книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Нора Робертс

Лицо в темноте

Моему первому герою, моему отцу, посвящается


Пролог

Лос-Анджелес, 1990 год

Она резко нажала на тормоза и врезалась в бордюр. Радио продолжало орать как сумасшедшее. Она прижала ладони ко рту, сдерживая нервный смех, – взрыв из прошлого, как только что заявил диск-жокей. Взрыв из ее собственного прошлого! Из динамиков все так же гремел рок: «Разрушители» отрывались на полную катушку.

Как ни странно, мозг продолжал отдавать приказы, словно ничего не случилось: выключить зажигание, выдернуть ключ, распахнуть дверцу… Близилась ночь, было жарко, но ее била крупная дрожь. После недавнего дождя температура снова повысилась, и тротуар буквально парил. Она побежала сквозь влажную дымку, лихорадочно осматриваясь по сторонам.

Вокруг потемки. Она уже почти забыла о том, что может таиться во тьме. Распахнула двери, и шум стал громче. Лампы дневного света слепили. Она продолжала бежать, сознавая только, что ее преследует страх и что кто-нибудь, кто угодно, обязательно должен выслушать ее.

Пробежала по коридору, слыша, как отбивает гулкий ритм сердце. Здесь одновременно звонили никак не меньше дюжины телефонов; голоса сливались в нестройный гул жалоб, криков, вопросов. Кто-то негромко, но безостановочно сыпал проклятиями. Она увидела двери с надписью «Отдел по расследованию убийств» и подавила уже готовый сорваться с губ всхлип.

Он сидел за письменным столом, откинувшись в кресле, плечом прижимая к уху телефонную трубку. Одна нога его покоилась на книге регистрации произведенных арестов, с порванной обложкой. Пластмассовый стаканчик с кофе замер на полпути, не донесенный до губ.

– Пожалуйста, помогите мне! – взмолилась она, обессиленно опускаясь на стул напротив. – Кто-то пытается меня убить.

Глава 1

Лондон, 1967 год

Эмма впервые увидела отца, когда ей исполнилось уже почти три года. Она знала, как он выглядит, потому что мать сохранила его фотографии, тщательно вырезая их из газет и глянцевых журналов и развешивая повсюду в их тесной трехкомнатной квартирке. Джейн Палмер часто носила свою дочь Эмму от одного снимка к другому – они висели на стенах, изуродованных потеками воды, или стояли на пыльной рассохшейся мебели – и рассказывала ей невероятную историю любви, разыгравшейся между нею и Брайаном Макэвоем, солистом модной рок-группы «Разрушение». Чем больше выпивала Джейн, тем ярче становилась эта любовь.

Из того, что ей рассказывали, Эмма, конечно, понимала совсем немного. Она знала, что мужчина на фотографиях – важный человек, который вместе со своей группой играл для самой королевы. Она научилась узнавать его голос, когда его песни звучали по радио или когда мать ставила на проигрыватель одну из «сорокапяток» – пластинок, которых у нее было великое множество.

Эмме нравился его голос, в котором, как она узнала позже, звучал слабый ирландский акцент.

Кое-кто из соседей неодобрительно цокал языком, поминая бедную девочку с верхнего этажа и ее мать, имевшую слабость заглядывать в бутылку с джином и отличавшуюся неуравновешенным нравом. Иногда до них доносились проклятия, которые пронзительным голосом выкрикивала Джейн, и плач Эммы. Тогда они поджимали губы, а дамы обменивались многозначительными взглядами, выбивая ковры или развешивая белье после недельной стирки.


Как-то в самом начале лета 1967 года, лета любви, они так же качали головами, слыша плач маленькой девочки, доносящийся из открытого окна квартиры Палмеров. Большинство сходились на том, что Джейн Палмер никак не заслуживает такой славной девчушки, но разговорами между собой дело и ограничивалось. В этой части Лондона никому бы и в голову не пришло обратиться по такому поводу к властям.

Разумеется, Эмма еще не знала таких слов, как «алкоголизм» или «аффективное расстройство», но даже в возрасте трех лет она была уже экспертом в том, что касалось настроения матери. Она знала, когда мама будет смеяться и обнимать ее, а когда бранить и шлепать. Если атмосфера в квартире становилась особенно накаленной, Эмма, в обнимку со своей плюшевой черной собачкой Чарли, забиралась в тумбочку под кухонной раковиной и там, в темноте и сырости, пережидала очередной приступ бешенства матери.

Но бывало, она оказывалась недостаточно проворной.

– Сиди смирно, Эмма! – Джейн с силой провела щеткой по светлым волосам дочери. Стиснув зубы, Джейн старалась подавить неудержимое желание отшлепать девочку по мягкому месту. Нет, сегодня она не выйдет из себя. Только не сегодня. – Я сделаю из тебя настоящую красавицу. Ты ведь хочешь выглядеть по-особенному красивой сегодня, не так ли?

Эмме не слишком-то хотелось выглядеть «по-особенному красивой», когда щетка матери царапала кожу на голове, а тело от накрахмаленного платья начинало чесаться. И потому она продолжала ерзать на стуле, пока Джейн пыталась перевязать ее непослушные кудри лентой.

– Я сказала, не дергайся. – Эмма взвизгнула, когда пальцы Джейн больно впились ей в шею под волосами. – Никто не любит грязных непослушных девочек.

Сделав два долгих вздоха, Джейн ослабила хватку. Она не хотела, чтобы на теле дочери остались синяки. В общем-то, она любила ее. Правда. Да и Брайану, если заметит синяки, это очень не понравится.

Стащив дочку со стула, Джейн крепко вцепилась ей в плечо.

– А ну-ка, перестань дуться, девочка моя. – Но результатом она осталась довольна. Эмма, со своими вьющимися белокурыми волосиками и большими голубыми глазенками, походила на избалованную маленькую принцессу. – Взгляни-ка вот сюда. – Прикосновения Джейн вновь обрели нежность, когда она развернула Эмму лицом к зеркалу. – Ну, скажи, ты ведь выглядишь просто чудесно, правда?

Но Эмма упрямо надула губки, рассматривая себя в потемневшем от времени зеркале. В ее речи явственно прозвучал унаследованный от матери простонародный акцент, к которому добавилась забавная детская шепелявость.

– Оно чешется, – пожаловался ребенок.

– Леди должна стойко переносить неудобства, если хочет понравиться мужчине.

Собственный черный корсет для похудения больно впивался в тело Джейн.

– Почему?

– Потому что это – черта поведения каждой женщины. – Она повернулась, внимательно проверяя, как выглядит с одного бока, с другого. Темно-синее платье облегало все впечатляющие изгибы и выпуклости ее тела, подчеркивая пышную грудь. Брайану всегда нравились ее груди, вспомнила она и мгновенно ощутила сексуальное возбуждение.

Господи, ни до, ни после Брайана она так и не встретила никого, кто мог бы сравниться с ним в постели. В нем пылал неутолимый, дикий голод, который он умело скрывал под внешней холодностью и высокомерием. Она знала его с самого детства и оставалась его любовницей на протяжении десяти лет. Они то расставались, то вновь сходились, но никто, Джейн была уверена, лучше нее не знал, на что способен Брайан в момент наивысшего возбуждения.

Она позволила себе пофантазировать – всего на миг! – как это будет, когда он станет медленно снимать с нее платье, пожирая ее глазами, когда его тонкие и сильные пальцы музыканта примутся расстегивать отделанный оборками корсет. Им было так хорошо вместе, вспоминала она, чувствуя, как становится мокрой. А скоро им станет еще лучше.

Отогнав приятные воспоминания, она взяла щетку и стала расчесываться сама. Последние деньги, предназначавшиеся для покупки продуктов, Джейн потратила в парикмахерской, выкрасив свои длинные, до плеч, волосы в тон кудряшкам Эммы. Тряхнув головой, Джейн полюбовалась, как они волной колыхнулись из стороны в сторону. После сегодняшнего дня ей больше никогда не придется беспокоиться о деньгах.

Губы ее были аккуратно подкрашены бледно-розовой помадой – в точности того же тона, который она подметила у супермодели Джейн Эшер на обложке последнего номера «Вог». Немножко нервничая, она схватила черный карандаш и чуть сильнее подвела уголки глаз.

Эмма как зачарованная наблюдала за матерью. Сегодня вместо джина от нее пахло одеколоном «Тигрица». Девочка робко потянулась к тюбику губной помады, но тут же заработала резкий удар по рукам.

– Не лезь, куда не просят! – Мать еще раз шлепнула Эмму по руке. – Разве не говорила я тебе, чтобы ты не смела прикасаться к моим вещам?

Эмма покорно кивнула. Глаза ее уже наполнились слезами.

– И не вздумай реветь. Я не хочу, чтобы он впервые увидел тебя с покрасневшими глазами и опухшим лицом. Вообще-то, ему уже пора быть здесь. – В тоне Джейн зазвучали нотки, заслышав которые, Эмма осторожно попятилась прочь. – Если он не придет с минуты на минуту… – Джейн оборвала себя на полуслове, прикидывая варианты и между делом разглядывая себя в зеркале.


Она была довольно крупной девушкой, никогда, впрочем, не склонной к полноте. Да, платье, пожалуй, и впрямь выглядело слишком уж вызывающим, но зато облегало ее так, как нужно, в самых интересных местах. Может, в моде нынче и были худышки, но она-то знала, что после того, как погаснет свет, мужчины предпочитают упитанных и фигуристых женщин. Она слишком давно жила за счет своего тела, чтобы сомневаться в этом.

Уверенность Джейн лишь окрепла, когда она вновь оглядела себя с ног до головы и решила, что напоминает моделей со светлой кожей и недовольным выражением лица, которые сейчас считались последним писком моды в Лондоне. Только ей недоставало ума понять, что новый цвет не шел ей, а прямые волосы лишь придавали угловатости и резкости ее чертам. Она просто хотела быть в тренде. Как всегда.

«Скорее всего, он мне не поверит. Ну и пусть. Мужчинам никогда не нужны их собственные дети». Она пожала плечами. Уж она-то своему отцу была не нужна точно – до тех пор, пока у нее не начали наливаться груди.

– Запомни, малышка. – Она окинула дочь оценивающим взором. – Мужчинам не нужны сопливые детишки. Да и женщины им требуются для одной-единственной цели, и ты скоро узнаешь, для какой именно. Добившись своего, они уходят, а ты остаешься с большим животом и разбитым сердцем.

Достав сигарету, она стала резко и судорожно затягиваться ею, расхаживая по комнате. Джейн жалела, что это не травка, сладкая, успокаивающая травка, но деньги, отложенные на наркотики, она истратила на новое платье для Эммы – одна из тех жертв, на которые приходится идти матери.

– Что ж, быть может, он и не захочет признавать тебя, но одного взгляда ему будет довольно, чтобы понять: ты – его дочь.

Прищурив глаза от дыма, она вновь окинула Эмму внимательным взглядом. Ее вдруг охватил прилив нового чувства – материнской… почти любви.

Малютка и впрямь была красива, как ангелочек, особенно умытая и причесанная.

– Ты точная его копия, крошка Эмма. В газетах пишут, он собирается жениться на этой шлюхе Уилсон – большие деньги и манеры напоказ, – но это мы еще посмотрим. Точно тебе говорю – мы еще посмотрим! Он вернется ко мне. Я всегда знала, что он вернется. – Нервным движением Джейн затушила окурок в старой пепельнице с отбитым краем, оставив его дымиться. Ей нужно было выпить – всего один глоток, чтобы успокоить нервы. – Сиди на постели, – приказала она. – Сиди смирно, чтобы я тебя не слышала. Только попробуй полезть в мои вещи – здорово пожалеешь.

Она успела дважды приложиться к бутылке, прежде чем раздался стук в дверь. Сердце гулко забилось в груди. Подобно большинству алкоголиков, после первого глотка спиртного Джейн чувствовала себя привлекательнее и увереннее. Пригладив волосы, она наклеила на лицо улыбку, которую считала страстной, и отворила дверь.


Он был красив. Какое-то мгновение, в ослепительных солнечных лучах, она видела только его, высокого и стройного, со вьющимися светлыми волосами и полными неулыбчивыми губами, которые создавали облик поэта или апостола. Пожалуй, она все-таки любила его настолько, насколько способна была любить.

– Брайан. Как мило, что ты решил заглянуть к нам!

Улыбка ее тут же увяла, едва она разглядела еще двух мужчин у него за спиной.

– Что, Бри, – сощурилась она, – теперь ты предпочитаешь ходить в гости всем кагалом?

Парень пребывал не в настроении для шуток. Он кипел от злости из-за того, что его заставили вновь увидеться с Джейн, в чем винил своего менеджера и невесту. Теперь, когда он оказался здесь, ему захотелось убраться отсюда как можно скорее.

– Это Джонно, ты должна помнить его, – едва кивнул Брайан на одного из своих спутников и шагнул внутрь. Смесь запахов – джин, пот и подгоревший жир от вчерашнего ужина – неприятно напомнили ему собственное детство.

– Еще бы! – Джейн коротко кивнула долговязому и неуклюжему бас-гитаристу, на мизинце у которого красовался перстень с бриллиантом, а еще он щеголял темной густой бородой. – Кое-кто из нас наконец-то вышел в люди, а, Джонно? – подмигнула она музыканту.

– М-да, каждому свое, – обвел взглядом Брайан грязную квартирку.

– Это Пит Пейдж, наш менеджер, знакомься, Джейн, – кивнул он на третьего гостя.

– Мисс Палмер. – Гладкий и прилизанный тип лет тридцати одарил ее ослепительной белозубой улыбкой и протянул наманикюренную руку.

– Я много слышала о вас. – Она вложила свою руку в его ладонь и отступила, приглашая поднести ее к губам.

– Вы сделали из наших мальчишек настоящих звезд. – Он признательно склонил голову и выпустил ее руку. – А я всего лишь приоткрыл несколько дверей.

– Выступление перед королевой, концерты по телику, новый альбом вышел на первые места в хит-парадах, а тут еще и большое турне по Америке. – Она перевела взгляд на Брайана. Теперь он носил длинные волосы, которые ниспадали почти до плеч. Лицо его выглядело исхудавшим, бледным и чувственным. После выхода второго альбома – «Полное разрушение», который возглавил музыкальные чарты, – его портреты украсили стены тинейджеров по обе стороны Атлантики. – Ты получил все, что хотел.

– Верно, – кивнул Брайан. Черта с два она заставит его терзаться чувством вины из-за того, что он чего-то добился в жизни.

– Да, кое-кто из нас получает больше, чем хочет. – Она тряхнула головой, откидывая назад длинные волосы. С позолоченных сережек-шариков, покачивавшихся у нее в ушах, облезла краска. Она вновь улыбнулась, стремясь произвести впечатление. Ей было двадцать четыре, она по-прежнему была на год старше его и потому считала себя куда опытнее и искушеннее. – Я бы предложила тебе чаю, но никак не рассчитывала, что вы явитесь такой компанией.

– Мы пришли не чай пить. – Брайан сунул руки в карманы своих джинсов с низкой талией. Угрюмое выражение, застывшее у него на лице во время поездки сюда, стало еще выразительнее. Да, он был молод, но быстро взрослел. А еще у него не было ни малейшего желания позволить этой старой, пропахшей джином одиночке втянуть себя в неприятности. – На этот раз я не стал обращаться в полицию, Джейн. Но, если ты и дальше будешь названивать мне, писать письма с угрозами и пытаться шантажировать, честное слово, я это сделаю.

Ее сильно подведенные глаза прищурились.

– Если хочешь натравить на меня фараонов – вперед, приятель. Посмотрим, придется ли по вкусу твоим маленьким фанам и их чопорным родителям история о том, как ты сделал меня брюхатой. Или о том, как ты бросил меня и нашу бедную маленькую дочурку прозябать в нищете, а сам купался в деньгах и жил на широкую ногу. Что вы на это скажете, мистер Пейдж? – перевела она глаза на менеджера. – Полагаете, что сможете после этого устроить Бри с ребятами еще одно выступление перед королевской фамилией?

– Мисс Палмер. – Голос Пита прозвучал ровно и спокойно. Он уже много часов ломал голову, обдумывая сложившееся положение и взвешивая все «за» и «против». Но ему хватило одного взгляда на эту женщину, чтобы понять: он лишь зря потратил время на размышления. Ответ на все вопросы оказался прост – деньги. – Уверен, вы не хотите, чтобы ваше грязное белье стирали на людях. И я не думаю, что вам стоит бросаться обвинениями в том, что вас оставили одну, ведь ничего подобного не случилось.

– Вот оно что! Брайан, он твой менеджер или чертов адвокат? – едко ухмыльнулась Джейн.

– Когда я ушел от тебя, ты еще не была беременна, – мрачно ответил Брайан.

– Да я просто не знала о том, что беременна! – выкрикнула она, хватая Брайана за отвороты его черной кожаной жилетки. – Только через два месяца я убедилась в этом. А к тому времени ты уже благополучно свалил. Я не знала, где искать тебя. А ведь могла избавиться от ребенка. – Она еще крепче прильнула к нему, когда Брайан попытался разжать ее руки. – Я знала людей, которые могли бы это устроить, но мне было страшно, я испугалась этого сильнее, чем самой беременности.

– Итак, у нее родился ребенок. – Джонно присел на подлокотник кресла и достал сигарету «Голуаз», которую прикурил от тяжелой золотой зажигалки. За прошедшие два года он обзавелся весьма дорогими, но такими удобными привычками. – Это еще не означает, что он – твой, Бри.

– Ребенок – его, гребаная ты шестерка! – крикнула она в лицо бас-гитаристу.

– Какие громкие слова. – Джонно невозмутимо затянулся сигаретой, после чего небрежно выдохнул дым прямо ей в лицо. – А ты ведешь себя как самая настоящая леди, верно?

– Помолчи, Джонно. – Голос Пита оставался негромким и спокойным. – Мисс Палмер, мы здесь для того, чтобы уладить этот вопрос без лишнего шума.

«Ага», – подумала она, это и был ее козырной туз, который она держала в рукаве!

– Держу пари, что шум вам совсем ни к чему. Ты же знаешь, Брайан, что тогда у меня никого не было, кроме тебя. – Она плотнее прильнула к нему, вжимаясь в него грудью. – Помнишь то Рождество, когда мы были вместе в последний раз? Мы были под кайфом и потому немножко пошалили. И не предохранялись. И поэтому в следующем сентябре Эмме исполнится три годика.

Он помнил об этом, хотя и предпочел бы забыть. Тогда ему было девятнадцать, он был полон музыки и страсти. Кто-то принес кокаин, и когда он в первый раз вдохнул волшебный порошок, то ощутил себя жеребцом-производителем. Брайана просто затрясло мелкой дрожью от желания потрахаться.

– Итак, у тебя родился ребенок, и ты думаешь, что он – мой, – вернулся он к действительности из воспоминаний. – Почему же ты так долго ждала, чтобы рассказать мне о нем?

– Говорю же тебе, поначалу я просто не знала, где тебя искать.

Джейн облизнула губы, жалея о том, что не может выпить прямо сейчас. Она решила, что было бы неумно рассказывать ему о том, что какое-то время ей нравилось разыгрывать из себя жертву, бедную, незамужнюю мать-одиночку. Кроме того, нашлась парочка мужчин, пожелавших облегчить ее участь.

– Я стала участницей программы для девушек, попавших в беду. Одно время я подумывала о том, чтобы отдать ее, ну, ты понимаешь – на удочерение. Но после того, как Эмма родилась, я поняла, что не смогу этого сделать, потому что она – твоя копия. Я подумала, что если отдам ее, то ты узнаешь об этом и разозлишься на меня. И испугалась, что ты не дашь мне второго шанса.

Джейн заплакала крупными горючими слезами, которые тут же испортили ее чрезмерно густой макияж. Выглядели эти слезы безобразно и казались тем более не к месту из-за того, что были искренними. – Я всегда знала, что ты вернешься, Брайан. Я начала слушать твои песни по радио, я видела все твои постеры в магазинах грампластинок, – шмыгала она носом. – Ты шел своей дорогой. Я всегда знала, что ты добьешься успеха, но, господи, я и представить себе не могла, что ты станешь настолько крутым. Ну, я и стала подумывать…

– Еще бы, – пробормотал Джонно.

– Я начала думать, – процедила она сквозь зубы, – что ты захочешь узнать о том, что у тебя есть дочь. Сходила туда, где ты жил раньше, но ты переехал, и никто не мог сказать мне, куда именно. А я думала о тебе каждый день. Смотри. – Взяв его за руку, она указала на фотографии, которыми были увешаны стены квартиры. – Я вырезáла все, что могла найти о тебе, и оставляла себе на память.

Брайан посмотрел на самого себя, воспроизведенного дюжину раз, и его едва не стошнило.

– О господи…

– Я позвонила в твою фирму звукозаписи, – продолжала Джейн, – и даже сходила туда, но они обошлись со мной как с пустым местом. Я сказала им, что являюсь матерью маленькой дочери Брайана Макэвоя, но меня вышвырнули вон. – Она не стала добавлять, что была пьяна и набросилась на администратора. – А потом прочла о тебе и Беверли Уилсон и впала в отчаяние. Я знала, что она не может ничего для тебя значить, во всяком случае после того, что было между нами, но мне по-прежнему нужно было поговорить с тобой.

– Позвонить Бев на квартиру и орать как сумасшедшая было не лучшим решением, – отвернулся он.

– Я должна была поговорить с тобой и заставить выслушать меня! Ты ведь не знаешь, что это такое, Бри, когда сходишь с ума из-за того, что тебе нечем заплатить арендную плату и не на что купить еды. Я больше не могу купить себе красивое платье или сходить куда-нибудь вечером.

– Итак, тебе нужны деньги, – констатировал Брайан.

Она колебалась мгновением дольше, чем нужно.

– Мне нужен ты, Бри. И был нужен всегда.

Джонно потушил сигарету о поддон пластмассового цветка.

– Знаешь, Бри, пока мы слышали одни лишь разговоры об этой малышке, но до сих пор не видели ее. – Выпрямившись во весь рост, гитарист привычным движением откинул назад свои блестящие темные волосы. – Готова расколоться? – испытующе взглянул он на мать ребенка.

Джейн одарила его ненавидящим взглядом.

– Эмма в спальне. Но всей вашей банде там делать нечего. Это касается только Брайана и меня.

Джонно ухмыльнулся ей прямо в лицо:

– У тебя всегда лучше всего получалось в спальне, верно, дорогуша? – На мгновение взгляды их встретились. В глазах обоих явственно читалось отвращение, которое они всегда испытывали друг к другу. – Бри, – повернулся Джонно к лидеру группы, – одно время она и впрямь была первоклассной шлюхой, но сейчас превратилась во второсортную потаскуху. Может, будем заканчивать этот бред?

– Ты – грязный педик! – Джейн рванулась к нему, но Брайан успел обхватить ее за талию. – Да ты бы не знал, что делать с настоящей женщиной, даже если бы она укусила тебя за член.

Он продолжал улыбаться, но глаза его обрели ледяной отблеск.

– Хочешь попробовать, милашка?

– Как приятно осознавать, что я всегда могу положиться на твое благоразумие, Джонно, – проворчал Брайан, разворачивая Джейн лицом к себе. – Ты сама сказала, что это наше дело. Ну так пускай оно таким и останется. Я должен взглянуть на девочку.

– Им двоим я ее не покажу. – Она злобно покосилась на Джонно, который лишь пожал плечами и достал очередную сигарету. – Только тебе.

– Отлично. Подождите здесь. – Он все еще держал Джейн за руку, когда она направилась в спальню. Там оказалось пусто. – Я устал от твоих игр, Джейн, – вздохнул Брайан.

– Стой. Она прячется. Эти люди напугали ее, только и всего. Эмма! Немедленно иди к своей мамочке! – Джейн опустилась на колени и заглянула под кровать, затем, с трудом поднявшись на ноги, принялась рыться в узком пенале шкафа. – Скорее всего, она в туалете. – Выскочив из комнаты, «мамочка» ринулась в коридор.

– Брайан, – подал голос из кухни Джонно, – пожалуй, тебе будет интересно взглянуть. – Он приподнял стакан, салютуя Джейн. – Ты ведь не возражаешь, если я сделаю глоточек, дорогуша? Бутылка была открыта. – Большим пальцем свободной руки он ткнул в сторону тумбочки под раковиной.

Затхлый запах здесь ощущался куда сильнее: воняло перегаром, гниющим мусором и заплесневелыми тряпками. Подошвы Брайана прилипали к линолеуму, когда он подошел к тумбочке и присел на корточки. Распахнув дверцу, заглянул внутрь.

Девочку, забившуюся в самый угол, можно было разглядеть с трудом. Светлые волосы упали ей на глаза, а к груди она прижимала что-то черное. Его вновь едва не стошнило, но он попытался улыбнуться:

– Привет.

Эмма зарылась лицом в черный мохнатый узел, который баюкала в руках.

– Непослушное отродье. Я покажу тебе, как прятаться от меня!

Джейн потянулась за дочерью, но взгляд Брайана остановил ее. Он протянул девочке руку и вновь улыбнулся.

– Знаешь, я ведь не помещусь здесь вместе с тобой. Ты не могла бы на минутку вылезти отсюда? – Он заметил, как кроха посматривает на него сквозь скрещенные пальчики. – Никто не сделает тебе больно.

«У него такой славный голос, – подумала Эмма, – мягкий и красивый – как музыка». К тому же свет из кухонного окна падал ему прямо на волосы, отчего они отливали золотом. Как у ангела! Она хихикнула и выползла наружу.

Ее новое платье было безнадежно испачкано. Вьющиеся детские волосы намокли от воды, сочившейся из протекающей раковины. Малышка улыбнулась, демонстрируя маленькие белые зубки с кривым передним резцом. Брайан коснулся языком точно такого же у себя во рту. Когда ее губы расплылись в улыбке, на левой щеке у девочки проступила ямочка – точная копия его собственной. На него уставились глазенки, серьезные и голубые, как и у него.

– Ну я же нарядила ее по высшему разряду, – запричитала Джейн. От запаха джина у нее потекли слюнки, но налить себе стаканчик она не решалась. – И предупреждала ее, что она должна оставаться опрятной. Разве я не говорила тебе об этом, Эмма? Я даже выкупала и умыла ее. – Она схватила девочку за руку с такой силой, что та вздрогнула.

– Оставь ее в покое, – мрачно проговорил Брайан.

– Я только хотела…

– Оставь ее в покое, – повторил он ровным, невыразительным, но угрожающим тоном.

Если бы он все время не смотрел на Эмму, та, пожалуй, снова спряталась бы под раковиной.

Его ребенок!

Он молча смотрел на нее, ощущая необыкновенную легкость в голове и тяжесть в животе.

– Привет, Эмма. – Теперь в голосе его зазвучала ласка, та самая, за которую его так любили женщины. – А что это у тебя в руках?

– Чарли. Моя собачка. – Она протянула Брайану плюшевую игрушку, чтобы тот рассмотрел ее получше.

– Какая хорошенькая. – Его вдруг охватило непреодолимое желание прикоснуться к девочке, провести пальцами по коже, но он сдержался. – Ты знаешь, кто я такой?

– Да, по фотографиям.

Будучи слишком маленькой, чтобы противиться минутным порывам, она провела пальчиками по его лицу.

– Ты красивый.

Джонно рассмеялся, чуть не поперхнувшись джином:

– Сразу видно настоящую женщину.

Не обращая на него внимания, Брайан, наклонившись, погладил Эмму по влажным кудряшкам.

– Ты тоже.

Он говорил с ней о всяких пустяках, не сводя с девочки глаз. Ноги стали ватными, желудок то затягивало, то отпускало – со скоростью пальцев, отбивающих ритм. Когда Эмма смеялась, ямочка на щеке становилась глубже. Он словно смотрел на собственное отражение.

Разумеется, отрицать очевидное было бы куда легче, да и удобнее, чего греха таить. Но он уже не сможет этого сделать. Вольно или невольно, но это его ребенок.

Однако признать еще не значит принять.

Выпрямившись во весь рост, он повернулся к Питу:

– Нам пора на репетицию.

– Ты уходишь? – Джейн загородила ему дорогу. – Вот так просто? – взвизгнула она. – Тебе достаточно взглянуть на нее, чтобы увидеть все, что нужно.

– Я знаю, что вижу. – Глядя, как Эмма бочком подвинулась к тумбочке, он ощутил острый укол вины. – Мне нужно время, чтобы подумать.

– Нет! Иначе ты уйдешь и исчезнешь, как раньше. Ты думаешь только о себе, как всегда. О том, что лучше для Брайана и для его карьеры. А я не желаю больше оставаться одна.

Брайан уже подходил к двери, когда она подхватила Эмму на руки и бросилась за ним.

– Если ты уйдешь, я убью себя! – завопила Джейн.

Он приостановился и оглянулся. Этот припев был ему хорошо знаком – он легко ложился на музыку.

– Это давным-давно перестало работать, – проронил Брайан.

– И ее тоже!

Она была в отчаянии, поэтому добавила угрозу, не соображая, что делает, и та повисла между ними, пока оба обдумывали ее. Рукой, обхватившей Эмму поперек талии, она стала прижимать девочку к себе все крепче, пока та не заплакала.

Брайан почувствовал, как его охватывает паника, когда детский плач, плач его ребенка, эхом отразился от стен.

– Отпусти ее, Джейн. Ты делаешь ей больно.

– А тебе какое дело? – Джейн начала всхлипывать, повышая голос, чтобы заглушить плач дочери. – Ты же бросаешь нас.

– Нет, не бросаю. Мне лишь нужно немного времени, чтобы все хорошенько обдумать.

– Времени для того, чтобы твой затейник-менеджер придумал что-нибудь, ты хочешь сказать?

Она задыхалась, обеими руками удерживая вырывающуюся Эмму.

– Думай сейчас, Брайан! – Эта угроза прозвучала уже как вполне осознанная.

– Отпусти ее. – Его руки, висящие как плети, сжались в кулаки.

– Я убью ее. – Этот голос был куда спокойнее. Теперь она взвешивала свои слова. – Клянусь, я сначала вспорю горло ей, а потом себе. Ты сможешь с этим жить, Брайан?

– Она блефует, – пробормотал Джонно, чувствуя, как ладони стали влажными.

– Мне уже терять нечего, – продолжала Джейн. – Или ты думаешь, я мечтала о такой вот жизни? Одной воспитывать это отродье, зная, что соседи напропалую сплетничают обо мне? Не имея возможности пойти куда-нибудь подальше и повеселиться. Подумай об этом, Бри, подумай еще и о том, что сделают газеты, когда я предложу им эту историю. Я расскажу им все, прежде чем с нами обоими будет покончено.

– Мисс Палмер, – успокаивающим жестом выставил перед собой ладонь Питер. – Даю вам слово, что мы придем к соглашению, которое устроит всех.

– Пусть Джонно отведет Эмму в кухню, Джейн. А мы поговорим. – Брайан осторожно шагнул к ней. – Мы придумаем что-нибудь, чтобы всем было хорошо.

– Я всего лишь хочу, чтобы ты вернулся. – Ее глаза наполнились слезами.

– Я никуда не ухожу. – Подобравшись поближе, он обратил внимание, как ослабла ее хватка. Легким кивком головы он подал знак Джонно: подойди. – Давай обсудим все по порядку. Почему бы нам не присесть для начала?

Джонно с неохотой принял девочку у матери. Будучи человеком чистоплотным, он брезгливо наморщил нос при виде той грязи, которую она собрала на себе в тумбочке под раковиной, но тем не менее послушно отнес ребенка в кухню. Поскольку та не унималась, он усадил Эмму к себе на колени и погладил по голове.

– Ну же, крошка, успокойся. Джонно не позволит, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое. – Он принялся качать ее на колене, одновременно пытаясь представить, как бы развлекала ее мать. – Хочешь печеньку?

Глядя на него полными слез глазами и икая время от времени, она кивнула.

Он покачал ее еще немножко. «Все-таки она симпатичная и трогательная малышка, – решил он, – несмотря на слезы и грязь. И настоящая Макэвой, – со вздохом признал он. – Макэвой до мозга костей!»

– Ну, и где мы ее возьмем? – заглянул он в глазки девчушки.

Она улыбнулась и показала пальчиком на высокий шкаф.

Спустя тридцать минут они доедали тарелку сухого печенья, запивая его сладким чаем, который заварил Джонно. Через проем двери в кухню Брайан смотрел, как кривляется Джонно, стараясь рассмешить девочку. «Да, в критический момент на Джонно все-таки можно положиться», – снова отметил для себя Брайан.

Войдя в кухню, он погладил дочурку по голове:

– Эмма, хочешь прокатиться на моей машине?

Она слизнула крошки с губ.

– С Джонно?

– Да, с Джонно.

– А я имею успех! – Джонно сунул в рот последнюю печеньку.

– Я хочу, чтобы ты осталась у меня, Эмма, в моем новом красивом доме.

– Бра…

Выставив перед собой ладонь, он заставил Джонно умолкнуть.

– Это очень красивый дом, и у тебя будет своя комната.

– А так надо? – раскрыл глазенки ребенок.

– Я – твой папа, доченька, и мне бы хотелось, чтобы ты жила со мной. Ты не должна, но можешь попробовать, и, если тебе не понравится, мы придумаем что-нибудь еще.

Эмма внимательно вглядывалась в него, обиженно оттопырив пухленькую нижнюю губку: она уже привыкла к его ангельскому лицу, а сейчас оно было почему-то не таким, как на фотографиях. Но, в общем-то, это не так уж и важно: даже просто слушая его голос, она чувствовала себя в безопасности. Ей просто было хорошо.

– А мама поедет с нами? – поинтересовалась Эмма.

– Нет.

Глаза ее вновь наполнились слезами, но она подхватила на руки своего ободранного черного пса и крепко прижала его к груди.

– А Чарли? – спросила с неподражаемой надеждой в детских глазах.

– Конечно! – кивнул Брайан и взял ее на руки.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, сынок, – очень серьезно, как-то по-отечески взглянул на него Джонно.

– Я тоже на это надеюсь, – глядя на него поверх головы Эммы, ответил Брайан.

Глава 2

Впервые Эмма увидела большой каменный дом с переднего сиденья серебристого «ягуара». Она жалела о том, что рядом не оказалось Джонно с его смешной бородкой, зато дяденька с фотографий разрешил ей понажимать кнопки на приборной панели. Он больше не улыбался, но и не бранил ее. Пахло от него очень приятно. Да и в машине тоже. И она стала разговаривать с ним, уткнув Чарли носом в сиденье.

Дом, с его арочными окнами и прелестными башенками, показался ей огромным. Он был сложен из камня, поседевшего от непогоды, а в окна были вставлены ромбовидные стекла. Трава на лужайке вокруг дома была густой и зеленой, а в воздухе висел аромат цветов. Эмма улыбнулась, подпрыгивая на месте от восторга:

– Замок!

Вот теперь улыбнулся и он:

– Да, я тоже в детстве хотел жить в доме, похожем на этот. Мой отец – твой дедушка – работал здесь в саду.

«Когда не был пьян и мог стоять на ногах», – добавил про себя Брайан.

– А сейчас он здесь?

– Нет, сейчас он в Ирландии.

«Живет в маленьком домике, купленном мной на деньги, которые Пит ссудил мне годом ранее».

Брайан остановил автомобиль у переднего входа, напоминая себе, что надо успеть сделать несколько звонков, прежде чем история попадет в газеты.

– Когда-нибудь ты с ним обязательно познакомишься, как и со своими тетками, дядьями, двоюродными братьями и сестрами. – Он подхватил ее на руки, втайне изумившись и растерявшись оттого, как легко и доверчиво она прижалась к нему. – Теперь у тебя есть семья, Эмма.

Войдя внутрь с малышкой на руках, он услышал эмоциональную скороговорку Бев:

– Думаю, лучше всего подойдет голубой, чисто голубой, я не смогу жить среди всех этих цветов, растущих на стенах, эти ужасные драпировки тоже придется убрать, иначе я буду чувствовать себя как в пещере. Мне нужен белый. Белый и голубой.

Он дошел до двери гостиной и увидел Бев сидящей на полу, с разбросанными вокруг альбомами и книжками образцов. Часть обоев была уже содрана, и кое-где стены оштукатурены заново. Бев предпочитала основательно браться за любое, даже самое пустяковое дело.

Сидя среди гор всякого хлама, она выглядела такой маленькой и беззащитной. Темные волосы ее были подстрижены коротко и прямо, под углом опускаясь к подбородку. В ушах поблескивали большие золотые кольца. Глаза у нее были экзотическими как по форме, так и по цвету: миндалевидные, с золотистыми искорками, посверкивавшими в сине-зеленой глубине. После недели, которую они провели на Багамах, девушка еще сохранила загар. Он точно знал, какой будет ее кожа на ощупь и как она будет пахнуть.

У Бев было маленькое трапециевидное личико и миниатюрная худенькая фигурка. Глядя на нее, сидящую, подобрав под себя ноги, в облегающих клетчатых брючках и аккуратной белой рубашке, было невозможно заподозрить, что она пребывает на третьем месяце беременности.

Брайан пересадил дочь с одной руки на другую, с тревогой спрашивая себя, как отреагирует на нее его беременная любовница.

– Бев?

– Брайан? А я и не слышала, как ты вошел. – Она обернулась, начала было приподниматься и замерла. – Ой. – Кровь отхлынула у нее от лица, когда она увидела ребенка у него на руках. Быстро придя в себя, девушка встала и подала знак двум декораторам, о чем-то спорившим из-за образцов: – Мы с Брайаном хотели бы еще немного обсудить наш выбор. В конце недели я вам перезвоню.

Она поспешно выпроводила обоих, не скупясь на похвалы и обещания. Закрыв за ними дверь, Бев глубоко вздохнула, прижав ладонь к животу, в котором рос ее ребенок.

– Это – Эмма, – представил Брайан.

– Привет, Эмма, – выдавила улыбку Бев.

– Привет, – откликнулась малышка и, застеснявшись, спрятала лицо на груди у Брайана.

– Эмма, хочешь немножко посмотреть телевизор? – Брайан ободряюще шлепнул ее по попке. Когда она в ответ равнодушно пожала плечами, он продолжил, изображая радушие и жизнерадостность, которых на самом деле не ощущал: – В комнате вон там есть большо-о-ой телевизор. Вы с Чарли удобно усядетесь на мягком диване.

– Я хочу писать, – прошептала она.

– Ладно…

Бев сдула челку, упавшую ей на глаза. Она решительно не знала, плакать ей или смеяться.

– Я отведу ее, – сказала. Но в ответ Эмма лишь крепче обхватила Брайана за шею.

– Кажется, она выбрала меня, – пожал он плечами и, послав Бев беспомощный взгляд, прикрыл за собой дверь и повел дочку в дамскую комнату по другую сторону коридора. – Ты… э-э… – начал он и смущенно умолк, когда Эмма стянула трусики и присела.

– Я не писаюсь в трусики, – как о чем-то само собой разумеющемся сообщила она. – Мама говорит, что так делают только глупые и гадкие девочки.

– Ты уже большая девочка, – сказал он, стараясь не психовать. – Очень красивая и умненькая.

Закончив, она подтянула трусики.

– А ты будешь смотреть телевизор? – спросила.

– Чуть попозже. Мне нужно поговорить с Бев. Она очень славная женщина, – добавил Брайан, приподнимая дочку над раковиной. – И она тоже живет со мной.

Эмма несколько мгновений играла со струей воды.

– Она бьется?

– Нет. – Он крепко прижал дочку к себе. – Никто больше никогда не ударит тебя. Обещаю.

Раздираемый противоречивыми чувствами, он пронес ее на руках мимо Бев в комнату, где стояли диван с подушками и большой телевизор на ножках. Брайан включил его, нашел смешное комедийное шоу и пообещал:

– Я скоро вернусь.

Эмма смотрела, как он уходит, и с облегчением отметила, что дверь он оставил открытой.

– Пожалуй, нам лучше перейти туда. – Бев махнула рукой в сторону гостиной.

Там она вновь опустилась на пол и принялась бесцельно перебирать образцы.

– Похоже, Джейн не лгала, – вымолвила она.

– Да, – облизнул он пересохшие губы, – Эмма – моя дочь.

– Я вижу, Бри. Она похожа на тебя как две капли воды.

Бев почувствовала, что глаза безудержно наполняются слезами, и от этого испытала острый приступ ненависти к себе.

– Господи, Бев…

– Не надо, – отстранилась она, когда Брайан попытался обнять ее. – Мне нужно прийти в себя. Потрясение оказалось слишком сильным.

– Для меня тоже, – глубоко вздохнул Брайан. Он закурил и сделал глубокую затяжку. – Ты знаешь, почему я порвал с Джейн.

– Ты сказал, что чувствовал себя так, будто она готова съесть тебя живьем.

– Она всегда была с приветом, Бев. Даже в детстве, когда мы были совсем еще маленькими.

Девушка не могла заставить себя взглянуть ему в глаза. Не сейчас! Ведь она сама уговорила его вновь увидеться с Джейн, чтобы узнать всю правду о ребенке. Сложив руки на коленях, Бев невидящим взглядом уставилась в пыльный, облицованный мрамором камин.

– Ты же давно знаешь ее, – покивала она.

– Она стала первой девчонкой, с которой я переспал. Мне тогда едва исполнилось тринадцать. – Он потер глаза, жалея, что помнит все до мелочей. – Мой отец напился и начал буйствовать, пока не вырубился. В такие дни я прятался в погребе. И однажды там оказалась Джейн. Она как будто ждала. Прежде чем я успел сообразить, что происходит, она уже оседлала меня.

– Не обязательно делиться со мной такими подробностями, Бри.

– Я хочу, чтобы ты знала. – Он надолго умолк, затягиваясь сигаретой. – Мы с ней были похожи, я и Джейн. У нее дома тоже вечно случались драки. Денег всегда не хватало. Потом, когда я начал интересоваться музыкой, то стал уделять игре больше времени, чем ей. Она взбесилась. Угрожала мне, угрожала самой себе. Я старался держаться от нее подальше. Затем, – продолжил он, – вскоре после того, как мы с парнями собрались вместе, стараясь изо всех сил заявить о себе, она появилась вновь. Мы играли в дешевых забегаловках, едва зарабатывая себе на хлеб. Думаю, все случилось потому, что она была той, кого я знал и кто знал меня. Но главным образом потому, – снова глубоко затянулся он и сказал, выпуская дым, – что я оказался идиотом.

Бев фыркнула и рассмеялась сквозь слезы:

– Ты остался им до сих пор.

– Это точно. В общем, мы вновь сошлись и провели вместе почти год. Ближе к концу она окончательно слетела с катушек, то и дело закатывая скандалы и пытаясь поссорить меня с остальными. Она мешала нам репетировать, устраивала сцены. Даже заявилась в клуб и набросилась на одну из девчонок в зале. А потом рыдала, умоляя меня простить ее. В конце концов дело дошло до того, что я уже не мог больше говорить: «Все нормально, забудь». Я порвал с ней, а она грозилась покончить с собой. Тогда мы только познакомились с Питом и получили несколько ангажементов во Франции и Германии. Он как раз занялся нашим первым контрактом на запись пластинки. И мы уехали из Лондона, я и думать о ней забыл. У меня и мысли не было, что она беременна, Бев. Больше трех лет я даже не вспоминал о ней. Если бы можно было все вернуть обратно… – Он умолк, думая о малышке в соседней комнате с кривым передним зубиком и ямочкой на щеке. – Не знаю, что бы я тогда сделал.

Бев подтянула колени к груди. Она была молодой, практичной женщиной из хорошей семьи. Ей до сих пор было трудно понять, что это такое – нищета и боль, хотя именно это из прошлого Брайана и привлекло ее к нему.

– Полагаю, куда большее значение имеет то, что ты намерен делать сейчас.

– Я уже сделал это. – Он затушил сигарету в фарфоровой чаше девятнадцатого века. Бев не стала делать ему замечание.

– И что же ты сделал, Бри?

– Я забрал Эмму. Она – моя дочь. И она будет жить со мной.

– Понятно. – Теперь уже Бев взяла сигарету. Забеременев, она перестала употреблять спиртное и баловаться наркотиками, но отказаться от табака было куда труднее. – Ты не подумал о том, что сначала было бы лучше обсудить все между нами? К тому же мы вроде бы собирались пожениться.

– И поженимся. – Он взял ее за плечи и легонько встряхнул, отчаянно боясь, что она, подобно многим другим, отвернется от него. – Черт возьми, Бев, я хотел поговорить с тобой! Но не мог. – Отпустив ее, он вскочил на ноги и принялся пинками расшвыривать альбомы с образцами. – Я вошел в эту грязную, вонючую квартиру, намереваясь всего лишь пригрозить Джейн неприятностями, если она не оставит нас в покое. Она была такой же, как и раньше, – то бесновалась, то молила простить ее. Потом сказала, что Эмма – в спальне, но ее там не оказалось – ребенок спрятался. Спрятался от матери! – Он с силой прижал ладони к глазам. – Господи, Бев, я нашел малышку прячущейся под раковиной, словно перепуганный зверек.

– О боже! – Бев уронила голову на колени.

– Джейн собиралась избить ее – она собиралась избить эту маленькую девчушку за то, что та испугалась. А когда я увидел ее… Бев, посмотри на меня. Пожалуйста. Глядя на нее, я увидел себя. Понимаешь?

– Я очень хочу понять. – Она тряхнула головой, глотая слезы. – Нет, неправда. Я хочу, чтобы все было так, как сегодня утром, когда ты уходил.

– Ты считаешь, я должен был оставить ее там?

– Нет. Да. – Стиснув руки в кулаки, она прижала их к вискам. – Не знаю. Мы должны были поговорить. Мы могли бы предложить ей некоторую сумму в возмещение.

Опустившись рядом с ней на колени, он взял ее за руки.

– Послушай. Я собирался уехать и подумать, потом вернуться домой и поговорить с тобой. Джейн не дала мне такого шанса, она сказала, что покончит с собой.

– Ох, Бри…

– Думаю, я бы справился, – сглотнул он. – Пожалуй, я был достаточно зол, чтобы даже подтолкнуть ее к этому. Но потом она сказала, что убьет и Эмму тоже.

Бев прижала руку к животу, словно защищая ребенка, который рос в ней, ребенка, который уже превратился для нее в замечательную реальность.

– Нет. О, нет, она не могла говорить серьезно…

– Она говорила совершенно серьезно, Бев. – Он крепче стиснул ее руки. – Не знаю, довела бы она задуманное до конца или нет, но в тот момент она не притворялась. Я просто не мог оставить там Эмму, Бев. Я бы не смог оставить там даже ребенка совершенно незнакомого мне человека!

– Да. – Мягко высвободившись, она взяла его лицо в свои руки. Лицо своего Брайана. Своего славного заботливого Брайана. – Ты не мог этого сделать. Но как тебе удалось забрать ее у Джейн?

– Она дала согласие, – коротко ответил он. – Пит подготовит нужные документы, так что все будет совершенно законно.

– Бри?! – Она крепче прижала ладони к его щекам. Она была влюблена, но не слепа. – Каким образом?

– Я выписал ей чек на сто тысяч фунтов. По соглашению она будет получать двадцать пять тысяч в год до тех пор, пока Эмме не исполнится двадцать один.

– Господи, Брайан. – Бев уронила руки. – Ты что, купил этого ребенка?

– Нельзя купить то, что уже принадлежит тебе. – Он буквально выплюнул эти слова, потому что они заставили его ощутить себя запачканным. – Я дал Джейн достаточно, чтобы она держалась подальше и от Эммы, и от нас. – Он накрыл ладонью ее живот. – И от нашего ребенка. Послушай меня, – заглянул он ей в глаза. – Я скоро уеду, ты знаешь. К нам наверняка пожалуют репортеры, кое-кто станет поливать нас грязью. Я прошу, поддержи меня, помоги пережить шумиху и скандал. Дай Эмме шанс.

– А куда мне деваться?

– Бев?…

Она покачала головой. Она не бросит его и поддержит, разумеется, ей только нужно время, немножко времени.

– За последнее время я много прочла об этом и знаю, что нельзя надолго оставлять малышку одну, – судорожно дыша и сглатывая последние слезы сказала Бев.

– Хорошо. – Он рывком провел ладонью по голове и выдохнул. – Посмотрю, как она там.

– Мы посмотрим вместе.

Эмма по-прежнему сидела на диване, крепко прижимая к себе Чарли. Яркий свет телевизора ничуть не мешал ей: малышка крепко спала. На щеках у девочки виднелись дорожки высохших слез. Заметив их, Бев явственно ощутила, как дрогнуло ее сердце.

– Пожалуй, лучше отправим декораторов сначала заняться спальней наверху, – решила она.

* * *

Эмма лежала в постели, на чистых свежих простынях, и старательно зажмуривала глаза. Она знала, что если откроет их, то вокруг окажется одна лишь темнота. А в темноте всегда кто-то прячется.

Она стиснула шею Чарли и прислушалась. Иногда те, кто прятался в темноте, издавали шуршание.

Сейчас она ничего не слышала – это они затаились и ждут. Ждут, чтобы она открыла глаза. У нее вырвался слабый всхлип, и она тут же прикусила губу. Мама всегда злилась, если она плакала по ночам. Мама входила к ней и с силой трясла ее, говоря, что она – глупая маленькая девчонка. А те, невидимые чудища, прятались под кроватью или разбегались по углам, пока мама была с ней.

Эмма зарылась лицом в знакомую, издающую затхлый запах шерстку Чарли.

Она вдруг вспомнила, что находится в другом, незнакомом месте. Том самом, в котором жил дяденька с фотографий. Теперь к страху примешивалось любопытство. Он сказал, что она может называть его «папа». Какое смешное имя. По-прежнему не открывая глаз, она попробовала его на вкус, шепотом повторяя его в темноте, как заклинание.

Они поужинали рыбой с жареной картошкой на кухне вместе с какой-то темноволосой леди. Играла музыка. Похоже, музыка в этом доме играет без перерыва. И стоило дяденьке-папе заговорить, как слова его тоже звучали словно музыка.

Леди выглядела несчастной, даже когда улыбалась. И Эмма спросила себя, а не собирается ли эта леди подождать, пока они останутся вдвоем, чтобы ударить ее, Эмму.

А потом папа выкупал ее. Эмма вспомнила, как на лице у него появилось странное выражение, но он не щипался, и мыло не попало ей в глаза. Только спросил, откуда синяки, и она сказала так, как требовала отвечать в таких случаях мама, если кто-нибудь станет задавать подобные вопросы: она была ужасно неловкой, поскользнулась и упала.

Тогда в глазах у него появилось сердитое выражение, но он не отшлепал ее. А потом дал ей надеть рубашку, и Эмма захихикала, потому что та доходила ей до пят.

Когда он пришел, чтобы уложить ее в постель, с ним была леди. Присев на край кровати, она улыбалась, пока он рассказывал сказку о замках и принцессах.

Но, когда она проснулась, они уже ушли. Они ушли, а комната погрузилась во тьму. Ей стало страшно. Она испугалась, что чудища доберутся до нее, начнут щелкать своими огромными клыками и съедят ее. А еще она испугалась, что сейчас войдет мама и отшлепает ее за то, что она – не дома и не лежит в своей кроватке.

Ой, что это? Эмма была уверена, что услышала какой-то шепот в углу. Дыша сквозь зубы, она приоткрыла один глаз. Тени пришли в движение, угрожающе нависли и потянулись к ней. Зарывшись лицом в шерстку Чарли, чтобы заглушить всхлипы, она попыталась стать меньше – такой маленькой, чтобы ее вообще не было видно, чтобы ее не смогли съесть все те страшные, шуршащие чудища, что скрывались в темноте. Их прислала ее мама за то, что она ушла с тем дяденькой с фотографий.

Ужас нарастал, и она задрожала всем телом, а кожа стала влажной. Страх вырвался наружу вместе с громким криком – она спрыгнула на пол с кровати и, споткнувшись, вывалилась в коридор. Что-то упало и разбилось.

Она лежала, боясь пошевельнуться, прижимая к себе собаку и ожидая самого худшего.

Вспыхнул свет. Она растерянно заморгала. Прежний страх сменился новым, когда до ее слуха донеслись голоса. Эмма отпрянула к стене и застыла, глядя на осколки фарфоровой вазы, которую разбила.

Они изобьют ее! Отправят обратно! Запрут в темной комнате, чтобы ее съели!

– Эмма? – Еще не проснувшись окончательно, слегка покачиваясь после косяка, выкуренного перед тем, как заняться любовью с Бев, к ней подошел Брайан. Она сжалась в комочек, ожидая удара. – С тобой все в порядке, девочка моя?

– Это они разбили ее, – сообщила она дяденьке в попытке избежать наказания.

– Они?

– Темные чудища. Их прислала мама, чтобы они добрались до меня.

– Ох, Эмма. – Он прижался щекой к макушке крохи.

– Брайан, что там? – Запахивая халат, в коридор выскочила Бев. Увидев, что осталось от ее дрезденской вазы, она тихонько вздохнула и подошла к ним, стараясь не наступить на осколки. – Она не порезалась?

– Не думаю. Но она сильно напугана.

– Давай посмотрим. – Бев взяла Эмму за руку. Та была сжата в кулачок и напряжена, как натянутая струна. – Эмма? – Голос леди стал тверже, но злобы в нем не было. Эмма осторожно приподняла голову. – Ты не ушиблась?

Все еще оставаясь настороже, малышка с опаской показала на свое колено. На белой тенниске проступили несколько капель крови. Бев приподняла подол. Царапина была длинной, но неглубокой. Тем не менее для большинства детей этого было бы вполне достаточно, чтобы поднять жуткий рев. Но Эмма не стала этого делать. Возможно, потому, что царапина выглядела сущим пустяком по сравнению с синяками, которые обнаружил на ее теле Брайан, когда купал девочку. Скорее машинально, нежели повинуясь материнскому инстинкту, Бев наклонилась, чтобы поцеловать больное место. При виде того, как у Эммы от изумления приоткрылся рот, сердце Бев растаяло.

– Все порядке, родная, сейчас мы все уладим, и коленка болеть не будет. – Взяв Эмму на руки, она потерлась носом о ее шейку.

– Там, в темноте, прячутся чудища, – прошептала, доверившись, девочка.

– Твой папочка прогонит их. Правда, Бри?

Возможно, ирландская кровь, текущая в его жилах, но скорее наркотик заставили его глаза увлажниться, когда он увидел, как женщина, которую он любит, утешает его ребенка.

– Конечно! – громко сказал он. – Я изрублю их на куски и выброшу за окно.

– А после этого возьми веник и приберись тут, – посоветовала Бев.

Эту ночь Эмма провела, уютно устроившись в большой кровати с латунными шарами вместе со своей семьей. Первую в жизни такую ночь.

Глава 3

Эмма сидела на большом диване и смотрела в сводчатое окно, как она делала на протяжении вот уже девяти дней. Она оглядывала сад, в котором кивали головками наперстянки и росли кустистые аквилегии, следила глазами за усыпанной гравием длинной подъездной дорожкой. И ждала.

Ее синяки уже пожелтели, но она не обращала на них внимания. Никто в большом новом доме еще ни разу не ударил ее. Пока, во всяком случае. Ее каждый день поили чаем, а папины друзья, запросто наведывавшиеся к ним в гости, приносили ей круглые леденцы и дарили китайских кукол.

Эмма пребывала в полной растерянности. Все это было крайне непривычно. Ее каждый день купали в ванне, даже если она не играла на улице, и наряжали в чистую и приятно пахнущую одежду. Никто не обзывал ее маленькой дурочкой из-за того, что она боялась темноты. Более того, теперь каждую ночь в ее спальне горела настольная лампа с розовым абажуром, от которого на стенах виднелись маленькие розовые бутончики. Чудища почти перестали приходить к ней.

Она боялась полюбить свою новую жизнь, потому что была уверена: скоро придет мама и заберет ее с собой.


Однажды Бев отвезла ее на красивой машине в большой магазин с яркими нарядами и чудесными запахами, где накупила для Эммы кучу всяких разных вещей. Но больше всего девочке понравилось розовое платье из органди с отделанной оборками юбкой. Она чувствовала себя принцессой в тот день, когда надела его, – в тот день, когда ее папа и Бев поженились. А еще у нее появились блестящие черные туфельки на ремешке и белые колготки. И никто не бранил ее, видя перепачканные коленки.

Свадьба показалась Эмме очень чуднóй и тожественной. Все собрались в саду, где солнце разогнало тучи. Один из дяденек, которого все называли Стиви, вырядился в длинную белую рубашку и мешковатые белые штаны. Он принялся напевать хрипловатым голосом, аккомпанируя себе на блестящей белой гитаре. Эмма решила, что он ангел, но, когда спросила об этом Джонно, тот лишь расхохотался в ответ.

Бев надела на голову венок из цветов и свободное разноцветное платье, доходившее ей до лодыжек. Эмме она показалась самой красивой женщиной на свете. И впервые в своей совсем еще юной жизни она испытала чувство черной зависти. Ей отчаянно захотелось быть такой же красивой, взрослой и стоять рядом с папой. Чтобы никогда больше не бояться и не голодать. И тогда она будет счастлива всю оставшуюся жизнь, как те девушки из сказок, которые любил читать ей Брайан.

Когда начался дождь, все вошли внутрь, чтобы поесть торта и выпить шампанского в комнате с книгами, цветами и свежей покраской. Заиграли еще несколько гитар, а гости стали петь и смеяться. Дом наполнился красивыми женщинами в коротких легких юбках или летящих хлопчатобумажных платьях. Некоторые из них сюсюкали с ней или гладили по голове, но в основном она была предоставлена самой себе. Никто даже не обратил внимания, что она съела целых три кусочка торта и перепачкала сахарной глазурью воротничок своего нового платья. Других маленьких девочек, с которыми она могла бы поиграть, здесь не оказалось, а сама Эмма была слишком маленькой, чтобы на нее произвели должное впечатление имена и лица знаменитостей из мира музыки, слонявшихся по дому. Ей стало скучно, и она отправилась в постель, убаюканная звуками продолжающегося гулянья, тем более что после торта ее немножко подташнивало.

Вскоре она проснулась. Не зная, чем занять себя, вытащила Чарли из кровати и побрела вниз.

Ее остановил сильный запах. Он был знаком ей, пожалуй, даже слишком хорошо. Подобно запаху джина, сладковатый аромат марихуаны прочно ассоциировался у нее с матерью, с оплеухами и затрещинами, которые неизбежно доставались ей, когда у Джейн была ломка или похмелье.

Чувствуя себя жалкой и никому не нужной, она свернулась калачиком на ступеньках, баюкая Чарли. Если сейчас здесь появится мама, то заберет ее с собой. Эмма уже успела смириться с тем, что больше никогда не наденет свое чудесное розовое платье, не услышит отцовского голоса и не пойдет в большой и яркий магазин вместе с Бев.

Услышав чьи-то шаги на лестнице, она съежилась, ожидая самого худшего.

– Привет, моя крошка Эмма! – Парящий в небесах и пребывающий в мире со всеми, рядом с нею плюхнулся Брайан. – Что ты тут делаешь?

– Ничего. – Она съежилась еще сильнее и стала маленькой и незаметной – меньше своего плюшевого Чарли. Когда тебя никто не видит, то и не может сделать тебе больно.

– Да, вечеринка удалась.

Откинувшись на локтях, он улыбнулся, глядя в потолок. Никогда, даже в самых смелых мечтах, он и представить себе не мог, что будет развлекать в собственном доме таких гигантов, как Маккартни, Джаггер, Долтри. Да еще и на собственной свадьбе. Господи милосердный, он женат! Женатый мужчина с золотым кольцом на пальце.

Постукивая босой ногой в такт музыке, грохот которой был слышен даже здесь, он внимательно рассматривал кольцо. «Все, пути назад нет», – удовлетворенно думал он, будучи в достаточной мере католиком и идеалистом, чтобы полагать, что теперь раз дело сделано, то таким оно и останется до скончания веков.

«Сегодня наступил один из самых знаменательных дней в моей жизни, – думал он, роясь в кармане штанов в поисках пачки сигарет. – Один из самых важных!» Если его отец был слишком пьян или ленив, чтобы воспользоваться теми чертовыми билетами, которые он отправил в Ирландию, то какое это имело значение? Вся семья, в которой нуждался Брайан, сейчас была здесь, рядом с ним.

Он постарался выбросить из головы все мысли о прошлом, о вчерашнем дне. Начиная с этого момента, для него существует только завтра. Теперь так будет всегда.

– Что скажешь, Эмма? Хочешь сойти вниз и потанцевать на свадьбе своего папочки?

По-прежнему сидя к нему спиной, она лишь покачала головой в ответ. От дыма, колдовскими кольцами повисшего в воздухе, ей сдавило виски.

– Хочешь еще торта? – Он протянул к ней руку, чтобы ласково привлечь к себе, но она отпрянула. – Что такое? – Озадаченный, он потрепал ее по плечу.

И без того переполненный до тошноты и ужасом, и слишком большим количеством сладостей, желудок Эммы рванулся к горлу. Она беспомощно икнула, и ее стошнило чаем с тортом прямо на колени отцу. Теперь уже просто насмерть перепуганная и несчастная, она лишь слабо застонала и вновь свернулась клубочком вокруг Чарли. И вот, пока она лежала так, беззащитная перед поркой, каковая с неизбежностью должна была последовать, папа вдруг расхохотался вовсю.

– Ну что ж, – резюмировал он сквозь слезы смеха, – теперь тебе, наверное, стало намного лучше.

Пребывая под слишком сильным кайфом, он с трудом поднялся на ноги и протянул ей руку. – Пойдем, приведем себя в порядок.

К величайшему изумлению Эммы, побоев, болезненных щипков или внезапных оплеух не последовало. Вместо этого они разделись догола в ванной, после чего он сунул ее под душ. Когда сверху на них обрушились струи воды, он даже запел – что-то о пьяных моряках, – отчего она моментально забыла о тошноте.

Когда оба они завернулись в простыни, он с трудом дошел на заплетающихся ногах до ее спальни, чтобы уложить ее в постель. Волосы его намокли и блестели, прилипнув ко лбу, когда он свалился в ногах ее кровати и через несколько мгновений благополучно захрапел.

Эмма осторожно выбралась из-под покрывала и присела рядом с ним. Собрав все свое мужество, она наклонилась и запечатлела влажный поцелуй у него на щеке. Влюбившись впервые в жизни, она подсунула Чарли под безжизненную руку Брайана и тихонько заснула.

А потом он уехал. Всего через несколько дней после свадьбы к дому подкатило большое авто, и двое мужчин вынесли его багаж. Он поцеловал ее и пообещал привезти подарок. Эмме оставалось лишь молча смотреть, как папа, любимый папа, уезжает из ее жизни. Конечно же, она не верила, что он вернется, даже когда услышала его голос в телефонной трубке. Бев сказала, что папа сейчас в Америке, где девушки визжат от восторга всякий раз, когда видят его, а люди раскупают его пластинки с такой быстротой, что магазины не успевают завозить их.

Но, пока его не было, в доме почти не играла музыка, а Бев иногда плакала.

Эмма вспомнила, как плакала Джейн, и шлепки и толчки, коими обычно сопровождались слезы. Она ждала чего-то подобного, но Бев ни разу не тронула ее и пальцем, даже по ночам, когда рабочие уходили и они оставались в большом доме только вдвоем.

Изо дня в день Эмма залезала вместе с Чарли на диван у окна, подбирала под себя ноги и смотрела. Ей нравилось воображать, будто длинная черная машина уже едет по подъездной дорожке, потом останавливается, открывается дверца, и из нее выходит ее папа.

Но машины все не было и не было, и с каждым днем девочка все сильнее убеждалась в том, что он не приедет уже никогда.

Он уехал, потому что не смог полюбить ее.

Она была ему не нужна.

Потому что она мешала ему. А еще потому, конечно же, что она была чертовски глупа – bloody stupid, как повторяла ей мама.

Теперь Эмма ожидала, что и Бев тоже уедет, оставив ее в большом доме совсем одну.

И тогда за нею

придет

мама.

* * *

«Интересно, о чем думает эта девочка?» – спрашивала себя Бев.

Она с порога наблюдала, как Эмма сидит на своем обычном месте у окна. В этом положении ребенок мог оставаться долгие часы, демонстрируя поистине старушечье терпение. Она редко играла с чем-либо, кроме дешевой и потрепанной старой плюшевой собаки, которую привезла с собой. Еще реже просила о чем-либо.

Эмма вошла в их жизнь почти месяц назад, но Бев так и не разобралась в своих чувствах к ней.

У Бев давно были составлены четкие и ясные планы. Да, разумеется, она хотела, чтобы Брайан добился успеха. Но еще сильнее она хотела создать с ним семью и дом.

Она росла и воспитывалась в англиканской вере, в семье, принадлежавшей к верхушке среднего класса. Мораль, ответственность и внешний вид – эти понятия стали неотъемлемой частью ее воспитания. Беверли получила хорошее, солидное образование с прицелом на благоразумное замужество и воспитание столь же уравновешенных и благоразумных детей. Ни разу она не восставала против чего-либо. Главным образом потому, что подобная мысль даже не приходила ей в голову. До тех пор, пока не встретила Брайана.

Она знала, что, хотя родители и пришли на свадьбу, они так и не простили ее за то, что она переехала к Брайану и жила с ним до замужества. Как никогда не поймут они и того, почему она предпочла выйти замуж за одного из ирландских музыкантов, которые не только бросают вызов властям, но и песни пишут соответствующие.

Вне всяких сомнений, само наличие незаконнорожденного ребенка Брайана, да еще и принятого их дочерью, привело их в ужас, повергло в шок! Но что она могла поделать? Этот ребенок есть – вот он.

Бев любила своих родителей. Какая-то часть ее всегда будет стремиться заслужить их одобрение. Но все-таки Брайана она любила сильнее – настолько, что иногда это даже пугало ее. А ведь это его ребенок, и, чего бы ни хотела она сама, какие бы планы ни строила, это означало, что отныне он стал и ее ребенком тоже.

Нет, смотреть на Эмму и ничего не чувствовать было невозможно. Она была не из тех детей, кто превращается в предмет мебели, какой бы тихой и незаметной она ни старалась казаться. Разумеется, виной такому впечатлению была ее ангельская внешность, которую она унаследовала от отца. Но не только. В ней ощущалась невинность, тем более удивительная, если знать, какими были первые три года ее жизни. Невинность и смирение, размышляла Бев, сознавая, что если прямо сейчас войдет в комнату и начнет кричать на девочку, раздавая ей тумаки, то Эмма стоически вытерпит унижение, не издав ни звука. Этот глубокий внутренний трагизм, присущий девочке, поражал Бев куда сильнее жалкой нищеты, из которой ее вырвали.

Ребенок Брайана. Бев инстинктивно накрыла ладонью жизнь, которую носила в себе. Она страстно мечтала о том, чтобы подарить Брайану первенца. Увы, этому не суждено было случиться. Но негодование, вспыхивавшее при мысли об этом, моментально угасало, стоило ей взглянуть на Эмму. Разве можно не смириться при виде столь бесконечно ранимого и уязвимого существа? Тем не менее она никак не смогла заставить себя полюбить ее столь же безусловно, без рассуждений, как любил свою дочь Брайан.

В глубине души Бев признавалась самой себе, что попросту не хочет любить ее. В конце концов, это был ребенок другой женщины, который всегда будет напоминать ей о том, что Брайан был близок с кем-то еще. Пять или десять лет назад – какая разница! До тех пор, пока жива Эмма, Джейн тоже будет оставаться частью их жизни.

Брайан был первым мужчиной, с которым Бев переспала. И, хотя она узнала, когда они стали близки, что до нее у него были другие женщины, отогнать от себя все мысли об этом оказалось легко. Как и убедить себя в том, что сама судьба свела их вместе, что их встреча стала откровением для обоих.

Проклятие, ну почему он должен был уехать прямо сейчас, когда все застыло в неустойчивом равновесии! Ребенок, скользящий по дому, как призрак. Рабочие, час за часом стучащие молотками и орудующие визжащими пилами. И еще пресса. Все оказалось столь же гадко, как и предупреждал ее Брайан, когда заголовки закричали о ней, о нем и о Джейн. Ее охватывала жгучая ненависть и презрение, когда она видела на одной странице свои фотографии и снимки Джейн. Отвратительные истории, смакующие нелицеприятные подробности жизни новых жен и старых любовниц, всегда вызывали у нее омерзение, а тут они сами в таких новостях!

Этот репортерский шум улегся далеко не сразу, на что она надеялась и рассчитывала. Грязные инсинуации и спекуляции относительно самых интимных подробностей ее жизни продолжались. Отныне она стала миссис Брайан Макэвой, то есть превратилась в вещь общего пользования. Она раз за разом повторяла себе, что сама хотела выйти замуж за Брайана, так что теперь вынесет и публичное препарирование, и ущемление свободы, и глумливые заголовки.

И она действительно вынесла все. Даже сама не поняла как. В этот раз вынесла. Но пережитое журналистское преследование заставило ее задуматься: а сможет ли она вот так вот всю жизнь – под прицелом объективов, убегая от микрофонов, меняя парики и солнцезащитные очки, когда даже Брайана нет рядом, – выбираться из дома ради такого пустяка, как покупка новых туфель? А сам Брайан сможет ли когда-нибудь понять, как унизительно для нее видеть нечто столь интимное, как собственная беременность, выплеснутым в заголовки газет, которые совершенно незнакомые ей люди читают за утренним чаем?

Она не могла легко смеяться над дикими выдумками газетчиков, когда его не было рядом, и не могла не обращать на них внимания. И потому во время его отлучек вообще редко выходила из дома. Меньше чем за две недели дом, каким она представляла его себе для них двоих, с уютными комнатами и солнечными окнами, превратился в тюрьму. Которую она делила с ребенком Брайана.

Но она в достаточной мере оставалась дочерью своих родителей, чтобы сознавать, в чем заключается ее семейный долг, и исполняла его неукоснительно.

– Эмма? – Бев успела надеть на лицо жизнерадостную улыбку прежде, чем ребенок повернулся к ней. – Я подумала, что ты была бы не прочь выпить чаю.

Но на свете не было ничего, что Эмма не научилась бы распознавать быстрее и чему не доверяла бы больше, нежели фальшивые улыбки.

– Я не хочу есть, – ответила она и крепче прижала к себе Чарли.

– Ты знаешь, я тоже. – Если уж они вынуждены довольствоваться обществом друг друга, решила Бев, то по крайней мере могут поговорить. – Трудно наслаждаться чаем под непрерывный стук молотков. – Шагнув вперед, она присела на диван у окна рядом с Эммой. – Какое славное местечко ты себе нашла. Пожалуй, мне следует высадить больше роз. Что скажешь?

Нижняя губка у Эммы оттопырилась, она равнодушно передернула плечами.

– У нас был чудесный сад, когда я была совсем маленькой, – в отчаянии продолжала Бев. – Я любила сидеть в нем с книгой летом и слушать, как жужжат пчелы. Иногда я не могла прочитать ни строчки, а просто мечтала. Смешно, но впервые голос Брайана я услышала, когда сидела в саду.

– Он тогда жил с вами?

«Что ж, это уже успех», – решила Бев, ей удалось привлечь внимание Эммы. А ведь понадобилось всего лишь упомянуть имя Брайана.

– Нет. Это было по радио. Их первый сингл – «Земля теней». Он начинался со слов «В ночь-полночь, когда тени обнимают месяц…»

Бев начала негромко напевать своим мягким голосом и тут же умолкла, когда Эмма подхватила мелодию своим ясным, на удивление чистым контральто:

– «…и земля горяча, неподвижна, и я, затаив дыхание, жду тебя…»

– Да, она самая! – Бев машинально потянулась, чтобы погладить Эмму по голове. – Это было так здорово, что мне показалось, он поет только для меня. Уверена, так думали все девушки.

Эмма ничего не сказала, вспоминая, как мать снова и снова проигрывала эту пластинку, прикладываясь к стакану с джином и плача, пока слова песни эхом разносились по квартире.

– Ты полюбила его, потому что он спел эту песню? – решилась она спросить.

– Да. Но, когда я познакомилась с ним, я полюбила его гораздо сильнее.

– Тогда почему он уехал?

– У него же своя работа. Музыка – это и есть его работа.

Глаза девочки заблестели от слез. «Надо же», – поразилась Бев – близость проявилась там, где она никак не ожидала и даже не думала ее встретить.

– Ох, Эмма, – призналась она, прижав к себе девочку и уткнувшись носом в ее макушку, – я тоже так скучаю по нему. Но он вернется домой только через несколько недель.

– А что, если не вернется?

Глупо, конечно, но иногда Бев просыпалась от того же самого ужасного страха посреди ночи.

– Ну конечно же вернется. Просто такому человеку, как Брайан, нужна аудитория – люди, которые бы слушали его музыку, и он сам должен присутствовать при этом. Так что периодически ему необходимо уезжать, но потом всегда – возвращаться. Он любит тебя и любит меня. – Желая утешить малышку и сама нуждаясь в утешении, она взяла Эмму за руку. – И вот еще что, – посчитала она уместным добавить, – ты знаешь, откуда берутся дети?

– Мужчины засовывают их в женщин, но потом они перестают быть им нужными.

Бев едва успела проглотить уже готовое сорваться с губ проклятие. В эту минуту она бы с радостью задушила Джейн собственными руками!

И все же. Мать Беверли всегда была чересчур чопорной и сдержанной, об интимных вопросах говорила лишь весьма иносказательно. Но сама Бев твердо верила в прямоту и откровенность. Так что решила договорить.

– Мужчина и женщина, по-настоящему любящие друг друга, делают детей вместе и оба очень хотят их. И вот у меня уже есть ребеночек вот здесь. – Взяв руку Эммы, она приложила ее к своему животу. – Ребенок твоего отца. Когда он родится, то станет твоим братиком или сестричкой.

Поколебавшись, Эмма провела ладонью по животу Бев и хмыкнула: разве может здесь поместиться ребеночек? Вот у миссис Перкинс на другой стороне улицы живот раздулся до поистине невероятных размеров, прежде чем на свет появился маленький Дональд.

– И где же он? – удивилась Эмма.

– Внутри. Сейчас он очень-очень маленький. Он будет расти еще почти шесть месяцев, прежде чем наступит время ему выйти на свет.

– А он будет любить меня?

– Наверняка. Брайан станет его папой точно так же, как и твоим.

Эмма, словно зачарованная, принялась гладить Бев по животу. Так она гладила только своего Чарли.

– Я буду хорошо заботиться о ребеночке. Никто не сделает ему больно.

– Да, никто! – Бев со вздохом обняла Эмму, принимая ее заботу. На этот раз Эмма не отпрянула, а сидела не шелохнувшись, словно в забытьи прижав ладонь к животу Бев.

– Я немножко побаиваюсь быть матерью, Эмма, – искренне призналась Бев, уже как подруге. – Быть может, ты позволишь мне немножко попрактиковаться на себе?

Сделав глубокий вдох, Бев встала, и Эмма последовала за ней.

– Давай начнем прямо сейчас, – предложила Бев. – Пойдем наверх и примерим твое чудесное розовое платье. А потом выйдем куда-нибудь выпить чаю. А репортеры пусть убираются к дьяволу вместе со всеми зеваками. Мы будем двумя самыми красивыми женщинами во всем Лондоне и выпьем чаю в «Ритце».

* * *

Для Эммы это стало началом ее взаимоотношений с какой-либо другой женщиной без страха или принуждения. На протяжении нескольких следующих дней они заглянули за покупками в «Хэрродс», погуляли в Грин-парке и отобедали в «Савое». Бев уже не обращала никакого внимания на встречавших их повсюду фотографов. Обнаружив, что Эмме нравятся красивые ткани и яркие цвета, она буквально завалила ее ими. Не прошло и двух недель, как гардероб маленькой девочки, которая приехала к ней в одной тенниске, уже не помещался в шкафу. Лишь по ночам одиночество тайком пробиралось к ним в души, и обе лежали в постели, тоскуя об одном и том же мужчине.

Желания Эммы отличались большей непосредственностью. Она ждала возвращения Брайана, потому что с ним ей было хорошо. Она еще не научилась распознавать любовь или мучиться из-за нее.

Бев же страдала по-взрослому. Она беспокоилась, что надоест ему, что он найдет себе женщину, лучше нее соответствующую тому миру, в котором живет он. Ей отчаянно недоставало того пылкого, энергичного секса, которым они занимались. В то спокойное, умиротворенное травкой время, после занятий любовью и перед сном, было так легко поверить, что он всегда будет любить ее, всегда будет с нею рядом. Но сейчас, одна на большой кровати, она спрашивала, а не скрашивает ли он собственное одиночество не только музыкой, но и женщинами?

Небо едва начало светлеть, когда зазвонил телефон. Бев спросонья нащупала трубку лишь после третьего звонка.

– Да. – Она откашлялась. – Алло.

– Бев! – Голос Брайана прозвучал настойчиво и громко.

Мгновенно сбросив с себя сонную одурь, она резко села на постели.

– Бри? В чем дело? Что случилось?

– Ничего. Все. Мы сделали всех, Бев. – В его смехе прозвучали нотки ошеломления и удальства. – С каждым вечером толпа становится все больше. Им пришлось удвоить число охранников, чтобы не дать девчонкам прорваться к сцене. Это невероятно, Бев. Чистое безумие! Сегодня вечером одна из них схватила Стива за рукав, пока мы со всех ног мчались к автомобилю. Она разорвала его пиджак пополам, хха-хах, о-ой! Пресса называет нас «авангардом второй волны британского вторжения». Авангардом, представляешь?

Вновь опустившись на подушки, Бев попыталась разделить с ним его удачу.

– Это же чудесно, Брайан! У нас тут показывали отрывки ваших концертов по телевизору, но очень короткие.

– Я чувствую себя гладиатором, выходящим на арену под рев зрителей. – Он даже не думал, что сумеет передать ей весь ужас-восторг, который он испытывал. – Даже на Пита это произвело неизгладимое впечатление.

Бев улыбнулась, вспомнив их менеджера, прагматичного и делового до мозга костей.

– В таком случае вы действительно сотворили нечто.

– Ага. – Он затянулся косяком, который раскурил, чтобы продлить кайф. – Как я хочу, чтобы ты была здесь, рядом!

Сквозь шум в трубке временами прорывались громкая музыка и смех, мужской и женский.

– Я тоже.

– Так приезжай! – Он оттолкнул от себя полуголую блондинку с остекленевшим взглядом, попытавшуюся было усесться ему на колени. – Собери вещи и прилетай.

– Что?

– Я серьезно. Без тебя все совсем не так классно, как могло бы быть.

Какая-то брюнетка чуть ли не в шесть футов ростом принялась демонстрировать стриптиз у дальней стены. Соло-гитарист Стив проглотил метаквалон, словно сладкий леденец.

– Послушай, я помню, что мы с тобой говорили об этом и решили, что тебе лучше остаться дома, но мы ошиблись. Ты должна быть здесь, со мной.

Она почувствовала, как глаза ее наполнились слезами, и рассмеялась.

– Ты хочешь, чтобы я прилетела в Америку?

– И как можно скорее. Ты найдешь нас в Нью-Йорке в… вот дерьмо! Джонно, где мы остановились в Нью-Йорке?

Развалившись на диване, Джонно перелил в стакан последние капли «Джим Бима».

– А где мы сейчас, черт тебя возьми? – был ответ.

– Ладно, забудь. – Брайан потер усталые глаза и попытался сосредоточиться. Но после выпивки и травки голова была словно набита ватой. – Я попрошу Пита проработать детали. Но ты собирайся.

– А как быть с Эммой? – Она уже спрыгнула с кровати.

– Возьми ее с собой. – В приливе семейных чувств Брайан улыбнулся блондинке. – Пит договорится, чтобы она получила паспорт. Кто-нибудь перезвонит тебе после обеда и скажет, что нужно делать. Господи, как же я скучаю по тебе, Бев!

– Я тоже. Мы прилетим так быстро, как только сможем. Я люблю тебя, Бри, больше всего на свете!

– Я люблю тебя. Скоро увидимся.

Взвинченный и не находящий себе места, Брайан потянулся за бутылкой бренди сразу же, как только положил трубку. Он хотел, чтобы Бев оказалась рядом немедленно, а не через день или через час. От одного звука ее голоса он ощутил желание до боли в паху.

Голос ее сейчас звучал точно так же – застенчиво и немного неуверенно, – как и в тот вечер, когда он познакомился с ней. Она выглядела очаровательно неуместной в полном сигаретного дыма пабе, где тогда играла его группа. Но, несмотря на всю ее застенчивость, в ней ощущалась некая надежность и искренность. Он так и не смог выкинуть ее из головы ни в тот вечер, ни после него.

Он поднес к губам бренди и сделал большой глоток. Похоже, брюнетка и Стиви не собирались уединяться в одной из спален, чтобы заняться сексом. Блондинка оставила в покое Джонно и теперь терлась своим длинным гибким телом о Пи-Эмма, их барабанщика.

Опешив и даже немного завидуя, Брайан вновь приложился к бутылке. Пи-Эму едва стукнуло двадцать один, его лицо до сих пор сохраняло юношескую округлость и прыщи на подбородке. Его явно охватил восторг, к которому стал примешиваться ужас, когда блондинка соскользнула на пол и зарылась лицом ему между ног.

Брайан закрыл глаза, музыка зазвучала у него в голове, и он заснул.

Ему снилась Бев и та первая ночь, которую они провели вместе. Они сидели, поджав ноги, на полу его квартиры и разговаривали – о музыке, поэзии: о Йетсе, Байроне, Браунинге. Мечтательно передавая друг другу косячок. Он и понятия не имел, что это было ее первое знакомство с наркотиками. Как и о том – пока не вошел в нее там, прямо на полу, в окружении мерцающих и оплывших свечей, – что это ее первый сексуальный опыт.

Она тихонько заплакала. Но вместо того, чтобы вызвать чувство вины, ее слезы пробудили в нем желание защитить ее. Вот тогда он и влюбился в нее без памяти, как-то возвышенно и трогательно. Это случилось больше года назад, но за это время у него не было другой женщины. Даже когда искушение становилось сильнее некуда, перед его внутренним взором вставало лицо Бев.

Он женился на ней ради нее и ребенка – их ребенка, которого она носила под сердцем, – совершенно не веря в брачные узы, в этот глупый контракт на любовь, но не чувствовал себя загнанным в западню. Впервые после жалкого, несчастного детства у него, помимо музыки, появилось нечто иное, что утешало и возбуждало его.

Я люблю тебя больше всего на свете.

Нет, он не мог повторить этих слов с такой же легкостью и искренностью, с которой она только что произнесла их. Пожалуй, сказать их ей он не сможет никогда. Но он любил ее, а вместе с любовью хранил и верность.


– Идем, приятель. – Джонно растолкал его и поднял на ноги. – Тебе пора баиньки.

– Сюда летит Бев, Джонно.

Выразительно приподняв бровь, Джонно оглянулся на клубок тел.

– Судя по всему, все остальные уже прилетели, – выдал он.

– Она встретит нас в Нью-Йорке, ха-ха! – Брайан закинул вялую, как шланг, руку на шею Джонно. – Мы едем в Нью-Йорк, Джонно. В новый гребаный Йорк! Потому что мы – лучшие!

– Это же здорово, нет? – Джонно с кряхтением свалил Брайана на постель. – Проспись, Бри. Завтра нам предстоит та же самая чертова карусель.

– Надо разбудить Пита, – пробормотал Брайан, когда Джонно принялся стаскивать с него туфли. – Паспорт для Эммы. Билеты. Я должен поступить с ней со всей заботой.

– Поступишь, не волнуйся. – Слегка покачиваясь из стороны в сторону – сказывалось благотворное действие виски «Джим Бим», – Джонно с трудом сосредоточился на циферблате своих недавно приобретенных швейцарских часов. Что-то ему подсказывало, что Пит будет не очень рад, если разбудить его в такой час, но приказ есть приказ. Нетвердой походкой он отправился выполнять поручение.

Глава 4

В своем первом перелете через Атлантику Эмма путешествовала первым классом. При этом ее отчаянно тошнило. Хотя Бев временами и тормошила ее, девочка не могла ни любоваться чудесными облаками, ни рассматривать цветные картинки в книжках, которыми Бев набила ее сумочку. Даже будучи уже пустым, желудок Эммы никак не желал успокаиваться. Мимо ее сознания прошли и прикосновения ладони Бев ко лбу, и успокаивающий голос стюардессы.

Не имело никакого значения, что на ней «ой какая новенькая красненькая юбочка и яркая блузочка в цветочек». Не имело значения, что ее обещали поднять «на са-амый ве-ерх Эмпайр-стейт-билдинг». Ее уже не радовало даже то, что скоро она увидит «дэ-эдди». Тошнота не отступала.

К тому времени как самолет зашел на посадку в аэропорту имени Джона Фитцджеральда Кеннеди, она ослабела настолько, что едва могла стоять на ногах. Измотанная и расстроенная, Бев на руках понесла девочку к выходу.

Пройдя таможню, она едва не расплакалась, завидев среди встречающих Пита.

Одетый в безукоризненный костюм Savil Row,[1] он окинул долгим взглядом малышку с бледным, одутловатым лицом и женщину, явно находящуюся на грани нервного срыва.

– Тяжелый перелет? – озабоченно спросил Пит.

Вместо того чтобы разрыдаться, Бев вдруг нервно хохотнула.

– О нет, он был чудесен от начала до конца. А где Брайан?

– Он хотел приехать, но мне пришлось наложить вето. – Пит подхватил ручную кладь Бев и взял ее под руку. – Парни не могут даже окно открыть, чтобы вдохнуть свежего воздуха, не вызвав массовую истерию.

– И тебе это нравится, – сделала она вывод, коротко взглянув на него.

Он ухмыльнулся, направляя ее к выходу из терминала.

– Даже я, несмотря на свой врожденный оптимизм, такого не ожидал. Брайан будет очень богатым человеком, Бев. Мы все до неприличия разбогатеем.

– Деньги никогда не стояли для Бри на первом месте.

– Да, но я не вижу, чтобы он отбивался от них, когда они льются на него дождем. Идем, нас ждет машина.

– А наши чемоданы? – Она постаралась умостить Эмму поудобнее на своих руках, но девочка лишь слабо застонала в ответ.

– Их доставят в отель. – Пит освободил одну руку и ладонью стал подталкивать ее в спину поскорее к выходу из терминала. – В журналах для фанатов полно и твоих фотографий, – пояснил он.

Их ждал белый лимузин «мерседес», огромный, как пароход. Увидев на лице Бев растерянность, Пит только хмыкнул:

– Раз уж ты вышла за короля, дорогуша, то и путешествовать будешь со всеми удобствами.

Ничего не ответив, Бев откинулась на спинку сиденья и закурила, надеясь, что ощущение пустоты и обреченности вызвано лишь долгим, изматывающим перелетом. Эмма, сидевшая между нею и Питом, свернулась клубочком и благополучно проспала свою первую поездку на лимузине.


Пит не стал задерживаться в фойе «Уолдорфа», а повлек их к лифту, по дороге так и не решив для себя, то ли вздыхать с облегчением, то ли поддаться чувству разочарования. Толпа встречающих в аэропорту или на улице перед отелем причинила бы им, конечно, массу неудобств, зато хорошо смотрелась бы в газетах. А статьи в прессе обеспечивали продажу пластинок.

– Я снял для вас номер с двумя спальнями.

Лишние расходы жгли его бережливую душу, но он нашел им оправдание: теперь, когда Бев рядом, Брайан должен стать более управляемым и конструктивным. Да и репортерам вовсе не помешает узнать, что семья Брайана путешествует вместе с ним. Не удалось сделать рекламу Брайану как сексуальному отшельнику – удастся имидж любящего мужа и отца. Лишь бы было что продвигать.

– Мы все живем на одном этаже, – продолжал он. – Меры безопасности здесь очень строгие. В Вашингтоне две девочки-подростка умудрились пробраться в номер Стиви, спрятавшись в тележке уборщицы.

– Очень смешно.

Пит лишь пожал плечами, вспоминая, что Стиви был достаточно пьян, чтобы одобрительно отнестись к тому, что предложили ему девчонки. Гитарист подсчитал, что две шестнадцатилетние девицы в сумме равны одной тридцатидвухлетней даме. То есть особе уже слишком взрослой для него.

– Сегодня у парней запланировано несколько интервью, а завтра они участвуют в шоу Салливана,[2] – выложил расклад на день Пит.

– Брайан не сказал мне, куда мы поедем дальше.

– Сначала в Филадельфию, потом в Детройт, Чикаго, Сент-Луис…

– Понятно.

Бев издала долгий вздох облегчения, когда двери лифта разъехались в стороны. Какая теперь разница, куда они поедут? Она здесь, это главное. Не имело ровным счетом никакого значения, что она валится с ног от усталости, что у нее отнимаются руки от тяжелой спящей Эммы, – она здесь и уже буквально кожей ощущает исходящую от Брайана энергию.

– Еще одно, – обронил Пит, доставая из кармана ключ. – У вас есть пара часов до начала интервью.

Она взяла ключ, в душе радуясь тому, что он проявил достаточно такта, не став посягать на те два часа, что выделил им с Брайаном.

– Спасибо, Пит. Я позабочусь о том, чтобы он был готов.

Не успела Бев открыть дверь, как из соседней комнаты выбежал Брайан, подхватил ее с Эммой на руки и закружил их по комнате.

– Слава богу! – шептал он упоенно, покрывая лицо Бев поцелуями. Затем наступила очередь сонной и вялой Эммы.

– А что это с нами случилось? – обеспокоился Брайан.

– Уже ничего. – Свободной рукой Бев пригладила волосы. – Просто в самолете ее ужасно тошнило и она почти не спала. Думаю, все будет в порядке, как только немножко отдохнет.

– Отлично! – Он отнес Эмму в другую спальню. – Ложись, детка.

Она шевельнулась лишь раз, уже когда он укрывал ее.

– Пап?

– Да? – Он до сих пор не мог привыкнуть, что кто-то называет его папой. – Тебе нужно немножко поспать, радость моя. Все хорошо. – Он поцеловал ее в лобик.

Успокоенная звуком его голоса, она поверила ему и моментально заснула вновь.

Машинально оставив дверь открытой, он остановился на пороге, глядя на Бев, бледную от усталости, под глазами тени. От этого сами глаза стали еще выразительнее – глубже и темнее. В душе у него вдруг разгорелось пламя такой жаркой и требовательной любви, какой он еще никогда не испытывал. Не проронив ни слова, он подошел к ней, подхватил на руки и понес на кровать.

Сейчас у него не нашлось нужных слов, хотя он никогда не лез за ними в карман. Он всегда был готов перейти от прозы к поэзии, от поэзии – к песням. Немного позже они переполнят его, захлестнут с головой, их будет бесконечно много, и все они будут обязаны своим рождением этому самому драгоценному часу, что он проведет с ней. В этот час она принадлежала ему одному.

Радиоприемник на столике у кровати был включен, как и телевизор в изножье. Их голосами он изгонял одиночество из своих комнат. Теперь же стоило ему лишь прикоснуться к ней, как она стала для него той музыкой, в которой он так отчаянно нуждался.

И потому он не спешил и наслаждался каждым мгновением. Он раздевал ее медленно, пожирая глазами и впитывая. За окном шумел большой город – немного погодя он вспомнит о нем в басах и высоких частотах. Негромкие стоны наслаждения, которые она издавала, уходили в низкие контрапункты. Он слышал даже музыкальный шепот своих рук, скользящих по ее телу.

В окно вливался яркий солнечный свет, и большая мягкая кровать приняла их в свои объятия.

Ее тело уже начало меняться, медленно и исподволь, под влиянием растущей в ней жизни. Он накрыл ладонью ее округлившийся животик, изумленный, очарованный, смиренный, и с благоговением прикоснулся губами к ее плоти.

Глупость несусветная, думал Брайан, но он ощущал себя солдатом, вернувшимся с войны, покрытым шрамами и увешанным наградами. Хотя, пожалуй, никакая это и не глупость: он не мог взять ее с собой на арену, на которой сражался и побеждал, ей всегда придется ждать его, о чем сейчас красноречиво говорили ее глаза, руки, обвившиеся вокруг него… Это обещание и терпение ожили в ее губах, когда они приоткрылись для него.

Ее страсть всегда была надежнее и постояннее, чем чувство Брайана, менее эгоистичной, уравновешивающей его нетерпеливые и куда более опасные порывы. С нею он начинал чувствовать себя мужчиной, а не символом в мире, который столь отчаянно нуждался в подобных символах.

Скользнув в нее, он наконец заговорил, шепча ее имя на долгом и текучем выдохе благодарности и надежды.

Немного погодя, когда она лежала в полудреме, укрывшись смятыми простынями, Брайан в одних трусах сидел в изножье кровати. Она до отказа насытилась сексом, а вот он по-прежнему был возбужден. Все, чего он когда-либо желал и о чем мечтал, лежало у его ног, стоило только протянуть руку.

– Пит снял фильм о концерте в Атланте. Господи, это было нечто, Бев! Визжали не только фанатки, хотя этого добра тоже было вдоволь. Иногда из-за шума я даже не слышал собственного голоса. Не знаю, это, наверное, было похоже на то, как если бы я стоял на взлетной полосе в аэропорту, а вокруг взлетали бы самолеты. Но вместе с теми, кто кричал, были и люди, которые просто слушали музыку. Иногда, сквозь огни рампы и табачный дым, я вдруг натыкался взглядом на лицо такого человека, и можно было петь только ради него одного. А потом Стиви запускал импровизацию, как в «Легенде», и они снова начинали сходить с ума. Это похоже, ну, не знаю, на роскошный секс.

– Извини, что я не аплодировала.

Смеясь, он потянул ее за лодыжку.

– Я так рад, что ты здесь. Нынешнее лето – особенное для нас. Это ощущается в воздухе, в людской суете. И мы являемся его частью. Мы уже не вернемся обратно, Бев.

Она насторожилась, не сводя с него глаз.

– В Лондон?

– Нет, что ты, я не о том. – То, что она восприняла его слова буквально, едва не заставило его потерять терпение и даже позабавило. – К тому, как все было раньше. Когда мы умоляли разрешить нам сыграть в каком-нибудь занюханном баре, радуясь тому, что в качестве платы получали пиво и чипсы. Господи, Бев, мы – в Нью-Йорке, и послезавтра нас услышат миллионы людей. И это будет очень важно. Мы обретем смысл и значение. Это – все, чего я когда-либо хотел.

Она села и взяла его руки в свои.

– Ты никогда не был пустым местом, Бри.

– Нет. Я был всего лишь очередным патлатым певцом. Но я перестал быть им, Бев. И больше им не стану. Люди слушают меня. Деньги дадут нам возможность немного поэкспериментировать – создать нечто большее, чем просто рок для мальчиков и девочек. Идет война, Бев, поднялось и взбунтовалось целое поколение. И мы можем стать его голосом.

Она не разделяла его огромных и размашистых мечтаний, но ведь его в ней с самого начала привлекал именно идеализм.

– Только не оставляй меня больше.

– Ни за что. – Он говорил совершенно искренне. – Я намерен дать тебе все самое лучшее, Бев. Тебе и ребенку. Клянусь!

Он взглянул на часы.

– Мне пора одеваться. – Брайан расцеловал обе ее руки, после чего откинул назад взлохмаченные волосы. – Пит действительно в полном восторге оттого, что интервью с нами появится в номере этого нового журнала, который выйдет только в ноябре, кстати. «Роллинг Стоун», кажется. – Он бросил ей футболку с ярким абстрактным рисунком. – Идем.

– Я думала, что останусь здесь.

– Бев… – Они уже много раз говорили на эту тему. – Ты – моя жена. Люди хотят знать о тебе, о нас. – Он постарался подавить раздражение, когда она осталась сидеть, комкая футболку в руках. – Если мы дадим им хоть немного, они уже будут не так оголтело преследовать нас ради всего остального. – Сейчас он и сам верил в свои слова. – Это особенно важно в связи с Эммой. Я хочу, чтобы все увидели: мы стали настоящей семьей.

– Семья – сугубо частное дело.

– Может быть. Но в газетах уже полно рассказов об Эмме.

Он видел эти статьи, их было много, и во всех Эмму называли «дитя любви». «Могло быть и хуже», – думал он: Эмма появилась на свет в результате чего угодно, только не любви. А вот второй его ребенок, сказал он, вновь бережно накрывая ладонью живот Бев, как раз и стал плодом их любви.

– Так что мне нужна твоя помощь, – резюмировал Брайан.

Презирая себя за проявленную слабость, она слезла с кровати и принялась одеваться.

Через двадцать минут Бев уже ответила на стук в дверь.

Джонно.


– Так я и знал, что ты не сможешь долго обходиться без меня. – Он одарил ее летящей улыбкой, подхватил на руки и поцеловал. Она рассмеялась в ответ, и тут как раз в прихожую вышел Брайан.

– Ага, он нас застукал! – воскликнул Джонно. – Что ж, остается только признать свою вину.

– Где ты взял эту дурацкую шляпу? – только и сказал Брайан.

Опустив Бев на пол, Джонно поправил мягкую белую фетровую шляпу с широкими полями.

– Нравится? Это импровизация, знаешь такое слово?

– Ты похож в ней на сутенера, – заметил Брайан, направляясь к бару.

– Ну вот, дождался. Я так и знал, что сделал правильный выбор. Это едва не стоило мне жизни, но я сумел удрать отсюда и прошвырнуться по Пятой авеню, а там сделать несколько покупок. Я, пожалуй, возьму себе стаканчик, дорогой. – Он кивнул на виски, которое разливал Брайан.

– Ты выходил на улицу? – Брайан замер на мгновение, держа в одной руке бутылку, а в другой – стакан.

– Солнцезащитные очки, цветастая туника… – Джонно наморщил нос. – И бусы братской любви. Этот маскарад оказался ничем не хуже любого другого и сработал просто отлично, пока я не попытался вернуться. Пришлось расстаться с бусами. – Он забрал у Брайана стакан, который тот по-прежнему держал в руке, и с удовлетворенным вздохом повалился на кушетку. – Этот город подходит мне как нельзя лучше, Брайан, мой мальчик. Я и есть Нью-Йорк!

– Пит открутит тебе башку, если узнает, что ты выходил один.

– В задницу Пита! – жизнерадостно отозвался Джонно. – Хотя он не совсем в моем вкусе. – Ухмыльнувшись, он одним глотком прикончил виски. – Ну, и где же маленькое отродье?

– Она спит. – Бев потянулась за сигаретой.

В дверь снова постучали, но теперь открывать пошел Брайан. В комнату с важным видом вплыл Стиви и, рассеянно кивнув Бев, направился прямиком к бару. За ним проследовал Пи-Эм, выглядевший немного бледным, и моментально плюхнулся в кресло.

– Пит распорядился, чтобы интервью мы давали здесь, – сказал он. – Репортера он приведет с собой. Где ты раздобыл такую шляпу, Джонно?

– О, это долгая и печальная история, сынок. – Оглянувшись, в приоткрытой двери спальни он заметил Эмму. – Кажется, у нас гости. Привет, синеглазка!

Она захихикала, но не двинулась с места, не сводя глаз с Брайана.

Он подошел к ней и, подхватив на руки, ласково шлепнул по попке.

– Эмма, ну как, тебе понравилось странствовать над морями и океанами? – поинтересовался Брайан.

А она-то думала, ей приснилось, как он укладывал ее в постель и поцеловал перед сном. Так, оказывается, это был не сон: папа здесь, он улыбается ей, и от звука его голоса желудок у нее унялся, как по волшебству.

– Я хочу есть, – сказала она и широко улыбнулась ему.

– Почему-то я ничуть не удивлен. – Он поцеловал ее в ямочку в уголке губ. – Как насчет шоколадного торта?

– Суп, – вмешалась Бев.

– Торт и суп, – поправил он. – И капельку сладкого чая.

Он опустил дочь на пол, чтобы подойти к телефону и позвонить в обслуживание номеров.

– Иди сюда, Эмма. У меня для тебя кое-что есть. – Джонно похлопал по подушке рядом с собой.

Она заколебалась: мама часто говорила так, и у нее этим «кое-что» неизменно оказывалась оплеуха. Но Джонно улыбался ей совершенно искренне. И, когда она уселась рядом с ним, он достал из кармана небольшое прозрачное пластмассовое яйцо. Внутри лежало игрушечное колечко с ярким красным камешком.

Эмма ахнула от неожиданности, когда он вложил эту драгоценность ей в руки. Потеряв дар речи от изумления, она принялась крутить яйцо и так и эдак, глядя, как кольцо скользит из стороны в сторону.

«Надо же, а ведь сущая безделица», – подумал Джонно. Автомат принимал американские четвертаки, а у него как раз осталась мелочь после стремительной пробежки по магазинам…

Растроганный куда сильнее, чем ему хотелось показать остальным, он открыл для Эммы яйцо и надел колечко ей на палец.

– Ну вот. Теперь мы помолвлены, – лучезарно улыбнулся Джонно.

Эмма улыбнулась, глядя на кольцо, а потом подняла сияющие глазенки на него:

– Можно посидеть у тебя на коленках?

– Конечно! – Он наклонился и прошептал ей на ухо: – Но если ты намочишь трусики, то помолвка считается разорванной.

Она засмеялась, устроилась у него на коленях и принялась играть со своим колечком.

– Сначала моя жена, а теперь и моя дочь, – заметил Брайан.

– Ты мог бы начать волноваться, если бы у тебя был сын. – Стиви выпалил эту фразу с такой же легкостью, с какой опрокинул в себя стаканчик. И тут же пожалел о ней. – Извини, – пробормотал он, когда в комнате воцарилось молчание, – это похмелье, оно всегда приводит меня в гнусное расположение духа.

Но тут раздался стук в дверь, и Джонно лениво пожал плечами:

– Ну, надевай свою знаменитую улыбку, сынок. Шоу начинается.

Джонно был зол, но умело скрывал это, когда молодой бородатый репортер уселся рядом с ним.

«Они понятия не имеют, что это такое», – горячился он внутри себя. Ни один из них, за исключением Брайана, который ходил с ним в школу и был его другом. Его обзывали по-всякому – педиком, киской, голубым. Слова ранили его куда сильнее, чем избиения, которым он иногда подвергался. Джонно знал, что лицо его куда чаще превращалось бы в кровавую кашу, если бы не кулаки Брайана и его верность их дружбе.

Их потянуло друг к другу, двух десятилетних мальчишек, чьи отцы были запойными пьяницами. На востоке Лондона нищета не считалась чем-то исключительным, там всегда в избытке было хулиганов и бандитов, готовых сломать руку ради нескольких жалких пенни. Из этого для них с Брайаном был один выход – музыка.

Элвис, Чак Берри, «Мадди Уотерс». Все деньги, что им удавалось заработать или украсть, они спускали на эти драгоценные сорокапятки. В двенадцать лет они сочинили свою первую песню – довольно-таки убогую, как припомнил сейчас Джонно: детские стишки в три аккорда. Этот незамысловатый ритм они лихо отбивали на своей раздолбанной гитаре, которую выменяли на пинту джина, принадлежавшего отцу Брайана, за что Брайану досталась жестокая трепка. Но они впервые сочинили свою музыку, какой бы она ни была!

Джонно стукнуло почти шестнадцать, когда он отдал себе отчет, к какому полу его тянет. Он страдал, плакал, с исступлением совокуплялся с любой попавшейся под руку девчонкой, чтобы повернуть судьбу вспять. Но все было напрасно – пот, слезы и секс не изменили его.

В конце концов именно Брайан помог ему принять себя таким, какой он есть. Однажды вечером они выпивали в подвале дома Брайана. На сей раз Джонно стащил виски у своего папаши. Под зловоние мусора и огонь свечи они передавали друг другу бутылку. В видавшем виды портативном проигрывателе надрывался Рой Орбисон, выводя свою «Только одиночество». Признание Джонно сопровождалось пьяными слезами и дикими угрозами покончить с собой.

– Я – никто, и останусь никем. Живу, как недорезанная свинья. – Он приложился к бутылке с виски. – Мой старик провонял всю комнату, а мать скулит и жалуется, но ничего не делает, чтобы изменить хоть что-либо. Сестра – на панели, а малого уже дважды арестовывали в этом месяце.

– Мы сами должны выбраться отсюда, – с пьяной философичностью заявил Брайан. Прикрыв глаза, он слушал Орбисона. Брайан хотел научиться петь, как Рой, с такой же потусторонней меланхолией. – Мы сами должны изменить свою судьбу, Джонно. И мы сделаем это!

– Изменить. Я ничего не смогу изменить. Разве что убью себя. Может, так и сделаю. Может, так будет лучше, и все на этом кончится.

– Что ты несешь, черт тебя подери! – Брайан порылся в смятой пачке «Пэлл Мэлл» и выудил одну сигарету.

– Я голубой. – Джонно уронил голову на скрещенные руки и заплакал.

– Голубой? – Брайан помедлил, не донеся зажженную спичку до сигареты. – Да ладно тебе, Джонно. Не гони.

– Говорю тебе, я – голубой. – Повысив голос, он поднял залитое слезами и полное отчаяния лицо на Брайана. – Мне нравятся мальчики. Я гребаный вшивый педик.

Хотя тот был потрясен, но спиртное сделало его восприимчивым и смягчило шок.

– Уверен?

– Да разве я бы заикнулся об этом, если бы не был уверен? С Алисой Риджуэй у меня получилось только потому, что я думал о ее брате.

«Вот же гадство», – чертыхнулся Брайан, но удержал своим мысли при себе. Они дружили вот уже больше шести лет, стояли друг за друга горой, врали и изворачивались как могли, чтобы помочь друг другу, делились самыми сокровенными мечтами и секретами.

Брайан зажег новую спичку, прикурил и задумался.

– Знаешь, что я тебе скажу. Если уж ты такой, то ничего тут не поделаешь. И резать себе вены не из-за чего.

– Ты-то не голубой, – с неопределенной интонацией откликнулся Джонно.

– Нет.

Он отчаянно надеялся, что нет, и поклялся доказать это себе в течение следующих недель на любой девчонке, которую сумеет уговорить раздвинуть ноги. Нет, никакой он не голубой, сказал он себе. Сексуальная акробатика, которую он испытал с Джейн Палмер, была отличным свидетельством его предпочтений. От одной только мысли о ней у него началось шевеление в паху, и он уселся поудобнее. Сейчас не самое лучшее время, чтобы возбуждаться. Надо было поразмыслить над проблемой Джонно.

– Многие люди – голубые, – начал Брайан. – Писатели, художники и все прочие. Мы с тобой – музыканты, так что отнесись к этому как к проявлению твоей творческой личности.

– Дерьмо собачье! – пробормотал Джонно, но носом хлюпать перестал.

– Может быть, – не стал отрицать Брайан, – но это лучше, чем перерезать себе вены. Иначе мне придется искать себе нового партнера.

Криво улыбнувшись, Джонно вновь потянулся за бутылкой.

– Значит, мы остаемся партнерами? – с надеждой в голосе несмело спросил он.

– Конечно. – Брайан протянул ему сигарету. – До тех пор, пока я не начну возбуждать и заводить тебя.

Больше они к этой теме не возвращались.

Когда Джонно заводил себе очередного любовника, то старался делать это с соблюдением приличий и ни с кем не заговаривал об этом. В группе его сексуальные предпочтения были известны, но ради сохранения тайны личной жизни и по настоянию Пита Джонно строил из себя гетеросексуального жеребца. Что изрядно забавляло его.

Были, конечно, во всем этом и свои минусы, но он не хотел думать о них, пока те не вставали перед ним ясно и зримо. Вот как сейчас, когда, качая на коленях «голубоглазку», он невольно признался себе, что у него никогда не будет своих детей.

Посмотрев, как Брайан обнимает Бев, он ощутил безысходность. Глубокую и всеохватывающую. Единственный мужчина, которого он по-настоящему любит, никогда не ответит ему взаимностью.

Глава 5

Нью-Йорк потряс и ошеломил Эмму. После позднего завтрака, когда Брайан побаловал ее клубничным джемом с пирожными, она была отдана на попечение Бев. Впрочем, теперь это ее ничуть не беспокоило. А вечером по телевизору будут показывать папу, и он пообещал ей, что отведет ее туда, где делают эти самые телевизионные передачи.

Тем временем они с Бев раскатывали по городу в большом белом автомобиле. Эмму смешили светлый парик и большие солнцезащитные очки, которые носила Бев. Поначалу та оставалась серьезной и даже напряженной, но мало-помалу восторженное расположение духа Эммы передалось и ей. Эмме нравилось смотреть, как спешат по тротуарам прохожие, толкаясь и обгоняя друг друга, как под рев клаксонов они толпой пересекают перекрестки. Здесь были женщины в коротких юбках и на высоких каблуках, прически «паж» которых оставались при этом неподвижными, словно вырубленными из камня. Были и те, кто предпочитал джинсы и сандалии, и роскошные гривы водопадом ниспадали им на спину. На углах стояли торговцы, продающие хот-доги, прохладительные напитки и мороженое, которое наперебой расхватывали пешеходы, ведь за стенками прохладного кокона лимузина было жуткое пекло. В окружающей атмосфере царило нервное возбуждение, которого Эмма не понимала, но оно нравилось ей.

Невозмутимый водитель, облаченный в коричневую униформу и шляпу с жесткими полями, ловко подрулил к бордюру. Музыку он жаловал не особенно, разве что это были сам Фрэнк Синатра или Розмари Клуни, но не сомневался, что двое его дочерей-подростков обезумеют от радости, когда по окончании своего двухдневного ангажемента он принесет им домой автографы.

– Приехали, мадам.

– Уже? – Бев растерянно выглянула в окно.

– Эмпайр-стейт-билдинг, – пояснил он, жестом показывая на дверцу. – Желаете, чтобы я забрал вас отсюда через час?

– Через час, да. – Бев крепко взяла Эмму за руку, когда водитель распахнул перед ними дверцу. – Идем, Эмма. Не одним же «Разрушителям» подниматься на вершины.

Их встретила длинная извивающаяся очередь, в которой наперебой хныкали младенцы и плакали дети постарше. Они встали в самом ее конце, а двое телохранителей незаметно пристроились позади и вскоре растворились в ней. Еще через несколько секунд к ним присоединилась группа французских студентов с сумками для покупок из универмага «Мэйси», обменивающихся пулеметными фразами на своем быстром певучем языке. Среди ароматов духов, пота и мокрых пеленок Эмма чутко уловила запах травки. Но, похоже, больше никого, кроме нее, это ничуть не волновало.

Наконец они ступили на эскалатор. А через несколько долгих и душных минут сошли с него и вновь принялись ждать. Впрочем, она ничего не имела против. Пока Бев крепко держала ее за руку, Эмма могла, вытянув шею, разглядывать в свое удовольствие людей вокруг. Ее окружали лысины, широкополые шляпы, клочковатые и неопрятные бороды. Когда шея устала, она переключилась на обувь. Веревочные сандалии, блестящие кончики кожаных ремешков, снежно-белые кроссовки и черные туфли-лодочки. Одни переступали с ноги на ногу, другие притопывали, третьи раскачивались из стороны в сторону – словом, никто не стоял на месте.

Когда же и это занятие Эмме наскучило, она стала вслушиваться в голоса. Рядом спорила о чем-то группа девочек. Как подростки они незамедлительно вызвали у Эммы чувство зависти.

– Стиви Ниммонс – самый симпатичный, – настаивала одна из девочек. – У него такие огромные карие глаза и обалденные усики.

– Нифига! Брайан Макэвой, – поправила ее другая. – Он клевый красавчик. – В подтверждение своих слов она достала из своей полосатой полотняной сумочки фотографию, вырезанную из журнала для любителей музыки. Последовал дружный вздох, когда девочки обступили ее. – Я умираю, когда смотрю на эту фотку!

Девочки завизжали от восторга, на них тут же прикрикнули, и тогда они стали хихикать, зажимая рты ладошками.

Озадаченная и приятно удивленная одновременно, Эмма подняла голову и взглянула на Бев:

– Эти девочки говорят о папе.

– Ш-ш, тише! – приложила палец к губам Бев, улыбаясь. Она сама изумилась настолько, что решила рассказать об этом случае Брайану. Бев даже испугалась, пока не напомнила себе, что не просто так носит парик и солнцезащитные очки. – Я слышу, но мы должны держать в тайне, кто мы такие.

– Почему?

– Потом объясню, – ответила Бев, с облегчением отметив, что настала их очередь подниматься на лифте.

Глаза у Эммы испуганно расширились, когда у нее заложило уши, как будто они вновь летели на самолете. Она закусила губу, крепко зажмурилась и горько пожалела о том, что рядом нет папы.

За время подъема на лифте Эмма успела не раз пожалеть о том, что пришла сюда. Что не взяла с собой Чарли, с которым было бы куда спокойнее. А потом она стала молиться, так горячо, как только может трехлетний ребенок, чтобы ее не стошнило и она не исторгла бы свой замечательный завтрак на новенькие блестящие туфельки.

Но тут двери разъехались, и тошнотворное укачивание прекратилось. Все дружно засмеялись, загомонили и толпой повалили наружу. Бев потянула ее за собой, и девочка послушно двинулась следом, все еще борясь с подступившей тошнотой.

Впереди показался большой стеллаж-прилавок, на полках которого теснились яркие сувениры, и огромные панорамные окна, в которых отражалось небо и разбросанные повсюду здания, составлявшие Манхеттен. Ошеломленная, она застыла на месте, и вокруг них закружился людской водоворот. Тошнота сменилась безмерным удивлением.

– На это стоило посмотреть, не так ли, Эмма?

– Это и есть мир?

Бев, хотя и была поражена ничуть не меньше Эммы, весело рассмеялась:

– Нет, солнышко, это только маленькая его часть. Ну, пошли, давай выйдем наружу.

Ветер тугой волной ударил им в лицо, отчего юбка Эммы надулась пузырем, и она испуганно попятилась. Но это ощущение скорее вызывало неуемный восторг, нежели пугáло, когда Бев, смеясь, взяла ее на руки.

– Мы с тобой стоим на вершине мира, Эмма.

Пока они смотрели поверх высокой стены, Эмма почувствовала, как в животе у нее начали порхать маленькие бабочки. Внизу и впрямь простерся целый мир. В каньонах домов виднелись пересекающиеся ручейки улиц, крошечные автомобили и автобусы, казавшиеся отсюда игрушечными. С такой высоты все выглядело правильным и настоящим.

Бев опустила монетку в ящик и приникла к телескопу, но Эмма предпочитала смотреть на мир собственными глазами.

– А мы можем жить здесь?

Бев возилась с настройкой, пока не нацелила телескоп на статую Свободы.

– Здесь, в Нью-Йорке?

– Здесь. Наверху.

– Здесь никто не живет, Эмма.

– Почему?

– Потому что это – туристический аттракцион, – рассеянно отозвалась Бев. – И одно из сказочных чудес света, как мне представляется. А в сказке жить нельзя.

Но Эмма, глядя поверх высокой стены, подумала, что она бы смогла.

* * *

Телевизионная студия не произвела на нее особого впечатления. В реальности она вовсе не выглядела такой красивой и большой, как на экране. Да и люди здесь были самые обыкновенные. А вот камеры ей понравились. Они оказались огромными и неуклюжими, а люди, работавшие за ними, были, наверное, самыми важными здесь. Эмма подумала: а если посмотреть в одну из них, то будет ли это похоже на телескоп на вершине Эмпайр-стейт-билдинг?

Но, прежде чем она успела спросить об этом Бев, раздался громкий голос какого-то худощавого человечка. Он говорил с самым странным акцентом (американским), который она когда-либо слышала. Половину из того, что он сказал, она попросту не поняла, зато разобрала слово «разрушение». За этим последовал взрыв криков и неистовых воплей.

После того как первый испуг миновал, Эмма перестала прятаться за юбку Бев и выглянула наружу. И, хотя причину криков она не понимала, они перестали казаться ей пугающими. Девочка сообразила, что это были звуки восхищения молодежи, которые отражались от стен и рикошетировали от потолка. Они заставили ее улыбнуться, несмотря даже на то, что рука Бев слегка подрагивала в ее ладошке.

Ей понравилось, как двигался по сцене отец, подпрыгивая и привставая на цыпочки, в то время как его голос, чистый и сильный, сплетался сначала с голосом Джонно, а потом и Стиви. Волосы его отливали золотом в ярком свете прожекторов. Эмма была ребенком и потому легко распознала в этом волшебство.

В памяти ее и в сердце до конца жизни сохранится эта картинка, на которой четверо молодых людей стоят на сцене, купаясь в ярком свете, своем триумфе и музыке.

* * *

За три тысячи миль от них Джейн сидела в своей новой квартире. На столике рядом стояла пинта «Джилби» и унция «Коламбиан Голд».[3] Она зажгла свечи, несколько десятков свечей, чтобы они вместе с наркотиками привели ее в умиротворенное расположение духа. Из стереопроигрывателя доносился чистый тенор Брайана.

На деньги, полученные от него, она перебралась в Челси. Здесь обитала молодежь, музыканты, поэты, художники и те, кто последовал за ними. Джейн решила, что найдет себе в Челси нового Брайана. Идеалиста с прекрасным лицом и умными руками.

Теперь она могла завалиться в бар в любое время дня и ночи, послушать музыку и снять себе на вечер подходящего партнера.

У нее появилась шестикомнатная квартира с полированной новой мебелью в каждой комнате. Шкафы ломились от одежды из модных бутиков. На пальце красовалось кольцо с огромным бриллиантом, купленное неделей ранее, когда на нее навалилась хандра. И оно ей уже прискучило.

Она-то думала, что сто тысяч фунтов – сумасшедшие деньги… Джейн провела рукой по шелковому халату, который был сейчас на ней, довольная – нет, чрезвычайно довольная – гладкой тканью и тем, что скрывалось под ней… Но она очень быстро обнаружила, что крупные суммы тратятся так же легко, как и мелкие. У нее еще оставалось достаточно, чтобы продержаться какое-то время, но уже прошедшего времени ей хватило, чтобы понять: с Эммой она явно продешевила.

«Он бы заплатил в два раза больше», – думала она, баюкая в ладонях бокал с джином. Нет, даже больше чем в два раза, и не важно, что этот ублюдок Пит хмурился и ворчал себе под нос. Брайану нужна была Эмма. Он всегда питал слабость к детям, и ей это было прекрасно известно. «Однако, – с раздражением подумала Джейн, – у меня не хватило мозгов воспользоваться этим».

Жалкие двадцать пять штук в год. «Интересно, как прикажете на них жить?» – спросила она себя.

После джина в голове у нее уже слегка зашумело, и она неуверенными движениями скрутила себе косячок.

Время от времени у Джейн появлялись любовники – не столько, впрочем, ради денег, сколько ради того, чтобы скрасить одиночество. Она даже представить себе не могла, что будет скучать по Эмме. Но, по мере того как шли недели, материнство обретало в ее глазах новое, эмоциональное значение. Она родила. Она меняла мокрые пеленки. Она тратила свои заработанные тяжким трудом деньги на еду и одежду. А теперь маленькое отродье, скорее всего, уже и забыло о ее существовании.

Она наймет адвоката. Лучшего, какого только можно нанять на деньги Брайана. Это будет справедливо. Во всей стране не найдется суда, который не согласится с тем, что ребенок должен жить с матерью. Она вернет Эмму. Или, еще лучше, получит за нее вдвое больше денег.

Как только она устроит им небольшое кровопускание, Брайан со своей фифой-женушкой уже не забудут о ней. О ней не забудет никто, ни вонючая пресса, ни тупая публика, ни ее собственное маленькое отродье.

С этой мыслью Джейн достала заначку метедрина и приготовилась улететь далеко-далеко.

Глава 6

Эмма не могла больше ждать. За окном шел мерзкий дождь со снегом, но она по-прежнему прижималась носом к стеклу, стараясь разглядеть что-либо за сплошной пеленой мокрых снежинок.

Они должны скоро приехать, Джонно сам говорил. А она была уже достаточно умна, чтобы понимать: если начнет приставать к нему с вопросами, как скоро это случится, он лишь огрызнется в ответ. Но терпение было уже на исходе. Кончик носа у нее замерз окончательно, и она отошла от окна, начав пританцовывать, чтобы не стоять на месте. Папа и Бев должны вот-вот вернуться домой вместе с ее новым братиком. Дарреном. Ее братика звали Даррен. Она шепотом произнесла его имя, словно пробуя его на вкус. От одного этого звука она почему-то заулыбалась.

До сих пор в ее жизни не случалось ничего настолько большого и важного, как появление братика. Он будет принадлежать ей и нуждаться в том, чтобы она ухаживала за ним и заботилась о нем. Вот уже несколько недель она тренировалась на куклах, которых теперь у нее было великое множество.

Она уже знала, что маленьких деток надо очень осторожно поддерживать под головку, иначе она может отвалиться и сломаться. Иногда дети просыпаются посреди ночи и плачут, потому что хотят молочка. Ничего, она не будет протестовать, думала Эмма. Она потерла свою собственную плоскую грудь и подумала, а хватит ли у нее молочка для Даррена?

Ее не взяли в больницу, чтобы она могла хоть одним глазком взглянуть на него. Она так сильно обиделась на них, что впервые за все время, что жила в новом доме, Эмма спряталась в чулане. Она до сих пор злилась из-за этого, хотя и знала, что взрослые не обращают внимания на детей, когда те сердятся.

Устав стоять, она присела на диван у окна и принялась нянчить Чарли и ждать.

Попытавшись отвлечься, девочка стала думать о других вещах. О том, как ей жилось в Америке. Негромко напевая себе под нос, Эмма стала представлять себе все то, что видела раньше. Большую серебристую арку в Сент-Луисе. Озеро в Чикаго, которое показалось ей огромным, словно море. И Голливуд. Ей очень понравился большой белый знак. Вспомнив о нем, она попыталась воссоздать в памяти начертание всех тех букв.

Ее отец играл в большущем концертном зале прямо под ними. Его еще называли чашей. Это показалось ей странным, но слышать приветственные крики и восторженные вопли на открытом воздухе было забавно и приятно.

Свой день рождения, третий по счету, она отпраздновала в Голливуде. Все пришли отведать белого торта, увенчанного маленькими серебристыми шарами.

Почти каждый день они летали на самолете. И всегда ей становилось очень страшно, но она научилась справляться с тошнотой. С ними вместе путешествовало много людей. Ее отец называл их «роуди».[4] Это прозвище казалось ей глупым, ведь они часто летали по воздуху, а не ездили по дороге.

Больше всего ей понравились отели, с их обслуживанием номеров и новыми кроватями, которые менялись почти каждую ночь. Ей нравилось смотреть в окно по утрам на новые города и новых людей.

Зевнув, она откинулась на спинку дивана, не выпуская из рук плюшевую собачку.

Когда снова поедут в какой-нибудь отель, Даррен сможет составить им компанию. Все будут любить его, представляла она.

Глядя на сплошную пелену дождя со снегом за окном, она почувствовала, что ее клонит в сон. И тогда Эмма вспомнила о Рождестве. Оно стало первым, когда у нее появился свой чулок, свисающий с каминной полки, на котором было вышито ее имя. А под елкой, украшенной всей семьей, огромной грудой были свалены подарки. Игрушки, игры, куклы в нарядных платьях. После обеда они играли в лилу. Играть сели все, даже Стиви. Он пытался мухлевать, чтобы рассмешить ее, а потом катал ее на спине, визжащую от счастья, по всему дому.

А затем отец разделал большого рождественского гуся. После столь обильного угощения ее потянуло в сон, и она свернулась калачиком перед камином, слушая музыку.

Это был лучший день в ее жизни. Самый лучший. До сегодняшнего дня.


Ее разбудил шум двигателя подъезжающего автомобиля. Вновь прижавшись носом к стеклу, она выглянула наружу. А потом с криком спрыгнула с дивана.

– Джонно! Джонно! Они вернулись. – Эмма со всех ног помчалась по коридору, звонко топоча по деревянному полу, который был тщательно восстановлен и натерт воском.

– Постой! – Джонно бросил записывать слова песни, которая уже крутилась у него в голове, и перехватил ее на бегу. – Кто «они»?

– Мой папа, Бев и мой ребеночек.

– Твой ребеночек, говоришь? – Он потянул ее за нос и обернулся к Стиви, который что-то наигрывал на пианино. – Ну что, идем, поздороваемся с новым Макэвоем?

– Одну минуту.

– Уже иду. – Пи-Эм сунул в рот последний кусочек кекса к чаю и поднялся с пола. – Интересно, удалось им удрать из больницы незамеченными?

– Те меры предосторожности, которые предпринимает Пит, посрамили бы самого Джеймса Бонда. Два подставных лимузина, двадцать здоровенных охранников, а все заканчивается побегом в грузовичке для перевозки цветов. – Рассмеявшись, он зашагал по коридору, и Эмма засеменила следом. – Слава делает нас нищими, Эмма, запомни это, радость наша.

Но сейчас ей не было решительно никакого дела до славы, нищих и всего прочего. Она хотела только одного – увидеть своего братика. Не успела отвориться дверь, как она вырвала потную ладошку из руки Джонно и стремглав помчалась по коридору.

– Покажите мне его! – потребовала она.

Брайан наклонился к ней и откинул край одеяла со свертка, который держал в руках. И при первом же взгляде на братика Эмма испытала одно-единственное чувство – любовь. Всепоглощающую и безоговорочную. Это было куда больше того, что она ожидала.

Он не был похож на куклу. Даже когда спал, она различала легкий трепет его темных ресничек. Ротик его был маленьким и влажным, а кожа – тонкой и прозрачной. На голове у него красовалась голубая шапочка, но отец сказал ей, что волосы у него – такие же темные, как и у Бев. Крошечная ручка была сжата в кулачок, и Эмма осторожно коснулась ее кончиками пальцев, ощутив тепло и слабое биение жизни.

Любовь вырвалась из нее наружу, словно лучик света.

– Ну, что скажешь? – поинтересовался у нее Брайан.

– Да-аррен. – Она произнесла его имя едва слышно, наслаждаясь им. – Он самый красивый малыш на свете.

– Красавчик, как и все Макэвои, – пробормотал Джонно, на которого вдруг нахлынула неожиданная сентиментальность. – Отличная работа, Бев.

– Спасибо! – Она была очень рада, что справилась. Ни одна из прочитанных ею книг так и не подготовила ее к дикой, опустошающей боли деторождения. И теперь Бев гордилась тем, что привела сына в этот мир естественным способом, хотя в последние часы жизнь обоих висела на волоске. Сейчас ей ничего так не хотелось, как прийти в себя и начать быть матерью.

– Врач требует, чтобы на протяжении следующих нескольких дней Бев поменьше оставалась на ногах, – начал Брайан. – Может, поднимешься наверх и отдохнешь? – обратился он к жене.

– Меньше всего мне сейчас хочется укладываться в очередную постель.

– Тогда входи и присаживайся, а дядя Джонно сделает тебе чашечку замечательного чая.

– Прекрасно.

– Я поднимусь наверх и уложу малыша. – Брайан улыбнулся, когда Пи-Эм попятился, глядя на происходящее с разинутым ртом. – Он не кусается, старина. У него и зубов-то еще нет.

Пи-Эм ухмыльнулся и сунул руки в карманы.

– Просто не проси меня потрогать его прямо сейчас, только и всего. Мне надо привыкнуть, – пояснил он свое поведение.

– В таком случае можешь развлечь Бев. Ей досталось выше крыши. Сегодня после обеда должна прийти сиделка, и я не хочу, чтобы до ее прихода Бев пришлось напрягаться.

– Это запросто. – И Пи-Эм фланирующей походкой удалился в гостиную.

– Мы уложим ребеночка спать, – провозгласила Эмма и взялась за краешек одеяла. – Я могу показать тебе, как это делается.

Они стали подниматься по лестнице. Эмма показывала дорогу.

В детской комнате на окнах висели занавески с оборками, а на бледно-голубых стенах играла радуга. Плетеная кроватка для новорожденного была отделана снежно-белым ирландским кружевом с розовыми и голубыми завязками. В уголке, под охраной шестифутового плюшевого медведя, притаилась старомодная коляска. У окна застыло в ожидании антикварное кресло-качалка.

– Он скоро проснется?

– Не знаю. Мне начинает казаться, что новорожденные – существа крайне непредсказуемые. – Брайан присел рядом с нею на корточки. – Мы должны обращаться с ним очень бережно, Эмма. Сама видишь, какой он беспомощный.

– Я не позволю, чтобы с ним случилось что-либо плохое. Никогда! – Положив руку на плечо отца, она стала смотреть, как спит малыш.

* * *

Эмма вовсе не была уверена в том, что ей нравится мисс Уоллингсфорд. У молодой сиделки были красивые рыжие волосы и чудесные серые глаза, но она редко позволяла Эмме прикасаться к малышу Даррену. Бев проинтервьюировала несколько дюжин претенденток и остановилась на Алисе. Девушке исполнилось двадцать пять лет, она была из хорошей семьи, обладала приятными манерами и располагала прекрасными рекомендациями.

В первые месяцы после рождения Даррена Бев чувствовала себя настолько слабой, у нее случались столь резкие и неожиданные перепады настроения, что услуги Алисы оказались поистине неоценимыми. Кроме того, с ней как с женщиной можно было запросто поболтать о таких вещах, как прорезывание зубов, кормление грудью, диета. Бев вознамерилась вернуть себе прежнюю стройность фигуры с той же решительностью, с какой хотела стать и хорошей матерью. Брайан постоянно уединялся или с Джонно – записывать песни, или с Питом – договариваться насчет записи очередной пластинки. Ей пришлось в одиночку создавать тот дом и уют, о котором мечтала.

Разумеется, она внимательно слушала его, когда он рассуждал о войне в Азии или расовых беспорядках в Америке, но ее личный мирок вращался вокруг того, достаточно ли тепло светит солнце, чтобы Даррен отправился на прогулку. Она научилась печь хлеб и попробовала себя в вязании, пока Брайан писал песни и выступал против войны и расизма.

По мере того как тело ее обретало прежние формы, уходило и нервное напряжение. Для Бев наступило лучшее время в жизни. Сын лучился розовощеким здоровьем, а муж обращался с ней в постели как с принцессой.

Прижав Даррена к груди, с Эммой у ног, она тихонько покачивалась в кресле у окна детской. С утра шел дождь, но сейчас выглянуло яркое солнышко. Она решила, что после обеда отправится с малышом и Эммой на прогулку в парк.

– Мне надо уложить его, Эмма. – Бев поправила блузку, прикрывая грудь. – Он уже заснул.

– Можно мне подержать его, когда он проснется?

– Да, но только когда я буду рядом.

– Мисс Уоллингсфорд никогда не дает мне подержать его.

– Она всего лишь проявляет необходимую осторожность. – Бев поправила одеяло, которым был укрыт Даррен, и отступила на шаг. Вот, ему еще нет и пяти месяцев, подумала Бев, а она уже не может представить свою жизнь без него. – Давай сойдем вниз и попробуем испечь что-нибудь вкусненькое. Твой папа просто обожает шоколадные кексы.

Завидев их, в коридоре остановилась Алиса, она несла свежее постельное белье в детскую.

– Он немного поспит, – сказала ей Бев. – Животик у него полный.

– Да, мадам.

– Мы с Эммой будем на кухне.

Часом позже, когда они вынули противень с кексом из духовки и поставили его остывать, с шумом отворилась и захлопнулась входная дверь.

– Папа так рано сегодня вернулся домой? – Бев машинально поправила волосы и поспешила ему навстречу. – Бри, я не ждала тебя так… Что случилось?

Лицо его заливала смертельная бледность, глаза покраснели, а взгляд затуманился. Он тряхнул головой, словно наводя резкость, когда Бев протянула к нему руки.

– Они убили его.

– Что? – Она больно стиснула его руку. – Кто? Кого убили?

– Кеннеди. Роберта Кеннеди. Они убили его.

– О господи! Господи боже мой.

Она замерла, в ужасе глядя на него. Бев вспомнила, как был убит американский президент и весь мир погрузился в траур. А теперь наступила очередь его брата, полного жизни и оптимизма младшего брата.

– Мы репетировали запись альбома, – заговорил Брайан, откинувшись спиной на дверь. – Вошел Пит. Он услышал новость по радио. Никто из нас не поверил, пока мы не услышали собственными ушами. Проклятье, Бев, всего несколько месяцев назад был убит Кинг[5] – и вот тебе снова! Что творится с миром?

– Мистер Макэвой! – По лестнице медленно спускалась Алиса. Лицо девушки бледностью соперничало с ее фартуком. – Это правда? Вы уверены?

– Да. Этого не может быть, но это правда.

– Ох, бедная семья. – Алиса принялась мять в руках фартук. – Бедная мать.

– Он был хорошим человеком, – выдавил Брайан. – Он бы наверняка стал их следующим президентом. Уверен, он бы прекратил эту чертову войну.

Заметив слезы в глазах отца, Эмма пришла в смятение. Взрослые слишком увлеклись собственными переживаниями, чтобы обращать внимание еще и на нее. Она не знала никого по имени Кеннеди, но уже жалела о том, что он умер. Может, он был другом папы. А может, солдатом на той войне, о которой всегда говорил ее отец.

– Алиса, приготовьте чаю. Пожалуйста, – пробормотала Бев, уводя Брайана в гостиную.

– Что это за мир, в который мы привели своих детей? Когда они поймут все, Бев? Когда они поймут все до конца?

Эмма поднялась наверх, чтобы посидеть с Дарреном, предоставив взрослых их слезам и чаю.

Часом позже там они и обнаружили ее, в детской. Она пела одну из тех колыбельных, которые частенько напевала Бев, укладывая Даррена.

Бев мгновенно охватила паника, она уже рванулась было внутрь, когда Брайан схватил ее за руку:

– С ними все в порядке. Неужели не видно?

Глядя на детей, он почувствовал, как начала оттаивать его душа. Эмма раскачивалась в кресле, не доставая ногами до пола, на руках она бережно держала младенца.

Подняв голову, девочка счастливо улыбнулась им:

– Он плакал, но теперь с ним все в порядке. Он даже улыбнулся мне. – Наклонившись, она поцеловала малыша в щеку, и тот принялся довольно агукать. – Он любит меня, правда, Даррен?

– Да, он любит тебя. – Подойдя к креслу-качалке, Брайан опустился перед ним на колени и крепко обнял их обоих. – Слава богу, что вы у меня есть, – прошептал он, протягивая руку Бев. – Без вас я бы сошел с ума.

* * *

На протяжении нескольких следующих недель Брайан старался быть как можно ближе к семье. При любой возможности он оставался работать дома и даже подумывал о том, чтобы пристроить к особняку студию звукозаписи. Но ему не давала покоя война в Юго-Восточной Азии. Душу также надрывала и жестокая, бессмысленная бойня в его родной стране, Ирландии. Его песни занимали первые места в хит-парадах, но удовольствие, которое он получал от работы совсем еще недавно, поблекло. Музыка стала для Брайана средством выражения своих чувств и одновременно защитой от самых сильных из них. Лишь любовь к семье не давала ему сорваться. Он не сомневался, что именно эта любовь стала для него спасительным якорем, не позволявшим ему сойти с катушек.


Бев навела его на мысль взять Эмму с собой в студию. Они как раз собирались записать первые песни для своего третьего альбома, который Брайан считал еще важнее дебютного. На сей раз он намеревался доказать, что «Разрушение» – не случайный каприз или нежданная удача, не группа-однодневка, не жалкая пародия на таких титанов, как «Битлз» или «Роллинг стоунз». Он должен был доказать, прежде всего самому себе, что их волшебство и очарование, изрядно потускневшие за прошедший год, никуда не делись.

Брайан хотел создать нечто уникальное – музыку, которая всегда будет выделять их среди всех прочих групп, и потому безжалостно отложил в сторону несколько рок-композиций, написанных ими с Джонно. Эти подождут. Несмотря на возражения Пита, остальные члены группы поддержали его в стремлении приправить тексты политическими заявлениями, сыграть бунтарский рок и аранжировать ирландские народные песни. Электрические гитары и свистульки.

Входя в студию, Эмма даже не подозревала о том, что на ее глазах будет твориться история. Она полагала, что всего лишь проводит день в обществе своего папы и его приятелей. Все происходящее казалось ей грандиозной игрой: оборудование, инструменты, стеклянная комната с высоким потолком. Она сидела в большом вращающемся кресле, потягивая кока-колу прямо из горлышка.

– Тебе не кажется, что малышке будет скучно? – осведомился Джонно, настраивая электрический орган. Теперь он носил два перстня сразу, с бриллиантом и внушительным розовым сапфиром.

– Если уж мы не сумеем развлечь одну маленькую девочку, тогда нам пора собирать вещи и готовиться на выход. – Брайан поправил ремень гитары. – Мне станет спокойнее, если она какое-то время будет в поле моего зрения, Джейн опять поднимает шум.

– Сука, – беззлобно заметил Джонно, после чего потянулся за стаканом колы, щедро разбавленной ромом.

– Она и на этот раз ничего не добьется, хотя нервы опять потреплет. – Метнув быстрый взгляд на Эмму, Брайан отметил, что девочка оживленно болтает о чем-то с Чарли. – Она пытается доказать, что ее вынудили подписать бумаги. Пит занимается этим вопросом.

– Ей просто нужны деньги.

Мрачно улыбнувшись, Брайан кивнул.

– Но от Пита она их не получит. И от меня тоже. Ладно, давай проверим звук.

– Привет, Эмма, дорогуша. – Приостановившись рядом с нею, Стиви шутливо ткнул ее пальцем в живот. – Ты пришла на пробы? Хочешь стать участницей группы?

– Нет, я только посмотрю на вас. – Она, словно зачарованная, уставилась на золотое кольцо, покачивавшееся у него в ухе.

– Отлично. Перед аудиторией мы всегда играем лучше. А скажи-ка мне кое-что, Эмма. – Он наклонился к самому ее уху и зашептал: – Только правду и ничего, кроме правды: кто здесь лучший?

Эта игра уже стала для них привычной. Прекрасно зная правила, Эмма подняла взгляд, опустила его, посмотрела налево, потом направо. И наконец, втянув голову в плечи, громко воскликнула:

– Папа!

Наградой ей стало наигранно-недовольное фырканье и ласковая щекотка по ребрам. Изо всех сил сдерживаясь, чтобы не обмочить трусики, она заерзала, отодвигаясь в кресле.

– В этой стране промывать детям мозги запрещено законом, – вздохнул Стиви, присоединяясь к Брайану.

– Просто у малышки есть вкус.

– Тогда с этим вообще ничего не поделаешь. – Он достал из футляра свою гитару и бережно пробежался пальцами по грифу. – Что у нас идет первым?

– Играем минусовку для «Крика души».

– Понятно. Лучшее приберегли для затравки. – Кивнув в знак согласия, Стиви взял несколько пробных аккордов. – Поехали, парни.

Изо всей четверки Стиви был единственным, кто вырос в состоятельной семье и настоящем доме с садом и двумя слугами. Он привык к роскоши, ожидал ее, как нечто само собой разумеющееся, и быстро терял к ней интерес. Он влюбился в гитару с первого взгляда, заставив родителей горько пожалеть о том дне, когда они подарили ее сыну.

Уже в пятнадцать лет он сколотил свою первую группу – «Стиви и лоботрясы». Она продержалась целых шесть месяцев, прежде чем развалиться в результате ожесточенных внутренних распрей. Не утратив присутствия духа, он собрал следующую, а потом еще одну. Его природный талант искрометного обращения с гитарой привлекал к нему многих начинающих музыкантов. Но при этом они желали видеть в нем же и лидера, а вот с этим, в силу личностных особенностей, возникали проблемы.

С Брайаном и Джонно он познакомился в Сохо, на одной из тех вечеринок с зажженными свечами и благовониями, что приводили в ужас его родителей. Одержимость музыкой Брайана и беззаботное, едкое остроумие Джонно покорили его. Впервые в жизни Стиви присоединился к кому-то вместо того, чтобы создавать самому, и с облегчением признал за Брайаном лидерство.

Постные дни, когда приходилось побираться в барах, умоляя дать им возможность сыграть, чередовались с пьянящими и сумасшедшими, когда они писали песни и творили музыку. Были и женщины, целые легионы роскошных красоток, готовых упасть на спину по первому слову светловолосого юноши с гитарой в руке.

А потом в его жизни случилась Сильвия, девушка, которую он встретил во время их первого ангажемента в Амстердаме. Симпатичная круглолицая Сильвия с ее ломаным английским и простодушным взглядом. Они занимались любовью с маниакальной страстью в грязной маленькой комнатушке с протекающей крышей и окнами, покрытыми сажей и копотью. Он влюбился в нее настолько, насколько вообще считал себя способным полюбить. Он даже подумывал о том, чтобы привезти ее с собой в Лондон и поселить в какой-нибудь тесной квартирке без горячей воды.

Но Сильвия забеременела.

Он вспомнил, как она призналась ему в этом, бледная и перепуганная, глядя на него полными надежды и страха глазами. Детей он, мягко говоря, не планировал. Боже правый, ему ведь едва исполнилось двадцать! Музыка стояла у него на первом месте, и по-другому быть не могло. А что будет, когда его родители узнают о том, что он прижил ребенка с голландской официанткой?… Осознание того простого факта, что, как бы далеко он ни убежал и сколь бы шумно ни протестовал, мнение родителей по-прежнему очень много значит для него, обдало Стиви холодным душем.

Пит договорился насчет аборта, втайне и за большие деньги. И Сильвия, по щекам которой ручьем текли слезы, сделала то, о чем он просил. После этого она развернулась и ушла из его жизни. Только тогда Стиви понял, что любил ее гораздо сильнее, нежели сам ожидал от себя.

Ему не хотелось думать об этом, он ненавидел себя за то, что до сих пор не может забыть ее. Но в последнее время мысли о Сильвии неотступно преследовали его. «Скорее всего, это из-за Эммы», – подумал он, оглянувшись на девочку, сидящую во вращающемся кресле, раскрасневшуюся и счастливую. Его ребенку сейчас уже должно было исполниться примерно столько же.

Тот день в студии стал для Эммы настоящим праздником. Она получила массу удовольствия и сожалела лишь о том, что с нею не было Даррена. Да и отец с друзьями предстали перед ней совсем в другом свете, чем когда она наблюдала за их выступлениями в театрах и концертных залах по всей Америке. Здесь ощущалась совсем иная энергетика. Она не понимала ее, но ощущала буквально кожей.

Во время гастролей Эмма привыкла относиться к ним как к единому целому, телу с четырьмя головами. Представив себе их в таком виде, она рассмеялась, но картинка выглядела правдивой. А сегодня они спорили, переругивались или просто сидели молча во время воспроизведения записи. Она не понимала значений технических терминов, которыми они обменивались между собой, но в том и не было нужды.

Она коротала время в одиночестве, пока они играли или совещались, или веселилась, когда они по очереди развлекали ее в свободное время. Она горстями поглощала хрустящие картофельные чипсы, а живот у нее раздулся от бесчисленных бутылочек колы.

В перерыве она уселась на колени Пи-Эму и принялась изо всех сил колотить по барабанам. Затем проговорила свое имя в один из микрофонов, и эхо разнесло его по всей комнате. Сжав в руке запасную барабанную палочку, она прикорнула во вращающемся кресле, подложив под голову верного Чарли, и проснулась уже от папиного голоса, взлетевшего под самый потолок в балладе о трагической любви.

Эмма смотрела на него, словно зачарованная, протирая сонные глаза и зевая в шерстку Чарли. Сердечко ее было еще слишком юным и неопытным, чтобы его тронули проникновенные слова, а вот музыка проникла в самую душу. И всякий раз, слыша эту песню, она будет вспоминать тот миг, когда проснулась под звуки отцовского голоса, зазвучавшего у нее в ушах. И наполнившего собой весь мир.

Когда он умолк, она забыла о том, что ей полагалось сидеть тихо. Подпрыгивая на кресле, Эмма захлопала в ладоши:

– Папа!

Пит, сидя в аппаратной, выругался, но Брайан выставил перед собой ладонь:

– Оставим это! – Рассмеявшись, он повернулся к Эмме. – Оставим это, – повторил он, протягивая к ней руки. И, когда она подбежала к нему, он подбросил ее в воздух. – Что скажешь, Эмма? Я только что сделал тебя звездой.

Глава 7

Если в 1968 году вера Брайана в человека пошатнулась сначала в связи с убийством Мартина Лютера Кинга, а потом и Кеннеди, то летом 1969 года она вновь расправила крылья в Вудстоке.[6] Для него фестиваль стал праздником молодости и музыки, любви и братства. Он символизировал возможность перевернуть страницу кровопролития и войн, бунтов и недовольства. Стоя на сцене и глядя в море лиц, он понимал, что больше никогда не совершит ничего столь же грандиозного и памятного.

И, хотя сам факт пребывания там и возможность оставить свой след приводили его в восторг, приближающееся окончание десятилетия и угасание самого его духа, в свою очередь, угнетали и пугали Брайана до дрожи.

Три дня в штате Нью-Йорк он провел на пике творческой и эмоциональной лихорадки, подогреваемый атмосферой, наркотиками, которые были столь же легко доступны, как и попкорн на утреннем сеансе в субботу, а также подгоняемый собственными страхами насчет того, куда заведет его успех. Всю ночь, пока в крови его бурлил кокаин, он в одиночестве провел в трейлере, арендованном их группой, сочиняя музыку для четырнадцатичасового марафона. И однажды, в один светлый и все разъясняющий полдень, он сидел на опушке леса вместе со Стиви, слушая музыку и приветственные крики четырехсот тысяч зрителей. ЛСД помог ему увидеть целые вселенные, сосредоточенные в одном кленовом листе.

Брайан всей душой принял Вудсток, его концепцию и реальность. Он сожалел лишь о том, что не сумел убедить Бев присоединиться к нему. Она вновь, как и раньше, ждала его возвращения. Только на этот раз – в доме, который они приобрели на Голливудских холмах. Любовный роман Брайана с Америкой только начинался, и второе турне по Соединенным Штатам представлялось ему возвращением домой. Это был год рок-фестиваля – феномена, который Брайан полагал демонстрацией силы рок-культуры.

Он отчаянно желал, он жаждал вновь испытать тот восторг, когда успех был для него еще внове, когда их группа, объединившись в едином порыве, походила на электродвижущую силу, прорывающуюся в мир музыки и зрительского признания. В минувшем году он ощутил, что эта наэлектризованность и единство уходят прочь и тают, подобно самим шестидесятым. И лишь в Вудстоке вновь испытал их прилив и возрождение.

Когда они сели в самолет, оставляя Вудсток, такой сильный своей правдой, позади, Брайан забылся утомленным сном. Сидящий рядом с ним Стиви беззаботно проглотил парочку барбитуратов и отрубился. Джонно отправился играть в покер с кем-то из членов команды сопровождения. И лишь один Пи-Эм беспокойно ерзал в кресле у окна.

Он хотел запомнить все. Его злило, что, в отличие от Брайана, он увидел в фестивале не глубинные смыслы и значимость в целом, а лишь жалкие условия, в которых тот состоялся. Грязь, мусор, отсутствие надлежащих санитарных удобств. Музыка, слава богу, была замечательной, порой невыносимо прекрасной, но он слишком часто замечал, что аудитория пребывает в таком наркотическом угаре, что не замечает этого.

Тем не менее даже столь прагматичная и приземленная личность, как Пи-Эм, не могла не ощутить чувства сопричастности и всеобщего единения. Умиротворения, когда на протяжении трех дней четыреста тысяч человек жили одной семьей.

И все-таки – грязь, бурный секс без разбору, обилие наркотиков…

Наркотики пугали его. Он не мог признаться в этом никому, даже тем, кого полагал своими братьями. От наркоты его тошнило, тянуло делать глупости или клонило в сон. Он принимал их только тогда, когда не находил благовидного предлога для отказа. В свою очередь, его изумляла и приводила в ужас та жизнерадостная беззаботность, с которой Брайан и Стиви готовы были пробовать все, что только подворачивалось им под руку. А еще его до дрожи пугала легкость, с которой Стиви втихаря, но регулярно всаживал себе в вену «герыч».

Джонно куда тщательнее подходил к выбору того, что закачивал себе в организм, и при этом был настолько сильной личностью, что никому бы и в голову не пришло потешаться над ним из-за того, что он отказался принять «кислоту», «спид» или «снежок».

Пи-Эм прекрасно знал, что сильная воля – отнюдь не его конек. Он даже не был музыкантом в том смысле, что и остальные. О да, он умел играть на барабанах и мог поспорить с любым в умении обращаться с ними. Он был хорош, чертовски хорош. Но он не мог ни писать музыку, ни читать ее. Его разум не воспринимал ни поэзию, ни политические заявления.

К тому же его нельзя было назвать симпатичным. Даже сейчас, в возрасте двадцати трех лет, его время от времени обсыпали угри и прыщи.

Несмотря на то, что он полагал своими недостатками, Ви-Эм оставался членом одной из величайших и самых успешных групп в истории рок-музыки. У него были друзья, настоящие и верные, готовые встать за него горой.

За два года он получил больше денег, чем рассчитывал заработать за всю жизнь. И обращался он с ними весьма бережно. У отца Пи-Эма была небольшая ремонтная мастерская в Лондоне. О бизнесе и учете он знал все. Изо всей четверки он оставался единственным, кто когда-либо расспрашивал Пита о расходах и прибылях. Он также был единственным, кто давал себе труд прочесть каждое соглашение или контракт, требующие подписи.

Обладание деньгами доставляло ему удовольствие, и не только потому, что он мог посылать домой чеки, служившие для его сомневающихся родителей неким осязаемым доказательством того, что их сын действительно добился успеха. Ему было приятно просто слышать, как деньги звенят и шелестят у него в кармане. Пи-Эм не рос в полной нищете, как Джонно или Брайан, но и те удовольствия, которыми наслаждался в детстве Стиви, были ему недоступны.

Они направлялись в Техас. Еще один фестиваль в году, буквально до отказа набитом ими. Собственно, Пи-Эм ничего не имел против. А после этого фестиваля будет очередное выступление в очередном городе. Они все слились для него воедино – месяцы, сцены. Но он не хотел, чтобы это безумие прекращалось. Если такое действительно случится, о нем могут забыть, чего он боялся панически.

Пи-Эм знал, что, когда закончится лето, они полетят в Калифорнию, в Голливуд. Несколько недель будут жить рядом со звездами мирового кино. И на протяжении этих нескольких недель, думал он, испытывая чувство вины и удовольствия, он будет рядом с Бев. Единственным человеком, которого Пи-Эм любил больше Брайана, была жена Брайана.

* * *

Эмма складывала кубики с нарисованными на них буквами. Она очень гордилась тем, что учится читать и писать, и намеревалась научить этому искусству Даррена.

– Э-М-М-А, – проговорила она, постукивая пальцем по каждому кубику. – Эмма. Скажи: «Эмма».

– Ма! – Смеясь, Даррен смешал кубики в кучу. – Ма! Ма!

– Эх ты! Не «ма», а «Эм-ма»! – Но она все равно наклонилась к нему, чтобы поцеловать.

– А вот задачка полегче. – Она сложила два кубика. – «П» и «А» – «па».

– Па. Па, па, па! – Придя в восторг от собственной сообразительности, Даррен встал на крепкие ножки, чтобы бежать к двери и высматривать Брайана.

– Нет, папы здесь нет, а вот мама на кухне. Сегодня мы устраиваем большую вечеринку, чтобы отпраздновать завершение нового альбома. И уже совсем скоро полетим домой, в Англию.

Она с нетерпением ждала этого дня, хотя дом в Америке ей нравился ничуть не меньше замка на окраине Лондона. Вот уже больше года она с семьей летала туда-сюда через океаны с такой легкостью, с какой иная семья ездит по городу.

Осенью 1970 года Эмме исполнилось шесть, и по настоянию Бев у нее появился настоящий учитель из Британии. Эмма знала, что, когда они окончательно вернутся в Англию, она станет ходить в школу со своими сверстниками. Мысль об этом и пугала ее, и приводила в восторг.

– Когда мы вернемся домой, я многому научусь, а потом научу и тебя. – Разговаривая, она складывала из кубиков аккуратную башню. – Смотри, получилось твое имя. Самое лучшее на свете – Даррен.

Издав ликующий крик, он, смешно косолапя, вернулся к ней и принялся рассматривать буквы.

– Д, А, З, Л, М, Н, О, П… – Лукаво улыбнувшись Эмме, он взмахнул ручонкой, и кубики посыпались вниз. – Даррен! – выкрикнул он. – Даррен Макэвой.

– А ведь можешь, когда захочешь, а, малыш?

За три года модуляцией и плавностью голоса она стала в точности воспроизводить Брайана. Улыбнувшись, Эмма принялась возводить сооружение посложнее, которое Даррен мог бы разрушить.

Он стал светом ее жизни – ее маленький братик с темными густыми волосиками и смеющимися сине-зелеными глазами. В два года у него было личико херувима с картин Боттичелли и энергия демона. Он все делал раньше срока, а ползать стал за несколько недель до того дня, как Бев, напутствуемая книгами, ожидала этого события.

Его личико появлялось на обложках журналов «Ньисуик», «Фотоплей» и «Роллинг Стоун». Мир затеял продолжительную любовную интригу с Дарреном Макэвоем. В жилах его текла кровь как свободолюбивых ирландских крестьян, так и непоколебимых британских консерваторов, но сам он был принцем. Какие бы меры предосторожности ни предпринимала Бев, папарацци еженедельно ухитрялись делать его новые снимки. А фанатки требовали продолжения.

Его заваливали игрушками, которые Бев неизменно отправляла в больницы и детские дома. Предложения сняться в рекламе шли сплошным потоком. Детское питание, линия детской одежды, сеть магазинов игрушек… все они безжалостно отвергались. Тем не менее, несмотря на всеобщее обожание и поклонение, Даррен оставался просто счастливым и здоровым карапузом, получавшим полнейшее удовольствие от жизни в свои два годика. Знай он об этом внимании, то, вне всякого сомнения, с радостью согласился бы, что вполне заслуживает его.

– Это – зáмок, – сообщила ему Эмма, выстроив кубики. – А ты – король.

– Я – король! – Он с размаху плюхнулся на пол и принялся подпрыгивать на попе, обтянутой теплыми штанишками.

– Да. Король Даррен Первый.

– Первый, – повторил он. Ему было прекрасно известно значение этого слова, и он откровенно радовался ему. – Даррен Первый.

– Ты – очень хороший король и добр ко всем животным. – Она прижала к груди верного и безотказного Чарли. Даррен послушно наклонился, чтобы запечатлеть на нем влажный поцелуй.

– А это – твои славные и мужественные рыцари. – Она тщательно расставила вокруг кукол и мягкие игрушки. – Вот тут – папа и Джонно, Стиви и Пи-Эм. А это – Пит. Он у нас… э-э… премьер-министр. А это – прекрасная леди Беверли. – Эмма с удовольствием придвинула ближе свою любимую куклу-балерину.

– Мама. – Даррен, в свою очередь, поцеловал куклу. – Мама красивая.

– Да, самая красивая леди на свете. Но за ней охотится ужасная злая ведьма, которая заперла ее в башне. – В памяти у Эммы всплыл смутный образ собственной матери, но тут же растаял. – Все рыцари отправились в поход, чтобы спасти ее. – Цокая языком и подражая топоту копыт, она стала придвигать игрушки к кукле. – Но только сэр Па может разрушить заклятие.

– Сэр Па. – Сочетание слов показалось Даррену таким забавным, что он повалился на животик и развалил замок.

– Знаешь, если ты намерен и дальше кататься по полу, разрушая собственный замок, то я сдаюсь, – делано обиделась Эмма.

– Ма. – Даррен обхватил ее ручонками и прижал к себе. – Моя ма-ма. Давай играть в ферму.

– Хорошо, но сначала надо собрать кубики, иначе придет воображала мисс Уоллингсфорд и скажет, что мы – шумные и непослушные дети.

– Стерва, стерва, стерва.[7]

– Даррен! – Эмма зажала себе рот обеими ладонями и захихикала. – Нельзя так говорить.

Видя, что она смеется, он повторил это словечко еще раз, причем во весь голос.

– Что это за слова я слышу в детской комнате? – В дверях остановилась Бев, не зная, то ли проявить строгость, то ли рассмеяться самой.

– Он хотел сказать «воображала», – вступилась за малыша Эмма.

– Понятно. – Бев протянула руки к Даррену, и тот бросился к ней. – Ты пропустил очень важную букву «р», мой маленький. А чем вы здесь занимаетесь?

– Мы играем в замок, но Даррену больше нравится ломать его.

– Даррен Разрушитель. – Бев потерлась носом о его щеку, пока он не завизжал от восторга. Его маленькие ножки обвились вокруг нее, занимая свою самую удобную позу вокруг мамы, – раз – и вверх тормашками.

Она не представляла себе, что можно любить кого-либо так сильно. Даже страсть, которую она испытывала к Брайану, бледнела по сравнению с любовью к сыну. А он платил ей тем же, даже не сознавая, что отдает. Любовь ощущалась во всем – в объятиях, в поцелуях, в улыбке. Причем всегда в нужный момент. Он стал лучшей и самой яркой частью ее жизни.

– А теперь помоги своей сестре сложить кубики.

– Да я сама.

Опустив Даррена на пол, Бев улыбнулась Эмме:

– Он должен научиться убирать за собой, Эмма. Как бы мне или тебе ни было приятно сделать это вместо него.

Она смотрела, как они возятся вместе: хрупкая светловолосая девочка и темноволосый крепенький мальчуган. Эмма стала аккуратным, воспитанным ребенком, который больше не прятался в шкафу. Произошедшим в ней переменам она была обязана Брайану. Впрочем, Бев надеялась, что и сама приложила руку к тому, чтобы сделать из Эммы славную, жизнерадостную девочку, в которую та теперь превратилась. Правда, при этом она вполне отдавала себе отчет в том, что чашу весов в лучшую сторону окончательно склонил именно Даррен. Занятая обожанием малыша, Эмма забывала о том, что такое пугаться или проявлять застенчивость. И Даррен отвечал ей такой же беззаветной любовью. Даже будучи совсем маленьким, он тут же переставал плакать, если утешать его принималась Эмма. Соединяющие их узы крепли с каждым днем.

Несколько месяцев тому назад Бев была приятно поражена тем, что Эмма стала называть ее мамой. Теперь, глядя на Эмму, она крайне редко думала о ней как о дочери Джейн. Нет, она не испытывала и не могла испытывать к Эмме той беззаветной и даже отчаянной любви, которой любила Даррена, но ее отношение к девочке было всегда теплым и душевным.

Даррену нравился стук, который издавали кубики, и он принялся швырять их в коробку.

– «Д», – назвал он свою любимую букву, держа ее над коробкой. – Дерево, дождь, Даррен! – Он бросил кубик внутрь, довольный тем, что тот упал с самым громким стуком. Уверенный в том, что выполнил все, что от него требовалось, он вскочил на свою красно-белую деревянную лошадку и «поскакал».

– Мы же собирались играть в ферму, – напомнила Эмма и сняла с полки игрушечный сарай и силосную башню.

Заслышав слово «ферма», Даррен тут же спрыгнул с лошадки. Сняв с силосной башни крышу, он принялся вытряхивать оттуда фигурки людей и животных.

– Вылезайте, вылезайте! – приговаривал он. Затем стал выстраивать своими еще непослушными пальчиками пластмассовый забор из нескольких секций.

Эмма помогла ему, после чего подняла глаза на Бев:

– Хочешь поиграть с нами?

Бев подумала, что ее внимания требует миллион самых разных вещей, учитывая, скольких людей пригласил на сегодняшний вечер Брайан. Всего через несколько часов дом будет набит битком. Впрочем, он всегда был полон, как будто муж страшился хоть на миг остаться один. Она не знала, от чего он убегал, и сомневалась, что он сам это понимает.

«Когда мы вернемся в Лондон, – подумала она, – все снова встанет на свои места. Когда мы вернемся домой…»

Она взглянула на детей, своих детей. И рассмеялась:

– С удовольствием!

Часом позже Брайан застал их на турецком ковре, который заменил им кукурузное поле. Его вспахивали несколько тракторов сразу. Прежде чем отец успел открыть рот, Эмма вскочила на ноги.

– Папа вернулся! – Она бросилась к нему в отчаянном прыжке, не сомневаясь, что его сильные руки успеют вовремя подхватить ее.

Он и впрямь ловко поймал ее, звонко поцеловал в щеку, после чего свободной рукой подхватил с пола Даррена.

– Ну-ка, покажи, как ты умеешь, – попросил он сына и покачнулся, когда тот запечатлел крепкий влажный поцелуй у него на подбородке. Держа обоих на весу, Брайан осторожно переступил через пластмассовую ограду и маленькие фигурки, разбросанные по полу.

– Снова пашете?

– Это любимая игра Даррена. – Бев подождала, пока он усядется, и озорно улыбнулась. Вот так, в кругу семьи, Брайан всегда был неотразим. – Боюсь, ты приземлился прямо на кучу навоза, – сообщила она.

– Вот как? – Он подался вперед, чтобы притянуть и ее к себе. – Что ж, мне не впервой оказываться в дерьме.

– В дерьме, – с безупречной дикцией повторил Даррен.

– Бог ты мой, – пробормотала Бев.

Но Брайан лишь ухмыльнулся в ответ и пощекотал сына по ребрам.

– Ну, и чем вы тут заняты?

Бев чуточку отодвинулась, когда Даррен вырвался из отцовских объятий и устроился у нее на коленях.

– Мы распахиваем кукурузу, потому что решили посадить здесь соевые бобы, – пояснила.

– Очень разумно. Да ты у нас не просто фермер – целый помещик, а, старичок? – Он шутливо ткнул Даррена в пухлый животик. – Пожалуй, нам придется слетать в Ирландию. Там ты сможешь покататься на настоящем тракторе.

– Поехали! Поехали! – Даррен запрыгал у Бев на коленях, повторяя свою любимую фразу.

– Когда подрастет, Даррен сам сможет прокатиться на тракторе, – заявила Эмма, степенно складывая руки на колене.

– Совершенно верно. – Бев с улыбкой кивнула Брайану. – Как и то, что ему еще рано размахивать клюшкой для крикета или ездить на велосипеде, который кое-кто уже купил.

– Ох уж эти женщины, – заметил Брайан, обращаясь к Даррену. – Они ничего не смыслят в мужских забавах.

– Стерва, – повторил Даррен, по уши довольный тем, что вспомнил новое слово.

– Прошу прощения? – выдавил сквозь смех Брайан.

– Не заостряй внимание. – На мгновение крепко прижав к себе сына, Бев отставила его в сторону. – Давайте-ка приберем здесь и пойдем пить чай.

– Очень своевременная мысль. – Брайан вскочил на ноги и схватил Бев за руку. – Командуй, Эмма. Нам с мамой надо кое-что сделать перед чаем.

– Брайан… – запротестовала Бев.

– Мисс Уоллингсфорд только что сошла вниз. – Он продолжал тянуть Бев за собой прочь из комнаты.

– Брайан, в детской полный разгром.

– Об этом позаботится Эмма. Она у нас аккуратистка. – Он втолкнул Бев в спальню. – Ей нравится наводить порядок.

– Все равно я… – Она поймала его за руки, когда он принялся стаскивать с нее футболку. – Бри, мы не можем заняться этим прямо сейчас. У меня еще тысяча разных дел!

– И это – самое главное из них. – Он нашел губами ее губы, весьма довольный тем, что ее вялое и неискренне сопротивление прекратилось.

– Оно было самым главным вчера ночью, – прошептала она, опуская руки ему на бедра. – И еще раз – сегодня утром.

– Оно всегда будет оставаться первым по списку. – Он расстегнул ей джинсы.

Брайан не уставал поражаться, какое у нее стройное и крепкое тело. И это – после двух детей. Нет, после одного ребенка, напомнил он себе. Брайан часто забывал, пожалуй даже намеренно, что это не она произвела Эмму на свет.

Каким бы знакомым ни было ее тело, первое же прикосновение к ней заставляло его мысленно переноситься в то время, когда они только начали встречаться.

Они проделали долгий путь, который начался в двухкомнатной квартире с единственной скрипучей кроватью. Теперь они владели двумя домами, причем в разных странах, но секс оставался все таким же желанным и бурным, как тогда, когда в карманах у него не было ничего, кроме отчаянных надежд и сверкающих мечтаний.

Они повалились на кровать, их руки и ноги переплелись, губы стали жадно искать друг друга. Когда она приподнялась над ним, он увидел на ее лице исступленное удовольствие.

Бев почти не изменилась за эти годы, разве что отпустила волосы до плеч, ставшие гладкими и прямыми. Кожа ее по-прежнему сохраняла молочную бледность, благодаря чему на ней от жара страсти отчетливее проступал нежный румянец.

Он принялся покрывать ее груди бережными, медленными поцелуями. Когда же она откинула голову, начал дразнить-покусывать их, возбуждаясь от едва слышных беспомощных стонов, которые срывались с ее губ.

Он искал красоту. И обрел ее в Бев.

Крепко взяв ее за бедра, он приподнял ее над собой и усадил сверху, предлагая ей самой задать темп, который бы вознес его туда, куда он так хотел попасть.

* * *

Обнаженная, она потянулась, а потом свернулась клубочком, прижимаясь к нему. Сквозь полуприкрытые веки она видела, как в окна вливаются солнечные лучи. Ей хотелось вообразить, что сейчас утро, неспешное и ленивое, когда они могут оставаться в постели столько, сколько захотят.

– Я и предположить не могла, что мне понравится жить здесь все эти долгие месяцы, пока ты записывал альбом в студии. Но все оказалось просто чудесно.

– Мы можем задержаться еще немного. – Как всегда, после того как они, занявшись любовью, завершали акт и переходили к отдыху, он ощущал прилив энергии. – Мы можем взять отпуск на несколько недель, побыть дома или вновь съездить в Диснейленд.

– Даррен и так уже думает, что это его личный парк развлечений.

– В таком случае нам придется построить его. – Он перевернулся на живот и приподнялся на локте. – Бев, я накоротке встретился с Питом по дороге домой. «Крик души» стал платиновым.

– Ох, Бри, это же чудесно!

– Не только. Это не просто чудесно. Я оказался прав. – Он приподнял ее за плечи, усаживая рядом с собой. – Люди слушают меня, слушают по-настоящему, – заговорил он, погружаясь взглядом в самую глубину ее глаз. – «Крик души» стал чем-то вроде гимна антивоенного движения. Он заставляет людей задуматься.

Пожалуй, Брайан впервые не слышал в собственном голосе ноток отчаяния человека, пытающегося убедить себя в собственной правоте.

– Мы собираемся выпустить еще один сингл из этого альбома. Скорее всего, это будет «Потерянная любовь», хотя Пит ворчит что-то насчет того, что она недостаточно коммерческая.

– Она такая грустная…

– В том-то все и дело, – резко бросил он. Но тут же приказал себе прийти в равновесие и продолжил уже куда спокойнее: – Мне бы хотелось сыграть ее в парламенте, Пентагоне и Объединенных Нациях – везде, где принимают решения самодовольные жирные ублюдки. Мы должны сделать что-нибудь, Бев. Если люди слушают меня – а они слушают, потому что мои записи держатся на вершине хит-парадов, – значит, я должен сказать им нечто важное.

* * *

В пентхаусе, арендованном им в самом сердце Лос-Анджелеса, Пит Пейдж сидел за своим письменным столом и прикидывал шансы. Подобно Брайану, он был в восторге от успеха «Крика души». Впрочем, для него на первом месте стояла не общественная значимость, а объемы продаж. Собственно, за это ему и платили.

Как он и предсказывал три года назад, Брайан и остальные из группы разбогатели. И он собирался приложить все силы к тому, чтобы они стали еще богаче.

Источником дохода для них стала музыка. Он понял, что так будет, еще тогда, когда впервые прослушал их пробу на звукозаписи, шесть лет назад. Она была немножко грубоватой, немножко сыроватой, но в целом для своего времени – именно то, что надо. Тогда он уже успел довести две другие группы до солидных контрактов со студиями звукозаписи, но «Разрушение» стало его шансом отрезать от торта славы и кусочек для себя.

Они были нужны ему – он был нужен им. Пит колесил с ними по миру, сидел в забегаловках, разбирался с продюсерами звукозаписи и улаживал прочие проблемы. Все его усилия принесли плоды, намного превзошедшие первоначальные ожидания. Впрочем, со временем изменились и его ожидания. Теперь он хотел большего. Для них и для себя, разумеется.

Только вот парни, как поодиночке, так и в полном составе, начинали беспокоить его. Они стали слишком уж самостоятельными: Джонно то и дело летал в Нью-Йорк, Стиви целыми неделями пропадал бог знает где. Пи-Эм, правда, постоянно обретался под рукой, но и тот затеял интрижку с какой-то амбициозной старлеткой. Пит больше не верил в то, что это – обычное увлечение. Ну и, разумеется, был еще Брайан, при первом же удобном случае разражающийся спичем на антивоенную тему.

Черт возьми, в конце концов, они были группой, играющей рок-н-ролл! То, что вытворял каждый из них поодиночке, оказывало влияние на весь коллектив в целом, а это общее настроение сказывалось на продажах их дисков. Они и так уже склоняются к тому, чтобы отложить новое турне, которое было запланировано сразу же после выхода нового альбома.

Но он не собирался сидеть сложа руки и смотреть, как они развалятся на полпути, как это случилось с «Битлз».

Глубоко вздохнув, он задумался о том, кем они были и кем стали.

Коллекция автомобилей Джонно радовала глаз. «Бентли», «роллсы», «феррари». «Чего у Джонно не отнять, – с улыбкой подумал Пит, – так это умения получать от денег удовольствие». Он уже почти перестал беспокоиться о том, что сексуальные пристрастия Джонно когда-либо выйдут наружу, за прошедшие годы Пит проникся уважением к Джонно: к его уму, здравому смыслу и таланту.

Нет, о Джонно можно не беспокоиться, решил Пит, просматривая газеты на столе, он был из тех, кто не выставлял свои личные дела на всеобщее обозрение. Публика же буквально обожала его за вызывающие наряды и острый язык.

Так, теперь Стиви. Наркотики, пожалуй, могут стать проблемой. Они не влияли на его выступления – пока что, но Пит уже подметил, что перепады настроения у Стиви случаются все чаще и чаще. На последних двух сеансах звукозаписи он был явно не в себе, что вызвало раздражение даже у Брайана, который и сам был не дурак запустить по вене что-нибудь эдакое.

Да, за Стиви придется приглядывать.

Пи-Эм был надежен, как скала. Да, порой Пита изрядно раздражало, а то и забавляло, что он вчитывался в каждую запятую контракта. Но парнишка с умом вкладывал свои деньги, чем заслужил уважение менеджера. Кроме того, для него стало неожиданностью – хотя и приятной, и прибыльной – то, что девчонки легкомысленно велись на его, в общем-то, простоватую внешность. И если поначалу Пит тревожился, что Пи-Эм окажется слабым звеном, то на деле сейчас он выглядел самым крепким.

Наконец Брайан. Пит плеснул себе еще на два пальца «Чивас Ригала», откинулся на спинку кожаного мягкого кресла и задумался. Вне всяких сомнений, Брайан был душой и сердцем группы. Он был ее творческой движущей силой, ее совестью.

Им повезло, что вся эта история с Эммой не ударила их по карману. Пит здорово беспокоился на этот счет, но все его страхи оказались напрасными, потому что неприятное поначалу дело породило сочувствие и привело к рекордным продажам. Да, Питу время от времени до сих пор приходилось скрещивать шпаги с Джейн Палмер, но эта история ничуть не повредила популярности группы. Как и женитьба Брайана, кстати. Поначалу Пит едва не пришел в отчаяние оттого, что ему не удалось представить группу как четверку молодых холостых мужчин. Но для прессы семейная жизнь Брайана стала поистине золотой жилой.

Сожалеть приходилось разве что о его участии в митингах в защиту мира и соответствующих выступлениях. О симпатиях Брайана к обществу «Студенты за демократию», о его искренней поддержке тех, кто уклонялся от призыва в армию. Их фото уже должны были поместить на обложке «Тайм», когда Брайан вдруг вылез со своим заявлением о необоснованной критике «Чикагской семерки».[8]

Пит прекрасно понимал значение средств массовой информации и отдавал себе отчет в том, что одно небрежное и не вовремя сделанное замечание может настроить людей против тебя – тех людей, которые покупают пластинки. Несколькими годами ранее Джон Леннон открыл собственный ящик Пандоры, когда отпустил саркастическое замечание насчет того, что «Битлз» круче самого Иисуса Христа. И Брайан уже подошел близко, слишком близко к тому, чтобы допустить подобную фатальную ошибку.

Разумеется, он имеет право на участие в политике, думал Пит, потягивая виски. Но есть границы, за которыми личные убеждения и публичный успех расходились разными путями. При этом чрезмерном увлечении Стиви наркотиками и наивном идеализме Брайана их ожидала неминуемая катастрофа.

Конечно, в наличии имелись кое-какие способы избежать подобного развития событий, и Пит уже начал обдумывать некоторые из них. Он должен был сделать так, чтобы публика увидела в Стиви не просто обдолбанного рокера, а выдающегося музыканта. Он должен был представить ей Брайана не только как противника войны, но и как любящего отца.

Если удастся соблюсти нужный баланс образов, то покупать пластинки и журналы станет не только молодежь, но и их родители.

Глава 8

Они задержались в Калифорнии еще на две недели, наслаждаясь долгими беззаботными днями, занимаясь любовью после обеда и закатывая вечеринки на всю ночь. Пару раз они таки наведались в Диснейленд, правда, тщательно загримировавшись при этом. Фотографы, нанятые Питом для того, чтобы запечатлеть этот выход в свет, вели себя настолько ненавязчиво, что Бев даже не заметила их.

Она решила отказаться от противозачаточных таблеток, а Брайан взялся за любовные баллады.

Время перелета обратно в Англию неумолимо приближалось, в предвкушении возвращения домой разногласия среди членов группы исчезли сами собой, и они засели в доме Брайана, расположенном на склоне холма, как в штаб-квартире.

– Надо бы сходить всем вместе. – Джонно ничтоже сумняшеся пропустил свою очередь пыхнуть кальяном. – «Волосы»[9] стали первым важным мюзиклом для нашего поколения. Рок-мюзиклом. – Ему понравилось, как прозвучала фраза, в ней чувствовалось некое величие и грандиозность.

Джонно уже подумывал о том, что было бы неплохо сотворить нечто подобное самим, и надеялся, что после возвращения в Лондон они с Брайаном напишут свой мюзикл, который затмит «Волосы», да и нынешний хитовый альбом группы «Ху» – «Томми».

– Мы могли бы перекантоваться пару дней в Нью-Йорке, – продолжал он, – посмотреть пьесу, немного повеселиться, а уже потом лететь в Лондон.

– А там действительно танцуют настоящий стриптиз? – пожелал узнать Стиви.

– Без дураков и догола, сынок. Чтобы взглянуть на это, никаких денег не жалко.

– Надо бы пойти. – Разомлев от хорошей компании и курева, Брайан положил голову на колени Бев. Он уже слишком долго оставался на одном месте, и мысль о том, чтобы побывать в Нью-Йорке, пришлась ему по вкусу. – Послушаем музыку, ознакомимся с манифестами и декларациями.

– Это тебе нужны декларации, – ухмыльнулся Стиви. – А меня интересуют только голенькие девочки.

– Попросим Пита все устроить. А ты что скажешь, Бев?

Ей не нравился Нью-Йорк, но она видела, что Брайан уже все для себя решил, а портить легкую и миролюбивую атмосферу последних недель так не хотелось.

– Думаю, это было бы здорово. Только, может, перед тем как лететь домой, сводим Даррена с Эммой в зоопарк и погуляем по Центральному парку?

* * *

Эмма была в полном восторге. Она прекрасно помнила свою первую поездку в Нью-Йорк, большую кровать в комнате гостиницы, головокружительное ощущение того, что ты стоишь на вершине мира, и захватывающее катание на карусели в Центральном парке. И ей очень хотелось вновь разделить это счастье с Дарреном.

Пока они готовились к поездке, она попыталась растолковать ему все эти прелести. Алиса Уоллингсфорд складывала вещи в детской комнате, а она развлекала Даррена, дабы тот не набедокурил напоследок.

– Коровка Му, – сказал он, поднимая белую фигурку с черными пятнышками. – Хочу посмотреть на коровку Му.

– Не думаю, что в зоопарке есть коровки Му, а вот львов мы там увидим точно. – Она грозно зарычала, и он засмеялся.

– Ты перевозбуждаешь его, Эмма, – машинально одернула ее Алиса. – Ему пора баиньки.

Но Эмма лишь выразительно закатила глаза, а Даррен принялся приплясывать вокруг нее. На нем был детский комбинезончик Oshkosh и маленькие красные кеды. Чтобы заслужить одобрение Эммы, он неуклюже попытался перекувырнуться через голову.

– И откуда столько энергии? – Алиса неодобрительно прищелкнула языком, хотя в глубине души была очарована малышом. – Даже не знаю, как мы уложим его спать сегодня.

– Не убирайте Чарли, – воскликнула Эмма, видя, что Алиса уже вознамерилась сунуть мягкую игрушку в коробку. – Он хочет полететь со мной на самолете.

Алиса со вздохом отложила потрепанную игрушку в сторону.

– Его нужно хорошенько выстирать. И вообще, Эмма, я запрещаю тебе тайком подкладывать его в детскую кроватку.

– Я люблю Чарли, – провозгласил Даррен и, попытавшись сделать еще один кувырок, с размаху приземлился на свой детский набор инструментов. Но вместо того, чтобы заплакать, схватил деревянный молоток и принялся жизнерадостно колотить им по разноцветным колышкам. – Я люблю Чарли, – пропел он в такт.

– Люби на здоровье, мой сладкий, но от него уже попахивает. Я не хочу, чтобы в постельку к моему малышу попали микробы.

Даррен послал ей лучезарную улыбку:

– Я люблю микробов.

– Ты – настоящий разбойник. – С этими словами Алиса усадила его себе на колени. – А сейчас Алиса выкупает тебя перед сном в ванне с пузырьками. Эмма, не уходи, надо собрать разбросанные игрушки, – добавила она, приостановившись в дверях. – Ты можешь искупаться сразу же после Даррена. А потом сойди вниз, чтобы пожелать своим родителям спокойной ночи.

– Да, мадам. – Подождав, пока Алиса не скроется из виду, она встала и подобрала Чарли.

«И ничего от него не попахивает», – подумала девочка, зарывшись лицом в собачью шерстку. А в кроватку Даррена она все равно его положит, потому что Чарли охраняет ее братика, пока она сама спит.

* * *

– Лучше бы ты не приглашал столько народу сегодня вечером. – Бев взбила подушки на тахте, хотя и знала, что подобные изыски – напрасная трата времени.

– Но мы же должны попрощаться, верно? – Он поставил на проигрыватель пластинку Джимми Хендрикса, поскольку та напоминала ему о том, что, хотя гитарист-виртуоз умер, музыка его живет. – Кроме того, вернувшись в Лондон, мы с головой уйдем в работу. Так что я хочу расслабиться, пока у меня есть такая возможность.

– Разве можно расслабиться, когда по дому слоняется добрая сотня людей?

– Бев, это наш последний вечер.

Она уже собралась возразить ему, но промолчала, потому что Алиса привела в комнату детей.

– А вот и мой славненький. – Бев тут же подхватила Даррена на руки и подмигнула Эмме: – Чарли готов к путешествию? – Зная, что Эмма боится летать, она сочувствовала девочке и потому ласково потрепала ее по голове.

– Он немножко нервничает. Но рядом со мной с ним все будет в порядке.

– Никто и не сомневается. – Она поцеловала Даррена в шейку пониже уха. – Ты уже искупался? – Ей так хотелось взять на себя эту вечернюю процедуру: больше всего на свете Бев любила играть с Дарреном в ванне, натирая мягкой мочалкой его нежную, тонкую кожу.

– Все умылись и готовы отойти ко сну, – доложила Алиса. – Они пришли пожелать вам спокойной ночи перед тем, как я уложу их баиньки.

– Я сама займусь этим, Алиса. За всеми этими хлопотами я толком и не видела сегодня детей.

– Хорошо, мадам. Тогда я закончу укладывать вещи.

– Па? – Эмма застенчиво улыбнулась Брайану. – Расскажи сказку. Пожалуйста.

Он собирался забить хороший косячок и послушать музыку. Но оказалось, что устоять перед этой улыбкой, как и перед звонким, булькающим смехом сына, он не может.

И потому Брайан поднялся наверх вместе с семьей, оставив Хендрикса на потом.

Понадобилось целых две сказки, прежде чем у Даррена наконец начали закрываться глаза. Но он отважно сражался со сном, как и с любой малоподвижной деятельностью. Он непременно должен был вытворять что-либо: бежать, смеяться или делать кувырки. Но больше всего ему хотелось стать тем храбрым рыцарем, о котором рассказывал ему отец, – выхватить из ножен сияющий волшебный меч и поразить им дракона.

Даррен зевнул и, уютно устроившись на груди у матери, задремал. Острым обонянием он чувствовал также запах Эммы, так что заснул со счастливым осознанием того, что она рядом.

Когда Бев переложила его в кроватку, он даже не почувствовал этого. Даррен спал так, как делал все, – от всей души.

Бев поправила отороченное атласом голубенькое одеяльце и отогнала от себя мысли о том, что совсем уже скоро детская кроватка станет ему мала.

– Он такой красивый. – Не в силах удержаться, Бев бережно провела кончиками пальцев по его теплой щечке.

Держа на руках Эмму, положившую голову ему на плечо, Брайан взглянул на сына:

– Когда он вот так спит, глядя на него, невозможно поверить, что он в одиночку способен перевернуть вверх дном всю комнату.

Негромко хихикнув, Бев обняла Брайана за талию.

– Он у нас мастер на все руки, – сказала.

– И ноги тоже, – добавил Брайан.

– Я еще не встречала никого, кто так сильно любил бы жизнь. Когда я смотрю на него, то понимаю, что у меня есть все, о чем я только мечтала. Я представляю, каким он будет через год, через пять лет, и мысль о старении как-то смягчается, становится приятнее.

– А вот рок-звезды не стареют, – нахмурился Брайан, и Бев впервые расслышала в его голосе нотки грустной самоиронии. – Они или умирают от передозировки, или начинают играть в Вегасе в белых костюмах.

– Только не ты, Бри. – Она крепче обняла его. – Ты останешься лучшим и через десять лет.

– Ну да. В общем, если я когда-нибудь куплю себе белый костюм с блестками, дай мне хорошенького пинка под задницу.

– С большим удовольствием! – Она поцеловала мужа и погладила по щеке, словно он был одним из ее детей. – А теперь давай уложим Эмму.

– Я хочу быть им хорошим отцом, Бев. – Аккуратно подняв Эмму на руки, он зашагал по коридору к ее комнате. – Отцом им и мужем тебе, Бев.

– У тебя неплохо получается.

– Этот гребаный мир окончательно сошел с ума. Раньше я думал, что когда мы добьемся успеха и станем знаменитыми по-настоящему, то люди станут прислушиваться к нам и поймут, что все вместе мы сможем изменить его к лучшему. А теперь я в этом не уверен.

– Что случилось, Бри? – озабоченно взглянула Бев на мужа. Такого от него она еще не слышала.

– Не знаю.

Он уложил Эмму, жалея, что не может назвать причину той неудовлетворенности, которая вот уже долгое время не давала ему покоя.

– Пару лет назад, – решил сделать он попытку, – когда у нас все начало получаться, я поначалу думал, что это здорово. Все эти визжащие девчонки, наши фотки в журналах и песни по радио…

– Ты же сам этого хотел.

– Да, раньше. А теперь не знаю, – угрюмым голосом объяснял Брайан то ли жене, то ли себе самому, – как они могут услышать то, что мы хотим донести до них, и вообще, какая разница, что именно мы говорим, если они начинают визжать, как ненормальные, на любом нашем концерте? Мы превратились в товар широкого потребления, в имидж, который Пит отшлифовал до блеска, чтобы повысить продажи. И мне это не нравится. – Сжав кулаки, он раздраженно сунул их в карманы. – Иногда я думаю, что мы должны вернуться туда, откуда начали, – в пабы, где люди слушали или танцевали под нашу музыку. Когда мы могли достучаться до них. Не знаю. – Он в отчаянии провел рукой по волосам. – Наверное, я просто не понимал, как здорово было тогда. Но еще никому не удавалось вернуться в прошлое.

– А я и не знала, что тебя посещают подобные мысли. Почему ты мне ничего не говорил?

– Да я и сам толком ничего не понимаю, Бев. Все дело в том, что я перестал ощущать себя Брайаном Макэвоем, только и всего.

Как он мог объяснить ей, что то чувство, которое ожило в нем в Вудстоке, упрямо померкло на протяжении следующего года?

– Тогда, в прошлом, я не знал, что буду злиться из-за того, что не могу запросто зайти в бар и пропустить по кружечке пивка с парнями. Или просто посидеть на пляже без того, чтобы меня толпой не обступили поклонники, требуя автограф на память.

– Но ты можешь прекратить все это. Ты можешь отойти в сторону и писать.

– Я уже не могу остановиться. – Он сверху вниз посмотрел на мирно спящую Эмму. – Я должен записывать пластинки, должен выступать. Всякий раз, выходя на сцену или сидя в студии, в глубине души я понимаю, что хочу заниматься именно этим. Я должен делать то, что делаю. Но вот все остальное… Это такое дерьмо, что я даже не знаю. Может, неслучайно Хендрикс и Джоплин умерли так, а не иначе. Как внезапно кем-то выброшенные в утиль. Как потом распались «Битлз». Вот и у меня такое чувство, будто наступил конец, а я еще не все сказал.

– Нет, не конец. – Она положила руку ему на плечо и стала машинально разминать его напряженные мышцы. – Это всего лишь выбор нового пути.

– Но как ты не понимаешь? Если мы не идем вперед, значит, пятимся назад.

Он знал, что Бев действительно не понимает, и постарался выразить свою мысль более понятным образом:

– Может, все дело в том, что Пит опять гонит нас в очередное турне, уговаривает Стиви сыграть на студии с другими музыкантами, написать музыку для кино… В общем, мы уже не та четверка, что собиралась вместе и играла от чистого сердца. Теперь это – имидж, проклятый маркетинг, брокеры и налоговые льготы.

Эмма перевернулась на бок и что-то пробормотала во сне.

– А еще, наверное, я боюсь, когда Эмма пойдет в школу, а потом наступит черед и Даррена, – каково им будет? Не начнут ли к ним приставать все кому не лень, требуя каких-то сувениров, потому что они – мои дети? Я не желаю, чтобы у них было такое же дерьмовое детство, как и у меня, но правильно ли я поступаю, сделав их частью чего-то большего, чем были мы сами? Того, что без конца требует…

– Ты слишком много думаешь. – Она обернулась к нему и взяла его лицо в ладони. – Именно это я люблю в тебе больше всего. С детьми все в порядке. Ты только посмотри на них. Быть может, их детство и нельзя назвать нормальным, но они счастливы. И мы сделаем все, чтобы они и дальше были счастливы и чувствовали себя в безопасности. Кем бы и чем бы ты ни был, ты остаешься их отцом. А все остальное наладится.

– Я люблю тебя, Бев. Наверное, я идиот, если думаю о таких вещах. У нас есть все. – Притянув жену к себе, он зарылся лицом ей в волосы. Хотя ему отчаянно хотелось понять, почему этого «всего» вдруг стало слишком много.

* * *

После парочки косяков неудовлетворенность Брайана исчезла. Дом был полон людей, которые, как ему казалось, понимают его, понимают то, чем он хочет заниматься и в какую сторону идти. Гремела музыка, наркотики имелись в изобилии и на любой вкус: «снежок», травка, турецкий план, «спид», «кости». Гости совершали свой выбор под тяжелый, надрывающий душу рок в исполнении Дженис Джоплин. Ему хотелось вновь и вновь слушать ее, особенно роковую «Ядро и цепь». Ее раскаты помогали Брайану ощутить, что он по-прежнему жив и что он все еще может изменить мир к лучшему.

Брайан смотрел, как Стиви танцует с рыжеволосой красоткой в лиловой мини-юбке. Пожалуй, Стиви нисколько не беспокоит то, что он превратился в культовую фигуру или лицо с плаката над кроватью какой-нибудь девчонки, лениво думал Брайан, запивая соленые крендельки мягким ирландским виски. Стиви радостно и беззаботно переходил от одной женщины к другой, не забивая себе голову угрызениями совести. Разумеется, при этом большую часть времени он пребывал под сильнейшим кайфом. Коротко рассмеявшись, Брайан взял из вазы очередную сигарету с марихуаной, решив, что пора и самому взлететь на небеса.

С другого конца комнаты за Брайаном наблюдал Джонно. Отстранившись от всеобщего веселья, он задумался, предпочтя обычный «голуаз» травке. В последнее время это случалось с ним все чаще и чаще.

Пожалуй, только из-за того, что Джонно был самым близким другом Брайана, он один и заметил, что с ним происходит. Сейчас он думал о том, что Брайан выглядит по-настоящему счастливым только тогда, когда они вдвоем садятся писать музыку. Тема, контрапункт, фразы, музыкальные связки…

Он знал, что смерть Хендрикса и Джоплин выбила Брайана из колеи. Как и его самого, кстати. В каком-то смысле два этих трагических финала оказались ничуть не менее сокрушительными, чем убийство Кеннеди. Вообще всем людям полагается сначала состариться, потом одряхлеть и только потом умереть. И все-таки Джонно, хотя и был потрясен, не скорбел об ушедших столь глубоко, как Брайан. Впрочем, Брайан никогда не отличался равнодушием и беззаботностью.

Затем, как и Брайан, Джонно перевел взгляд на Стиви. И то, что он увидел, ему не понравилось. Не имело значения, что Стиви готов был переспать с каждой женщиной на континенте, хотя, на его взгляд, это свидетельствовало об отсутствии вкуса. В первую очередь Джонно тревожили наркотики и то, что Стиви быстро теряет контроль над ними. Его уже ничуть не заботило то впечатление, которое он начал производить, будучи под кайфом. Как обкуренный рокер.

Джонно перевел взгляд на барабанщика. Здесь тоже возникла проблема, хотя и не имеющая касательства к наркотикам. Уже после первой затяжки травкой бедный старина Пи-Эм полностью переставал контролировать себя. Пару месяцев назад к нему прилипла грудастая тупая блондинистая шлюха, и Пи-Эм, судя по всему, даже не пытался отделаться от нее.

Джонно пристально разглядывал ее, черноглазую блондинку с длинным, вытянутым лицом: ноги от зубов и сплошные титьки в обтягивающем красном платье. «А ведь она вовсе не такая дурочка, какой выглядит», – заметил Джонно. Эта особа хитрая и проницательная, она играет именно ту мелодию, которую хочет услышать Пи-Эм. Если срочно не принять меры, она непременно женит Пи-Эма на себе. И тогда уже не будет незаметно держаться в сторонке, подобно Бев. Только не эта!

Трое его друзей, причем каждый по-своему, могли вот-вот разрушить группу. И это беспокоило Джонно все сильнее и сильнее.

* * *

Когда Эмма проснулась, пол содрогался от басов, доносящихся из динамиков стереопроигрывателя. Несколько мгновений она лежала не шевелясь и прислушивалась, пытаясь, как иногда бывало, по одному ритму распознать песню.

Она уже привыкла к вечеринкам. Ее отцу нравилось находиться в окружении множества людей, когда вокруг много музыки и смеха. Она подрастет и тоже станет бывать на вечеринках.

Бев всегда старалась прибраться в доме перед приходом гостей. Хотя, на взгляд Эммы, это было несусветной глупостью: поутру все равно повсюду стояли вонючие стаканы и пепельницы, полные окурков до краев. Нередко посреди всего этого бардака можно было наткнуться на пару-тройку гостей, забывшихся тяжелым сном на диване или стульях.

Эмма спросила себя, каково это – сидеть всю ночь напролет, разговаривать, смеяться и слушать музыку? Когда ты становишься взрослым, то уже никто не указывает тебе, в котором часу ложиться спать, а в котором – принять ванну.

Она со вздохом перевернулась на спину. Музыка сменила темп и стала быстрее. Она ощущала, как пульсирует в стенах ведущий бас. Но не только. Из холла донеслись чьи-то шаги. «Мисс Уоллингсфорд», – подумала Эмма и уже приготовилась зажмуриться, притворившись спящей, когда в голову ей вдруг пришла другая мысль. Быть может, это мама или папа решили взглянуть, как тут у них дела с Дарреном. Если так, то она может сделать вид, будто только что проснулась, а потом попробовать уговорить их рассказать ей о вечеринке.

Но шаги прошли мимо. Она села на постели, прижимая к груди Чарли. Ей нужна была компания, хотя бы ненадолго. Она хотела поговорить о вечеринке или поездке в Нью-Йорк. Она хотела знать, что за песня сейчас играет. Эмма на мгновение застыла – маленькая сонная девочка в розовом ночном халатике, окутанная приветливым светом ночника в форме Микки Мауса.

А потом ей показалось, будто она услышала плач Даррена. Эмма села прямо и насторожилась, прислушиваясь. Теперь она не сомневалась, что расслышала заливистый плач Даррена, даже сквозь грохот музыки. Эмма тут же слезла с кровати, сунув Чарли под мышку. Она посидит с Дарреном, пока тот не успокоится, а потом оставит Чарли присматривать за малышом до утра.

В коридоре было темно, что ее удивило. Здесь всегда горел свет – на тот случай, если ночью Эмма захочет сходить в туалет.

Уже в дверях на нее навалился страх, она вспомнила о существах, которые прячутся в темноте по углам. Ей вдруг так захотелось остаться у себя в комнате, с улыбающимся Микки, но тут Даррен испустил душераздирающий вопль.

«В углах никого нет», – сказала себе Эмма и сделала первый шаг по коридору. Там вообще никого нет! Никаких чудищ, привидений, болотных или скользких тварей.

В динамиках заиграли «Битлз».

Эмма облизнула губы. «Это темнота, самая обычная темнота», – уговаривала она себя.

Когда она подошла к двери Даррена, глаза ее уже привыкли к темноте. Дверь оказалась закрытой. И это тоже было неправильно. Дверь в комнату Даррена всегда оставалась приоткрытой, чтобы можно было услышать, когда он проснется.

Она уже протянула руку к дверной ручке, но потом чуть не подпрыгнула на месте: ей показалось, будто за спиной у нее кто-то есть. Слыша, как гулко забилось в груди сердце, она обернулась и окинула взглядом темный коридор. На нее со всех сторон надвинулись тени, вырастая в чудовищ, которым не было названий, отчего на лбу и на спине у нее выступил пот.

«Здесь никого нет, совсем никого», – сказала она себе. А Даррен уже плакал навзрыд.

«Давайте соберемся вместе, – пел Леннон, – и начнем все сначала…»

В комнате оказались двое мужчин. Один прижимал к себе Даррена, который отчаянно вырывался и кричал от страха и возмущения. Другой держал в руке что-то такое, что поблескивало в свете, падающем от ночника в форме жирафа, стоявшего на туалетном столике.

– Что вы здесь делаете?

На звук ее голоса мужчина резко обернулся. «Но он же не доктор», – подумала Эмма, разглядев иглу у него в кулаке. Она узнала его, он точно не был доктором. И Даррен не был болен.

Второй мужчина выругался, выпустив короткую тираду гадких слов и стараясь не дать Даррену вырваться из своих рук.

– Эмма, – спокойным, дружеским голосом произнес человек, которого она знала. А потом он улыбнулся. Улыбка получилась фальшивой и злой. Это бросалось в глаза так же, как и игла, с которой он шагнул к ней. Она развернулась и побежала.

– Ма! – раздался за ее спиной отчаянный крик Даррена.


Всхлипывая, она сломя голову неслась по темному коридору. «Здесь повсюду прячутся чудища», – нашептывал ей ударившийся в панику разум. В тени притаились ужасные великаны и твари с огромными острыми зубами. И сейчас они гнались за нею.

Мужчина едва не поймал волочившийся по полу подол ее ночной сорочки. Выругавшись, он прыгнул к ней. Его рука ухватила ее за лодыжку, но соскользнула. Она взвизгнула, как ошпаренная.

Выскочив на верхнюю площадку лестницы, она закричала во весь голос, зовя отца, выкрикивая его имя снова и снова.

А потом ноги у нее заплелись и она покатилась вниз по лестнице.

На кухне кто-то сидел прямо на столе и заказывал по телефону пятьдесят порций пиццы. Увидев это, Бев только покачала головой и заглянула в холодильник, чтобы проверить, есть ли у них лед: никто не потреблял больше льда, чем американцы. Немного подумав, она уронила кубик в свой бокал с нагревшимся вином. «Совсем как в Риме», – подумала она и повернулась к двери.

На пороге она столкнулась с Брайаном.

Улыбаясь, он одной рукой обнял ее за талию и поцеловал долгим, ленивым поцелуем.

– Привет.

– Привет. – Не выпуская из рук бокал с вином, она переплела пальцы у него на затылке. – Бри?

– М-м?

– Кто все эти люди?

Он рассмеялся и потерся носом о ее шею.

– Спроси что-нибудь полегче.

Запах ее тела вызвал у него эрекцию. Двигаясь в рваном ритме под очередную композицию Леннона и Маккартни, он прижал ее к себе.

– Как ты смотришь на то, чтобы подняться со мной наверх, а остальной дом отдать им?

– Это невежливо. – Она еще плотнее прижалась к нему. – И даже безнравственно. Но это лучшая идея за сегодняшний вечер.

– Что ж, тогда… – Он попытался было подхватить ее на руки, отчего оба покачнулись, и вино прохладной струйкой потекло у него по спине, а Бев захихикала. – Пожалуй, лучше ты понесешь меня, – сказал он, и в следующий миг раздался отчаянный крик Эммы.

Резко развернувшись, Брайан задел маленький столик. Одурманенный наркотиками и спиртным, он покачнулся, но устоял на ногах и ринулся в фойе. Там уже собрались люди. Растолкав их, он увидел дочь, лежащую у подножия лестницы.

– Эмма, боже мой! – Ему вдруг стало страшно прикасаться к ней. В уголке губ у нее виднелась кровь, и он стер ее дрожащим пальцем. Подняв голову, он увидел вокруг океан лиц, расплывавшихся у него перед глазами и совершенно незнакомых. Желудок у него свернулся клубком, а потом рванулся к горлу.

– Вызовите скорую, – выдавил он и вновь склонился над девочкой.

– Не трогай ее. – Лицо у Бев было бледным как мел, когда она опустилась на колени рядом с ним. – Думаю, ее нельзя трогать. Нам нужно одеяло. – Кто-то догадливый уже совал ей в руки вязаный шерстяной платок. – С ней все будет в порядке, Бри. – Бев осторожно накрыла Эмму платком. – С ней все будет в порядке.

Он зажмурился и тряхнул головой, надеясь, что в голове у него прояснится. Но, когда он открыл их снова, Эмма, мертвенно бледная, все так же лежала на полу. Шум показался ему невыносимым. От стен эхом отражалась музыка, со всех сторон доносился негромкий рокот голосов. Чья-то рука легла ему на плечо, и он ощутил быстрое успокаивающее пожатие.

– Скорая уже едет, – сообщил ему Пи-Эм. – Держись, Бри.

– Выстави всех вон, – прошептал он. Подняв голову, он увидел бледное, потрясенное лицо Джонно. – Выстави их отсюда к чертовой матери.

Кивнув, Джонно принялся подталкивать собравшихся к выходу. Дверь была распахнута настежь, и ночь расчертили вспышки мигалок и огни фар, когда они услышали вой сирен.

– Я поднимусь наверх, – спокойно сказала Бев. – Расскажу Алисе о том, что случилось, и посмотрю, как там Даррен. В больницу мы поедем с ней вместе. С Эммой все будет в порядке, Бри. Я знаю.

Он смог лишь кивнуть в ответ, не сводя взгляда с неподвижного и бледного лица Эммы. Пожалуй, ему бы стоило зайти в ванную, сунуть пальцы в рот и попытаться очистить свой организм хотя бы от некоторых отравляющих веществ, которыми он так щедро снабдил его сегодня ночью.

«Все это похоже на дурной сон, на зыбкий кошмар», – подумал он, пока вновь не опустил взгляд на лицо Эммы. Оно было реальным. Даже слишком.

А в динамиках по-прежнему звучал альбом «Эбби-Роуд», намекая на тайное убийство. Серебряный молоток Максвелла[10] все опускался и опускался.

– Бри. – Джонно положил руку ему на плечо. – Подвинься, чтобы они могли заняться ею.

– А?

– Отойди в сторонку. – Джонно бережно помог ему подняться на ноги. – Они должны осмотреть ее.

Брайан, словно в тумане, смотрел, как врачи скорой помощи подошли и склонились над его дочерью.

– Похоже, она скатилась по лестнице с самого верха, – проговорил Брайан то, что пришло в голову.

– С ней все будет в порядке. – Джонно послал беспомощный взгляд Пи-Эму, который подошел к Брайану с другой стороны. – Маленькие девочки куда крепче, чем выглядят.

– Все нормально. – Неуверенно покачиваясь, Стиви встал за спиной Брайана и положил обе руки ему на плечи. – Наша Эмма не допустит, чтобы какое-то падение с лестницы надолго уложило ее в постель.

– Мы поедем с тобой в больницу. – К ним присоединился Пит, они вместе смотрели, как Эмму бережно переложили на носилки.

И вдруг наверху закричала Бев… Она все кричала и кричала, и крик ее, не смолкая, эхом прокатился по дому, до отказа заполняя его собой.

Глава 9

Лу Кессельринг храпел как раненый слон. А если ему еще случалось перед сном перебрать пива, то он храпел как два раненых слона. Супруга, на которой он был женат вот уже семнадцать лет, боролась с этим еженощным злом с помощью берушей. Лу знал, что Мардж любит его, серьезно и непреклонно. Он неоднократно думал о том, как ему повезло, что у него хватило ума не спать с ней до свадьбы. Человеком он был честным, но одну маленькую тайну хранил свято. К тому времени как она узнала о ней, он уже успел надеть ей кольцо на палец.

Но сегодня ночью он выдавал такие рулады, что превзошел сам себя. Прошло уже тридцать шесть часов с тех пор, как он в последний раз спал в собственной постели. И теперь, когда дело Каларми было закрыто, собирался не только отоспаться всласть, но и весь уикенд посвятить блаженному ничегонеделанию.

Ему снилось, будто он возится во дворе, подстригает розы и играет в мяч с сыном. Потом они собирались поджарить бургеры на гриле, а Мардж приготовит свой фирменный картофельный салат.

Двенадцать часов назад он убил человека.

Пусть и не в первый раз, но, слава богу, это случалось не так уж часто – лишь тогда, когда работа заводила его настолько далеко, что он всей душой жаждал вернуться к повседневности. К картофельному салату и подгорелым бургерам, ощущению крепкого тела жены, прижимающегося к нему ночью. К смеху сына.

Он был копом. Он был хорошим копом. За шесть лет, что он прослужил в убойном отделе, сегодня ему пришлось прибегнуть к оружию всего второй раз. Подобно большинству коллег, он знал, что охрана правопорядка состоит из монотонной рутины – беготни, писанины, телефонных звонков. И мгновений, нет, долéй секунды, наполненных ужасом.

Кроме того, он знал, что, будучи копом, ему доведется видеть, прикасаться и испытывать такие вещи, о которых подавляющее большинство людей даже думать не хотят, – убийства, войны в гетто, поножовщина в темных переулках, вышибленные мозги, нечистоты.

Лу прекрасно знал все это, но работа не снилась ему. Ему стукнуло уже сорок, и он никогда, с тех самых пор, как получил свою бляху в возрасте двадцати четырех лет, не приносил работу домой.

Правда, иногда она сама приходила к нему.

Он перевернулся на спину, и храп его оборвался, когда зазвонил телефон. Лу машинально протянул руку и, по-прежнему не открывая глаз, нащупал трубку.

– Да. Кессельринг.

– Лейтенант, это Бестер.

– Какого хрена? – Он знал, что может не сдерживать себя в выражениях, разговаривая по телефону, потому как Мардж вставила в уши свои затычки.

– Прошу прощения за то, что разбудил вас, но у нас очередное чрезвычайное происшествие. Вы знаете Макэвоя, Брайана Макэвоя, певца?

– Макэвой? – Он с силой провел ладонью по лицу, пытаясь прогнать сон.

– «Разрушение». Рок-группа, – подсказали на том конце провода.

– А-а, да, вспомнил. – Сам он рок не слишком-то и жаловал – разве что в исполнении Пресли или братьев Эверли. – Что случилось? Кто-то из детишек слишком громко включил музыку и поджарил им мозги?

– Кто-то убил его маленького сына. Похоже на неудавшееся похищение.

– Вот дерьмо! – Уже проснувшись, Лу включил свет. – Дай мне адрес.

Зажженный свет разбудил Мардж. Приподняв голову, она увидела, что Лу голый сидит на краю кровати и что-то записывает в блокнот. Она безропотно встала, сунула руки в рукава своего байкового халата и отправилась вниз готовить ему кофе.

* * *

Брайана Лу разыскал в больнице. Пожалуй, он бы затруднился сказать, чего именно ожидал. Несколько раз он мельком видел этого Макэвоя, его снимки в газетах или трансляцию по телевизору, когда тот выступал против войны, – но не более. Его еще называли сторонником мира, вспоминал Лу. Собственно, он был не слишком высокого мнения о тех, кто имел привычку до потери сознания накачиваться наркотиками или алкоголем, отращивал волосы до задницы и раздавал цветы на всех углах. Впрочем, о войне он тоже старался особо не думать: в Корее он потерял брата, а три месяца назад сын его сестры отправился во Вьетнам.

Но сейчас Лу занимали отнюдь не политические взгляды Макэвоя или его прическа. Глядя на Брайана, ссутулившегося на стуле с обивкой в цветочек, он приостановился. «А в жизни он выглядит моложе», – отметил Лу. Пожалуй, склонен к худобе и неожиданно красив для мужчины. На лице у Брайана застыло то ошеломленное, отсутствующее выражение, которое обычно приходит вместе с шоком. В комнате находились еще несколько человек, над пепельницами клубами вился дым.

Брайан механическим жестом взял сигарету, поднес к губам, затянулся, вновь положил ее и выдохнул дым.

– Мистер Макэвой?

Повторив операцию с сигаретой, Брайан поднял голову. Он увидел перед собой высокого поджарого мужчину, темные волосы которого были тщательно зачесаны назад, открывая вытянутое сонное лицо. На нем был серый костюм, галстук в тон и накрахмаленная белая рубашка. Черные туфли начищены до блеска, ногти аккуратно подстрижены, на подбородке – крошечная царапина: порезался, когда брился.

«Странно, на какие вещи обращаешь вдруг внимание», – подумал Брайан, вновь затягиваясь сигаретой.

– Да.

– Я лейтенант Кессельринг. – Лу достал свою бляху, но Брайан продолжал смотреть ему в лицо, а не на удостоверение личности. – Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Это не может подождать, лейтенант? – Пит Пейдж внимательно изучил удостоверение. – Мистер Макэвой пребывает сейчас не в том состоянии, чтобы отвечать на них.

– Нам всем будет легче, если мы поскорее покончим с предварительным опросом. – Лу опустился на стул. Спрятав бляху, он положил руки на колени. – Мне очень жаль, мистер Макэвой. Я не хочу усугублять ваше горе, я хочу найти того, кто виноват в нем.

Брайан прикурил новую сигарету от окурка предыдущей и ничего не ответил.

– Что вы можете сообщить мне о том, что случилось сегодня ночью?

– Они убили Даррена. Моего маленького мальчика. Они вытащили его из кроватки и бросили на полу, – заговорил Брайан ровным заторможенным голосом.

У Джонно защемило сердце. Схватив пластмассовый стаканчик с кофе, он поспешно отвернулся.

Лу сунул руку в карман, достал оттуда блокнот и остро отточенный карандаш.

– Вы знаете кого-либо, кто мог желать зла вашему сыну?

– Нет. Даррена любили все. Он такой… умненький и смешной. – У Брайана перехватило горло, и он невидящим взглядом стал озираться по сторонам в поисках своей чашки.

– Я понимаю, что вам сейчас нелегко. Вы можете описать мне то, что случилось сегодня ночью?

– У нас была вечеринка. Завтра мы все собирались лететь в Нью-Йорк, а сегодня прощались с друзьями.

– Мне понадобится список гостей.

– Не знаю. Может, у Бев… – Он оборвал себя на полуслове, вспомнив, что Бев лежит в комнате внизу, забывшись тяжелым сном после лошадиной дозы успокоительного.

– Пожалуй, мы сами сможем составить более-менее точный список, – вмешался в разговор Пит. Он попробовал было сделать очередной глоток кофе, но от него уже и так жутко горчило во рту. – Но вы можете быть уверены в том, что никто из тех, кого Брайан пригласил в свой дом, не мог сделать этого.

Лу намеревался убедиться в этом лично.

– Вы знали всех гостей, присутствовавших на вечеринке, мистер Макэвой?

– Не думаю. Пожалуй, что нет. – Он уперся локтями в колени и с силой потер ладонями глаза. Физическая боль немного унимает душевную. – Друзья и друзья друзей – что-то в этом роде. Вы открываете дверь, и к вам приходят люди. Без особого приглашения. Вот как бывает, – цокнул он языком.

Лу кивнул словно бы в знак того, что понимает. Он вспомнил вечеринки, которые устраивала Мардж: тщательно составленный список гостей, пометки напротив каждой фамилии о согласии присутствовать, проверенный и перепроверенный список блюд, – пятнадцатую годовщину своей свадьбы они планировали с такой же тщательностью, как и правительственный обед.

– Хорошо, над списком мы поработаем позже, – решил Лу. – Вашу дочь зовут Эмма, правильно?

– Да.

– Во время вечеринки она была наверху?

– Да. Спала. Они оба спали.

Его детки, каждый в своей кроватке, укрытые одеялами, здоровые и невредимые…

– В одной комнате?

– Нет, у них отдельные комнаты, – все так же вяло и неспешно отвечал Брайан. – С ними наверху была Алиса Уоллингсфорд, наша няня.

– Понятно. – Он уже получил рапорт о том, что няню обнаружили перепуганной до смерти, связанной и с кляпом во рту в собственной постели. – А малышка упала со ступенек?

Рука Брайана с чашкой дрогнула, и пальцы непроизвольно смяли тонкий пластмассовый корпус. Кофе пролился на пол.

– Я услышал, как она зовет меня. Я как раз выходил из кухни с Бев. – С пугающей отчетливостью он вдруг вспомнил тот быстрый, будоражащий поцелуй, которым они обменялись перед тем, как раздался крик. – Мы выбежали на звук, но она уже лежала на полу у подножия лестницы.

– Я видел, как она падала. – Пи-Эм беспомощно заморгал покрасневшими глазами. – Я поднял голову, когда она как раз катилась по лестнице. Все произошло очень быстро.

– Вы говорите, она кричала. – Лу оглянулся на Пи-Эма. – Она закричала до того, как упасть, или после?

– Я… до того, – напряг память барабанщик. – Да, именно поэтому я успел поднять голову. Она закричала, а потом словно потеряла равновесие.

Лу записал его слова. Ему придется побеседовать с девочкой.

– Надеюсь, она не сильно пострадала? – поинтересовался он.

– Врачи. – Сигарета Брайана догорела до фильтра. Уронив ее в пепельницу, он переключился на холодный горький кофе, которого еще оставалось на палец в изуродованном стаканчике. – Они до сих пор не вышли. Они ничего мне не сказали. Я не могу потерять и ее тоже. – Рука у него задрожала, и кофе расплескался.

Джонно присел с ним рядом.

– Эмма – крепкая девочка. Дети падают все время, – успокаивал Джонно, одарив Лу сердитым взглядом. – Неужели вы не можете оставить его в покое?

– Еще несколько вопросов. – Лейтенант убойного отдела привык к гневным взглядам. – Ваша супруга, мистер Макэвой, это она обнаружила вашего сына?

– Да. Она поднялась наверх после того, как мы услышали сирену скорой помощи. Она хотела посмотреть… – Горло у Брайана опять перехватило. – Понимаете, она хотела убедиться, что он не проснулся. А потом я услышал, как она кричит и кричит не умолкая. И побежал к ней. Когда я ворвался в комнату Даррена, она сидела на полу и баюкала его на руках. И кричала. Им пришлось дать ей какое-то лекарство, чтобы она заснула.

– Мистер Макэвой, поступали ли угрозы лично вам, вашей жене или детям?

– Нет.

– Совсем ничего?

– Нет. Ну, письма с угрозами и оскорблениями приходят время от времени. В основном политического характера. Ими занимается Пит.

– Мы бы хотели получить все, что пришли к вам за последние шесть месяцев.

– Это довольно большая куча, лейтенант, – заявил ему Пит.

– Мы справимся.

Брайан проигнорировал обоих и вскочил, когда в комнату вошел врач.

– Эмма… – только и выговорил он. Сказать что-либо еще он просто не мог.

– Она спит. У нее сотрясение мозга, сломана рука и трещины в нескольких ребрах, но внутренние повреждения отсутствуют.

– С ней все будет в порядке?

– В течение следующих нескольких дней за ней потребуется тщательный уход, но да, перспективы выздоровления самые благоприятные.

И тогда он заплакал. Он не плакал, увидев безжизненное тело сына. Не плакал и тогда, когда у него отняли семью и оставили одного в комнате с зелеными стенами. А сейчас…

Горячие слезы сочились сквозь пальцы, когда он закрыл лицо руками.

Лу осторожно прикрыл блокнот и, подав знак доктору, вышел в коридор.

– Я лейтенант Кессельринг. Отдел по расследованию убийств. – Он вновь махнул своим удостоверением перед лицом врача. – Когда я смогу поговорить с малышкой?

– Не раньше чем через пару дней.

– Мне нужно допросить ее как можно скорее. – Достав визитную карточку, он протянул ее врачу. – Позвоните мне, как только она сможет говорить. А жена, Беверли Макэвой?

– Спит, получив сильнейшую дозу успокоительного. В себя она придет не раньше чем через десять или двенадцать часов. И даже тогда я не гарантирую, что она сможет говорить или что я позволю вам расспросить ее.

– Просто позвоните. – Лу оглянулся на комнату ожидания. – У меня тоже есть сын, доктор.

* * *

Эмме снились кошмары. Она хотела позвать отца или маму, но не могла. Чья-то рука закрыла ей рот и глаза. Тяжесть давила ей на лицо, заставляя проваливаться в черную глубину.

Детский плач. Эхо его разносилось по комнате и отдавалось у нее в голове, пока ей не начало казаться, будто Даррен оказался у нее внутри и теперь кричит, пытаясь выбраться наружу. Она хотела подойти к нему, должна была подойти – но путь ей преграждали две двухголовые змеи и рычащие, щелкающие зубами твари с черными, сочащимися слюной клыками, со всех сторон обступившие ее кровать. Стоило ей только опустить ноги, чтобы слезть с нее, как они бросались к ней, шипя, плюясь и злобно скалясь.

Если она останется в постели, то будет в безопасности. Но ведь ее звал Даррен.

Она должна быть храброй, храброй настолько, чтобы подбежать к двери. Когда это случилось, змеи исчезли. Пол под ее ногами казался живым, теплым, пульсирующим.

Она оглянулась. Это была ее комната, с игрушками и куклами, аккуратно расставленными по полкам, и Микки Маус жизнерадостно улыбался ей. Но, пока она смотрела на него, его улыбка сменилась злобным оскалом.

Она выбежала в коридор, где ее поджидала темнота.

Здесь играла музыка. Тени, такое впечатление, танцевали под нее. Из темноты доносилось дыхание, тяжелое, хриплое дыхание, рычание и шорох, как будто что-то сухое скользило по доскам. Когда же она бросилась на крик Даррена, то ощутила, как чье-то горячее дыхание обожгло ей руки, а скользкие пальцы ухватили ее за лодыжки.

Дверь была заперта. Она тянула ее на себя и стучала, крики братика становились все громче, но их заглушала музыка. А потом под ее маленькими кулачками дверь вдруг растаяла. Она увидела какого-то мужчину без лица. Она видела лишь блеск его глаз и зубов.

Он шагнул к ней, и она испугалась его сильнее, чем змей и чудищ, зубов и когтей. Обезумев от страха, она бросилась прочь, слыша за спиной пронзительные крики Даррена.

А потом она поняла, что падает, падает куда-то в темный и глубокий колодец. Она услышала какой-то звук, словно переломилась сухая веточка, и попыталась закричать от боли. Но она могла лишь падать, падать молча, бесконечно и беспомощно, слыша, как отдается в ушах музыка и крики братика.

Когда она очнулась, было уже светло. На полках не было никаких кукол. Да и полок тоже не было, одни лишь голые стены. Сначала она решила, что оказалась в гостинице. Она попыталась вспомнить, как сюда попала, но у нее тотчас же разболелась голова – горячей, тягучей болью, отдающейся во всем теле. Застонав, она повернула голову.

В кресле спал ее отец. Голова его откинулась, клонясь к плечу. Заросшее щетиной лицо было бледным, лежавшие на коленях руки – сжаты в кулаки.

– Пап!

Уже пребывая в полудреме, он быстро стряхнул с себя сонную одурь. Дочка лежала на белых больничных простынях, широко раскрыв глаза, в которых стоял страх. У него перехватило горло, а глаза вновь наполнились обжигающими слезами. Он постарался проглотить их, собрав последние остатки самообладания.

– Эмма? – Он подошел к ней, присел на краешек постели и обессиленно уткнулся носом ей в шею.

Она попыталась было обнять его, но оказалось, что руку ее оттягивает белая гипсовая повязка. Страх тотчас же выплеснулся на поверхность. В ушах у нее опять раздался тот сухой щелчок, а по телу растеклась обжигающая боль.

Если это был не сон… Если все это случилось наяву, то, значит…

– Где Даррен?

«Она должна была задать этот вопрос первым», – подумал Брайан и крепко зажмурился. Что он может ей сказать? Как можно объяснить то, чего он не понимал и во что не верил сам? Она ведь была совсем еще ребенком. Его единственным ребенком.

– Эмма! – Он поцеловал ее в щеку, в висок, в лоб, как будто это могло облегчить боль для них обоих, и взял ее за руку. – Ты помнишь, я рассказывал тебе сказку об ангелах, о том, как они живут на небесах?

– Они летают, играют музыку и никогда не причиняют друг другу боль, – откликнулась девочка.

«Да, я был умен, – с горечью подумал Брайан, – чертовски умен, раз сочинил такую сладкую сказку».

– Правильно. И иногда некоторые люди становятся ангелами. – Обратившись к остаткам своей католической веры, он ощутил, как они тяжелым бременем легли ему на плечи. – Иногда Бог любит этих людей так сильно, что забирает их к себе, на небо. И сейчас там находится Даррен. Он стал ангелом, в раю.

– Нет. – В первый раз за все время, прошедшее с того момента, как она выползла из-под грязной раковины три года назад, она оттолкнула отца. – Я не хочу, чтобы он стал ангелом.

– Я т-тоже, – стал заикаться Брайан.

– Скажи Богу, пусть вернет его обратно, – гневно сказала она. – Прямо сейчас!

– Я не могу. – На глаза у него вновь навернулись слезы: на этот раз сдержать он их уже не мог. – Он ушел, Эмма.

– Тогда я тоже полечу на небо и стану там заботиться о нем.

– Нет. – Страх холодной змеей свернулся у него в животе и высушил слезы. Пальцы его впились ей в плечи, впервые в жизни оставляя на коже синяки. – Ты не можешь. Ты нужна мне, Эмма. Я не могу вернуть Даррена, но не хочу потерять еще и тебя.

– Я ненавижу Бога, – яростно заявила она, глядя на него сухими глазами.

«Я тоже, – подумал Брайан, прижимая ее к себе. – Я тоже!»

* * *

В ночь убийства в доме Макэвоев побывало около сотни гостей. В блокноте Лу уже не умещались имена, пометки и впечатления, но к разгадке он так и не приблизился. И окно, и дверь в комнате мальчика были открыты, хотя нянечка горячо утверждала, что закрыла окно после того, как уложила ребенка спать. И не просто захлопнула, она настаивала на том, что окно было заперто. Но следов взлома обнаружить не удалось.

Зато под окном остались следы от чьей-то обуви. Примерно одиннадцатый размер, прикинул на глаз Лу. Но отпечатков, которые должна была оставить на земле лестница, не было, на подоконнике тоже никаких следов.

Няня почти ничем не смогла помочь. Она проснулась, когда чья-то рука зажала ей рот. Ей завязали глаза, связали руки и ноги, а в рот сунули кляп. В ходе двух допросов, которые устроил ей Лу, она изменила оценку времени, в течение которого оставалась связанной, с тридцати минут до двух часов. В его списке подозреваемых она занимала далеко не первое место, но он ожидал результатов проверки ее прошлой жизни, до работы у Макэвоев.

Теперь ему предстояла встреча с Беверли Макэвой. Лу откладывал допрос так долго, как только мог. И сейчас отложил еще – чтобы просмотреть полицейские фото маленького Даррена Макэвоя.

– Только недолго, – предупредила его врач, останавливаясь вместе с Лу у двери. – Ей дали легкое успокоительное, но она находится в здравом уме. Быть может, слишком здравом.

– Я не хочу причинять ей страдания помимо тех, что ей уже пришлось пережить.

«Только возможно ли это?» – спросил себя Лу, когда перед глазами у него встал образ погибшего малыша.

– Но еще мне также нужно допросить девочку. Она в состоянии отвечать на вопросы?

– Она в сознании. Но вот захочет ли она говорить с вами, я не знаю. Если не считать ее отца, она ни с кем не обменялась и парой слов.

Кивнув, Лу вошел в комнату. Женщина сидела на кровати. Хотя глаза ее были открыты, она его не видела. Выглядела она очень маленькой и едва ли достаточно взрослой для того, чтобы родить ребенка. «А потом еще и потерять!» – представил Лу.

На ней была светло-голубая стеганая кофточка, руки, лежавшие плетьми поверх белых простыней, казались парализованными.

Рядом с нею на стуле сидел Брайан, внося серостью своего небритого лица неуместный диссонанс в обстановку светлой палаты.

Глаза его превратились в глаза старика: красные и припухшие от слез и недосыпания, затуманенные горем. Лишь когда он поднял голову, Лу увидел в них кое-что еще. Ярость.

– Прошу прощения за то, что помешал вам.

– Врач предупредил нас о вашем приходе. – Брайан не сделал попытки встать, как и не пригласил его присесть. Он просто продолжал неотрывно смотреть на копа. – Вы уже знаете, кто это сделал?

– Еще нет. Но я бы хотел поговорить с вашей женой.

– Бев? – Брайан накрыл ладонью руку супруги, но ответа не последовало. – Это полицейский, который пытается найти… установить, что произошло. Прошу прощения, – сказал он, оглянувшись на Лу, – я не запомнил вашего имени.

– Кессельринг. Лейтенант Кессельринг.

– Лейтенанту нужно задать тебе несколько вопросов.

Она не шелохнулась и по-прежнему сидела неподвижно, едва дыша.

– Бев, пожалуйста.

Быть может, именно отчаяние в его голосе проникло в те глубины, где она пыталась укрыться от себя. Ее ладонь вдруг ожила в его руке. На мгновение она прикрыла глаза и застыла, от всего сердца желая только одного – умереть.

Она вновь распахнула их и взглянула прямо в глаза Лу:

– Что вы хотите знать?

– Все, что вы сможете рассказать мне о той ночи.

– Мой сын умер, – ровным голосом ответила она. – Какое значение имеет все остальное?

– То, что вы мне расскажете, может помочь мне найти того, кто убил вашего сына, миссис Макэвой.

– Это вернет мне Даррена? – с интонацией риторического вопроса уточнила Беверли.

– Нет.

– Я больше ничего не чувствую. – Она пристально смотрела на него своими огромными усталыми глазами. – Я не чувствую ни рук, ни ног, ни головы. А когда пытаюсь ощутить их, то чувствую только боль. Так что лучше даже не пытаться, верно?

– Может быть. Поначалу. – Он придвинул к кровати стул. – Но все-таки не могли бы вы рассказать мне о том, что вы помните о той ночи?

Она запрокинула голову, глядя в потолок. Ее монотонное описание вечеринки совпадало с рассказом мужа и тех, кого Лу уже успел допросить. Знакомые и незнакомые лица, люди, которые приходили и уходили. Кто-то, заказывающий по телефону на кухне пиццу.

Это было уже кое-что новенькое, и Лу записал ее слова.

Разговор с Брайаном, потом крик Эммы – и они нашли ее лежащей у подножия лестницы…

– Вокруг столпились люди, – негромко продолжала она. – Кто-то, не знаю, кто именно, вызвал скорую. Мы боялись дотронуться до нее. Потом услышали звуки приближающихся сирен. Я хотела поехать с ней в больницу, с ней и Брайаном, но сначала мне нужно было взглянуть на Даррена и убедиться, что с ним все в порядке, а потом разбудить Алису и рассказать ей о том, что произошло. По пути я задержалась только, чтобы захватить халат Эммы. Даже не знаю зачем, но я подумала, что Эмме он может понадобиться. И пошла по коридору. Я рассердилась из-за того, что свет был погашен. Мы всегда оставляли свет в коридоре для Эммы. Она боится темноты. А Даррен – нет, – с мягкой улыбкой добавила она. – Он никогда ничего не боялся. В его комнате мы включаем только ночник, на тот случай, если он проснется, просто потому, что так легче нам самим. Это нередко случается, ему нравится компания. – Она поднесла ладонь к лицу, когда голос ее задрожал. – Он не любит быть один.

– Я понимаю, как вам сейчас тяжело, миссис Макэвой, – вздохнул Лу.

«Но она первой оказалась на месте преступления, первой обнаружила и прикасалась к телу», – звучало в голове сыщика-профессионала.

– Мне нужно знать, что вы увидели, когда вошли в его комнату.

– Я увидела своего ребенка. – Она стряхнула руку Брайана. Чье-либо прикосновение вдруг стало ей невыносимым. – Он лежал на полу, у кроватки. Я подумала… подумала: о господи, он перелез через стенку и выпал наружу. Он лежал совершенно неподвижно на маленьком голубом коврике. Я не видела его лица. Я подняла его на руки, но он даже не думал просыпаться. Я трясла его, потом закричала, но он не просыпался.

– Вы видели кого-нибудь наверху, миссис Макэвой?

– Нет. Наверху никого не было. Только ребенок, мой ребенок. Они увезли его, не позволили мне оставить его себе. Брайан, ради всего святого, почему ты не дал мне забрать его? – Она закрыла глаза от боли.

– Миссис Макэвой. – Лу тяжело поднялся на ноги. – Я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти того, кто совершил это злодеяние. Обещаю вам.

– Какая теперь разница… – И она заплакала, молча и беззвучно, лишь по лицу потекли слезы. – Какая теперь разница, я вас спрашиваю?

«Разница есть», – подумал Лу, вновь выходя в коридор.

Наверняка.

Должна быть.

* * *

Эмма смотрела на Лу прямо и строго, отчего он почувствовал себя неловко. Впервые на его памяти под взглядом ребенка ему вдруг захотелось убедиться, что на его рубашке нет пятен.

– Я видела полицейских по телевизору, – сообщила она после того, как он представился. – Они стреляют в людей.

– Иногда. – Он не знал, с чего начать, потому попытался для начала завязать разговор: – Ты любишь смотреть телевизор?

– Да. Больше всего нам с Дарреном нравится «Улица Сезам».[11]

– А кто тебе нравится больше, Большая Птица или Лягушонок Кермит?

Она слабо улыбнулась.

– Мне нравится Оскар: он такой грубиян!

После этой ее улыбки он рискнул и опустил ограждения кровати. Эмма не возразила, когда он присел на край ее постели.

– А вот я уже давненько не смотрел «Улицу Сезам». А Оскар по-прежнему живет в мусорном баке?

– Да. И все так же кричит на всех.

– Да уж. Пожалуй, иногда громкий крик облегчает душу. Ты знаешь, почему я пришел сюда, Эмма?

Девочка ничего не ответила, а лишь прижала к груди старую плюшевую собаку.

– Мне нужно поговорить с тобой о Даррене.

– Папа говорит, что он превратился в ангела и теперь живет на небе.

– Я уверен, что так оно и есть.

– Это нечестно, что он улетел вот так. Он даже не сказал «до свидания».

– Он не мог.

Она и сама знала это, потому что в глубине души догадывалась о том, что нужно сделать, чтобы стать ангелом. Умереть.

– Папа сказал, что Бог захотел взять его к себе, но я думаю, что это ошибка и что Бог должен вернуть его обратно.

– Лу ласково взъерошил ей волосы. Упрямая логика девочки тронула его ничуть не меньше горя матери.

– Это было ошибкой, Эмма, ужасной ошибкой, но Господь не может вернуть его обратно.

Она оттопырила губку, но это был скорее вызов, а не обида.

– Бог может сделать все, что захочет.

– Не всегда. – Лу с опаской ступил на тонкий лед. – Иногда люди делают что-нибудь плохое, а Бог не исправляет этого. И тогда нам приходится делать это самим. Думаю, что ты можешь помочь выяснить, как случилась такая ошибка. Ты не могла бы рассказать мне о той ночи, когда ты упала с лестницы?

Она опустила взгляд на Чарли и принялась теребить его шерстку.

– Я сломала руку.

– Я знаю. И мне очень жаль. У меня тоже есть сын. Ему почти одиннадцать. Он сломал руку, пытаясь скатиться на роликах с крыши.

Его слова явно произвели на нее впечатление, и девочка подняла на него широко раскрытые глаза:

– Правда?

– Правда. Он сломал себе еще и нос, приземлившись прямо на куст азалии.

– А как его зовут?

– Майкл.

Эмме вдруг захотелось встретиться с этим мальчиком и узнать у него, каково это – лететь с крыши. Наверное, это был храбрый поступок. Даррен наверняка захотел бы повторить его. Она снова принялась теребить шерстку Чарли.

– В феврале Даррену должно было исполниться три годика.

– Знаю. – Он взял ее за руку. Спустя мгновение она ответила ему пожатием.

– Я любила его сильнее всех, – просто сказала она. – Он умер?

– Да, Эмма.

– И он не вернется, пусть даже это была ошибка?

Лу едва заметно покачал головой.

Эмма почувствовала, что должна спросить у него о том, о чем не решалась спросить у отца. Ее папа заплакал бы и мог бы не сказать ей правды. А этот мужчина со светлыми глазами и негромким голосом плакать не станет.

– Это я во всем виновата? – повернула она к нему голову. Глаза ее были полны отчаяния.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я убежала. Потому что не позаботилась о нем. Я обещала, что буду всегда заботиться о нем, но не сдержала слова.

– А от кого ты убежала?

– От змей, – без колебаний ответила девочка, вспомнив свой ночной кошмар. – Там были змеи и чудища с большими зубами.

– Где?

– Вокруг кровати. Они прячутся в темноте и едят плохих девочек.

– Понятно. – Он достал из кармана блокнот. – Кто сказал тебе об этом?

– Моя мама – та, что была до Бев. Бев говорит, что никаких змей нет вообще, но она просто не видит их.

– А в ту ночь, когда ты упала, ты видела змей?

– Они пытались не дать мне пойти к Даррену, когда он плакал.

– Даррен плакал?

Довольная тем, что он не стал поправлять ее насчет змей, Эмма кивнула.

– Я слышала его плач. Иногда он просыпается среди ночи, но после того, как я поговорю с ним и отдам ему Чарли, снова засыпает.

– Кто такой Чарли?

– Моя собачка. – Она протянула Лу игрушку.

– Очень славный песик, – сказал Лу, потрепав Чарли по пыльной голове. – А в ту ночь ты тоже понесла Чарли к Даррену?

– Я собиралась. – Личико девочки затуманилось, когда она стала припоминать случившееся. – Я взяла его с собой, чтобы отпугнуть змей и других тварей. В коридоре было темно. Хотя там никогда не бывает темно. И там были они.

– Кто «они»? – Его пальцы стиснули карандаш.

– Чудища. Я слышала, как они шуршат и шипят. А Даррен плакал так громко. Он звал меня.

– Ты вошла в его комнату, Эмма?

Она покачала головой. Она отчетливо видела саму себя, стоящую в полном теней коридоре, где со всех сторон доносилось шипение и щелканье зубов.

– Я остановилась у двери, из-под нее просачивался свет. Чудища схватили его.

– Ты видела их?

– Да. В комнате Даррена были два чудища.

– Ты видела их лица?

– У них не было лиц. Одно держало его, держало крепко, и он сильно плакал. Оно позвало меня, но я убежала. Я убежала и оставила Даррена с чудищами. И они убили его. Они убили его, потому что я убежала!

– Нет. – Он прижал ее к себе и стал гладить по голове, давая ей выплакаться у себя на груди. – Нет, ты ведь побежала за помощью, правда, Эмма?

– Я хотела, чтобы пришел папа.

– Ты поступила правильно. Это были не чудища, Эмма. Это были люди, плохие люди. И остановить их ты не могла.

– Я обещала заботиться о Даррене, обещала, что не позволю ничему плохому случиться с ним.

– Ты старалась сдержать слово. Никто не винит тебя ни в чем, маленькая.

«Он ошибается», – подумала Эмма. Она винила себя. И всегда будет винить.

* * *

Время близилось к полуночи, когда Лу вернулся домой. Несколько часов подряд он просидел за столом, тщательно разбирая каждую заметку и каждый клочок информации. Он прослужил полицейским слишком долго, чтобы не понимать: главное его оружие – объективность. Но убийство Даррена Макэвоя стало для него личным делом. Он не мог забыть черно-белую фотографию малыша, едва вылезшего из пеленок. Его образ навечно отпечатался в памяти детектива.

Еще перед глазами у него стояла спальня ребенка. Бело-голубые стены, разбросанные игрушки, которые не успели сложить, маленький комбинезончик, аккуратно сложенный на кресле-качалке, потрепанные кеды под ним.

И – шприц, заполненный фенобарбиталом, валяющийся в нескольких футах от кроватки.

Убийцам так и не представилось возможности воспользоваться им, угрюмо думал Лу. Они не успели воткнуть его в вену и усыпить малыша.

А что дальше? Они что же, собирались вынести его через окно? А через несколько часов позвонить Брайану Макэвою и потребовать деньги за благополучное возвращение ребенка?

М-да, теперь не будет ни телефонного звонка, ни выкупа.

Глаза щипало, словно в них насыпали песка. Протирая их, Лу стал подниматься по ступенькам. «Любители, – подумал он. – Растяпы. Убийцы. Но, черт возьми, кто же они такие? Кто они такие, черт бы их подрал?»

Какая теперь разница?

«Нет, разница есть», – сказал он себе, и руки его непроизвольно сжались в кулаки. Справедливость всегда меняет мир к лучшему.

Дверь в комнату Майкла была открыта. Негромкое дыхание сына привлекло внимание Лу. В тусклом свете луны он увидел игрушки и одежду, разбросанные по полу, сваленные кучей на кровати, громоздящиеся на комоде. Обычно подобное зрелище вызывало у него тяжкий вздох. Жизнерадостная неряшливость Майкла неизменно приводила Лу в недоумение. И он, и его жена были людьми аккуратными и организованными. А Майкл был похож на торнадо, на порывистый ветер, перескакивающий с места на место, оставляя после себя хаос и разрушение.

Да, обычно он вздыхал и планировал нотацию на следующее утро. Но сегодня при виде знакомого беспорядка на глаза Лу навернулись слезы благодарности – неизвестно кому, Богу, наверное. Его мальчик был в безопасности.

Осторожно ступая, он пробрался к кровати. По пути пришлось отодвинуть в сторонку дорожную пробку из игрушечных машинок, чтобы расчистить место, где можно было бы присесть. Майкл спал на животе, прижавшись правой щекой к подушке и разбросав руки. Простыни сбились в комок в ногах.

Несколько мгновений, пять, потом десять, Лу просто сидел, глядя на ребенка, которого произвели на свет они с Мардж. Густые темные волосы, унаследованные мальчиком от матери, закрывали ему лицо. Кожу покрывал ровный загар, но она еще не утратила влажную свежесть юности. Нос его венчала горбинка, придавая характера лицу, которое можно было бы счесть чересчур симпатичным для мальчика. У него было крепкое, поджарое маленькое тело, которое уже начало вытягиваться. Украшенное, конечно же, синяками и ссадинами.

Шесть лет и два выкидыша, ужаснулся Лу. Но потом им с Мардж удалось наконец соединить сперматозоид и яйцеклетку в сильную и жизнеспособную жизнь. И сын получился лучшим, способнее их обоих.

Лу вспомнил лицо Брайана Макэвоя. Ошеломление, горе, ярость, беспомощность. Да, он понимал его, как отец отца.

Лу погладил Майкла по щеке, тот пошевелился и приоткрыл глаза:

– Пап?

– Да. Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи. Спи.

Зевнув, Майкл заворочался, и машинки с шумом посыпались на пол.

– Я не хотел ломать это, – пробормотал он.

Негромко рассмеявшись, Лу прижал ладони к глазам. Он не знал, что это было, и его это нисколько не беспокоило.

– Ничего, все нормально. Я люблю тебя, Майкл.

Но его сын уже крепко спал.

Глава 10

День выдался просто-таки целительно солнечным. Высокую зеленую траву перебирал налетавший с Атлантики ветерок. Эмма вслушивалась в тайную песню, которую нашептывал океан. Но музыку эту заглушал негромкий и исполненный торжественной строгости голос священника.

Он был высоким и краснолицым, а снежно-белые волосы являли разительный контраст с черной сутаной. Хотя в голосе слышался акцент, похожий на отцовский, из его речи Эмма понимала немногое. Да и не хотела понимать. Она предпочитала слушать шорох травы да монотонное мычание коров, пасущихся на холме рядом с кладбищем.

Наконец-то Даррен обзавелся своей фермой в Ирландии. Хотя он уже никогда не прокатится на тракторе и не станет гонять ленивых пятнистых коров.

Место было настолько чудесным, а трава – такой зеленой, что казалась нарисованной. Она навсегда запомнит эту изумрудную траву и свежий, полный жизни запах только что взрытой земли. Она запомнит прикосновение ветра к своему лицу, настолько влажного, что он был похож на слезы.

Неподалеку виднелась церковь – маленькая каменная постройка с белой колокольней и маленькими витражными окнами. Они вошли внутрь, чтобы помолиться, прежде чем наружу вынесут блестящий гробик. Внутри резко и сладко пахло цветами и благовониями. Повсюду горели свечи, хотя солнце щедро разбрасывало разноцветные лучи сквозь мозаику стекол.

Здесь было много раскрашенных статуй людей в сутанах и одного окровавленного дяденьки, висевшего на кресте. Брайан сказал ей, что это – Иисус Христос, который теперь присматривает за Дарреном в раю. Но Эмма решила, что такой печальный и усталый человек никак не может присматривать за Дарреном и смешить его.

Бев ничего не сказала, она просто стояла молча, и лицо ее было белым как мел. Стиви снова играл на гитаре, как тогда, на свадьбе, но только сейчас он был одет в черное, и мелодия была тихой и печальной.

В церкви Эмме не понравилось, и она обрадовалась, когда они вышли наружу, на солнце. Джонно и Пи-Эм, с покрасневшими от слез глазами, несли гробик вместе с еще четырьмя другими дядями, которые вроде бы оказались двоюродными братьями. Она даже удивилась тому, для чего их понадобилось так много, чтобы нести Даррена, ведь он был совсем не тяжелым. Но спросить об этом не решилась.

Чтобы не заплакать, она стала смотреть на коров, высокую траву и птиц, что кружили над головой.

«Даррену бы наверняка понравилась ферма», – подумала она. Но то, что он не стоял сейчас рядом с нею, готовый бежать наперегонки и смеяться, было неправильно и нечестно.

Он не должен лежать в том ящике, думала она. И ангелом он тоже не должен быть, пусть даже с крыльями и музыкой. Если бы она оказалась сильной и храброй, если бы она сдержала свое обещание, то он сейчас не лежал бы в гробике. Это ей там самое место, поняла она, когда слезы все-таки сорвались и потекли ручьями по щекам. Она позволила, чтобы с Дарреном случилось несчастье, не уберегла его от чудищ.

Когда она заплакала, Джонно взял ее на руки. Он слегка раскачивался, и это успокаивало. Она положила голову ему на плечо и стала вслушиваться в слова, которые он говорил вместе со священником:

– Господь – Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться…

Она нуждалась. Отчаянно нуждалась в том, чтобы Даррен вернулся. Смаргивая слезы, она вновь стала смотреть, как колышется под ветром трава. До нее долетел голос отца, почти неузнаваемый от горя и боли:

– …пусть пойду в темноте долины смерти, не устрашусь я зла…

«Там было зло!» – хотелось ей крикнуть во весь голос. Зло было на самом деле, оно погубило Даррена. И у зла не было лица.

Она увидела над головой птицу и стала следить за ней. И вдруг на вершине соседнего холма Эмма заметила какого-то мужчину. Он стоял, глядя сверху на маленькую могилку и убитых горем людей, и щелкал фотоаппаратом.

* * *

«Я никогда не буду прежним», – осознавал Брайан, размеренно накачиваясь спиртным. На столике у его локтя стояла бутылка ирландского виски. Ничто уже не будет прежним. Таким, каким было раньше. Выпивка не ослабила боль, на что он так надеялся, наоборот, запустила свои щупальца еще глубже.

Он даже не мог утешить Бев. Хотя и пытался – Господь свидетель. Он очень этого хотел. Он хотел утешить ее и хотел, чтобы она утешила его самого. Но Бев оказалась так глубоко похоронена внутри бледной подавленной женщины, безмолвно стоявшей рядом, когда их сына опускали в могилу, что он не смог дотянуться до нее.

Проклятье, она была нужна ему! Кто-то должен был убедить его в том, что у всего случившегося были свои причины, что надежда не умерла, что она остается даже в эти самые мрачные дни его жизни. Именно поэтому он привез Даррена сюда, в Ирландию, именно поэтому настоял на мессе, молитвах и церемонии. Истинная вера проявляется на похоронах, думал Брайан. Но даже знакомые слова, запахи и надежда, которую священник раздавал столь же праведно, как и облатки на причастии,[12] не могли облегчить боль.

Он больше никогда не увидит Даррена, не возьмет его на руки, не сможет наблюдать, как тот подрастает. Все эти разговоры о вечной жизни ничего не значат, если он не может взять своего мальчика на руки.

Ему хотелось разозлиться, но он слишком устал для этого, как и для прочих чувств. «А раз так – если утешения все равно не найти, – думал он, наливая себе очередной стакан, – значит, придется научиться жить с горем и скорбью».

На кухне пахло кексами с пряностями и хорошо прожаренным мясом. Запахи по-прежнему висели в воздухе, хотя его родственники ушли уже несколько часов назад. Они приехали – и за это он хотел бы быть им благодарным. Они приехали, чтобы встать рядом с ним, чтобы приготовить еду, которая, как предполагалось, должна была насытить душу. Они скорбели о малыше, которого большинство из них никогда не видели…

Он оторвался от семьи, признал Брайан. Потому что у него появилась собственная, которую он создал сам. А теперь то, что от нее еще оставалось, спало наверху. Даррен тоже спал, в нескольких милях отсюда, в тени холма, рядом с бабушкой, которую он так никогда и не узнал.

Брайан осушил стакан и, намереваясь напиться до беспамятства, тут же налил другой.

– Сынок?

Брайан поднял голову. В дверях неуверенно переминался с ноги на ногу его отец. Ему вдруг стало смешно. Какая злая ирония – они поменялись ролями! Он ведь прекрасно помнил, как еще мальцом пробирался на кухню, где за столом сидел отец и судорожно надирался до потери пульса.

– Да, – отозвался Брайан, не донеся стакан до рта и уставившись на вошедшего поверх кромки.

– Ты бы поспал хоть немного.

Он заметил, как взгляд отца метнулся к бутылке и остановился на ней. Не говоря ни слова, Брайан подтолкнул ее к нему. Только тогда он вошел на кухню, Лайам Макэвой, старик в свои пятьдесят лет. Лицо его было круглым и горело нездоровым румянцем из-за лопнувших капилляров, перекрещивавшихся под кожей. У него были голубые глаза мечтателя, которые он передал по наследству сыну, и соломенные волосы, сейчас изрядно побитые сединой. Изможденный и высокий, он больше не казался огромным, крепким мужчиной, каким выглядел в детстве Брайана. Когда он потянулся за бутылкой, Брайан испытал шок. Руки отца очень походили на его собственные, такие же изящные, с длинными пальцами. Почему он не замечал этого раньше?

– Хорошие вышли похороны, – начал Лайам. – Твоя мать была бы довольна, что ты привез его сюда, чтобы он покоился рядом с нею. – Он налил себе на три пальца виски и жадно опорожнил стакан.

Снаружи начался мягкий ирландский дождь.

А ведь они никогда раньше не пили вместе, сообразил вдруг Брайан. Он подлил виски в оба стакана. Быть может, сейчас им наконец-то удастся найти точки соприкосновения. С бутылкой-посредницей.

– А вот и фермерский дождь, как по заказу, – сообщил Лайам, умиротворенный звуками и виски. – Славный мягкий дождик.

«Фермерский дождь». Его малыш мечтал о том, чтобы стать фермером. Неужели он передал эту черту Лайама Макэвоя Даррену?

– Я не хотел, чтобы он был один. Я подумал, что он должен вернуться в Ирландию, к семье, – сказал Брайан.

– Верно. Ты все сделал правильно.

Брайан закурил сигарету, после чего подтолкнул пачку по столу к отцу. А разговаривали ли они когда-нибудь раньше, вот так, вдвоем? Если и разговаривали, то Брайан этого не помнил.

– Этого не должно было случиться, – проговорил он фразу, безостановочно крутившуюся в голове.

– На свете случается много всего, чего не должно быть. – Закурив, Лайам потянулся за стаканом. – Они поймают тех ублюдков, что сделали это, сынок. Обязательно поймают.

– Прошла уже неделя. – Хотя ему казалось, будто минул целый год. – У них по-прежнему ничего нет.

– Их поймают, – стоял на своем Лайам. – А проклятые твари будут гореть в аду. И тогда бедный малыш обретет покой.

Но сейчас Брайану не хотелось думать о мести. Ему не хотелось думать и о том, что его славный малыш обретет покой в земле. Время ушло безвозвратно, как вода в песок. И этому тоже должны быть причины.

– Почему ты ни разу не приехал к нам? – Подавшись вперед, Брайан положил руки на стол. – Я ведь посылал тебе билеты на свадьбу, на встречу Эммы и Даррена из роддома, на день рождения Эммы, на его день рождения. Господи помилуй, ты ведь ни разу не видел его живым. Почему ты не приехал?

– Управлять фермой нелегко, – ответил отец в промежутке между глотками. Лайам был из тех, кто всегда полон сожалений, которые непрестанно переходят одно в другое. – Нельзя все бросить и укатить незнамо куда, когда приспичит.

– Ни разу! – подчеркнул Брайан. Ему вдруг отчаянно захотелось узнать ответ, услышать правду. – Ты, в конце концов, мог бы отправить маму. До того, как она умерла. Ты мог бы отправить ее.

– Место женщины – рядом с мужем. – Лайам отсалютовал стаканом Брайану. – Хорошо бы тебе запомнить это, сынок.

– Ты всегда был гребаным эгоистом.

Рука Лайама, на удивление сильная, накрыла его ладонь.

– Придержи язык.

– Сегодня я не стану убегать и прятаться, папа.

И голос, и взгляд Брайана были твердыми. В них сквозило нетерпение. Пожалуй, он бы с удовольствием ввязался в драку, прямо сейчас.

Лайам медленно отнял руку и вновь взялся за стакан.

– Сегодня я не намерен бодаться с тобой. Только не в день, когда мой внук был предан земле.

– Он никогда не был твоим. Ты даже ни разу не видел его живым, – не остался в долгу Брайан. – Тебе было плевать на него, а билеты, которые я присылал, ты сдавал, чтобы купить себе виски.

– А где был ты все эти последние годы? Где ты был, когда умерла твоя мать? Мотался по миру, играя свою дурацкую музыку.

– Эта дурацкая музыка дает тебе крышу над головой.

– Па? – Прижимая к груди плюшевую собаку, в дверях остановилась Эмма, с глазами, расширенными и испуганными. Ее нижняя губа дрожала. Она услышала сердитые голоса и уловила характерный запах спиртного еще до того, как войти в комнату.

– Эмма! – Брайан нетвердой походкой подошел к ней и поднял на руки, стараясь не задеть гипсовую повязку. – Что ты здесь делаешь?

– Мне приснился плохой сон.

К ней вернулись змеи и чудища. И крик Даррена опять зазвучал у нее в ушах.

– В чужой постели заснуть нелегко. – Лайам поднялся на ноги. Движение вышло неловким, но он ласково погладил ее по голове. – Сейчас дедушка принесет тебе теплого молока.

Она шмыгнула носом, когда он взял старую помятую кастрюльку.

– Можно я посижу с тобой? – обратилась она к отцу.

– Конечно. – Он подошел к стулу и сел, усадив ее на коленях.

– Я проснулась, а тебя нигде не было.

– Я здесь, с тобой, Эмма. – Он погладил ее по голове, глядя поверх нее на своего отца. – Я всегда буду рядом.

* * *

«Вот, даже здесь, – бросилось в глаза Лу, – даже посреди такой бытовухи!» Стоя на кассе супермаркета, куда заглянул купить цельного белого хлеба, за которым его отправила Мардж, он всматривался в опубликованные в таблоиде фотографии похорон Даррена Макэвоя. Как и все остальное, имеющее отношение к Макэвоям, газета не могла не привлечь его внимание и заронить в душу толику сочувствия. У всех на глазах он пришел в заметное замешательство, покупая ее у Салли, кассирши.

В уединении собственного дома он еще сильнее ощутил себя извращенцем, подсматривающим в замочную скважину за другими. За несколько мелких монеток на сдачу он, как и тысячи других людей, купил возможность стать свидетелем неподдельного горя, написанного на лицах, получившихся, правда, изрядно размытыми на газетном фото. Но все-таки можно было разглядеть всех, и маленькую девочку с ручкой в гипсовой повязке на перевязи.

Он в очередной раз спросил себя, что же именно она видела и что запомнила. Врачи, у которых он консультировался, в один голос уверяли его, что если она и видела что-либо, то подсознательно велела себе забыть. А вспомнить… Вспомнить об этом она может завтра, через пять лет или никогда.

РАЗРУШЕНИЕ НА МЕСТЕ ПОГРЕБЕНИЯ

Заголовков, подобных этому, было много, у Лу уже целый выдвижной ящик стола был забит газетами:

СТАЛА ЛИ ЭММА МАКЭВОЙ СВИДЕТЕЛЬНИЦЕЙ УЖАСНОЙ СМЕРТИ СВОЕГО БРАТА?

РЕБЕНОК УБИТ ВО ВРЕМЯ ОРГИИ СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО СЫНА РОКЕРА:

НЕ ЗАМЕШАНЫ ЛИ В ЭТОМ ПОСЛЕДОВАТЕЛИ МАСОНОВ?

«Мусор, – поморщился Лу. – Грязное чтиво». Интересно, сумел ли Пит Пейдж оградить Макэвоев от самого худшего? Собственное бессилие вызывало в нем глухое раздражение, и он опустил подбородок на скрещенные руки, не сводя взгляда со снимка.

У него не получалось мысленно личностно отстраниться от этого дела. Теперь он приносил работу домой, приносил по собственной воле и в большом количестве. Его стол, приткнувшийся в углу аккуратной гостиной Мардж, был завален папками, фотографиями и вырезками. Хотя под его началом работали грамотные ребята, он перепроверял работу каждого. Лу лично допросил каждого из того списка гостей, что ему передали. Он до последней запятой изучил отчеты экспертов-криминалистов, после чего вновь и вновь возвращался с обыском в комнату Даррена.

С момента убийства прошло уже больше двух недель, а у Лу по-прежнему ничего не было.

Для любителей они тщательно замели следы, думал он. А в том, что здесь действовали любители, он не сомневался. Профессионалы ни за что не стали бы душить ребенка, за которого можно было бы потребовать выкуп в миллион, да и попытка имитировать кражу со взломом в их исполнении не выглядела бы столь убогой.

Нет, они вошли в дом, как все, через переднюю дверь. В этом Лу тоже был уверен. Но это вовсе не означало, что их имена значились в списке, который составил для него Пит. В ту ночь в дом запросто могла попасть добрая половина обитателей Южной Калифорнии – и им предложили бы выпивку, косяк или иное «снадобье» из имеющихся в наличии.

В комнате мальчика не было обнаружено никаких посторонних отпечатков пальцев, даже на шприце. А те, что имелись, принадлежали Макэвоям и нянечке. При осмотре дома создалось впечатление, что Беверли Макэвой – прекрасная домохозяйка: если на первом этаже наблюдались следы закончившейся вечеринки, то на втором, семейном, царила идеальная чистота и порядок. И никаких отпечатков пальцев, пыли или признаков борьбы.

А ведь борьба была, причем борьба не на жизнь, а на смерть. И во время ее кто-то рукой зажал Даррену Макэвою рот, а вместе с ним, не исключено, что непреднамеренно, и нос.

Эта борьба произошла в промежутке между тем, как Эмма услышала плач брата – если только она его действительно слышала, – и тем, как Беверли Макэвой поднялась наверх, чтобы взглянуть на сына.

Сколько времени ушло на нее? Минут пять или десять. Никак не больше. Согласно заключению коронера,[13] Даррен Макэвой умер в промежутке между двумя часами пополуночи и двумя тридцатью. Вызов кареты скорой помощи для Эммы был зафиксирован в два часа семнадцать минут.

«Ничего не получается», – с сожалением выдохнул Лу. Вся эта груда заметок, аккуратно сложенных папок и поминутной сверки по времени ничем не помогла ему. Ему нужно было установить хотя бы один факт, выбивающийся из общего ряда, одно имя, не согласующееся с остальными, один рассказ, не вписывающийся в общую картину.

Он должен найти убийц Даррена Макэвоя. Лу знал, что если не сделает этого, то лицо мальчика и вопрос его старшей сестренки, заданный полным слез голосом, будут преследовать его до самой смерти.

Это я во всем виновата?

– Папа?

Лу вздрогнул и обернулся. За его спиной стоял сын, перебрасывая из руки в руку футбольный мяч.

– Майкл, не смей подкрадываться ко мне со спины!

– А я и не подкрадывался. – Майкл выразительно закатил глаза, видя, что отец снова отвернулся. Если он хлопал дверью и ходил по дому как нормальный человек, то его обвиняли в том, что он слишком шумит. Если пытался вести себя тихо, то получалось, что он подкрадывается. Куда ни кинь, всюду клин.

– Пап, – снова позвал он отца.

– М-м?

– Ты обещал поиграть со мной в футбол после обеда.

– Поиграю, когда закончу, Майкл.

Майкл переступил с ноги на ногу в своих поношенных черных кедах. В последние несколько недель он то и дело слышал от отца эту отговорку: «Когда закончу».

– А когда ты закончишь?

– Не знаю, но закончу быстрее, если ты перестанешь мне мешать.

«Проклятье», – подумал Майкл, благоразумно держа свои мысли при себе. Теперь ни у кого больше ни для чего нет времени. Его первый лучший друг уехал к своей бабке, а второй свалился с какой-то дурацкой ангиной или чем-то еще в этом роде. И на что, спрашивается, годится суббота, если решительно не с кем подурачиться?

Впрочем, он решил послушаться отца, отстать от него на время и заняться своими делами. Можно было, например, посмотреть на рождественскую елку, под которой были штабелем сложены подарки. Майкл взял тот, на котором было написано его имя, обернутый в бумагу с дурацкими танцующими эльфами, и осторожно потряс его. Дребезжание, донесшееся изнутри, хоть и слабое, он слушал с истинным наслаждением.

Майкл уже давно мечтал о самолете с дистанционным управлением. Тот шел первым в его списке желанных подарков на Рождество, был написан крупными буквами и подчеркнут три раза. Просто чтобы дать понять маме и папе, что он не шутит. И сейчас он, кажется, убедился, что внутри лежит именно самолет.

Он вернул коробку под елку. Пройдут еще целые дни, прежде чем он сможет развернуть подарок, вынести на улицу и запустить самолет, так чтобы тот начал совершать петли и виражи. А сейчас вот заняться ну решительно нечем!

Из кухни доносились такие запахи, что аж слюнки потекли. Но соваться туда нельзя – не-не! – а то мать непременно пристроит его раскатывать тесто или украшать выпечку. Занятие для девчонок.

Вот спрашивается, как он сможет занять место принимающего в команде «Лос-Анджелес Рэмз», если никто не хочет побросать ему дурацкий мяч, несмотря на все его мольбы? О-хо-хо! И что такого интересного может быть в этих идиотских бумагах и фотографиях? Вернувшись обратно к столу, он провел языком по выкрошенному зубу, который повредил на прошлой неделе, когда упражнялся в езде на заднем колесе на своем велике с тремя скоростями. Ему нравилось, что его отец – коп, он хвастался этим направо и налево. Если верить его рассказам, то папа лихо палил с бедра и сажал таких полудурков, как Чарли Мэнсон, на пожизненное заключение. Ему бы очень не хотелось признаваться приятелям в том, что его отец заполняет бланки на пишущей машинке и изучает досье. С таким же успехом он мог быть и библиотекарем.

Засунув футбольный мяч под мышку, он заглянул отцу через плечо. Майклу вдруг пришло в голову, что если он начнет канючить, то отец в конце концов отложит бумаги в сторонку и выйдет с ним на улицу. И тут взгляд его упал на фотографию Даррена Макэвоя.

– Черт! Это что, мертвый ребенок?

– Майкл! – Лу обернулся, но очередная нотация замерла у него на языке, когда он заметил, как шокирован и возбужден сын. – Да. – Он положил руку ему на плечо.

– Вот это да. А что с ним случилось? Он заболел или что?

– Нет. – Лу вдруг подумал, а должно ли ему быть стыдно оттого, что трагедию одного ребенка он использует в качестве наглядного пособия для другого? – Его убили.

– Он же совсем еще малыш. Таких, как он, не должны убивать.

– Да. Но иногда подобное все-таки случается.

Глядя на полицейское фото, Майкл впервые за свои суматошные одиннадцать лет столкнулся с мыслью о собственной смерти.

– За что его убили?

Лу вспомнил, как рассказывал Эмме о том, что то были не чудища, а люди. Но чем дольше он всматривался в фото смерти Даррена, тем сильнее убеждался в том, что в спальне мальчика были действительно чудища.

– Не знаю. Но пытаюсь узнать. Это моя работа, Майкл, узнавать такие вещи.

Такая работа отца-копа не могла поколебать в Майкле внушенное телевизором представление о том, как на самом деле вершится правосудие.

– И как же ты это узнаёшь? – с сомнением продолжил спрашивать он.

– Разговариваю с людьми, изучаю улики, много думаю.

– Но это же невероятно скучно!

Однако Майкл никак не мог оторвать взгляда от фотографии.

– По большей части да.

После этого в глубине души Майкл обрадовался тому, что решил стать астронавтом.

Отведя наконец взгляд от фото, он заприметил таблоид, который отец только что принес домой. Парнишкой он был сообразительным и потому быстро сложил два и два.

– Так это маленький сын Брайана Макэвоя! Его пытались похитить, да? Или что-то в этом роде. Но в результате он умер. Все пацаны только об этом и говорят.

– Верно. – Лу сунул фото Даррена обратно в папку.

– Вот это да. Ничего себе! Так ты работаешь над этим делом? А ты уже встречался с Брайаном Макэвоем и все такое?

– Встречался.

Его отец встречался с Брайаном Макэвоем! Майкл в немом благоговении уставился на него.

– Это круто, – засвидетельствовал он свое мальчишеское почтение, – по-настоящему круто! А с остальными членами группы ты тоже встречался? Разговаривал с ними?

Лу покивал и начал приводить бумаги в порядок. Как проста и незамысловата жизнь в одиннадцать лет! «А ведь она действительно должна быть таковой», – заключил он, потрепав Майкла по вихрастому затылку.

– Да, я разговаривал с ними. Они показались мне приятными людьми.

– Приятными? – Майкл едва не поперхнулся от негодования. – Да они – лучшие! Самые лучшие. Ребята обзавидуются, когда я расскажу им.

– Я не хочу, чтобы ты рассказывал об этом кому-нибудь.

– Не хочешь? – Майкл провел рукой по растрепанным волосам. – Но почему? Пацаны будут в отпаде. Я должен рассказать им.

– Нет, ни в коем случае! Я хочу, чтобы это осталось между нами, Майкл.

– Но почему?

– Потому что некоторые вещи – сугубо личные. – Он покосился на кричащие заголовки. – Или, по крайней мере, должны оставаться таковыми. И это дело – одно из них. Ладно, идем. – Он взял мяч и поудобнее перехватил его. – Посмотрим, сумеешь ли ты взять мою подачу.

Глава 11

Пи-Эм смотрел, как волны накатываются на песок. Даже спустя месяц он не переставал удивляться тому, что этот дом теперь принадлежит ему. В бунгало на Малибу, в его бунгало на Малибу, действительно оказалось все, что обещал брокер. Высоченные потолки, огромный, облицованный плиткой камин, целые акры стекла. В спальне наверху, где еще спала его любовница, имелись двойные световые люки, еще один камин и балкон, шедший вдоль всего второго этажа.

Даже на Стиви, когда тот заглянул к нему на огонек, дом произвел впечатление. Пи-Эм испытал небывалое удовлетворение, показывая комнаты, со вкусом подобранную мебель и модерновый встроенный стереопроигрыватель. Но теперь Стиви улетел в Париж, Джонно был в Нью-Йорке, Брайан остался в Лондоне. И Пи-Эм чувствовал себя очень одиноким.

Этой весной, после выхода нового альбома, вроде бы планировалось очередное турне, но Пи-Эм не был уверен, что Брайан сможет отправиться в него. С той ужасной ночи прошло уже почти два месяца, но Брайан до сих пор никого не подпускал к себе, отгородившись от всего мира. Пи-Эм сомневался даже, знает ли он о том, что их композиция «Потерянная любовь» занимает первые места в чартах и стала золотой по продажам. Похоже, что для Брайана это не имело никакого значения.

Пи-Эм знал, что полиция ни на шаг не приблизилась к раскрытию убийства Даррена: он взял себе за правило оставаться на связи с Кессельрингом, это было самое меньшее, что он мог сделать для Брайана и Бев.

Он подумал о Бев, о том, какой бледной и убитой она выглядела в день похорон, ни с кем не обменявшись ни единым словом. Ему отчаянно хотелось утешить ее, он только не знал как. Навязчивые же мечты о том, как он увлекает ее в постель и нежно занимается с ней любовью до тех пор, пока грусть ее не растает без следа, настолько взбудоражили его, что парня хватило лишь на то, чтобы похлопать ее по холодной безжизненной руке.

В розовой футболке, едва прикрывающей бедра, по винтовой лестнице спустилась Энджи Паркс. Времени она даром не теряла и уже успела нанести легкий макияж – подкрасить ресницы и воспользоваться блеском для губ. Девушка расчесала свои светлые волосы, спутанные после сна и секса, после чего привела их в строгий и живописный беспорядок, делая вид, будто только что проснулась.

Лучшим способом добиться от мужчины желаемого всегда был секс. А ей было нужно от Пи-Эма очень многое.

Она окинула взглядом просторную гостиную со стеклянными стенами. «Что ж, совсем неплохо для начала, – решила она. – Даже очень неплохо». Пожалуй, этот особняк останется их загородным домом, после того как она уговорит Пи-Эма переселиться в Беверли-Хиллз. Именно там обитали звезды, а она твердо вознамерилась стать звездой.

Пи-Эм был для нее всего лишь ступенькой к успеху. Романтическая связь с ним уже обеспечила ей съемки в нескольких рекламных роликах и чудесную роль второго плана в телесериале. Но ей требовалось больше, намного больше, и для этого она намеревалась сделать все, чтобы Пи-Эм чувствовал себя счастливым.

Она была ему благодарна. Если бы не интерес, который проявили к ней средства массовой информации после того, как узнали об их романе, ей, не исключено, пришлось бы пробовать силы в порнофильмах: в конце концов, девушке нужно как-то платить за квартиру. Энджи покрутила запястьем, поднося к свету бриллианты и сапфиры, украшавшие браслет, который подарил ей Пи-Эм. Теперь ей больше никогда не придется беспокоиться о том, как заплатить за квартиру.

Обернувшись к стеклянным дверям, она увидела, что он стоит на деревянном настиле, прилегающем к дому. В лучах утреннего солнца он выглядит настоящим красавчиком, решила она. Пусть и ужасно одиноким. Даже в столь амбициозном сердце, как то, что билось в груди у Энджи, нашлась капелька жалости. С тех пор как погиб маленький мальчик, он был сам не свой. Ей тоже было жаль малыша, на самом деле жаль. Но эта трагедия привела к тому, что Пи-Эм стал еще сильнее полагаться на нее – пожалуй, шум в прессе и то давление, которое он испытывал, стало для нее на вес золота, а умная женщина не упускает ни одной возможности из тех, что попадаются ей на пути, и использует их к своей выгоде.

Энджи провела рукой по грудям, втайне радуясь тому, что они остаются достаточно упругими, чтобы стоять и без бюстгальтера. Она подошла к нему сзади, прижалась ими к его спине и обвила вокруг шеи своими руками.

– Я соскучилась, милый.

Он взял ее за руку, устыдившись того, что первым делом подумал о Бев.

– Я не хотел будить тебя.

– Ты же знаешь, что мне нравится, когда ты будишь меня. – Не разжимая объятий, она скользнула вперед и с порывистым вздохом прижалась губами к его губам. – Мне больно видеть тебя таким грустным и подавленным.

– Я думал о Бри. Он меня беспокоит.

– Ты хороший друг, милый. – Она принялась покрывать его лицо легкими быстрыми поцелуями. – Это одна из причин, почему я полюбила тебя.

Он привлек ее к себе, как всегда, потрясенный и восхищенный тем, что она признается ему в любви. Большие карие глаза и сложенные бантиком кукольные губки делали ее настоящей красавицей. А уж голосок с придыханием был и вовсе похож на музыку, которой она удостаивала его одного.

Когда он провел руками ей по бедрам и смял твердые ягодицы, она лишь плотнее прижалась к нему. Ее тело было похоже на сладкий сон, на мечту – долгую, пышную, загорелую, золотистую, словно персик. Когда она задрожала всем телом, он ощутил себя королем.

– Ты нужна мне, Энджи.

– Так возьми меня.

Она откинула голову, глядя на него из-под аккуратно накрашенных ресниц. Медленно, не сводя с него глаз, она взялась за подол своей футболки, потянула ее вверх и сняла через голову. Подсвеченная лучами восходящего солнца, она предстала перед ним в восхитительной наготе. Розовые соски венчали бутоны ее грудей, таких же золотистых, как и все тело. Уже еле сдерживаясь, он увлек ее внутрь и опустил на пол.

Она позволяла ему проделывать с собой все, чего он только желал, получая удовольствие и привнося в игру точно рассчитанные короткие стоны и вздохи в моменты, когда они были необходимы. Нельзя было сказать, что он совсем уж не возбуждал ее. Возбуждал, да еще как! Покоряя своей мягкостью, нежностью. Пожалуй, она бы предпочла, чтобы он вел себя грубее и даже оставил на ее теле несколько синяков. Но короткопалые руки барабанщика прикасались к ней чуть ли не с благоговением. Даже когда дыхание его становилось коротким и частым, а на теле выступал пот, он продолжал обращаться с ней как с китайской хрупкой статуэткой, слишком заботливый, чтобы навалиться на нее всем телом, и чересчур вежливый, чтобы даже в пылу страсти ворваться в нее и заставить ее на самом деле закричать от наслаждения.

Он взял ее нежно, в постоянном и устойчивом ритме, который, впрочем, вознес ее едва ли не на самую вершину блаженства, и задержался на ней лишь на мгновение, пока она рассматривала полированное дерево потолка, после чего пришел в себя. Даже сейчас отдавая себе отчет в том, что весит изрядно, он скатился с нее, подложив ей под голову согнутую в локте руку.

– Ой, это было просто чудесно. – Она погладила его влажную бледную грудь. Оставаясь особой практичной до мозга костей, она знала, что всегда может довести себя до экстаза, оставшись наедине с собой. – Ты – лучший, милый. Самый лучший.

– Я люблю тебя, Энджи.

Гладя ее по голове, он на миг задержал руку и вдруг понял, что хотел именно этого. Его никогда не привлекал безумный и безымянный секс. Отправляясь в турне, он хотел знать, что его кто-то ждет, дома или даже в жалкой комнате гостиницы. Он хотел иметь то, что было у Брайана.

Нет, речь шла не о Бев, тут же поправил он себя, ощутив легкие угрызения совести от неверности, совершенной в мыслях. Но ему была нужна жена, семья, дом. И с Энджи он мог получить все это.

– Энджи! Ты выйдешь за меня замуж?

Она замерла, боясь дышать. Это было все, на что она надеялась, и это случилось с нею наяву. Она уже видела, как агенты по набору актеров толпятся у ее дверей, и представляла себе огромный белый особняк на Беверли-Хиллз. Улыбка осветила ее лицо, и она едва не рассмеялась. Глубоко вздохнув, она позволила себе пошевельнуться. В глазах ее стояли слезы, когда она взглянула на него.

– Ты серьезно? Я действительно нужна тебе?

– Я могу сделать тебя счастливой, Энджи. Послушай, я понимаю, что быть замужем за таким, как я, совсем нелегко: все эти турне, фанатки, пресса. Но мы же можем создать что-нибудь для себя, только для нас двоих, – свой мир, который будет принадлежать нам одним.

– Я люблю тебя таким, какой ты есть, – совершенно искренне сказала она.

– Значит, ты согласна? Ты выйдешь за меня замуж и у нас будет семья?

– Я выйду за тебя замуж. – С этими словами она обвила руками его шею.

«А вот семья – совсем другое дело», – подумала она. И все-таки, если она станет женой П. М. Фергюсона, ее карьере просто не останется ничего иного, как идти в гору.

* * *

Брайан не знал, сколько еще он сможет выдержать. Он целыми днями слонялся по огромному особняку и каждую ночь ложился спать рядом с женщиной, которая съеживалась и испуганно отстранялась при любом его прикосновении.

Почти каждый день он брался за телефон, надеясь, что Кессельринг сообщит ему что-нибудь обнадеживающее. Что угодно! Ему нужно было имя или лицо, чтобы выплеснуть на него свою бессильную ярость.

Ведь у него не осталось ничего, кроме пустой детской и жены, скользившей по дому, словно призрак женщины, которую он любил когда-то.

И еще Эмма. Слава богу, у него была Эмма!

Растирая лицо руками, он оттолкнулся от стола, за которым пытался сосредоточиться. Брайан знал, что, если бы не Эмма, он бы еще несколько недель назад сошел с ума.

Она тоже переживала, тихонько и печально, про себя. Он частенько засиживался у ее постели допоздна, хотя дочке давно пора было спать, рассказывал ей сказки, пел или просто слушал. Оба могли заставить друг друга улыбнуться, и тогда боль отступала на время.

Но стоило ей выйти из дома, как его охватывал ужас. Даже присутствие телохранителей, которых он нанял, чтобы они провожали ее в школу и обратно, оказалось не способно рассеять дикий животный страх, охватывавший его, стоило ей шагнуть за дверь.

А как будет чувствовать себя он сам, когда и ему придет время выйти из дома? Как бы он ни тосковал о сыне, непременно настанет тот день, когда ему придется вернуться на сцену, в студию и к своей музыке. Не мог же он привязать к себе шестилетнюю девочку, чтобы повсюду таскать ее с собой. А оставлять ее с Бев было нельзя. Только не сейчас и, насколько понимал Брайан, даже не в ближайшем будущем.

– Мистер Макэвой, прошу прощения.

– Да, Алиса.

Они оставили няню, хотя ухаживать теперь ей было не за кем. «Пусть пока присматривает за Бев», – подумал Брайан, выуживая сигарету из пачки, валявшейся на столе.

– Вас хочет видеть мистер Пейдж.

Брайан окинул взглядом стол с раскиданными листами бумаги, на которых были небрежно нацарапаны ноты и обрывки фраз.

– Пригласите его сюда.

– Привет, Бри. – Одного взгляда Питу хватило, чтобы понять: он видит перед собой человека, который заставляет себя работать, но без особого успеха. Скомканные листы, в переполненной пепельнице дымится сигарета, слабый запах спиртного, хотя полдень едва миновал. – Надеюсь, ты не возражаешь против того, что я заглянул к тебе на минутку. У меня к тебе дело, а на то, что ты мог бы явиться в контору, я не рассчитываю.

– И правильно делаешь. – Брайан потянулся за бутылкой, которая теперь всегда была у него под рукой. – Хочешь выпить?

– Пожалуй, я воздержусь пока что, спасибо.

Пит присел к столу, стараясь, чтобы улыбка выглядела легкой и непринужденной.

Их отношения стали непривычно чопорными и официальными. Никто, похоже, просто не представлял, как теперь вести себя с Брайаном, какие вопросы задавать, а каких лучше избегать.

– Как там Бев? – наконец поинтересовался Пит.

– Не знаю. – Вспомнив о сигарете, Брайан разыскал ее среди окурков. – Она почти все время молчит и наотрез отказывается выходить куда-либо.

Он с долгим, прерывистым вздохом выдохнул дым и поднял на Пита глаза, в которых читались одновременно и мольба, и вызов. То же самое выражение, сказал себе Пит, он увидел в этих глазах много лет назад, когда Брайан пришел к нему с предложением стать его менеджером.

– Пит, она может часами сидеть в комнате Даррена. Иногда я просыпаюсь ночью, а она сидит себе там, в этом проклятом кресле-качалке. – Он отпил глоток из стакана, за которым последовал второй, куда более долгий. – Я просто не знаю, что мне делать, черт возьми.

– Ты не думал о лечении?

– Ты имеешь в виду психиатра? – Брайан оттолкнулся от стола. Пепел с сигареты просыпался на ковер. Он был простым парнем простого происхождения. С личными проблемами следовало разбираться самому, в частном порядке. – Какой прок от того, что она начнет говорить о своей сексуальной жизни, о том, что ненавидела отца, или еще о чем-нибудь в этом роде?

– Я всего лишь спросил, Бри. – Пит протянул было руку, но потом уронил ее на ручку кресла. – Как вариант, не более.

– Даже если бы я был уверен, что это поможет, то не знаю, сумею ли уговорить ее.

– Пожалуй, ей нужно время. Прошла всего лишь пара месяцев.

– На прошлой неделе ему бы исполнилось три годика. О господи!

Ничего не сказав, Пит поднялся, чтобы подлить виски в стакан Брайану. Протянув его другу, он усадил его в кресло.

– Полиция ничего не сообщала?

– Я разговаривал с Кессельрингом. Они ни на шаг не приблизились к разгадке. Почему-то от этого становится только хуже. Когда не знаешь, кто виноват.

Пит вновь сел за стол. Им всем надо было оставить прошлое позади и двигаться дальше.

– Что Эмма?

– Ночные кошмары прекратились, скоро должны снять гипс. Школа помогает ей отвлечься, но не сильно. Я вижу это по ее глазам.

– Она больше ничего не вспомнила?

Брайан покачал головой.

– Пит, я даже не знаю, действительно она видела что-нибудь или ей просто приснился дурной сон. Эмму преследуют чудовища. Я хочу, чтобы это осталось у нее позади. Как и у всех нас.

Пит немного помолчал.

– Это, – перевел он дыхание, – одна из причин, по которой я здесь. Не хочу давить на тебя, Бри, но фирма звукозаписи была бы счастлива, если бы турне началось одновременно с выходом нового альбома. Я пока держу оборону, но – веришь? – не могу отделаться от мысли, что тебе самому это пошло бы на пользу.

– Турне означает, что мне придется оставить Бев и Эмму одних.

– Я все понимаю. Не спеши с ответом. Сначала обдумай все хорошенько. – Пит вытащил сигарету и закурил. – Мы можем отправиться в турне по Европе, Америке и Японии, если ты с ребятами… если вы не будете возражать. Кто знает, вдруг работа – это именно то, что тебе сейчас нужно?

– И еще турне повысит продажи, – мрачно усмехнулся Брайан.

Пит ответил ему слабой улыбкой:

– И это тоже. В наше время поднять альбом на самый верх без турне уже не получится. Кстати, раз уж мы заговорили о пластинках… Я подписал нового парнишку. Роберт Блэкпул. По-моему, я уже говорил о нем.

– Да. Ты сказал, что он подает большие надежды.

– Так и есть. Тебе понравится его манера, Бри, вот почему я хочу, чтобы ты позволил ему записать «На крыльях».

Брайан настолько опешил, что даже не сразу приложился к стакану.

– Мы всегда сами записываем собственную музыку.

– До сих пор так оно и было. Но ведь нет ничего плохого в том, чтобы попробовать что-нибудь новенькое.

Пит умолк ненадолго, пытаясь уловить настроение Брайана. Решив, что тот готов уступить, на что он особенно и не рассчитывал, менеджер усилил нажим:

– Ты же сам изъял эту композицию из последнего альбома, а она устраивает Блэкпула как нельзя более. Не вижу ничего дурного в том, если новый музыкант запишет песню, от которой вы с Джонно отказались. Собственно говоря, это лишь укрепит вашу репутацию успешных композиторов.

– Ну, не знаю. – Брайан потер руками глаза. В общем-то, вся эта история его не особенно интересовала. – Я поговорю об этом с Джонно.

– Я уже разговаривал с ним. – Пит улыбнулся своей белозубой улыбкой. – Он сказал, что не возражает, если ты согласен.

* * *

Брайан увидел Бев в комнате Даррена. Сердце у него обливалось кровью, но он нашел в себе силы войти в комнату, стараясь не смотреть на пустую кроватку, на игрушки, аккуратно расставленные по полкам, на огромного плюшевого медведя, которого они с Бев купили перед самым рождением Даррена.

– Бев? – Он накрыл ее ладонь своей и стал ждать, чтобы она подняла на него глаза. Бесполезно.

Она исхудала до крайности. На лице резко обозначились скулы, что уже пугало и что не красило ее. Погас блеск в глазах, потускнели волосы, кожа утратила сияние. Он вдруг поймал себя на том, что стискивает зубы, чтобы не схватить ее за плечи и не начать трясти до тех пор, пока к ней снова не вернется жизнь.

– Бев, я надеялся, что ты сойдешь вниз и мы вместе выпьем чаю.

Она уловила запах спиртного, и ее едва не вывернуло наизнанку. Как он может сидеть, пить и корябать свою музыку? Она отняла у него руку и положила ее на колено.

– Я не хочу чаю. – Если у голоса тоже может быть тень, то это была именно тень голоса Бев.

– У меня есть новости. Пи-Эм позволил женить себя.

Вот тут она все-таки подняла на него глаза, но в них не было и проблеска интереса.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Улица в центре лондонского района Мейфэйр, на которой находятся ателье мужской моды. Здесь лучшие лондонские портные шьют одежду безупречного качества по индивидуальным заказам. Говорят, что в 1846 году именно на этой улице знаменитый лондонский портной Генри Пул создал классический мужской пиджак «смокинг». (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

The Ed Sullivan Show – американское телешоу, которое транслировалось в Нью-Йорке с 1948 по 1971 год. Ведущий – журналист Эд Салливан. Передача заняла 15 место в списке 50 величайших телешоу всех времен по версии TV Guide.

3

Сорт конопли, культивируемый в высокогорье Колумбии, и производный от него наркотик.

4

От англ. road – «дорога». Помощники группы, ответственные за погрузку и выгрузку аппаратуры во время концертов и гастролей. (Примеч. пер.)

5

Мартин Лютер Кинг. Баптистский проповедник, яркий оратор, лидер Движения за гражданские права чернокожих в США. Как пламенный борец с дискриминацией, расизмом и сегрегацией Кинг стал иконой для каждого чернокожего в США и во всем мире, активно выступал против участия армии США в войне во Вьетнаме. Обладатель Нобелевской премии мира 1964 года. Убит в Мемфисе, штат Теннесси, 4 апреля 1968 года.

6

Вудстокская ярмарка музыки и искусств (англ. Woodstock Music & Art Fair) – знаменитейший рок-фестиваль, прошедший с 15 по 18 августа 1969 года на одной из ферм городка в сельской местности Бетел, штат Нью-Йорк, США. Событие посетило около 500 тысяч человек. Вудсток стал символом конца «эры хиппи» и начала сексуальной революции. «Занимайтесь любовью, но не войной!» (англ. Make love, not war) – основной лейтмотив фестиваля.

7

Игра слов. «Prissy» (англ.) – «воображала», но Даррен не выговорил букву «р», и у него получилось «pissy» (англ.) – «стерва». (Примеч. пер.)

8

Подсудимые по делу о протестах во время съезда Демократической партии США в Чикаго в августе 1968 г., которые обвинялись в подготовке и организации бунта.

9

Психоделический мюзикл, явившийся вехой в движении хиппи 1960-х годов. Премьера состоялась в Нью-Йорке 17 октября 1967 г. В апреле 1968 г. спектакль переместился на одну из сцен Бродвея, где выдержал 1873 представления. В том же году поставлен в Лос-Анджелесе и Лондоне.

10

«Серебряный молоток Максвелла» (англ. Maxwell’s Silver Hammer) – песня группы «Битлз» из альбома Abbey Road, в припеве которой звучат строки: «Банг-Банг – серебряный молоток Максвелла ударил прямо по ее голове. Банг-Банг – серебряный молоток Максвелла убедился в том, что она мертва».

11

Sesame Street – международная детская телевизионная образовательная программа.

12

У католиков и лютеран пресные лепешки, употребляемые для причастия, аналог православных просфор.

13

В некоторых странах англо-саксонской правовой семьи должностное лицо, специально расследующее смерти, произошедшие внезапно или при необычных обстоятельствах, и непосредственно определяющее причину смерти.