрразведчиков: все три новых управления – в Наркомате обороны, Военно-морском флоте и внутренних делах, независимы друг от друга. Кто первый принесет важные сведения – тот и герой. Все бы ничего, только вот при этом армеец Абакумов подчинялся лично Сталину, а для морских контрразведчиков и СМЕРШа внутренних дел создавалась еще одна управленческая ступенька – их руководители замыкались напрямую на Лаврентия Павловича и адмирала Кузнецова. Но не Сталину. Это имело свои плюсы, Берия мог сортировать информацию и быть первым в курсе происходящего в его ведомстве, но ранг ведомства был явно понижен.
Впрочем, это было вполне оправдано в условиях войны. Армейским контрразведчикам не предполагалось ни сна, ни отдыха, это они тупили как кинжальные, так и булавочные уколы вермахта на направлении главных ударов. Вот только не забыл бы Виталька, Виталий Семенович, вдруг взлетевший столь высоко, в непосредственное подчинение Хозяину, чей он выходец и кому обязан такой близости к Первому. Кто его, обычного упаковщика на складе и служащего торгово-посылочной конторы, сделал оперуполномоченным. То, что тот на конспиративных квартирах вместо встреч с секретными сотрудниками, получившими сокращение «сексот» с незаслуженно презрительным оттенком, встречался с женщинами, – сам виноват. Стать и сила помогали, конечно, выбивать на допросах у задержанных нужные показания, но вот женщины подвели, подвели красавца. Ссылка на службу в систему ГУЛАГа немного отрезвила, научила его быть более осторожным, и в 1938-м году лично он, Лаврентий Павлович, рекомендовал Абакумова на пост начальника НКВД Ростовской области. Службист был хороший, хотя и не отличался эрудицией, не зря же в свое время именно из-за нежелания учиться и повышать грамотность переводился из членов ВКП(б) обратно в кандидаты. Редчайший случай, а вот сейчас уже стоит перед Сталиным и подчиняется лично ему…
– Товарищ Абакумов, стройка проходит в прифронтовой полосе. Лаврентий Павлович обеспечит ее безопасность как тылового объекта. – Сталин даже не поставил под сомнение компетентность и исполнительность старого друга, и Берия вновь позволил себе сверкнуть на всех стеклами пенсне. – Но работа со шпионами ложится на ваше управление.
– Есть, товарищ Сталин! – Словно соревнуясь с бывшим начальником, сделался еще выше и комиссар.
Собственно, мог себе позволить: 35 лет только-только в апреле отметил, а уже комиссар госбезопасности 2-го ранга. При этом если всем остальным в СМЕРШе присвоили армейские звания, то Абакумов остался единственным, кому непонятно по каким причинам было оставлено прежнее. Это в стиле Хозяина: он мог и возвысить человека, несмотря на возраст, и примером здесь служил Дмитрий Устинов, в тридцать три ставший министром вооружения, а в 42-м получивший Героя Соцтруда, мог и держать рядом стариков – как дедушку Калинина. Не проморгать бы дальнейшее вознесение Виктора. А Абакумов готов рвать постромки, что и проявилось при определении названий новых управлений. Все вроде бы сошлись на аббревиатуре СМЕРНЕШ, обозначавшей «Смерть немецким шпионам», но Сталин после минутного пристального вглядывания в лежащую перед ним пояснительную записку вдруг произнес его вслух, словно пробуя на вкус:
– СМЕРНЕШ… Но ведь речь идет не только о борьбе с немецкими шпионами. У нас пасутся разведки и других стран. Назовем просто: СМЕРШ.
Голос вождя не успел смолкнуть, а Абакумов уже согласно, опережая всех, кивнул. И тут же элегантно поправил чуб, хотя ни один волосок не выбился из лелеянной им прически.
Только вот оценивать работу Хозяин будет по результатам, а не по скорости соглашательского кивка головой. А она зависит от тех, кого призовет Абакумов под свою руку. Или бабников, как сам, или ревностных служак, как… как тоже сам. Намешала природа в одном человеке всего, да по два короба…
Глава 3
Работа на объекте 217 велась перекатами. В одном месте еще только обозначали вешками будущее направление трассы, в другом засыпали котлованы, в третьем рыли тоннели в слишком крутых для паровозной тяги склонах, а в четвертом уже прибивали костылями рельсы к уложенным шпалам.
Бригада Валентины Ивановича Прохоровой возилась с земляными работами на формировочной горке. Фронтовичка, потерявшая на войне правую руку, бригадир своим прямолинейным характером и цепкой хваткой заслужила среди строителей мужское отчество, но от своих принципов никогда не отступала, ласковой быть не стремилась, хваталась за любую работу. И когда от основной трассы стали отводить всевозможные рукава и карманы для отстоя составов и другие бригады категорически отказались уходить с главной ветки, именно она согласилась перевестись на строительство совсем не героической по сравнению со всей остальной стройкой формировочной горки.
– Это такой же объект, без которого дорога никуда не двинется. А потому нормы выработки оставляем прежние – до двухсот процентов за смену, – выстроив бригаду, отчеканила Валентина Иванович.
Дородная, с крупными женственными формами, короткой стрижкой под пилотку, она вкупе с армейской исполнительностью и скрупулезной четкостью внушала окружающим непререкаемый авторитет, заработав при этом отчество на мужской лад. Никто не удивился, когда именно она объявила и соревнование среди всех бригад стройки, вывесив вдоль своего объекта написанный белилами по красной материи, непонятно где добытой, лозунг «Работать по-фронтовому».
Так и работали – по 2–3 нормы в смену.
Насыпь уплотняли трамбовками Наталья и баба Лялюшка. Не имевшая своих детей, баба Ляля любовно растила на своих коленях всю поселковую детвору и черты лица имела мягкие, выражение глаз, несмотря на шестидесятилетний возраст, распахнутое на мир. Наталья, благо что числилась еще в девках, успела до войны походить в поселковых активистах. При этом косу под красные косынки не обрезала, за модой старалась следить по журналу «Работница» и по фильмам. Даже на стройку взяла любимое платье с фонариками на плечах: победу приближать ехала, а не каторгу отбывать. Может, и стала бы в поселке первой модницей, но когда погиб на Финской жених, закрылась работой, достигнув на ней и высоких должностей, и грамот, и первых мест в президиумах.
День едва близился к обеду, и, чтобы экономно распределить силы до вечера, Наталья и баба Ляля старались не отвлекаться на разговоры и не зыркать по сторонам. Обернулись лишь на треск сучьев за спиной.
Из леса вытаскивала на плече бревно Зоря, семнадцатилетняя крестница бабы Лялюшки.
– Стой там! – строго крикнула та девчушке. Оставив колотун, поспешила вниз на помощь. Сдвинула девушку от комля к более тонкой верхушке осины. И только после этого, выворачивая шею, выговорила: – Кому говорила не поднимать тяжестей? Убитому пленному? Или у тебя самой все выкатывается из головы?
Напряглись, подтащили бревно к насыпи. Сами же и опустились на него, восстанавливая дыхание.
– Не обижай меня, крестная. Что я, совсем немощная?
– Сейчас как поддам больно! Не колючься. Ты мне не гусар на кочерге, а будущая невеста кому-нибудь… И не хихикай. Хочешь быть скособоченной? Наталья, скажи свое слово, – обернулась за поддержкой к напарнице.
Наталья, взяв и для себя перерыв, подолом вытерла пот с лица, облокотилась на отполированные ручки трамбовки.
– А вот отправлю со стройки, и говорить ничего не придется.
Баба Ляля победно обернулась на крестницу, но Зоря фыркнула, демонстративно отвернулась от насыпи:
– Себя лучше отправь.
От девической наглости баба Лялюшка даже замахнулась шлепнуть говорунью ладонью, а Зоря и уворачиваться не стала: я твоя крестница, все равно не тронешь. Та и не тронула, лишь укоризненно покачала головой:
– У-у, медюлянка растешь!
Сама Наталья слова девятиклассницы оставила без ответа, хотя скрыть, что ей это безразлично, не получилось. Взялась за натертые до костяного блеска ручки трамбовки, принялась колотить ею по насыпи так, словно сил оставалось на три таких дороги. Отвлекла лишь показавшаяся в морской тельняшке Стеша. Работу в бригаде старались менять каждую смену, чтобы не утомлялись одни и те же косточки, и морячке после вчерашнего рытья котлована выпало перемещать на тачке землю, чему она оказалась рада: возить тяжести, даже утопая колесом в землю, все равно легче, чем таскать их на пупе.
Однако и она остановилась перед настилом, ведущим на насыпь. Сил дотолкать груз до верха не хватило, да и доски от перегруза прогнулись так, что готовы были треснуть. Ясно, что в тачку грузились те самые две нормы, приближавшие победу и сроки сдачи дороги, но если люди могли себе позволить рвать жилы, доска не желала терпеть даже малейшей перегрузки: легче треснуть пополам, чем горбатиться под неуемные страсти людей.
Спасая лозунги и норму выработки, Наталья скатилась по рыхлой боковине насыпи вниз, подлезла под настил, уперлась в доски спиной. Стеша откатила тачку для разгона, к ней присоединилась Зоря, и они вдвоем, натужно хрипя, вкатили землю наверх. Школьница, оставшись на настиле, покачалась на нем, словно пробуя его на прочность, а на деле испытывая спину Натальи. И лишь после того, как крестная погрозила ей кулаком уже по-настоящему, неторопливо сошла вниз.
Наталья вновь, по одной лишь ей известной причине, оставила издевательство девчонки без отпора. Переключилась на еще двух работниц – Варю и Груню, несущих в носилках камни:
– Девчонки, камень за Стешей на дальний участок.
Только те, едва ступив на настил, замерли от недовольного голоса бригадира, раздавшегося за спиной:
– Это кто здесь командует-распоряжается? Опять ты, Наталья?
С командирской сумкой на боку, заправленным под ремень пустым рукавом, Валентина Иванович привычно взбежала на насыпь. Не без удовлетворения оценив сделанное бригадой за время ее отсутствия, тем не менее взгляд на Наталью не смягчила.
– Я думала, лучше будет, если… – на радость Зоре, начала оправдываться та.
– Здесь я бригадир! – Валентина Иванович назидательно оглядела всех собравшихся, чтобы никто не вздумал повторять подвигов Натальи. Заправила под пилотку выбившиеся волосы. – Я. И лучше знаю, какой участок готовить в первую очередь. После обеда – на кухню и в прачки.
И хотя конкретно никому не указывала, Наталья обреченно и справедливо соотнесла приказ к себе и сделала робкую попытку остаться на насыпи:
– Извините, я больше не стану…
– Никому не позволю здесь своевольничать, – снова сразу всех предупредила бригадир. – Не в бирюльки играем. Я в штаб стройки. Работаем.
Ушла, как и появилась, несмотря на свою дородность, – стремительно и бесшумно. Однако то ли назло бригадирше, то ли просто отводя себе минуту отдыха, девчата вместо указаний на работу присели на притащенный Зорей ствол осины. Варя и Стеша отстегнули от поясков солдатские фляжки, Груня освободила местечко рядом с собой для Натальи – и повыше, и от Зори дальний край.
– Слушай, Наташ, ты же была до войны нашим бригадиром. Чего эту прислали?
– А то ты не знаешь, – отмахнулась та.
Было видно, что тему эту в бригаде затрагивали не раз и она Наталье крайне неприятна. Груня понимала ее прекрасно: совестливого любой упрек ранит в самое сердце, не говоря уже об откровенных обвинениях, а их подруга себя забудет, но для других жизнь положит. А потому тон и неприязнь бригадирши, которую та особо и не старалась скрывать, огорчали.
– И знать не хотим. Чего с тобой так долго разбираются?
Наталья отвернулась, пряча выступившие слезы. И покатились они одновременно и от мелких издевательств Зори, и от указания Валентины Ивановича, запихивающего ее в самый угол всенародной стройки, и от непонятной всем тайны, завесу в которую она не могла открыть даже ближайшим друзьям. Баба Лялюшка, отпив из предложенной Варей фляжки, намерилась сказать ей свое успокоительное слово, но не успела: на насыпи появился Михалыч. Он постучал молотком по только вчера прибитому к шпалам рельсу, на глазах у всех демонстративно подложил под него несколько камней.
– Вы что, хотите, чтобы поезд под откос пошел? Умрем, но не достроим?
– Что ж ты на нас все время гомонишь, Михалыч? – переключилась с Натальи на осмотрщика баба Лялюшка. – Лучше скажи, что там на фронте. Ты к Левитану поближе.
– Позиционные бои на разных направлениях, – с такой важностью сообщил железнодорожник, словно это стародавнее словосочетание только что под великим секретом прошептали лично ему на ухо в Генштабе. – Так что смотрите мне здесь! – погрозил желтым от курева пальцем.
– Сам видишь, что стараемся до самой малой косточки.
– Колеса у поезда скажут, как старались. На дорогу, как на храм, весь фронт молится, а мы…
Посчитав свою миссию строгого надзирателя выполненной, ногой незаметно выбил обратно только что подсунутый камень – все же был лишним, женщины стараются. Боком, скользя, спустился к бригаде. Присел около бабы Лялюшки, подтянул, как именинников, за торчавшие ушки-петельки голенища сапог. Посмотрел неторопливо по сторонам, ожидая, когда спадет внимание, и всем видом показывая: я просто шел мимо, просто передохну малость рядом с вами. И когда поверил в свое актерское мастерство, будто между прочим залез в переброшенную через плечо холщовую сумку. На ощупь покопался в ней. Опять же не привлекая лишнего внимания, вытащил кулек из оберточной бумаги с торчащими через верх круглыми боками пряников. Подсунул его соседке. Та прижала, укрывая перекрещенными руками, гостинец на груди.
– Сладенького хоть немного на зубок, – наклонился к ее уху железнодорожник. – На всех. Как-то так.
Посидел для острастки еще минутку, хлопнул ладонями по коленям – пора идти дальше. Сапожные голенища от хлопка присели на свои устоявшиеся складки, уши-петельки, прячась, нырнули внутрь обуви. И ладно. Главное в его профессии, вообще-то, не тупо стучать молотком, а слушать. Если звук звенящий, чистый – можно шагать дальше. Если рельс отзывается глухим звуком, то уже беда: ищи трещину и меняй рельс. С учетом того, что дорогу стыковали из старых рельсов, что крепили их к шпалам не профессионалы, нахаживал старик километры в день.
И едва сейчас скрылся за насыпью, женщины с радостными криками налетели на подарок, расхватали из-под растопыренных пальцев бабы Лялюшки сладости. Хватило всем, один пряник даже остался в газетной воронке: наверняка Михалыч не забыл и бригадира.
– Как-то так, – смахнув с угощения прилипшие крапинки табака, первой впилась в шелушащуюся глазурь Зоря.
Остальных тоже не пришлось уговаривать. И лишь когда были собраны языком с ладоней последние крошки, Наталья привычно поднялась первой:
– Все, Золушки. Дорогу и впрямь к Медовому Спасу надо сдать. За работу.
Баба Лялюшка заранее, дабы крестница не ляпнула чего-нибудь в ответ, отвесила Зоре легкий подзатыльник. Не смолчала Стеша:
– Доля ты русская, долюшка женская, вряд ли труднее сыскать.
Разминая спину, потянулась. Под тельняшкой остренько обозначилась грудь нерожавшей женщины, вздыбив черно-белые волны девятым валом, и Стеша, забыв Некрасова, игриво поддела ее снизу несколько раз. Но такое добро в той или иной мере имелось у каждой в бригаде, и особого эффекта демонстрация фигуры не произвела. Может, только Варя пристальнее других попробовала оценить женские прелести напарницы глазами мужа, но Груня подтолкнула ее к носилкам – наше дело браться за них да идти за грузом.
Глава 4
Штабные землянки, даже если и сооружаются на недолгий срок, обустраиваются быстро и основательно. Во-первых, в понятие «короткий срок» на войне мало кто верит, а во-вторых, именно из мгновений в «день-два» тихой сапой сложился уже второй полноценный год Великой Отечественной. Так что переносить жизнь и уют на завтра на фронте разучились: все сегодня и сейчас.
Преимущество штабных землянок перед солдатскими блиндажами состояло еще и в том, что для обслуживания командиров предусмотрены ординарцы, адъютанты, посыльные, охрана, которые и по долгу службы, и чтобы убить время приукрашивают всяк на свой лад быт начальников. Авось отметят и на передок не отошлют.
Начальник контрразведки спецобъекта 217 майор Врагов мог бы тоже отметить своего ординарца, поставившего на столик букет цветов в гильзу от неразорвавшейся «крылатки». Оперение мины уверенно удерживало на приставном столике цилиндр с колокольчиками, но Врагов, ворвавшийся в землянку, даже не взглянул на новый элемент ее убранства. Прошел к стене, отодвинул, как в деревенской печке, ситцевую занавеску рядом с «летучей мышью». Всмотрелся в висевшую за ними карту района.
От топографии оторвал робкий стук в дверь. Зашторив «печь», в которой варилась похлебка для Воронежского фронта, майор обернулся на вошедшего:
– А, герой! Ворошиловский стрелок! Любитель отправлять на тот свет диверсантов! Сколько уже завалил?
Лейтенант Соболь прикрыл глаза, по-детски спрятавшись в их темноту от грозного и язвительного вида майора.
– Я задал вопрос! – не принял игры в кошки-мышки Врагов.
– Троих. Но они сами…
– А какого рожна тогда мы здесь?!
Дверь землянки то ли от крика, то ли от неправильной центровки со скрипом отворилась, и в нее всунул стриженую голову с оттопыренными ушами и плечи с топорщившимися погончиками Василек. Прибившись полгода назад к части, детдомовец выполнял у Врагова функции «начальника, куда пошлют». Рукастый, глазастый, сообразительный, он пришелся контрразведчикам ко двору, и если бы не его неуемное стремление быть в каждой бочке затычкой, проблем бы с сыном полка не имелось. Но, пообвыкнув в новом для себя статусе, Коля Василек посчитал своим долгом обязательно быть там, где стреляют. Но поскольку на стройке стреляли мало, могло статься и так, что намылится пацан на передовую. По крайней мере, майор это предположил по его настырным расспросам о фронтовой линии и тяге к раненым. Поразмыслив, майор оценил хватку Василька: а ведь и впрямь сведения, получаемые от раненых, – самые свежие и правдоподобные. Это не газетные россказни журналистов, большей частью отирающихся в штабах и пишущих заметки по донесениям политруков.
– Не вызывал! – выпроводил майор из землянки помощника и вернулся к лейтенанту: – Какого черта, лейтенант Соболь, мы тогда здесь? – Подчиненный втянул голову в плечи. – Мертвый диверсант страшнее живого, потому что не знаем, зачем шел. Боишься, что не успеешь навоеваться? Зарубки на прикладе, как снайпер, наносишь? Что раненая?
– Молчит, товарищ майор, – обрадовался смене разговора лейтенант. – Раны не опасные, и по голове, и по животу как по заказу – по касательной. Но едва пришла в себя, принялась срывать повязки. Нацистка до мозга костей.
– Бинты завязать, язык развязать, – навис над подчиненным майор, несмотря на то что был ниже ростом. Однако втягивающие головы в плечи Гераклы никогда не казались Гулливерами. Первое из указанного Враговым лейтенант уже сделал, со вторым, скорее всего, не справилось бы и гестапо, если каким-то образом заставить его пытать свою разведчицу. – Она шла на встречу с кем-то из наших и твоими усилиями остается всего лишь единственной ниточкой, которая может вывести на предателя.
Соболь закивал. Не то что соглашаясь с упреками, а скорее показывая, что понимает оперативную важность раскрутки агента. В свое малое оправдание и исправление расстегнул полевую сумку, вытащил бледно-синие, проштампованные печатями квадратики бумаги:
– Среди ее документов обнаружили талоны на питание. На семь суток.
Только вот находка той радости, на которую рассчитывал лейтенант, начальнику контрразведки не принесла. Она скорее озадачила, потому что вогнала контрразведчиков в совсем уж жесткие временные рамки.
– Плохо, – не скрыл напряжения майор. – Значит, у нас шесть дней, чтобы понять, к кому и зачем шла. Шесть. Если не меньше.
Собственно, для обозначения этих сроков не нужно было и талонов. Главной задачей диверсантов, конечно же, являлась строящаяся дорога, ее вывод из строя до того, как начнется движение эшелонов. А еще предпочтительнее – во время движения первого состава. Самые уязвимые точки – это, естественно, мосты, крутые повороты. Но и подрыв на ровном месте участка ничего хорошего не сулил… Где вот только враг? И на каждом метре часового не поставишь. А если и поставишь, то не факт, что кто-то из них не окажется предателем…
Майор подошел к небольшому сейфу, воровато пригнувшему свой плоский затылок за столик, открыл дверцу двумя ключами, достал папку. Показал издали лейтенанту:
– Что здесь, как думаешь?
Папка с еще не замусоленными, не скрутившимися от частого употребления в жгут тесемками уже мелькала перед глазами Соболя. С каждым разом она становилась все объемнее, словно в сейфе ее тайно подкармливали бутербродами. Но демонстрировал ее так явно начальник впервые. А какие документы могут занимать командира, перед которым поставлена одна-единственная задача обеспечения безопасности грузоперевозок?
– Если к железной дороге не могут пробиться самолеты, то… это, скорее всего, сведения о разведцентре, который засылает к нам диверсантов, – предположил Соболь.
Скорее всего, угадал и… испугался. Майор может как похвалить за сообразительность, так и заподозрить: откуда телепатия? Уж не заглядывал ли подчиненный в документы по собственной инициативе? Вот поэтому не надо отгадок, пусть лучше там окажутся нормы довольствия для рабочих столовых…
Соболь не ошибся в своих страхах: майор и впрямь оценивающе посмотрел на него. Но склонился, к облегчению лейтенанта, к его сообразительности. Бросил папку на столик, заставив задрожать цветы, косвенно подтвердил догадку подчиненного:
– Он создан в Запорожье. Специально под нашу стройку. Обучается около двадцати человек из числа военнопленных, согласившихся выполнять ответственную работу, связанную с переходом на советскую территорию. Даже ты не успеешь их всех перестрелять, – не забыл напомнить лейтенанту, несмотря на сообразительность, прегрешения майор. И раскрыл, наконец, истинную причину своей излишней нервозности: – Москва высылает нам на усиление группу разведчиков. Мы расписались в бессилии? – Врагов вытер платком лоб с глубокими, доходящими почти до макушки залысинами. Вспотеешь, ежели начальство перестает доверять…
Дверь после стука распахнулась вновь. В землянку шагнула, интуитивно защищая плечо с ампутированной правой рукой, женщина в форме, и лейтенант с завистью впился взглядом в орден Красной Звезды на ее груди. Вошедшая по-военному доложилась:
– Товарищ начальник контрразведки! Командир комсомольско-молодежной бригады Валентина Прохорова по вашему вызову явилась.
– Хорошо, что прибыли, Валентина Иванович… ой, извините, Ивановна. Конечно, Ивановна, – смутился привычной оговорке на стройке Врагов.
– Ничего, я привыкла, – улыбкой сняла напряжение Прохорова. Предполагая, что разговор не окажется коротким, сбросила с плеч вещмешок, размяла затекшую спину.
Соболь торопливо опустил взгляд, увидев, как вместе с пустым рукавом задвигалась и короткая культя у плеча. Им двигал стыд за свое здоровое тело, за то, что подсмотрел ненароком увечье красивой женщины и непроизвольно представил, как она выглядит, эта культя, без одежд…
Врагов же в благодарность за сгладившуюся ситуацию взял женщину под локоть, подвел к столику, придвинул табурет. Убрав папку в сейф, сел сбоку от бригадира. Поправил цветы в «крылатке» – все он видел и мгновенно замечал, начальник контрразведки. И ординарец молодец, будет если не похвален, то и точно не наказан за службу.
Валентина Иванович подвинула вазу, окунула лицо в цветы, блаженно прикрыла глаза. Как все же мало внимания надо для женщины! И как огромно много – всего лишь дать уловить запах цветов среди войны.
– Ничего, прикончим Германию и снова станем кавалерами да барышнями, – еще раз извинился за свою неловкость с отчеством майор, принимая сентиментальность гостьи. – А пока есть причина поговорить о повышении бдительности. Это наш сотрудник, лейтенант госбезопасности Соболь, представитель СМЕРШа, – вспомнил о подчиненном, старавшемся попасть на глаза гостье.
– Здравствуйте. Сергей. Лейтенант Соболь, – протянул тот руку и попал перед фронтовичкой впросак еще больший, чем майор: та не смогла пожать ее в ответ. Краска залила его лицо, но у бригадира нашлась улыбка и для него. Даже протянула в ответ левую руку: все будет нормально.
«Я очарован вами», – сказал о главном весь вид лейтенанта.
«Я для тебя старая, толстая, грубая тетка», – притушила порыв молодого офицера милой улыбкой Прохорова. Хотя втайне, конечно, надеялась увидеть его протест и возмущение.
«Нет-нет, мне как раз нравится такая ваша уверенная стать», – мгновенно исполнил желание фронтовички Соболь, потому что оно совпало с его собственным мнением.
«Спасибо. Но ты просто оторвался от женщин, и как только увидишь кого помоложе и с обеими руками…»
– Есть веская причина поговорить о повышении бдительности, – прервал Врагов молчаливые переговоры собеседников.
Дотянулся до своей полевой сумки, висевшей на центральном стояке, достал из слюдяного окошка карту, практически не помеченную никакими знаками. Скорее всего, она служила майору для простой ориентировки на местности, и он спокойно развернул ее на свободном пространстве столика перед посторонними. Фронтовую обстановку стал перекладывать на нее рукой, словно фокусник, беря ее горстями из воздуха:
– Здесь Курская дуга, тут идет наша стройка. Справа на всей киевской и белорусской «железке» начали рельсовую войну брянские партизаны. На нашем фронте немцы буксуют, и им наша дорога, по которой пойдет подкрепление, как нож в сердце.
Переминающийся с ноги на ногу лейтенант тоже хотел поучаствовать в разговоре, чтобы прямо здесь, сейчас, обратить на себя внимание бригадирши. Это желание оказалось столь велико, что позволил себе без разрешения начальника добавить важное пояснение:
– Расчеты, Валентина Ивановна, – не ошибся в отчестве, – показывают, что новая дорога сокращает подвоз техники, боеприпасов и материальных средств более чем на 150 километров. В условиях войны это составляет почти двое суток.
Майор одним взглядом осадил ретивого подчиненного. Тот немо застыл, но за прикрытые веки, как в начале разговора, прятаться не стал.
– Наша задача неизменна – уложить рельсы за 35 дней, – продолжил майор, но словно извиняясь за Москву, поставившую такие невероятно сжатые сроки. – Прошло уже…
– Двадцать семь, – отчеканила Прохорова. – Продвижение стройки – до трех километров в сутки. Грунта отсыпано более…
– Это технические показатели, – остановил бригадира Врагов, больше не теряя времени. – Наш разговор о другом. Такое масштабное строительство не могло, как вы понимаете, не попасть в поле зрения немецкой разведки. До этого мы контролировали ситуацию. Но теперь… теперь есть все основания полагать, что среди рабочих у них имеются пособники.
Соболь едва успел отстраниться – настолько решительно фронтовичка встала с табурета, выпрямилась, ее лицо сделалось непроницаемым.
– В моей бригаде? Да я за каждую свою девчонку… за каждую! У них уже рукава по горло закатаны на работу…
Выудила из кармана галифе пачку «Беломора», выстучала на столе через надорванный уголок папиросину. В последний момент вспомнив, где находится, смяла ее, зажала в кулаке: извините. Не ожидавший столь бурной реакции майор тоже встал, мягко коснулся здорового плеча бригадирши, усаживая ее обратно за стол и успокаивая.
– Разговор не конкретно о вашей бригаде, Валентина Ива… нов… на! – тщательно выговорил Врагов. – Но враг есть, он реален. И есть приказ товарища Сталина, и он реален еще больше. И мы разговор ведем не только с вами, а на каждом участке.
Вновь нашелся, с чем снова вступить в разговор, Соболь. Правда, теперь уже хотя бы кашлянув для начальника и приличия, добавил:
– Две соседние бригады полегли с дизентерией и практически выбыли из работ. Это плохая случайность.
Добился, добился того, чтобы женщина повернулась к нему. Но вместо открытого или хотя бы внимательного взгляда в лейтенанта уперлись два жестких кинжала, исполосовавших офицера вдоль и поперек:
– У меня к котлу, товарищ лейтенант, кроме повара, не подойдет ни один человек. Ни-о-дин. Вон, продукты лично ношу, – кивнула на вещмешок, оставленный у входа.
– Это хорошо, что у вас такая дисциплина в бригаде, – вернул к себе внимание майор. – Но лейтенант прав, – поддержал поникшего после резкой отповеди Соболя. – Он прав в том, что их работа ложится в том числе на плечи вашей бригады. Которая сегодня работает на самом уязвимом участке – захватывает три из пяти возводимых мостов. Центральных.
– Я понимаю, – наконец осознала невольную важность и географическую значимость своей бригады Валентина Иванович. Встала, привычно приняла строевую стойку и спрятала смятую папиросу в карман. – Я готова оказать любое содействие, какое в моих силах и полномочиях, товарищ майор.
– Спасибо вам. Проводите лейтенанта на свой участок, он на месте изучит организацию работ и заодно постарается отрезать от бригады всех посторонних. И не обижайте его, – чуть прищурил глаза.
Соболь не смог сдержать счастливой улыбки: с такой женщиной отправляется на стройку! А он-то маялся в раздумьях, чего майор срочно отозвал его из медбата! В самом деле, не папку же секретную демонстрировать. Но какая у фронтовички стать! Как ладно облегает форма ее формы!
Улыбнулся каламбуру, но успел принять нейтральное выражение, когда бригадир обернулась на него как будущего попутчика:
– Но только мне надо еще зайти на полевую почту, письма для девочек получить. Разрешите идти, товарищ майор?
Врагов под локоток довел Валентину Ивановича до выхода. Соболь, предугадывая взбучку, тем не менее выхватил из минной вазы цветы и выскользнул вслед за Прохоровой на улицу.
– А ты ко мне, – указал Врагов пытавшемуся выжечь через увеличительное стекло звездочку на дощечке Васильку.
Тон начальника не предвещал ничего хорошего, и Коля, протерев носки сапог о голенища, шагнул в землянку. Вытянулся в струнку – само послушание и исполнительность. Значит, подозрения подтверждались: не тот человек Василек, чтобы стоять навытяжку в штабах.
– Ты сколько у меня классов закончил? – начал издалека майор.
– Семь. Почти семь. Целый сентябрь учились, с хвостиком, – напрягся Коля.
– Из Москвы поступило распоряжение командировать таких, как ты, на учебу.
Василек задергался. Переступил с ноги на ногу, оглянулся на дверь, словно просчитывая пути к побегу. Вчера майор приказал не покидать расположение ни под каким предлогом, а сегодня определяет в Москву…
– Распоряжение – это же не приказ? – попытался нащупать брешь в указаниях начальника сын полка.
Врагов оглядел Василька с ног до головы, благо много времени для этого не потребовалось. Указал на столик, сел напротив, отодвинув на край пустую гильзу.
– Товарищ Сталин уже думает о победе. И ему важно знать, кому мы, фронтовики, потом доверим армию и оружие…
– А я что, не фронтовик? – подхватился Василек.
– Фронтовик! – согласился майор, жестом вновь усаживая собеседника на место и успокаивая его. – Я имел в виду возраст. Это мы тут голову от стола поднять не можем, а товарищ Сталин заглядывает и за горизонт. И думает, кому можно будет доверить страну. Враг не нападает не только на сильную, но и на умную страну.
– А почему же Гитлер напал на нас? Мы что, слабые и неумные были?
Майор расправил пальцами брови. Нынешним молодым палец в рот не клади…
– Гитлер увидел, что мы с каждым годом становимся все сильнее и умнее. И попытался впрыгнуть в последний вагон. За это и получит. Так?
– Уже получает.
– Но будет несправедливо, если такими, как ты, понюхавшими пороха, после победы будут командовать те, кто в это время вместо боев учится в школе. Справедливо?
Васильку было безразлично, что будет завтра, он воевал сегодня и потому никуда не хотел ехать. Но майор сам перетянул его на свою сторону спора:
– Правильно, нет. Ваш фронтовой опыт вкупе со школьными знаниями сделает вас будущими полководцами и министрами. Вот куда смотрит товарищ Сталин, а не как мы себе под нос. Короче, приказ, раз не нравится распоряжение: готовиться к отправке в Москву. Там создаются какие-то военные мальчишеские училища. Имени Суворова, который никогда не проигрывал войн. Это как раньше кадеты были, но они готовили офицеров для царской армии, а мы дадим стране суворовцев.
– Не хочу, – вновь попытался встать Василек, но на этот раз майор бдительно перехватил парня и прижал к заляпанным чернилами доскам стола.
– Ты военный человек и будешь выполнять предписания. Иначе – дезертир и военный трибунал. Все. Разговор окончен. Хотя, если по-честному, мне жаль будет с тобой расставаться.
Зря, конечно, произнес последнюю фразу, потому что Василек подался навстречу, а сентиментальность была совсем ни к чему. Отвернулся к сейфу, прекращая разговор:
– И воротничок свежий подшей. Третий день наверняка трешь им шею. От чириев потом не избавишься.
Грубость начальника подействовала отрезвляюще, и Василек, демонстративно громко щелкнув каблуками, вышел из землянки.
Глава 5
Курская земля изобилует пригорками, и если одни ради будущей железной дороги нещадно срезались отполированными до зеркального блеска лопатами, то не попавшие в зону стройки приспосабливались под наблюдательные посты – отслеживать приближение немецких самолетов в небе да посторонних лиц у дороги.
Выставлялись на них в основном мужчины, имевшие хоть какое-то представление о воинской дисциплине, но по состоянию здоровья отстраненные от полноценной рабочей смены. В помощники к ним определялись молодые пацаны, имевшие зоркий глаз да быстрые ноги: ни оружия, ни средств связи наблюдателям не выделялось, и рассчитывать они могли только на себя.
Бывший зэк Иван Кручиня и его сосед по деревенской улице Семка, из-за войны не успевший закончить старшие классы, дежурили вместе не первый раз. Обязанности знали, и если первые дни что у старого, что у малого от напряжения лопались сосуды на глазах, то со временем пообвыклись и научились не только вычленять и реагировать лишь на главное, но и давать себе минуты отдыха.
На этот раз Кручиня, лежа на плащ-накидке у подножия НП, втайне от Семки чистил наган, а напарник елозил на самом взгорке.
– Ну что же они не купаются, Иван Палыч? – вопрошал он оттуда. Чтобы лучше высматривать добычу, даже перевернул картуз козырьком назад. – Жара несусветная, а они только подолы подоткнули. Я б разделся!
– Ты сначала чихать перестань посредине лета, – посоветовал Кручиня.
Однако нервное возбуждение парня передалось и ему. Спрятав под плащ-накидку оружие, приподнялся, вытянул шею. Но едва Семка обернулся, Иван Павлович торопливо сел обратно, будто происходящее его ничуть не интересовало. Снова принялся за наган, любовно и привычно крутя насыщенный желтыми патронами барабан.
– Иван Палыч, ну дайте же бинокль! Красивые, как яйца на Пасху.
– Тебе сейчас оно от перепелки покажется крупнее страусиного, – не тронулся с места Кручиня. – Никогда не видел, как бабы белье полощут?
Семка, конечно, видел. Но когда такое мелькало перед глазами каждый день и из своих, деревенских женщин, это выглядело обыкновенным делом, мимо которого они, пацаны, проскакивали не задерживаясь. А тут чужие, да почти месяц одни мужики вокруг… Не, Иван Палыч слишком старый, чтобы понимать, как это маняще. Тут глаз и впрямь не оторвать.
– Вон, вон самая такая. С ведрами. Может, вдовая? Я сбегаю? – не отступал от своего Семка.
– Сначала гребень достань да нос утри.
Семка безоговорочно снял картуз, поплевал на ладони, пригладил вихры. Понимая, что сосед подначивает, тем не менее на всякий случай вытер рукавом и нос. Безоговорочно проделанная процедура позволила и ему выставить условия:
– Но только она моя!
– Извини, брат, но у тебя твое – это пока только то, что накакал.
Засунув наган в сумку с противогазом, поправил рубаху, как перед свиданием, и на полусогнутых переместился на вершину косогора. Согнав Семку с облюбованного места, показал на оставленную внизу плащ-накидку – твое место там.
– Там-там, – кивнул для гарантии. – Молод еще под юбки заглядывать.
Дождавшись, когда под его взглядом парень беспокойно, но устроится на отдых, принялся сам всматриваться в то, чем заинтересовался напарник. Бабы на реке, да еще не подозревающие, что за ними наблюдают, – это и впрямь сладкая картина для мужчин. Для старых тоже. Хотя сорок лет – это для какого-нибудь зайца три возраста, а его, Ивана Кручиню, просто внешне слегка помяли лагеря. Душа же и ум из нажитого возраста отбирают себе жизненный опыт…
Семка недовольно хмыкнул, поглядев на вытягивающего шею старшего наблюдательного поста. Вздохнув, устроился в его лежбище из веток. Деревня все же приучает чтить старших, а то бы ни за что не уступил.
Отвлекая себя, огляделся. На косогоре качали белыми головами три сдуру залетевших в лес одуванчика, которые теперь не знали, что делать. Молодые березки подступили к ельнику, но тот выставил иголки, и, исколовшись, белая гвардия тоже замерла в нерешительности. Мелькнул хвост ужа. Ядовитых змей в их краю не замечалось, а ужей потехи ради ловили, приносили в клуб, пугали девок. Но ужаки молодцы, прячут в первую очередь головы. Тело длинное, без хвоста может жить, а вот без головы даже такая приспособленная ко всему тварь – нет.
Достал из кармашка бумажный самолетик, распрямил его, запустил. Сделав вираж, тот вернулся почти под руку, и парень потянулся за ним для очередного запуска. Под локоть попала противогазная сумка напарника, и Семка вскрикнул от боли, полученной от острого края какого-то предмета, впившегося в руку. В противогазе таких углов не имелось, и, ощупав находку, парень испуганно и недоуменно оглянулся на гору: Палыч страусом тянул шею к реке. Запустил внутрь сумки руку. Не ошибся – там был наган. Но как и откуда?
– Пойду разузнаю, как и что они там, – раздалось почти над ухом, и Семка согнулся, пряча животом пистолет от возвращающегося начальника. – На, смотри, сколько захочется, – протянул вожделенный бинокль.
Сам расчесался, пригладил усы, экипировался. Семка не мог оторвать взгляд от опустевшей противогазной сумки, устроенной на плече Кручини, и боясь в то же время остаться с оружием наедине, напросился:
– Вдвоем оно бы сподручнее…
Кручиня с улыбкой, но отрицательно помотал головой, натянул напарнику картуз на глаза.
– Вдвоем хорошо батьку бить. А в этих делах, брат, надо на цыпочках, молча и в одиночку. И не обижайся. Если что – поделюсь, – пообещал принять во взрослую компанию при положительном исходе дела. – Давай на пост.
Семка, засовывая пистолет за пояс, уполз на наблюдательный пункт, но Кручиня не успел сделать и нескольких шагов, как перед ним вырос железнодорожный обходчик. Оба замерли, всматриваясь друг в друга. По мере узнавания железнодорожник непроизвольно приподнимал молоток, но, устыдившись собственного страха, опустил его. Успокаиваясь, пригладил бороду:
– Все ж это ты! А я смотрю издали раз, другой – и глазам не верю.
– Я, Михал Михалыч, – кивнул Кручиня с горькой усмешкой. Встреча не обрадовала, он даже тоскливо оглянулся на горушку: лучше бы сидел на Семкином месте да крутил окуляры бинокля. Не все то близко, что трогаешь руками…
– И что, доволен фашистом? – поинтересовался Михалыч, на всякий случай вновь сжав рукоятку молотка.
– А чего это мне быть им довольным? – недоуменно пожал плечами Иван Павлович, прекрасно понимая при этом подоплеку вопроса.
– Так сначала вы с Деникиным страну топтали, теперь немчура ваша пытается.
– Михал Михалыч, – посмел перебить Кручиня собеседника, мгновенно вспомнив, а может, не забыв его имя. – Ты меня арестовал в двадцатом? Арестовал. Лично отвез на своем паровозе в ГубЧК на 15 лет? Отвез. Я свое отсидел. Что еще надо? А немцы – это другое, и не тебе больше решать мою судьбу.
Отпор и решительность, набравшие силу в голосе бывшего белогвардейца и заключенного, неприятно кольнули железнодорожника. Он кашлянул в кулак с зажатой в него бородой. Однако собраться с мыслями и достойным ответом не смог, выдержки хватило только на полукрик:
– Мне! И мне тоже! Мне надо, чтобы духу твоего белогвардейского здесь и близко не было. Грехи замаливаешь? Да мы сами в жилы вытянемся, но сделаем дорогу без вас, приспешников. Или вредительством тут занимаешься? Это мы еще проверим. Вон отсюда!
У Кручини заходили желваки, но он, в отличие от Михалыча, сумел сдержаться: школу бессловесности в лагере, где любое неосторожное выражение грозило дополнительным сроком, прошел отменную. Но ответил все так же твердо:
– Я сам решаю, где мне быть. И на этом – все. Точка!
– Что? – утратил последнюю грань выдержки железнодорожник. Молоток, как томагавк у индейца, вновь взметнулся вверх. – Что? Ты, беляк, мне, красному командиру, рот затыкаешь?
Поднятая рука не испугала Ивана Павловича. Он даже сделал шаг навстречу старому знакомцу. Но оказалось, лишь для того, чтобы прошептать только для одних его ушей:
– Мой белый генерал Деникин отказался служить на Гитлера. А вот ваш красный Власов…
– Да… да… да за такие слова… за такие слова! – Молоточный томагавк вновь взметнулся несколько раз, но цели своей не достиг. Не хватило духу ударить человека, которого знал. Это все же не тот явный враг, который убегал от контрразведчиков и за удар по которому заслужил благодарность. Оставалось лишь хватать ртом воздух.
– А они не мои, – открестился, восстанавливая дистанцию, Кручиня. – Так в газетах пишут. В «Правде» и «Красной Звезде». А их товарищ Сталин читает. Фотография такая есть – Сталин с газетой «Правда» в руках. Вы читаете газеты, Михал Михалыч? Или бросили заниматься повышением своего культурно-политического уровня? А вот это нехорошо.
Обойдя застывшего обходчика, Иван Павлович скрылся за деревьями. Михалыч оцепенело глядел ему вслед, потом смог проглотить глоток воздуха, принялся судорожно искать глазами свидетеля, потому что на наблюдательные посты выставлялось по два человека. Однако Семка, видя непонятные разборки между взрослыми, от греха подальше давно ящерицей уполз за бруствер окопчика. Вымещая злость, железнодорожник покрутил, теперь уже как тевтонским мечом, молотком над головой и уже готов был запустить его вслед за ушедшим зэком, но сдержался. Скрипя зубами, изменил маршрут и направился в штаб стройки: еще неизвестно, чье слово окажется последним и каким оно будет. И куда и на какой кобыле судьба опять вывезет предателя.
– Еще поглядим, еще попляшем, – бормотал Михалыч, первое время оглядываясь, но тем не менее набирая все быстрей ход. Не может быть, чтобы стране было так трудно, что прощает явных врагов! Даже если не виновен, пусть коровники от навоза очищает, а не на стратегическом объекте шляется.
Встреча со старым знакомым разбередила и Кручиню: он только внешне сохранял спокойствие, а внутри, набирая локомотивную мощь, отнюдь не в мягком вагоне помчалось, застучало на стыках сердце. Зная эту его страсть мчаться под уклон в готовности разбиться на мелкие кусочки, Иван Павлович и старался избегать воспоминаний о своих лагерных годах. Сегодня не получилось. Но ничего. Не должны дергать. Проверку прошел перед отправлением сюда, еще подчеркнули на сборном пункте: стране, а тем более сейчас, нужны солдаты и рабочие, а не зэки. И эта дурацкая, совершенно не нужная никому встреча ничего не изменит в его жизни. Он не скрывал, что сидел, в справке об этом же написано, так что документы в порядке… Так что где там красивые, похожие на пасхальные яйца?
Успокаивая стук сердца, стал вслушиваться в негромкую песню, идущую от реки. По ней сверил направление, вышел на тропинку, заранее примеченную в бинокль, зашагал быстрее. И едва не столкнулся с Натальей. Та сгибалась под тяжестью коромысла, на котором вместо ведер было развешено постиранное белье. Появление постороннего человека ею совсем не ожидалось, девушка от неожиданности развернулась, и в это время из кустов, как из засады, поднялся Семка. Уворачиваясь от несущегося на него белья с коромыслом, оступился, интуитивно схватился за мокрую постирушку, пытаясь удержаться на ногах. Но вместе с ней и завалился обратно в кустарник.
Вместо того чтобы спасать свой труд, Наталья схватилась за фонарик на рукаве платья, где на глазах лопнула и разъехалась материя. Воистину, женщина скорее согласится на новую морщинку на лице, чем на неряшливость в одежде, да еще при посторонних мужчинах.
– Извините, ради бога. Я его за Можай… – сложил в мольбе руки Иван Павлович.
Семка продолжал копошиться в белье. Под руки попались женские панталоны, он намерился подать их Наталье, но сам же и засмущался, спрятал тряпицу за пазуху.
– Последнее платье, – печалилась о своем Наталья. – Не додержалось до Спаса… Кто вы такие? Откуда свалились?
– Не со злого умысла, – продолжал извиняться Кручиня, топчась на месте. – Мы с наблюдательного поста. Давайте помогу донести.
– Теперь без надобности, – вздохнула прачка. – Все равно опять идти полоскаться.
Иван Павлович принялся укладывать белье на коромысло, возвращенное на девичьи плечи. Вырвал у Семки панталоны, но девушка в этот момент обернулась, и Кручиня сам в смущении торопливо засунул их в противогазную сумку.
– Спасибо, – кивнула Наталья разорителям-помощникам и заторопилась снова к реке.
Кручиня наконец-то смог занести кулак над головой парня. Тот, провинившийся со всех сторон, повинно склонил ее.
– Я где сказал тебе быть?
– Так оно вон тоже как-то так… – попробовал передать свое состояние Семка.
– Ясно. Но ты прав в другом, и потому прощаю – такую женщину и солнцу греть приятно, – привычно натянул парню козырек на нос.
Пока тот освобождался от него, на тропинке показались лейтенант и местная знаменитость, гордость стройки – безрукий бригадир Прохорова с мужским отчеством Иванович. Словно опровергая общее устоявшееся мнение о своих мужицких замашках, она счастливо окунала лицо в букет, а лейтенант старался удержаться рядом с ней на узкой дорожке, придерживая даму под локоть. Получалось неловко для обоих, но кавалер не оставлял попыток явить свою учтивость и говорил, говорил…
– Закончим здесь, и я сразу на фронт, туда, туда…
Лишь увидев посторонних, резко отдернул руку, поправил вещмешок за плечами. Опережая попутчицу, с суровым видом подошел к сбежавшим с поста наблюдателям:
– Кто такие? Почему не работаем?
– Определены наблюдать за воздушной обстановкой и местностью вокруг трассы, – отчеканил Кручиня.
– Тогда почему не на НП?
– Э-э… заметили движение незнакомого человека на этой тропе. Проверяли. Своя, прачка, – не моргнув глазом, потому что излагал почти правду, ответил Иван Павлович.
– Молодцы. Документы!
Кручиня и Семка вытащили свои бумаги, лейтенант принял их, развернул.
– Семен Чернухин, комсомолец-доброволец… Иван Павлович Кручиня… О-о, бывший политзаключенный. А вот это уже интересно. Власть, значит, не любим? – с долей радостного возбуждения поинтересовался Соболь. А на деле просто сам не любил тех, кто не пугался его звездочек. – Руки!
Команда для кого-то могла показаться неожиданной и странной, Кручиня же автоматически, машинально реагируя на тысячи раз слышанный в лагере подобный приказ, привычно поднял их, позволяя Соболю обшарить одежду. Не найдя ничего подозрительного в карманах, складках брюк и рубашки зэка, смершевец открыл противогазную сумку. Это был конец, и Кручиня обреченно закрыл глаза, чтобы не видеть оружия. «Фигуры», как зовут в блатном мире пистолет. И не увидел другого – как в руке лейтенанта оказались женские панталоны, о которых Иван Павлович совершенно забыл. Валентина Иванович с улыбкой отвернулась, у Соболя глаза полезли на лоб, и тогда неожиданно вперед выступил по-комсомольски честный Семка:
– Это я. Это мои, товарищ лейтенант… В смысле, я их снял… У нее… – кивнул в сторону реки, куда ушла Наталья. Сообразив двоякость смысла, стушевался, попробовал исправиться: – Не снял, конечно, они сами у нее упали…
Бессильно опустил руки, склонил голову: все, запутался с этими женщинами и их вещами. Зато открыл глаза Кручиня, принимая вызов судьбы. Пистолет ему в зоне боевых действий, конечно, никто не простит. Да хоть случись это и в глубоком тылу, когда даже охотничьи ружья заставили всех сдать…
– Разберемся, у кого что падает, – пообещал парнишке лейтенант, продолжая опустошать сумку подозрительно застывшего зэка. И наконец, нашел то, что могло представить интерес. Кивнул на дно сумки, продолжая говорить о собеседнике в первом лице: – А это что у нас?
