Это история мудреца по имени Майло. И день, когда он был съеден акулой, стал ее началом.
Денек предстоял славный. Майло проснулся до рассвета и, погрузив в шорты свое пятидесятилетнее тело, отправился медитировать на пляж. Его пес – крупная черная дворняга по кличке Бэрт, увязался следом.
Опустившись на сахарно-белый песок, Майло закрыл глаза и почувствовал теплый соленый бриз в своей бороде. Обратил внимание на жалобные крики вьющихся над прибоем чаек и на косичку, щекочущую затылок. Суть медитации именно в том, чтобы созерцать вещи, не задумываясь о них.
Майло, впрочем, не был безупречным созерцателем. Щелкнул ушком пивной банки и стал наблюдать восход.
Он размеренно дышал, представлял, что банка дышит вместе с ним. И как всегда, чем больше старался он избавиться от мыслей, тем больше в голову лезла всякая назойливая фигня (то он думал о большом пальце на ноге, то Франции). Еще о новой татуировке.
Прихлебывая свой завтрак, он обозревал голубую даль океана, где тот встречался с небом. Древнее сердце океана, его незыблемое безразличие наполняли сознание Майло, и он старался дышать в такт вечности – заснув, как положено, на пляже с пивом, в компании пса, пока волны не стали облизывать песок у его лодыжек.
Вероятно, он был самым паршивым в мире созерцателем, но ничего не имел против такого звания. Смирение относилось к числу качеств, делавших его мудрецом. Он побрел к дому за пакетом собачьего корма.
Акула, которой предстояло съесть Майло через несколько часов, была пока далеко. Патрулируя террасу рифа Сент Джеффрис, она высматривала ламантинов. Акула не задумывалась о том, что голодна. Просто невозмутимо плыла в глубинах океана.
Какое-то время Майло поработал в саду. После поиграл с псом и почитал про окаменелости. Провел двадцать минут в интернете за изучением идиотских видео, главным образом о проделках собак и кошек (как все мудрецы, он знал, что временное помешательство нормальное явление).
После чего на старом пикапе направился в госпиталь Святого Винсента, памятуя, что навещать больных – одно из важнейших занятий мудреца. Бэрт устроился на пассажирском кресле (научно установленный факт, что домашние питомцы полезны людям, и Бэрт, на свой лад, тоже был мудрецом, как и все животные).
Сегодня Майло и Бэрт навещали в палате 301 Арлен Эпштейн, умиравшую от бремени ста прожитых лет. Войдя, Майло обнаружил ее спящей и с минуту просто смотрел. Больницы имеют неприятную особенность иссушать людей в ничто, подумал он. Глядя на хрупкое тело под больничной простыней, кто сказал бы, что Арлен Эпштейн была легендарным каскадером и барменом и утихомиривала буянов грубым очарованием вкупе с рукояткой хоккейной клюшки.
Бэрт забрался передними лапами на матрас.
– Майло, – зевнула Арлен. – Уже четверг?
– Суббота, – ответил он, опускаясь на колени.
– Всегда любила субботы, – вздохнула Арлен. – Хорошо бы в субботу и помереть, если удастся.
– Только не в этот раз, – сказал Майло. – Выглядишь отлично.
– Замечательно, – ответила она, приподнимаясь и потянув его за бороду. – Тогда отведи меня на прогулку.
Режим Арлен не предполагал прогулок. Наклейка на двери сообщала о «риске падения». Игнорируя наклейку, Майло стырил ходунки из шкафчика в коридоре.
Каждый шаг у Арлен отнимал секунды три, меньше, чем у некоторых, и Майло всегда держался рядом, готовый, в случае чего, подхватить. Бэрт трусил вдоль стены, яростно принюхиваясь (больницы для собак лакомое место, если подумать о разных запахах, которые тебя постоянно преследуют).
Когда они преодолели футов десять, Арлен задала вопрос:
– Майло, знаешь, что происходит, когда мы умираем?
Он не мог с ней лукавить:
– Знаю.
Еще шаг. Второй.
– Ну и?
– Возвращаешься перерожденным.
Арлен обдумала услышанное.
– То есть другим человеком? – уточнила она.
– Или же собакой. Муравьем. А то и деревом. Вот Бэрт был в прошлой жизни водителем автобуса.
Старушка застыла.
– Это точно? – спросила она. – Давай без наебона. Я скоро откинусь, в субботу, и должна знать.
Только правду.
– Я живу уже десять тысяч лет, – сообщил он. – И я старше всех на Земле.
Арлен поймала его взгляд, неукротимо зеленый. Осталась довольна ответом. Отставила ходунки, обеими руками ухватилась за руку Майло и прильнула к нему.
Они зашагали дальше.
– А собой я останусь? – спросила она.
– Разумеется, – сказал Майло. – Более или менее. Конечно, тебе предстоит совершенствование.
– Да, но мне так не хочется переродиться деревом.
– Ну, значит, и не надо.
Арлен потрепала его руку и сказала, что он хороший друг. Бэрт разнюхал на полу нечто сверхомерзительное и радостно лизнул. После Майло отправился поплавать и был бы съеден акулой, это было бы воистину великолепным финалом. Но вышло иначе.
Акула, неизменно голодная, полакомилась морским окунем с гарниром из плавучего мусора и сейчас кружила в проливе между островами, понемногу приближаясь к границе Апельсинового Рифа. В прошлой жизни акула сама была морским окунем. И еще Клубничной Королевой на одноименном фестивале 1985 года в Трое, штат Огайо. Во сне ей случалось вспоминать былые жизни. Но сейчас она плыла и голодала, плыла и голодала.
Рабочий день Майло еще не окончился. Как мудрец, он осознавал важность работы и ее громадную роль в том, чтобы оставаться человеком.
На жизнь Майло зарабатывал двумя способами. Он был рыбаком и проводником – это первый. Он владел рыбацким катером под названием Дженни Энн Лаудермилк (так звали одну очкастую, лишившую его девственности в незапамятные времена) и доставлял людей в места, где водилась рыба, за вполне сносные деньги. Приезжавших на рифы туристов можно смело доить.
Теперь Майло предстояло потрудиться в гавани, коротая время на борту Лаудермилк в ожидании, что кто-то выложит денежки за вечерний выезд. Хотя на самом деле он надеялся заняться серфингом, если прибой немного усилится. Побережье Флориды не считается меккой серфингистов, однако если поднимутся хорошие волны и ты знаешь места…
Он стоял на палубе, лениво помахивая садовым шлангом и смывая птичий помет и засохшие рыбьи потроха. Бэрт свернулся в кабине и наблюдал за мухами на ветровом стекле. Майло размышлял, боялась ли Арлен Эпштейн.
Смерть только дверь. Проходишь через нее снова и снова, и все равно люди боятся ее до жути. Такие мысли занимали его, когда в поле зрения возникло нечто пестрое и явно приезжее. Так и есть, турист. Коренастый дядька средних лет, с усами, в солнечных очках, неношеных яхтенных туфлях, футболке с нарисованной на фоне Апельсинового Рифа креветкой и в соломенной шляпе.
Тут Майло почувствовал непреодолимое желание забить на работу. Отчего бы в самом деле не заняться серфингом? Или поскучать за пивом в баре Бобо?
– Как, сегодня еще отплываете? – спросил турист.
Вот ведь, мать его так.
– За ваши деньги любой каприз, – ответил Майло.
– Почем?
От названной цены дядька оторопел. (О, проблеск надежды…)
– Слушайте, – предложил Майло, – подыщите в компанию пару-тройку ребят, и выйдет дешевле. Придете завтра утром…
Бэрт спрыгнул на берег и потрусил по направлению к дому. Ему не полагалось выходить в море.
* * *
Поймают ли они рыбу, для Флойда Гамертсфелдера было безразлично. Майло понял это, едва его увидев и распознав странные нотки в голосе продавца ковров. Половина клиентов Майло были такими же – готовые выложить круглую сумму за его время, топливо и снасти, искали они совсем не марлинов или желтохвостов.
Тут и был второй заработок Майло: мудрые советы. О нем ходила молва, и когда люди не могли разобраться в своих проблемах, то отправлялись к нему. Отчаявшимся или просто любопытным мужчинам и женщинам случалось обнаружить в кармане салфетку, где накорябано его имя, и они приезжали в городок Апельсинового Рифа, чтобы отправиться на рыбалку. Совсем как в комиксах, где герои карабкались в горы в поисках мудрецов, живые люди пускались в долгое путешествие, чтобы обсудить дела на борту катера Майло за стоимость полудневного круиза.
И, надо сказать, не напрасно. Когда живешь почти десять тысяч лет, в душе откладывается много знаний и опыта. В свою единственную душу Майло умудрился напихать столько, что эти груды знаний спрессовались в раскаленный штабель и трансформировались в мудрость, подобно тому, как уголь превращается в алмаз. Мудрость его прямо-таки царила.
Она лучилась в глазах подобно северному сиянию и проступала на татуированной коже, точно пустивший корни загар.
– На самом деле я хотел обсудить кое-что, – признался Флойд, когда они выруливали из бухты.
– Знаю, – сказал Майло.
Сразу за волнорезом Лаудермилк подхватил и опустил вал, из тех, что сулят хороший серфинг. Оставалось рассчитывать, что Флойд быстро выговорится.
Терпение, напомнил его боа. И снисхождение.
Кивнув, Майло сложил мудру большим и указательным пальцами, открыл на полную дроссельную заслонку и лег на курс.
* * *
Флойд Гамертсфелдер оказался не из болтливых.
Расчет Майло, что суть таинственной проблемы разъяснится, пока они не отплыли слишком далеко, не оправдался. Объявив о желании поговорить, Флойд нахохлился и уныло разглядывал горизонт.
Что ж, неудивительно. Все требует времени. Люди пытаются решить глубоко личные головоломки, и чтобы открыться, нужно сперва покачаться на волнах. Заглянуть в бездонные глаза океана и услышать его хриплый просоленный голос.
Практически всегда Майло возил клиентов в одно и то же место. В часе пути, неразличимое с берега, о котором знал только он. На тридцатиметровой глубине он бросал якорь прямо на обломки давно затонувшей субмарины, искусственного рифа, где собиралась любая обитавшая в заливе живность.
– Здесь и мертвецу посчастливится с уловом, – говорил Майло клиентам.
Уже часа два они болтались над субмариной, вытаскивая бонито и солнечников.
Флойд распатронил прихваченную сумку-холодильник и достал каждому по пиву.
– Ты был женат, Майло? – спросил Флойд.
Значит, дела семейные. Восемьдесят процентов его второго заработка.
– Угу, – пробурчал Майло. (Девять тысяч шестьсот сорок девять раз.)
– Да, – сказал Флойд, – так вот, жена со мной не очень ласкова.
Майло сочувственно хмыкнул.
– Не изменяет, нет. Дело в другом. Как ни глупо звучит, ей даже в голову не приходит разок меня ублажить, пусть такой малостью, как вынести стакан лимонада, пока я подстригаю газон. Может, я старый зануда? Как там говорится про маленькие семейные радости? Мне их испытать не довелось.
Флойд запнулся. Майло не перебивал. Только потянулся закрыть заслонку, чтобы не тарахтел движок.
– Может, я с ней не ласков? – продолжал Флойд. – Черта с два! Мы вроде как хозяйничаем на пару, и не реже раза в неделю я все делаю за нее. Скажем, обед дома готовит она. А на прошлой неделе я взял и сделал спагетти, сюрприз, значит. Она и ухом не повела. Ух ты, гляди! Клюет!
Изрядный желтохвост схватил наживку Флойда, и пришлось возиться с ним с четверть часа.
Ветер понемногу крепчал. Внизу, между ржавых ребер старой субмарины, тысячи рыб наблюдали за изменчивой тенью Дженни Энн Лаудермилк, скользящей по морскому дну. А вдалеке, пока в миле отсюда, акула, которой выпало съесть Майло, преследовала косяк макрели вдоль океанского свала.
– А с другими жена полюбезнее? – спросил Майло.
– Не сказал бы, – ответил Флойд.
– В чем же, по-твоему, дело?
Выдохнув, Флойд признался:
– По-моему, она просто стерва. Всех вокруг ненавидит.
– Отчего тогда не развестись? – спросил Майло.
Флойд размышлял добрых пять минут.
– Я привык все взвешивать, – наконец сказал он. – Вот и подумал, может, повременить. Семья – дело серьезное. И может… – тут он в первый раз заглянул Майло в глаза, – может, на самом деле, вновь постараться изменить все к лучшему. В нашей семье не растили шалопаев.
Майло тем временем что-то высматривал в море.
– Минутку, – попросил он, забросил приманку ооочень далеко, проследил всплеск и отсчитал до четырех. Резкий рывок, борьба, треск фрикциона – и громадная свирепая барракуда забилась в катере прямо у ног Флойда.
– Господи! – взвизгнул Флойд. – Ты спятил??
Барракуда извивалась (сплошь челюсти и острые клыки-кинжалы), разом исполосовала подвернувшийся резиновый шланг.
Флойд отчаянно заметался по катеру.
– Будь мужиком, – посоветовал Майло.
Барракуда подпрыгнула, клацнув пастью у самых рук Флойда.
– Пусть бесится, – продолжал Майло. – Ты же не старый зануда.
Барракуда разделалась с пустой пивной банкой и нацелилась на Флойдову лодыжку.
Как и многие, продавец ковров проявлял отвагу в безнадежной ситуации. Он собрался с духом, наступил на рыбу, наклонился, крепко сжал ее двумя руками посредине и, не то крякнув, не то всхлипнув, швырнул за борт.
И остался дрожать и определяться, хватит ли смелости повторно обложить Майло.
– Проблема с барракудой не в том, что ты должен все взвесить, – сказал Майло. – Проблема в том, что это барракуда. И когда не хочешь быть с ней в одной лодке, кому-то приходится уйти.
Вот потому Майло и слыл непревзойденным мудрецом. Научить можно только наглядным примером, и никак иначе – в этом он оставался неизменным.
Флойд сел в рыболовное кресло. Через минуту он подал голос:
– Да.
Произнес это очень печально, но уверенно. Майло надавил на газ и рванул домой, надеясь захватить остаток вечера. Вот умри он теперь, какой был бы достойный и романтический финал. Но ведь нет. Не все еще было решено.
Он решил надраться у Бобо.
Визитной карточкой заведения было наряженное в спасжилет чучело оскалившегося бабуина, который, присев на корточки, сжимал свой горделиво выпирающий прибор. Каждую ночь после смены бармен забирал Бобо домой, иначе ребятишки непременно его бы стащили.
Уже примерно год Майло встречался с барменшей, работавшей там по выходным: сорокапятилетней бывшей футболисткой по имени Таня. Бар закрывался, он помогал расставить стулья, и они отправлялись в ее бунгало (с Бобо на заднем сиденье пикапа), где распивали бутылочку и занимались любовью.
За открытым окном бунгало волны с шипением накатывались на берег. Внезапно одна волна ударила, как большой барабан в полом стволе дерева: буум.
Голос прибоя.
– Идем, посерфингуем, – сказал Майло.
Она почти решилась, даже привстала. Но, увидев одним глазом лунный свет снаружи, а другим теплый домашний свет свечи, откинулась на подушку.
– Я, пожалуй, еще выпью и посплю.
– Вернусь и разбужу тебя, – сказал он, наклоняясь для поцелуя.
– С ума сошел? – возмутилась она. – Дай поспать. Мне с утра на работу.
– Ладно.
Ну разве не глупо? Последний человеческий разговор в жизни Майло.
Он быстро преодолел пенное мелководье, поднатужившись, проплыл по лунной дорожке через водяные гребни и скользнул к глубине, где перекатывались длинные, еще пологие валы.
Эти моменты он любил больше всего. Устроившись на доске, выжидать. Высматривать пламя свечи в окошке бунгало. Гадать, о чем она сейчас думает. Или чем занят Бэрт, дожидаясь его дома. Спит? Выслеживает по берегу Бог знает какую дичь?
Так было и теперь, за минуты до появления акулы. Чудесные минуты.
Даже удалось немного помедитировать. Он ощутил единство с луной, на миг отключился от реальности. Ночь, бриз и…
Акула атаковала.
Точно ракета, она вылетела из воды с доской для серфинга в раскрытой пасти. Майло показалось, будто в него врезался автобус. Внезапно, с дикой силой, а ты едва успеваешь сообразить – происходит что-то ужасное, но еще не знаешь, что.
А потом понимаешь, и приходит страх.
Для мудреца и старейшего жителя планеты быть съеденным акулой по ощущениям ровно так же, как для продавца обуви или трубкозуба. Он осознавал происходящее с поразительной ясностью, точно время остановилось, и он вопил и визжал, как любой бы на его месте, а что было с ним в последние несколько часов, уже ничего не значило.
Полная лажа. Вот так свыкнешься с мыслью, что встретишь смерть, как исследователь, в золотистой вспышке мирного единения, а на деле тебя пережевывают, как кусок ветчины.
Его последними словами были:
– Нет! Блин! Нет!
А дальше жуткое ощущение того, как ты разрываешься на части. Голос в его голове стал утихать, свет меркнуть.
Пока чернота не укрыла его целиком, Майло успел подумать, что Бэрт сможет найти нового друга, который будет заботлив и ласков. Хорошая, добрая и мудрая мысль, и тут же стремительная космическая ночь втянула его, как…
Махнув хвостом, акула ушла на глубину, оставив позади облако кровавой мути и куски доски для серфинга.
Она не задержалась, чтобы получше распробовать еду или для церемониальных почестей. Голод по-прежнему терзал ее, и она искала новую добычу.
Часть акульего мозга исследовала океан, звуки и биения глубин.
Другую часть наполняли удовлетворение от хорошей, теплой еды, мудрой и древней, и воспоминания о бытности морским окунем, макрелью, устрицей, китом, собакой, котом и Клубничной Королевой.
Глава 2. Сомнительное удовольствие катапультирования в вену
Умирать было делом привычным.
Майло проделывал это примерно десять тысяч раз.
И почти всеми возможными способами. Иногда получалось отвратительно, подчас выходило недурно. Самый лучший способ, как известно, умереть внезапно (… он ничего не почувствовал), но такое удавалось редко. Майло повезло лишь однажды. Башенный кран уронил на него чугунную балку, и это был единственный раз, когда в загробной жизни он был вынужден спросить: «Что случилось?»
Но даже если о предстоящей смерти известно загодя, она никогда не становится обыденностью.
Майло казнили пять раз, и каждый раз о времени смерти он знал заранее. В Испании его сожгли, в Китае обезглавили, повесили в Судане, а в Калифорнии уморили в газовой камере. Считается, в таких случаях собираешься, чтобы в последние минуты выглядеть достойно. Но это лишь очередное действо. А внутри такое чувство, будто тебя сдавливает прессом.
Майло ненавидел физические мучения. Он шестнадцать раз умирал в сражениях: пронзенный копьем, сброшенный со стены, истекший кровью от ран, снова пронзенный, раздавленный колесницей, парализованный ударом палицы и затоптанный лошадью, от удара копытом в лицо, еще раз от копья, от удара штыком, взорванный, подстреленный и истекший кровью, опять-таки подстреленный и унесенный лошадью, просто от падения с лошади (вот уж кого Майло не жаловал), задушенный громадным немецким пехотинцем. А был случай – плененный турками и выпущенный из катапульты обратно за крепостные стены Вены. Самый его любимый. Разгон, и ты летишь в ночи через клубы дыма, а под тобой городские огни. Жутко, но как же здорово!
Удивление вызывали случаи, когда ему выпадало умирать безмятежно. Однажды он был французским крестьянином, и опухоль мозга свела его в могилу за неделю, пока он лежал в постели и грезил наяву.
Иногда смерть бывала завораживающе прекрасной. Замерзая в бытность арктическим исследователем, он чувствовал только тепло, а мозг испускал импульсы мирного блаженства. Испустив дух с восходом солнца, он сверкал среди льдов подобно воспламенившемуся клинку.
Бывало, смерть приходила прежде, чем он успевал повзрослеть. Он знал, каково провести в детской больнице все лето, пока твои волосы выпадают, и умереть, сжимая игрушечного аллигатора Чарльза. Доводилось испытать чудесную смерть, вроде случая, когда он умер дважды. Раз на Гаити он прожил доходягой, покорно сносящим все удары судьбы. Корячился за гроши мойщиком туалетов, а потом БУХ – умер и оказался в могиле, преисполненный сожалений. Но могущественный дух вуду сжалился над ним и явился на могилу Джонатана в котелке и с неизменной сигарой. Лоа подарил ему еще один день. В этот день Джонатан Я-Я поцеловал женщину, которую вожделел только издали. Бросил работу мойщика туалетов и нанялся ковбоем. А потом вернулся в могилу, по-прежнему печальный и сильно уставший. Майло доводилось умирать в момент оргазма, после отличного ужина в теплой компании и когда к нему приходила настоящая любовь. В одной из последующих жизней он умер в летящем со скоростью света звездолете, в миг, когда пространство скручивается, как лист бумаги в конверте времени, и гудит, как бесконечно вибрирующая гитарная струна. Он падал с деревьев и давился вафельным тортом, умирал от съевшего его рака, и съевшей его акулы, и всяких агрессивных лошадей. Умирал от вредных привычек, ревнивых мужей и раз от укусов пчелиного роя, а еще по глупости – вроде случая, когда, работая продавцом в отделе бытовых товаров, засунул себе в нос воздушный шланг высокого давления, пытаясь рассмешить покупателей.
В промежутке между жизнями, перебирая разные случаи, ему иногда хотелось вновь испытать катапультирование в осажденную, голодающую Вену. Странное желание заново пережить свою смерть. Сорок раз просил он, чтобы это случилось.
– Зачем? – удивлялась Смерть.
Он собирался с мыслями.
– Я летел! – отвечал он. – И был невесомым.
– Нет ничего невесомого, потому мы и умираем, – говорила Смерть.
И он обращался к воспоминаниям – закрыв глаза, невесомый и стремительный, летел через огонь и свистящий ветер, и через клубы дыма из какого-то очага, пахнувшие луком и жареной собачатиной.
Глава 3. Сюзи
Что бы ни говорили, мы были созданы не из праха. Мы пришли из воды и, умирая, в нее возвращаемся. Подобно реке, впадающей в море, по желанию или против – роли не играет. Майло очнулся у воды, как приходилось делать едва ли не десять тысяч раз. Точнее, на железнодорожном мосту через сонную темную речку, изобилующую пнями и сомиками.
Разумеется, Смерть была неподалеку (впрочем, она терпеть не могла, когда ее так называли) и сидела нога на ногу, прислонившись к старой железной ферме. Она непременно оказывалась рядом, наблюдая за ним тусклыми, внимательными глазами из-под капюшона длинных черных волос.
В этом не было необходимости. Она могла бы вытянуть его жизнь и предоставить выкручиваться в загробном мире самому. Но не поступила так ни разу. Правда, вселенная могла обойтись часок и без нее. Другие Смерти тем временем делали свое дело, такие же темные, бледные и заботливые.
– Сюзи, – прошептал он.
– Тихо, – сказала она. – Сам знаешь, с разговорами надо повременить. Полежи тихонько пару минут. – Но при этом прикусила волосы, пряча улыбку.
Чтобы собрать дерьмо воедино, оказавшись в ином мире, душе требуется некоторое время. Как бывает, когда просыпаешься и какие-то мгновения фокусируешься, подбирая воспоминания прошлых жизней. Даже если проделывал это множество раз.
Наличие железнодорожного моста и сомовьей речки Майло не удивляло. Как говорится, что на земле, что под, все одно и то же. «Здесь внизу» еда, беседа, приют, воздух и кофе нужны столько же, сколько «там наверху».
Тело Майло было совсем, как «при жизни», только моложе. Из одежды лишь джинсовые шорты. Все, как и должно быть.
Спустя минуту Майло откашлялся и сказал:
– За акулу спасибо.
– Ты ведь знаешь, я не решаю, каким образом это случится, – ответила она. – Все выходит само собой. У вселенной собственный боа.
– Могла бы хоть вытащить меня пораньше… на самом деле, это чертовски больно.
На миг она рассердилась, и в глазах сверкнуло настоящее пламя. Потом взгляд прояснился.
– Цапаешься со мной, – уточнила она.
– Цапаюсь с тобой.
Где-то вдали прогудел паровоз.
Мост был ржавый, давно заброшенный, между стыками ферм росли трава и полевые цветы. Как видно, им не пользовались, но в загробной жизни это не означало, что внезапно не появится мчащийся поезд. Тут все было очень зыбко и имело особенность меняться в любой момент, стоило отвести взгляд. Или не отводить.
Майло спустился в заросли травы у реки, с опаской высматривая змей. Протянул руку помочь Сюзи, и та позволила помочь, что было весьма любезно. Ему хотелось побыть с ней подольше, пока он приходит в себя. Но рассчитывать на это не стоило. Скоро здесь объявятся новые персонажи.
Он оглядел заросли и воду. Пришел в себя минут пять-десять назад, а это означало…
– Пять, – прошептал он. – Четыре, три, два…
– Майло! – прозвенел голос за спиной.
Обернувшись, он увидел двух женщин, осторожно пробирающихся по берегу, переступая через сгнившие ветки, распугивая «Ква!» лягушек и «Плюх!» водяных черепах.
Сюзи театрально вздохнула.
– Пора мне восвояси.
– Сюзи…
– Я не в настроении. Тебе, понятно, невдомек. Но сегодня утром в море Кортеса перевернулся паром. Сто пятьдесят душ одним махом. Знаю, ты думаешь, это всего лишь работа, но…
Майло собрался ответить, но с поднявшим ворох сухой листвы порывом ветра она исчезла.
– Ладно, – и он обернулся к…
– Маайло!
Первая из дуэта, могучая древняя Мать Сыра Земля с широченной Оклахомской улыбкой, кинулась к нему, распахнув объятия.
– Майло, – кудахтала она, стискивая его. – Майло, Майло!
– Мама, – пропыхтел Майло в ее подмышку. (Пусть она и не была его матерью, он всегда называл ее так.)
Вторая женщина, с сигаретой в руке, напоминала чокнутую секретаршу на пенсии, доживающую деньки во Флориде. Ее сопровождал кот.
– Няня, – сказал Майло, протягивая ей руку.
– Ты опоздал, – ответила она дежурной фразой.
Ангелами они не были, равно как и божествами. Майло мог назвать тысячу вещей, которыми они не были, и не сказать наверняка, кем, собственно, являлись.
Нянин кот таращится на него, укоризненно подумал Майло.
– Выглядишь сносно, – заметила Няня. – Сделал на сей раз что-нибудь стоящее?
Из-под Няниной юбки выскочил второй кот и шмыгнул в траву, чтобы кого-то сцапать.
– Шшшш! – вмешалась Мама, замахав своими ручищами. – Разговоры потом. Сперва отведем его домой.
Взявшись за руки, троица отправилась вдоль берега. Через перелески река вывела их на дорогу, по которой они дошли к небольшому городку. Проехали на автобусе, все так же вдоль реки. Миновали сверкающее озеро с плавучими домами.
Первые часы после смерти полагается быть спокойным и задумчивым. Обдумывать, например, плоды своих трудов при жизни или их отсутствие. И твой новый дом будет отражать соответствующие результаты. Если, скажем, ты был Ганди или кем-то вроде, то, вероятно, станешь жить на большой вилле с садом и бассейном. А вот если на обед закусывал чирлидерами, окажешься в халупе позади мусорной свалки.
Сойдя с автобуса, они двигались сквозь переплетение мостов и каналов. И чем дальше уходили, тем грязнее становилось вокруг. Майло, ненавидевший мусор, подобрал упаковку от жареного картофеля. Урны рядом не оказалось, и пришлось нести ее в руках.
Наконец, они остановились перед лабиринтом из многоквартирных строений. Вытоптанный газон усеивали пустые упаковки от жареной картошки и прочий мусор.
– О, нет, – произнес Майло.
Мама отвела глаза.
– Огорчен? – насмешливо поинтересовалась Няня. Вокруг нее крутилось уже пять или шесть котов.
– Я был мудрецом! – возмутился Майло. – Духовным Учителем! Я помогал людям. Жил в ритме с планетой…
– Ты ловил рыбу, – уточнила Няня. – И давал советы. Любому под силу.
Провались оно. Майло бросил пустую упаковку на газон, рядом с грязным носком.
– Ты не слишком многого добился, – сказала Мама, обнимая его за плечи. – Ты прожил девять тысяч девятьсот девяносто четыре жизни. Не говори, что с таким опытом ты не смог бы достичь большего. Только не мой неподражаемый Майло!
– Хватит с ним сюсюкаться, – оборвала Няня. – Вечно ты с ним возишься. Видит бог, ему пора бы хоть что-то сделать.
Майло подмывало показать обеим средний палец, но взамен он позволил провести себя в здание (Пропан Эстейт 2271) и до дверей квартиры на третьем этаже (номер 12). Художники изобразили дверь закрытой, но Мама поднажала, и дверь открылась.
Все как в любой другой квартире. Разнотипная мебель. Освещение из семидесятых.
– Располагайся, – предложила Мама. – Поспи. Еду посмотри в холодильнике. А мы скоро вернемся.
Они с Няней переглянулись, и словно нечто неразличимое проскользнуло между ними.
– Я что-то упустил? – спросил Майло.
Отчего-то каждая отвела взгляд. Внезапно обе показались смущенными и немного грустными.
– Поговорим потом, – сказала Мама. – Отдыхай.
– Ладно, – ответил Майло.
Мама и Няня в сопровождении сотни котов направились к двери.
– Дерьмо кошачье, – заключил он. На сей раз его здорово поимели. На Земле судить о праведности собственной жизни зачастую сложно. Здесь намек был очевиден. Слишком много пляжа, слишком много пива и почти ничего, чтобы изменить мир к лучшему для окружающих, и так далее.
Отлично. Пошли они. Не в последний раз. Он щелкнул выключателем около двери. Свет не загорелся. Попробовал выключатель на кухне. Безрезультатно. Электричество даже не подключено. Проклятие…
Позволяя глазам привыкнуть к полумраку, он медленно прошел по коридору и оказался в спальне. Контуры кровати, рядом столик, часы с приемником…
Воздух задрожал. Образовалось что-то вроде смерча, который закручивался все быстрее, поднимая столб из пыли и сухих листьев. Листья образовали силуэт, и кружение прекратилось. Около ночного столика стояла Сюзи, закутанная в черные волосы, как в мантию, с мерцающими чистым огнем глазами. Обняв его длинными руками, она поцеловала в губы, едва коснувшись, как змея. Он притянул ее ближе, и трепетный поцелуй расцвел.
– Ты хотя бы подождала, пока они уберутся подальше, – сказал Майло. – Они ведь не слепые.
– Думаю, они догадываются, – сказала Сюзи.
– Да, но когда убедятся, а это непременно случится, нам не поздоровится. Это как пить дать.
– Тсссс, – прошипела Сюзи.
И, обвившись вокруг него, потянула на пол. Дешевый ковер, успел заметить он. Останутся пятна от ожогов. Постепенно дневной свет за окнами сгустился в лиловые сумерки. Здесь утро, день, вечер и ночь не всегда следовали в установленном порядке, как в мире живых. Порядок был зачастую иллюзорен. Как и многое другое. Обессиленные и потрепанные, они перебрались в постель. Майло зарылся лицом в ее волосы, вдыхая аромат. Она пахла полночью.
– Я скучал по тебе, – сказал он.
– Перестань, – ответила она. – Ты даже не вспоминал обо мне, пока трахался там со своими Танями, Эми, Батангами, Ли У и Мариями…
– С этим ничего не поделаешь. Так уж устроена жизнь. Но я скучал по тебе все равно, как скучают о чем-то неосознанном.
– Врунишка. Но ты милый. – Она легонько укусила его шею, оставив две капельки крови. – Кое-что для тебя принесла, – сообщила она.
– Да ну? Класс.
– Помнишь это? – Из гущи волос она достала медный браслет. Покрытый чеканкой, выкрашенный ярь-медянкой, он представлял грубое изображение змеи, кусающей собственный хвост.
– Браслет, – сказал Майло, принимая вещицу. В руке вес и форма показались знакомыми. – Из моей первой жизни, – сказал он.
– И первой смерти, – добавила она. – Помнишь?
Он помнил.
Глава 4. Неприятности с кочевниками
Долина реки Инд, 2600 год до н. э.
Когда Майловасу Прадеш смог открыть глаза, мир хлынул в него рекой из цветов и звуков. Родители, которые принесли его в мир, жили в окружении гор и зеленых деревьев. Между горами лежали зеленые поля. Полноводная река срывалась в глубокое ущелье, застланное туманом.
Мир был полон голосов: рева муссонных дождей, звуков насекомых и ночи. Отец рассказывал сказки, а мать пела.
Никто в деревне не знал, что он был новой душой. Да и как им было понять? На свет появляешься без метки по числу твоих жизней. Распознать можно иногда – только по глазам. У новых душ глаза голодные, они впервые пробуют мир, восхищенные, испуганные и потрясенные.
– Он точно камень, – говорил отец Майловасу. – Если что-то разглядывает или слушает, совсем не шевелится. И едва дышит.
– Он как солнце, – не соглашалась мать. – Так и знай. Однажды все эти разглядывания и выслушивания зажгут в нем огонь, и он станет как бог, так и знай.
– Он будет вождем, – сказал вождь деревни, и все согласились.
Вождь был когда-то прославленным воином. Он носил на руке солдатский медный браслет в форме змеи, кусающей свой хвост. Сняв украшение с руки, он надел его на голову Майло, как обруч.
Майло быстро познавал мир. Уже в три месяца он пошел, да так, что его едва успели поймать на самом краю ущелья. На горшок уселся привычно. А когда заговорил, то произнес четко и слитно: «Папа, слышишь, как шумит в деревьях ветер?» – на что отец ответил: «Как? Да, слышу. Ох, ё-моё!»
В ребячьих играх он всегда был заводилой. До тех пор, пока ему не исполнилось шесть и он перестал расти. Однажды оказалось, что сверстники выросли на целый фут, а Майловасу совсем не подрос. Никто не мог сказать, почему.
– Видно, силы копит, – размышлял отец. – Еще месяц-другой, и он разом всех перегонит.
Но этого не случилось. Он остался маленьким. Вдобавок иногда он стал задыхаться. Его грудь точно стягивало веревкой изнутри, и приходилось садиться, хрипя и кашляя, пока он снова не мог дышать.
Ребята больше не брали Майловасу в компанию. Когда он все же побежал вместе со всеми, они схватили его и стали перебрасывать друг дружке точно мяч.
– Не смейте этого делать! – завопил Майловасу. В полете он крепко сжал кулаки и так треснул готовившегося схватить его мальчишку по носу, что тот зашатался, как пьяный, и был высмеян остальными. Майловасу горделиво пошел прочь, пытаясь скрыть, что едва может дышать. Он надеялся спрятаться за деревом, прежде чем рухнет без сил.
Не дав уйти, четверо мальчишек повалили его, а тот, кого он ударил, набил ему рот землей.
Однако назавтра он вернулся и снова побежал вместе со всеми. На сей раз, схваченный, он вцепился в запястье самого старшего обидчика по имени Санжив и мастерски вывернул тому руку. Прием запомнил, наблюдая, как борются отец и другие взрослые мужчины. Санжив вскрикнул от боли, но потом сжал зубы. Взрослые учили, что боль мимолетна – приходит и уходит, как многое извне твоего боа.
– Пусти меня, – сказал он Майловасу, – и тебя больше никто не посмеет тронуть.
Майло отпустил. Выпрямившись, Санжив обернулся к Майло и сказал:
– Мы вели себя с тобой по-детски.
Майловасу пожал плечами и ответил:
– Ничего, мы же дети.
– И все равно. Но позволь мне заметить: ты и вправду меньше всех и из тебя мог бы получиться отличный мяч. Обычный мяч не вертится в воздухе, и удержать его труднее. Можно нам играть тобой как мячом, Майловасу?
Майловасу отдал должное уважению, которое проявил Санжив. К тому же отец учил его не быть слишком заносчивым. Он согласился.
Отец Майло, в первый раз увидев новую детскую забаву, был разгневан и озадачен. Но присмотревшись, он разобрался, что к чему, и гордость за сына только возросла.
– Быть Майловасу самым крохотным вождем в этой деревне, а может быть, и за ее пределами, – сказал он.
Но предсказанию не суждено было сбыться. Вот что случилось на самом деле.
В один прекрасный день, когда дети были заняты игрой, а родители работали в поле, в центре деревни возникла суматоха. Донеслись громкие встревоженные голоса. Соседи высыпали на улицы, испуганно перешептываясь и переглядываясь.
Майловасу бросил игру и побежал домой, где на пороге уже ждали мать и отец.
– Идем, поглядим, – сказал отец, и втроем они отправились к кузнице в центре деревни, где толпились жители вместе с вождем и двумя старейшинами.
Все не сводили глаз с человека, по виду больше напоминавшего мертвеца. Левая половина его тела была в крови, местами запекшейся и почерневшей, из ран стекали по ноге новые ручейки, и он держался за ребра, как будто от сильной боли.
Поговорив с вождем и старейшинами, человек свалился и умер. Вождь поднял руки, призывая к тишине, и рассказал ужасные новости. Оказалось, умерший был крестьянином с равнины возле устья реки. Три дня тому назад кочевники напали на их деревню, и жители решили дать отпор. Они храбро сражались и пали. Деревню сожгли, тех, кто выжил, угнали в рабство. И лишь одному, чье тело лежит на земле перед ними, удалось ускользнуть, чтобы оповестить об опасности.
И сейчас кочевники направляются сюда. Новость была встречена молчанием. О кочевниках знали. Они всегда были там – у границ неведомой угрозы, существа из кошмаров, страшных историй заезжих торговцев. Однако никто из обитателей деревни за свою жизнь ни разу их не видел. Кроме одного человека. Вашти была самой старшей в деревне уже лет тридцать. Сколько было ей лет, она не помнила, наверняка больше ста. Скрюченная, как трухлявая ветка. Сейчас, возбужденно блестя глазами, она выступила вперед. Видно было, что она взволнована.
– Эти кочевники пришли, когда я еще была дитем, – прошамкала она. – Плохие люди. С малышей сдирали кожу и бросали их муравьям. Насиловали свои жертвы дни напролет, не брезговали и мертвыми. Я-то уцелела, потому что напомнила вождю его мать, та, правда, была с усами. Сражаться с ними бесполезно, а бежать некуда. По мне, лучше взять нож и зарезаться.
И старая Вашти тут же последовала собственному совету, прямо у всех на виду. По толпе прошел ропот. Он становился все громче и грозил перерасти в панику, когда внимание людей привлек резкий звон, точно кто-то остервенело бил в колокол. Испуганно озираясь, жители деревни заметили наконец Майловасу, что есть мочи молотившего по громадной наковальне. Тогда несколько взрослых во главе с вождем и родителями ринулись оттащить шалуна, который не нашел лучшего времени для игр.
– Стойте, – сказал Майло. – Я хочу предложить другой выход. Чтобы не пришлось себя закалывать.
Мгновенно воцарилась тишина. Все ждали, что он скажет.
– Когда я был еще меньше, чем теперь, – начал Майло, – то слышал, как пастухи говорили про веревочный мост через ущелье, чтобы козы смогли пастись на лугах по ту сторону. Отчего-то мост так и не построили…
– Из-за лени, – подсказал один из пастухов, по имени Брахдпур.
– …но я не вижу, отчего бы не построить мост сейчас и, перебравшись на ту сторону ущелья, затащить его следом.
– Вот она, лень-то, – заключил Брахдпур. – Чтобы, значит, мост построить, кто-то, понятно, не я, должен спуститься по скользким скалам, рискуя шеей, и поволочь за собой длиннющую веревку, а потом вскарабкаться по таким же скалам с другой стороны.
– Времени мало, – сказал кто-то из старейшин. – Ущелье не преодолеть меньше, чем за два дня.
– А если не потребуется спускаться? – прищурился Майло.
Все жители не сводили с него глаз.
– А ну? – хором сказала деревня.
– Если, – сказал Майло, – кому-то небольшому, но сильному взять веревку, и его перекинут через ущелье? А там уже перетягивать другие веревки, и дело пойдет.
Все смотрели на него.
– Да ведь это сколько же понадобится веревки, – подытожил Брахдпур.
И все сорвались с места.
Ранним утром все было готово. Они связали подобие лестницы с дополнительными веревками для опоры по обеим сторонам, скрепив всю конструкцию бечевкой. Оставалось переправить через ущелье свободный конец, за который потом перетянуть остальное.
Тогда, если бы кочевники и решили пуститься в погоню, у жителей деревни хватало времени укрыться в горах либо спуститься в долину и отправиться дальше по реке, по торговому пути в сторону моря.
Собрав только самое необходимое, они вереницей шли через покрытые туманом поля. Вдоль клокочущей бурой реки, не говоря ни слова. Майловасу шел первым, голову и плечи его украшали оранжевые цветы. Его друг Санжив шел рядом. Следом кузнецы и их подручные тащили на плечах огромные мотки веревок.
На подходе к ущелью Санжив вернулся к вождю и заговорил с ним почтительно, но с большой страстью.
Спустя минуту он снова поравнялся с Майловасу и сказал:
– Протяни руку.
Майловасу повиновался, и медный браслет вождя оказался у него на предплечье.
– Сегодня, – произнес его друг, – ты будешь нашим вождем.
Майловасу постарался обуздать гордыню, ровно как и страх, не позволяя ему всецело собой завладеть.
– По здравом размышлении, – заметил он, – браслет слишком широкий. Он соскользнет с руки и потеряется.
Санжив снял браслет и обмотал бечевкой, чтобы он сидел плотнее, и вновь надел на руку Майловасу. Друзья обменялись поклонами и через несколько мгновений уже стояли на краю ущелья. Времени на церемонии не оставалось. Если прислушаться, через гул воды уже можно было различить хриплые голоса, поющие вдалеке, за деревней и рекой, где пролегала тропа Анахарранья.
Самый крепкий кузнец, по имени Уманг, напоминавший взобравшегося на пенек быка, приблизился и проверил крепость узла на веревке вокруг пояса Майловасу.
– Готов? – обратился он к мальчику.
– Готов, – ответил Майловасу. Страх сковал его, отнял дыхание, стискивая грудь железным обручем, он едва сдерживался, чтобы не обмочиться. Другой край ущелья был метрах в сорока и, казалось, вырастал, так что пришлось отвести глаза.
Уманг сжал его запястья, крутанул над собой в воздухе и с истошным воплем швырнул через бездну. Попытка не удалась. Он полетел, раскинув ноги и руки, точно белка. Но мальчик все же не белка, и, не преодолев темную глубину клокочущего внизу потока, он устремился вниз, с веревкой позади (точно роскошный длинный хвост). Он обмочился, но не закричал. Напастей, что обрушились на него, было слишком много, чтобы они слились в одно чувство, вроде страха или грусти. Прежде всего, ужас осознания, что жизни пришел конец. Тут же мысли о страшной участи, что ждала его близких. И все это бушевало в голове, как разъяренный слон, а затем, когда он скользнул из утреннего света, погружаясь все глубже во тьму, наступила тишина.
Падение не погубило его. Он врезался в куст на краю замшелого утеса и свалился в бурлящий поток. Вода вынесла его на камень, задохнувшегося и обессиленного. Мгновением раньше голос в его голове стих, а свет померк. Теперь широко открытые глаза видели, уши слышали. Но недолго. Он провалился в сон.
Когда он проснулся, на соседнем камне сидела маленькая девочка. Глаза ее были не меньше, чем у него, и смотрела она так, точно прежде никогда не видела мальчика, искореженного и умирающего на дне ущелья. Она была завернута в нечто длинное и черное – то ли мантия, то ли крылья. Длинные черные волосы каскадом падали на плечи.
Он понял, кто это. Да и кем еще могла она быть?
– Не знал, что Смерть девочка, – шепнул он голосом тихим, как вздох мотылька. – И так молода.
– И вовсе не молода, – ответила она. – Стара настолько, что уже устала об этом думать. Просто хотела тебе понравиться. Ты очень храбрый и умный для своих лет.
Майловасу почувствовал, как сумерки окутывают его внутри.
– Не хочу забирать тебя, – прошептала девочка. – Ты прожил жизнь так прекрасно. Ничего подобного мне прежде не встречалось. Наверное, при рождении тебе дали лишнюю душу.
Попытавшись ответить, Майловасу задохнулся. Его тело задергалось. Девочка склонилась и поцеловала его в лоб, и он точно растворился… Он лежал на деревянном мосту через неспешно текущую синюю реку. Зеленые луга вдоль берегов пестрели луговыми цветами. Он был прежним, даже немного подрос. Браслет с его руки пропал. Жаль, ведь он его заслужил. Вместо девочки рядом с ним уже была женщина. Бледная кожа, бездонные черные глаза. Что-то вроде накидки или крыльев?
Длинной тонкой рукой она приподняла его голову.
– В другой раз постарайся прожить подольше, – шепнула она.
– Ладно, – ответил он.
Женщина была той самой девочкой – Майловасу толком не понял, как догадался. Прежде чем он успел спросить, та шагнула назад, освобождая место еще двоим персонажам. Необъятных размеров тетке и пожилой даме с котом.
– Идем, – сказала громадная тетка. Пройдя по мосту, они оказались в городке на берегу реки, в окружении красивых домов. Его провели в особняк с фонтаном во дворе и гуляющими павлинами.
– Ох, ё-моё, – повторил за отцом Майловасу. – Это как же? Разве мог я…
– Новичкам везет, – произнесла старуха с котом. – Пользуйся, пока можешь.
– Не просто везет. – Громадная тетка неприязненно покосилась на спутницу. – Твоя первая жизнь была безупречна. Ты мог достичь совершенства очень скоро – как знать?
Они собрались уходить.
– Стойте! – воскликнул Майловасу. Кто они такие? И что происходит? – Вы боги? Или души предков? – спросил он.
Громадная женщина потрепала его затылок теплой тяжелой ладонью.
– Мы всего понемногу, – сказала она. – Считай, мы частицы вселенной.
Юному Майло это мало что объяснило.
– А зовут вас как? – спросил он.
– Имена есть для всего, – раздраженно проворчала кошатница. – Меня зовут…
Воздух взорвался, будто наполненный невыразимой музыкой. Словно звезды загудели разом или вся могучая земля собралась чихнуть. Уши, казалось, лопнут. И рассудок разорвет…
Все прекратилось.
– Но ты можешь звать меня Няней.
– А я Матерь, – сказала толстуха. – Или Мама, Ма…
– Кто ты? – спросил Майло Смерть.
– Ее зовут Смерть, – ответила Няня.
– Я Сюзи, – возразила Смерть.
На слух Майловасу понравилось. Звучало необычно.
– С каких пор? – вытаращила глаза Мама.
– Вот с этих самых. Называть меня Смерть все равно что его «детской душой» или собаку «собакой». К тому же разве тебе понравилось бы назваться Смертью?
– От чего мне отдыхать? – удивился Майло. – Я только и успел, что упасть в ущелье и умереть. Едва ли больше часа, как я встал с постели.
Но Мама с Няней развернулись и рука об руку вышли со двора. Сюзи растворилась в смерче голубых цветков клевера. Чувствуя, как голова идет кругом, Майловасу выпустил свою струю в фонтан и направился в дом, где подкрепился фруктами и на несколько часов забылся тревожным сном.
Позже женщины вселенной вернулись и уселись пообщаться. Цель посиделок была простой – разъяснить устройство вселенной. Поэтому расположились на кухне, где был огромный каменный очаг. Мама взмахнула ручищами, и в очаге заревело пламя.
– Огонь – это Реальность, – пояснила она. – Именно такова вселенная: неуправляемая и бессловесная. Живая и примитивная. Понять ее до конца невозможно, если же подберешься слишком близко – обожжешься. У нее много имен. Подчас мы зовем ее Сверхдуша, ведь она как одна гигантская, совершенная душа. Так?
Вспыхнул огонь. Майло заслонил глаза и попятился.
– Так, – согласился он.
Мама тоже отступила, повернулась спиной к огню и обвела руками пространство кухни.
– Заметь, чем дальше ты от огня, тем холоднее и темнее вокруг. Потому что настоящая вселенная, Сверхдуша, распространяет жар и свет, свою реальность, как бы сказать, повсюду. Но чем дальше уходят свет и жар, тем они слабее. Они рассеиваются. То есть погляди в огонь, и…
Майло посмотрел.
…и увидишь яркий, ровный свет. Дальше он где-то ярче, где-то слабее, отбрасывает сполохи и тени. Там, где стою я, он еще достаточно яркий и жаркий. Примерно в таком месте мы все сейчас находимся.
– Загробный мир, – сообразил Майло, всегда слывший прилежным учеником.
– Никакого «загробного мира», – огрызнулась Няня. – Ведь он и «предшествующий», не так ли? Это зовется ортамидивалаваларезатионаптулосфера. Значит «между».
– «Загробный мир» подойдет, – сказала Мама. – Не будем усложнять. Именно так его называют люди. В любом случае здесь все достаточно реально, в отличие от дальних просторов вселенной. Но реальность несовершенна, это не настоящий огонь. Она вспыхивает и гаснет, пытается сохранить баланс, отобразить огонь в его сути. Она создает образы и формы, но они всего лишь иллюзии.
– Но ведь огонь тоже вспыхивает, – сказал Майло, указывая на очаг, – кружится и…
– А ну, цыц, – рявкнула Няня.
– Это образное понятие, – сказала Мама, – постарайся его усвоить.
– Ладно, – сказал Майло. – Тогда, если я вижу мост в Загробной жизни, он более реален, чем там на Земле?
– Смышленый, – сказала Няня.
– Вот именно, – подхватила Мама. – Здесь это понятие моста. То же для ложки или столба. Чистая форма.
Теперь Майло заметил, что Няня и Мама как бы мерцают, переливаются, чего он никогда не видел с другими людьми или предметами. Точно облаченные в чудесную вторую кожу. И от этого, размышлял он, казались более естественными, присущими. И Смерть, Сюзи, также мерцала. Как странно.
– И такие формы, – сказала Няня, махнув в дальний, сравнительно темный угол кухни, – расходятся и рассеиваются, пока не становятся тенями, где изредка мелькают сполохи и искры. Увидеть истинные формы непросто, как непросто судить, что реально.
– Такова Земля, – заключил Майло, – где мы должны проживать свои жизни.
– Где ты должен проживать свою жизнь, – поправила Няня. – Мы ничего не должны.
– Мы как искры того огня, слетевшие во тьму помочь, – сказала Мама.
– Помочь в чем? – спросил Майло.
Тогда Мама опять взмахнула руками, и в следующее мгновение они оказались на улице, уходившей под гору к уютному скверику.
– Помочь тебе стать частью огня, – сказала Мама, доставая солнечные очки. Майло пока не приходилось видеть солнечных очков. Интересная штука!
– Помочь пройти сквозь иллюзии к настоящей вселенной.
– К Сверхдуше, – сказал Майло.
– Точняк, – сказала Няня. – В каждой жизни ты будешь учиться. И постепенно сможешь стать совершенным. На это зачастую уходят тысячи жизней.
– А наша забота, – добавила Мама, – помочь с выбором твоей следующей жизни.
– Все это мне нужно осмыслить, – сказал Майло. – Обязательно.
Добравшись до сквера, он посмотрел назад и заметил, что улица к его дому опять ведет под гору.
– Под гору мы шли сюда, – удивился он.
– Сполохи и тени, – сказала Мама. – Формы изменчивы, реальность иллюзорна. Там на Земле, вот где все иллюзорно.
– Стало быть, задача выбора той жизни, что ведет к совершенству, становится все сложнее.
– Я говорю, смышленый, – сказала Няня. – Имей в виду, выбор не всегда очевиден.
– Сколько времени мне отведено? До того, как предстоит вернуться?
Обе пожали плечами. Мама и Майло сели на траву, Няня прикурила сигарету (любопытно, отметил Майло) и стала наблюдать за материализацией нового дома дальше по улице.
– Отправишься, когда сочтешь нужным, – сказала Мама.
– А если…
Мама приложила палец к губам.
– Ложись и смотри на облака. Не забивай голову. Расслабься.
Майло попробовал расслабиться, но его преследовали мысли о Сюзи. Так и должно быть? В размышлениях он забылся беспокойным сном.
Через неделю было решено, что Майло возродится радиоведущим по имени Майло «Свиной Ломоть» Зилинский в Цинциннати, штат Огайо. На сей раз он дожил до сорока девяти. И когда очнулся на ржавом железнодорожном мосту, голова лежала на коленях у Сюзи. Она гладила его волосы, но не пыталась поцеловать или еще что. Неизведанное прежде чувство, которое повторится не скоро. Минуту-другую они наслаждались взрослением, пока не появились Ма и старуха-кошатница.
– Что ты любил больше всего? – спросила Сюзи. – Чего тебе будет не хватать?
– Из жизни?
Майло повременил с ответом, поскольку жизнь «Свиного Ломтя» Зилинского была таки мерзкой. И в этот раз на хороший дом рассчитывать не приходилось.
– Рождество, – сподобился он. – Любил больше всего.
Вранье. Больше всего он любил девчонку по прозвищу Орешек, из закулисной свиты группы Доктор Хук.
Но она не стала переспрашивать. Так люди заводят друзей, неважно, из какой они реальности.
Глава 5. Душу можно стереть, как тупое телешоу
Проплыв по океанам памяти, Майло открыл глаза. Загробный мир после нападения акулы. В постели с Сюзи. Только что она вернула браслет из его первой жизни. Он покрутил его и надел на запястье. Как раз впору. Сюзи прильнула к нему, как часть составной головоломки. Они совпадали, как бывает у людей, обнимавших друг друга сотни тысяч раз.
Ущипнув его, она сказала:
– Соберись. У нас гости.
В дверь постучали. Требовательно и громко. Мамин стук. Проклятие. Они же собирались что-то обсудить.
– Знаешь, что им надо? – спросил он Сюзи.
Она закусила губу.
– Нет.
Вранье. Ну да ладно.
– Ступай, – сказала она.
Он встал с постели, чувствуя изжогу.
– Майло, – окликнула она.
– А?
– Надень штаны.
Вместе с Мамой, Няней и примерно сорока котами они покинули его убогое пристанище. Шли молча, как бы медитируя. Майло размышлял о погоде, своей учительнице из третьего класса и вечно ломавшемся холодильнике из его давнишней жизни.
А еще о двух женщинах – или частицах вселенной. Кем они были, он так и не разобрался. Даже зная их уже несколько тысяч лет, разве узнал он их лучше? Должен ли был он полюбить их? Вероятно, но с течением времени они больше пугали его.
Вздохнув, он попытался переключиться на мысли о холодильнике. Они забрели в уютный уголок с изгородями и крохотными птичьими кормушками. Издалека едва слышно доносилась музыка. Внезапно все исчезло. Тропинка, будто доска с борта пиратского корабля, обрывалась в ничто. Похоже на фокус. Вот тропинка, в конце комки грязи и перепутанные корешки… и дальше пустота. Дурнота бетономешалкой закрутилась внутри Майло. Дунул ветерок, но вместо весеннего запаха принес лишь запах пустоты.
– Что здесь? – спросил Майло.
– Ничего, – ответила Няня. – Мы Нигде.
Майло подождал продолжения.
– Твое следующее возвращение по счету девять тысяч девятьсот девяносто шестое, – сказала Няня.
Один из котов завернулся вокруг его лодыжки, словно пытаясь опрокинуть. Желудок Майло сжался.
– Как много страданий приносит жизнь, – сказала Мама. – Рождаешься, живешь, умираешь, рождаешься снова. Я подумала, тебе могла надоесть эта канитель, и ты решишь прервать цикл.
Ага, снова за старое.
– Я люблю цикл, – сказал Майло. – Люблю проживать жизни.
– Прекрасно, – сказала Ма, – но ты не можешь возвращаться вечно. Ты дол…
– Мне известно, что я должен.
– Ты, – скривилась Няня, – как мальчишка, который восьмой год сидит в пятом классе. Пора бы достичь Совершенства!
– Быть может, это «совершенство» несколько переоценено, – решился Майло.
Мама встала рядом с ним и обратилась взглядом в Великое Ничто. Потом склонила голову и после паузы сказала:
– Представь себя космическим кораблем.
– Сравнение не космического масштаба, – вздохнул Майло.
– Каждая прожитая жизнь должна поднять тебя выше, научить большему, сделать умнее, дать вырасти во всех смыслах. Достигнув орбиты, ты с каждым витком проживаешь новую жизнь, пока, с последним импульсом, не преодолеваешь притяжение и не улетаешь к звездам. Помнишь про огонь? Улететь к звездам твой удел, Майло. Как и для любой души. Невесомым и свободным.
– Ну да, все такое, – сказал Майло. – Притяжение. Совершенство. Но не так оно просто, верно?
– Да, – ответила Няня. – Потому тебе дается десять тысяч жизней.
– Это я уже слышал десять тысяч раз, – не сдержался Майло.
– Так выслушай в десять тысяч первый! – завопила Мама, разом теряя терпение и надуваясь, как громадная обезумевшая корова. – Если ты хоть раз бы взял это в толк, то мы не стояли бы здесь, без конца препираясь об одном и том же, и ты не был бы на грани…
Она замешкалась и глубоко вздохнула.
– На грани чего? – насторожился Майло.
– Да скажи ему, – потребовала Няня. – Давай, сколько нам здесь торчать.
Мама наклонилась ближе.
– Дело в том, что ты не можешь пытаться вечно.
Вот оно, подумал Майло.
– Душе отмерено десять тысяч жизней, – сказала Няня. – Десять тысяч попыток. После она обращается в ничто.
Майло замер.
О чем она? Мысли разбегались.
– И тебе осталось пять жизней, чтобы исполнить необходимое, – сказала Мама. – Получится, и ты ступишь через Солнечную Дверь во вспышке золотого сияния и станешь частью Великой Реальности.
– Сверхдуши, – добавила Няня. – Всего.
– Всеобщего боа, – крякнул Майло. – Понимаю.
– Надеюсь, – сказала Няня. – В противном случае мы приведем тебя сюда и столкнем в пустоту, и ты навсегда растворишься во времени и пространстве. Твою душу можно стереть, как тупое телешоу.
Майло едва не стошнило. Чтобы не сорваться в пустоту, пришлось упасть на колени.
– Я рос! – завопил он. – С каждой прожитой жизнью! И здесь я мудрейший на планете. Я мог бы стать президентом, если бы не знал, что власть всего лишь костыль! Я мог стать богачом, но знаю, что деньги ведут к гибели. Я способен управлять жизнью, минуя все иллюзии и западни…
– Мудрость и совершенство не одно и то же, – сказала Няня.
Облом.
– Могут ли они дать отсрочку? – спросил Майло. – Возможно, я сумею убедить…
– Они? – переспросила Мама. – «Их» не существует. У вселенной нет судей или хозяев. Она, как река, течет и меняется, регулируя необходимый баланс.
– Два плюс два – четыре, – сказала Няня. – Здесь ничего личного. И твое мнение ничего не значит.
За несколько тысячелетий Майло привык к их сиянию, светящейся сверхъестественной оболочке, присущей всем частицам вселенной, – но теперь точно заметил ее заново. И впервые вместо материнской защиты она внушала страх.
– Довольно, – произнесла Мама устало, как умеют только тучные люди. – Слушай. Есть план, если ты готов. Для следующей жизни нужно настроиться.
– Хорошо, – сказал Майло.
– Вся следующая жизнь будет самоотречением, – сообщила Няня. – Как у великих отшельников древности.
– Живешь в пещере, моришь себя голодом, – подхватила Мама, – не говоришь ни с кем, забываешь обо всем, кроме мудрости, сокрытой в твоей душе. Никаких отвлечений. Без семьи, угощений, путешествий, подружек или достижений. Сидишь и постигаешь.
Есть много путей к Совершенству. За восемь тысяч лет он перепробовал все. Можно выбрать Любовь, стать Спасителем, избрать Могучее Изменение Себя или Великое Умиротворение. Но если душа созрела и достаточно мудра, нет ничего лучше Отшельничества. Закаляешь себя изоляцией, пока в один прекрасный день – БАЦ! – и твоя внутренняя сущность обращается в солнце или алмаз и – ПУХ! – ты Совершенство. Плохо то, что все это крайне мучительно и едва ли кому по силам. Большинство рано или поздно проявляют слабость и ползут в ближайшее селение, где принимаются развлекаться и лапать студенток, на том и делу конец.
– Нет.
Один из Няниных котов, черный, с пушистым хвостом, смотрел на них огромными глазами, так хорошо знакомыми.
– Подслушиваешь! – прошипела Няня.
Кот потянулся и превратился в Сюзи, стоящую на обрыве со скрещенными руками.
– То, что вы задумали, ведет к краху, – сказала она. – Общение с людьми – вот главный талант Майло. Так устроена его душа. Просто, как дважды два.
– Все, – отрезала Няня. – Пришло его время сделать нечто выдающееся. Обычное дерьмо на сей раз не сработает.
Майло поднялся, и с минуту они разглядывали тропинку под ногами.
Вновь похолодало. Небо затягивали сумерки.
– Ваши блудни никак делу не помогут, – сказала Няня.
Появилась голова Сюзи.
– Тактичное замечание, – обронила Мама.
– Прошу прощения, – сказала Няня. – Дорогие мои, неужто за восемь тысяч лет вы надеялись удержать все в секрете? Как мило.
– Блудни? – переспросила Сюзи.
– Я извинилась. Оттого-то наш малыш такой разболтанный. Людские души и Вселенские души не устраивают перепихон. Он человек. Она Смерть, не побоюсь этого слова. И вы все время рассчитывали, что это вам сойдет с рук?
– Хм, – сказал Майло. – Я, честно сказать, так и думал. Мол, по причине, что я выдающийся.
– Так и есть! – взвилась Сюзи. – Выдающийся!
– Спокойно! – рявкнула Мама, зажмурившись от усилия сдержаться. – Слушайте: не в первый раз кто-то вроде нее завел отношения с таким, как он. Много веков назад Весна – я говорю про время года – полюбил женщину. Несомненно, она была исключительной и выдающейся, и все такое. И поначалу все было прекрасно. Она упивалась гармонией тепла, возрождения, цветения – в придачу, полагаю, он постарался очаровать ее бурлящим здоровьем, красотой и свежестью. Пребывая в необычной для себя форме, он выучился говорить, спать, есть завтрак и заниматься любовью. Она называла его «Джордж». В своих объятиях он укрывал ее цветами, свежей травой, пухом одуванчиков, лепестками кизила и теплым бризом. В такие моменты он бывал человеком, но бывал и дождем или сказочным деревом. Естественно, она понесла.
Поначалу новость казалась чудесной. Ее живот сделался большим и твердым, как сама Земля перед сбором урожая. Затем он стал слишком большим и твердым, и казалось, вот-вот лопнет. Так и случилось. Она взорвалась лугами, дождями, первоцветом и теплым ветром и стала просто местностью. Чудесный конец, вот только она умерла.
Сумерки сгустились.
– У нас двоих пока все шло неплохо, – сказала Сюзи.
– Я рада. За вас обоих. – Она потрепала щеку Сюзи, как будто замешивая тесто. – Только вот наш Майло не продвигается, вернее, он продвигается на пути в Ничто. На этом, полагаю, разговор окончен.
– Согласна, – сказала Няня.
– Прекрасно, – сказала Сюзи.
– Прекрасно, – откликнулась Мама.
И Мама с Няней растворились в золотистой вспышке.
– Прекрасно, – повторила Сюзи, исчезая в вихре листвы.
Майло моргнул. Прищелкнул каблуками. Развернулся в попытке взять курс на свое убогое жилье.
Вот же так-перетак.
Засунув руки глубже в карманы, он брел, пыхтел и брел дальше.
Глава 6. Морская Элеонора Рузвельт
Смерть не дуется.
Не грызет ногти, не бесится и не швыряется камнями.
Сорвавшись с тропинки, сверкая глазами и скрежеща зубами, швыряя свою космическую сущность сквозь время и пространство, Сюзи повторяла это снова и снова.
– Сволочи, – бормотала она.
Не впервые ей пришлось спорить относительно Существующего Порядка Вещей. Первая размолвка случилась вскоре за тем, как она стала Смертью. Возможно, это случилось вчера или тысячу лет назад. Время не имело значения, оно было грязью внутри гигантской стиральной машины. На пляже ей встретилась выброшенная морем самка голубого кита, беззвучно оплакивающая свою участь.
Китиха была ей сестрой, матерью и бабушкой. Даже прапрабабкой. Все живые миры прошли сквозь нее, а теперь она стала жертвой коварных волн, раздавленная на берегу собственной тяжестью.
Сюзи показалась китихе, стараясь выглядеть дружелюбно (как она уже выяснила, «дружелюбность» была в цене у людей и других млекопитающих). Придав себе, по мере сил, облик кита, она заглянула в большой угасающий глаз.
Привет, промолвила китиха (они, как известно, телепаты). Привет, ответила Сюзи, решив этим и ограничиться. Смерть была в чем-то сродни врачу и старалась дать выговориться собеседнику, если доходило до разговора.
Она сообщила имя, звучащее как АииОООООнууУУ. Душа у старой прабабушки была под стать ее облику: огромная и дремотная, в трещинах от замыслов и воспоминаний. Она еще не готова была умереть, тем более вот так.
Для кита быть застигнутым на суше все равно что случайно оказаться снаружи перед запертой дверью, когда ты совершенно голый. АииОООООнууУУ горевала по морю. Образ в ее голове (сейчас и в голове Сюзи) был как бескрайнее голубое сердце. Жизнь в океане была полусном, поклонением без обременения богами. Сюзи открыла свои чувства разуму АииОООООнууУУ. Наклонилась и прилегла на китиху, опираясь на сотни минувших лет, воспоминаний, странствий и имен. Она дала китихе пережить свои воспоминания. Почувствовать, что такое полет и каково быть вне времени. У Смерти миллион обличий. Сюзи поделилась излюбленными. Огонь. Шоколад. Тишина. Сон. Велосипеды. Меланхолия.
Однажды она сделала подарок умирающей девочке – маленькую снежную скульптуру Эйфелевой башни. Девочке хотелось увидеть Париж, но шанса не представилось. Она была счастлива, взяв в руки снежную скульптуру, и в этот момент Сюзи прикоснулась к ее лбу и позволила себе разрыдаться, что было крайне редким проявлением слабости на работе, обычно свойственной только смертным. Это воспоминание она передала китихе, озадаченной, но благодарной.
Смысл всей затеи состоял в том, чтобы АииОООООнууУУ расслабилась и успокоилась к тому моменту, когда Сюзи предстояло с ней покончить. Но вышло иначе.
Китиха издала скорбный дребезжащий звук и забилась, пытаясь вернуться назад в воду. Только китовые руки Сюзи уже прикоснулись к голове АииОООООнууУУ. Громадный глаз затуманился, померк и угас, и в тот же миг Сюзи передумала.
– Нет! – завопила она по-китовьи. Вырвавшийся из глубины голос был яростным и влажным.
Не успев осознать, что делает, она выдернула АииОООООнууУУ обратно из небытия и вдохнула жизнь в мертвое, вздымающееся горой тело. Огромные легкие наполнились! Громадный глаз дернулся. Сюзи судорожно оглянулась в поисках шанса вернуть АииОООООнууУУ в родную стихию. Никак! Чертов отлив оставил на сотни ярдов вокруг только песок, скалы и моллюсков.
Я попрошу океан, подумала она (тот был ей знаком – глубокомысленного вида дылда с жемчужинами вместо глаз и слабостью к греческой свадебной музыке). Десять минут выкрикивала она его имя, вызвав дождь и не удостоившись ответа. Тем временем ветер принес голоса, зовущие ее сквозь шелест дождя. Обернувшись, она увидела в зарослях меч-травы на пригорке несколько темных фигур.
Ведь у Смерти много имен и обличий.
– Этому не бывать, – сказали они (Смерть тоже телепат, но любит звук своего голоса).
– Неужели? – дерзко возразила Сюзи. – Я пока не забираю ее.
Китиха обладала великой душой. Как же те не видят?
– Она как морская Элеонора Рузвельт, – добавила она.
– Уже нет, – ответили они хором. – Взгляни.
Сюзи взглянула, и это было ужасно. Агония сотрясала тело полумертвой задыхающейся китихи. Глаз тускло отсвечивал нехорошим мертвенным сиянием. Проклятие, подумала Сюзи. Они, разумеется, правы, и это невыносимо. Но еще хуже то, что она сделала с китихой.
– Даже из самых лучших побуждений, – пробормотала она, – молнию не загнать назад в бутылку.
– Как? – удивились остальные.
– Неважно, – сказала Сюзи и взмахом руки избавила китиху от мучений.
И обернулась, готовая прочесть краткое наставление о том, как смерть могла бы стать не столь ужасной, попробуй они хоть чуточку узнать о том, каково быть живым, и пусть сколько угодно пучат глаза и…
С ней уже никого не было. Она взобралась на китовую тушу и просидела там под дождем и ветром в приступе желанной меланхолии, мечтая о кусочке шоколада. Давно это было. Так, по крайней мере, кажется.
Сюзи оборвала свой полет в новом жилище Майло. Вихрь листьев и теней замедлился и растворился, оставив усталость и догадки о том, насколько взвинченным вернется Майло, брошенный ею на этой бесполезной, проклятой тропинке.
Она решила покрасить волосы. Дурацкое занятие, если ты вселенская сущность, вроде Смерти, Весны, Музыки или Гармонии, но за время знакомства с людьми Сюзи удалось кое-что узнать – например, иногда мудрость состоит в простой работе. Рубить хворост, носить воду. Мыть посуду. Подметать. Доить коров. Красить волосы.
* * *
Она почти закончила, когда заявился Майло. Насупленный, с руками в карманах.
– Славная прогулка, – бросил он.
– Прости, – пробормотала Сюзи, массируя голову над раковиной руками в резиновых перчатках. – На сей раз из меня вышла не лучшая компания.
Майло продолжал дуться, но стоит принять душ и открыть банку пива, как он придет в себя (она знала Майло лучше, чем тот мог надеяться).
– Что-то неясно?
– Нет, – произнес он. – Все ясно.
– Ладно, а то, когда говорю, во рту такой химический привкус.
Они молча пялились в телевизор. Вымотанный Майло отъехал на рекламе кошачьего корма.
– Любимый, ты не дашь этому случиться, – Сюзи вернула его к бодрствованию.
Попытка отвернуться к стене не сработала, она схватила его за подбородок и развернула лицом к себе.
– Если я выполню, что должен, и покину цикл, то покину тебя. Если нет, меня сотрут.
Он сел.
– Кто придумал это стремление к совершенству? – спросил он.
– Ты о чем?
– Может, мне нравится несовершенство? – продолжал Майло. – Говоря «несовершенный», подразумевают человеческие устремления, ведь так? Ты стремишься, чтобы тебя любили, к хорошей работе, купить машину, пристроить детей и получить всеобщее восхищение? А если твоя мать умирает, и ты живешь в нищете и страхе, или с диабетом, или еноты разрывают твой мусор – тогда это называется «существование»?
– Страдания, – ответила Сюзи. – Их я вижу, когда забираю чью-то душу. Как много тех, кто рад избавиться от боли.
– Да? Разве не вы учили меня, что боль – иллюзия?
– А Совершенство освобождает от…
– Иллюзий. Я знаю. Ты заводишь в тупик.
– Ты рассуждаешь без знания о совершенстве. Когда ты совершенен, становишься частью Единого, как сахар, когда его добавляют в Kool-Aid.
Руки Майло не находили себе места. Он сложил кусок простыни в силуэт кролика.
– Не хочу я соединяться с Единым. Или растворяться. Мне достаточно быть собой.
Сюзи обхватила свои колени:
– Кто теперь заводит в тупик?
Недовольно сопя, Майло безуспешно пытался оторвать кролику уши.
– Мир, – сказала Сюзи, взяв его за руку. И мир распространился по руке и помог успокоиться.
– Возможно, остается выход, – сказала она.
– Например?
– Например, если ты постараешься и сумеешь достичь совершенства. Дослушай! Сделай это, а потом скажи им, что не хочешь уходить.
– Куда?
– В космические дали.
– Мне ответят математическим примером и объяснят, что мои желания не в счет.
– Да, но позиция твоя усилится. Достигнув совершенства, ты, возможно, будешь сам решать математические примеры.
– Два плюс два все равно четыре.
– Как и три плюс один.
Майло насупился.
– Что означает «возможно»?
– Возможность. Это просто догадка.
Майло сграбастал ее и поцеловал взасос.
Но она отстранилась.
– Ты не веришь, что я смогу, – сказал он.
– Верю! – выкрикнула она. – Только этим ты и был занят все время. Прямо из кожи вон лез. Иногда доходило до крайности.
– Знаю. Теперь я должен быть очень внимателен.
– Помнишь, раз ты налажал так, что пришлось возродиться насекомым?
– Я же сказал, знаю!
Его прошлая жизнь отразилась в ее глазах, прокручиваясь, как фильм.
– Ненавижу, когда ты так делаешь, – пожаловался он.
Глава 7. Когда Майло пришлось возрождаться насекомым
Станция Водного Картеля, Земная орбита. 2115 год
Он родился баснословно богатым, и это было испытанием и возможностью набрать очки во вселенской игре. Тем, кто смолоду выдерживал проверку богатством и привилегиями, не превращаясь в скотину, Вселенная отдавала должное. Сотни прежних жизней заставляли Майло думать, что подобное испытание как раз для него.
Он родился на борту блистающей космической яхты (для вселенной прошлое и будущее отличались несильно) наследником Межпланетного Картеля Водных Ресурсов, контролировавшего все запасы воды солнечной системы. От Меркурия и до аммониевых копей Нептуна любой, кто хотел воды, платил картелю. Ту цену, которую назначал картель.
Он рос на частной космической станции – Мама называла ее «вилла», – на орбите разрушенной кометой Земли. Станция служила для размещения дворецких, лакеев и технического персонала. Время от времени туда добавлялись новые модули. Ребенком Майло потребовал экологическую капсулу, способную вместить его собственный лес. А став немного старше, дворец для своего гарема.
Простые люди в менее роскошных точках солнечной системы следили за жизнью Майло, ровно как их предшественники из прежних веков увлекались жизнью кинозвезд. Они с готовностью прощали его выходки (например, когда на четырнадцатый день рождения Майло пристрелил лакея из древнего пистолета, а потом воскресил его с помощью медицинских роботов) и восхищались его благородством, как в случае, когда он подарил Черное море страдавшей от жажды маленькой беженке.
Как большинство привилегированных детей, Майло пришел к выводу, что главным его предназначением в жизни была борьба со скукой.
Он странствовал и укреплял либидо. К двадцати годам он перебывал во всех борделях и притонах от нижней орбиты Венеры до водных пещер Титана. Испробовал все, что можно было испробовать, и удовлетворил любую из потребностей человеческой плоти. Он совершенствовал разум, посещая академии и получая степени в Теории Игр, Теории Развлечений и Теории Теории.
Подобно многим богачам, Майло был коллекционером. Он владел коллекцией старинных автомобилей, коллекцией смертельно ядовитых змей, галереей нарисованных кошками полотен и клубком величиной с Великую Пирамиду, помещенным на орбиту Марса.
Но коллекции и путешествия навевали скуку. Как-то он коротал время за мыслями отстрелить себе ногу из бластера, просто чтобы проверить, смогут ли роботы вернуть ее на место, и тут внимание его привлек новостной репортаж. Это был короткий сюжет о Кеннеди Прицкер Гелликонии Гейтс, наследнице Кислородного Картеля Гелликонии. Как и Майло, она была богатой и привлекательной, но, в отличие от него, была не так молода. Благодаря невообразимому количеству косметологических вмешательств нанороботов в свои двести десять Кеннеди смотрелась на тридцать с хвостиком.
– Провались она, – пробурчал Майло.
А теперь, сообщалось в сюжете, в наиновейшем косметологическом сумасбродстве Мисс Гейтс решилась восстановить свою девственность. Майло подскочил и несколько раз прокрутил эту часть сюжета.
– Разве такое возможно? – обратился он к ученым специалистам картеля. – Возможно?
Те объяснили, что возможно – в физиологическом смысле. И в тусклых глазах Майло вспыхнул огонь. Огонь стремления, можно сказать, пыл. Он соблазнит Кеннеди Прицкер Гелликонию Гейтс и добавит в свою коллекцию ее знаменитую девственность.
Он устроил, чтобы они вместе разрезали ленту на открытии нового марсианского суперколизея.
– Идея с Черным морем мне понравилась, – сообщила Кеннеди в зеленой комнате, пожимая ему руку перед церемонией открытия. – Для новостей ты не бываешь занудным.
– Как и ты, – отозвался Майло и без оглядки ринулся вперед:
– После церемонии составишь мне компанию за ужином на моем шаттле? Я сам кое-что приготовлю. Вообще-то, я подаю потрясающее zero-g étouffée.
Едва различимый смешок похоронил его надежды.
Вечером, за пакетом картофельных чипсов у себя на шаттле, Майло обдумал ситуацию. Он попытался взглянуть на Кеннеди непредвзято: жизнь состарила ее, как виски, добавив спелости и глубины. А он, с ее позиций, только спесивый юнец, пустышка.
Он не получит ее. По крайней мере, обычным путем. Озарение пришло во сне.
За полночь, растрепанный и закутанный в расшитый драконами шелковый халат, Майло созвал всех инженеров картеля и объявил свой план сокрушения оков невинности Кеннеди Гейтс.
– Я устрою самый шикарный благотворительный бал в истории человечества, – сообщил он. – Музыка самых знаменитых музыкантов, еда от самых знаменитых поваров, танцы, наркотики и эротика – все во дворце по моему собственному проекту.
– Боже, – ответили они в один голос. – И где же?
– На Солнце, – сказал Майло. – Выстроите мне дворец на Солнце.
Когда глава картеля или ее сын велят построить что-то – вы строите. И к строительству дворца приступили. Правда, на орбите Земли, но Майло объяснили, что в нужный момент ракета доставит дворец на поверхность Солнца. С помощью приспособления под названием «Отправка во Вчера». Дворец должен быть защищен особой невидимой решеткой, которая поглощает жар и выбросы энергии и отсылает их назад во времени. Во Вчера, а дворец остается невредимым.
– Так он прав? – пожелала узнать его мать.
– При одном условии, – ответили ученые.
Но Майло был так возбужден, что ничего не слышал. Он подпрыгивал и пританцовывал, не замечая никого вокруг.
– Это важно, – сказали ученые, но он поспешил надеть наушники.
Возведение Солнечного Дворца Водяного Картеля длилось три года. Все это время оно оставалось самым освещаемым событием, и миллионы ежечасно обновляли просмотры фантастических башен и куполов, вырастающих над сожженной кометой землей.
Майло все эти три года интересовала одна-единственная вещь – и в результате он ее заполучил. Всего за сутки до назначенного срока Кеннеди Гейтс подтвердила свое участие подписанной открыткой со следующим текстом: «Буду. Так или иначе».
На следующий день в достроенный дворец съехались гости, заполнив большой зал, размеры которого заставляли думать о локальном прогнозе погоды. Одетый в куртку Неру и темные очки, Майло вышел на балкон из полированного обсидиана. По его сигналу полыхнули двигатели, замерцал контур «Отправки во Вчера», и они элегантно устремились к Солнцу.
Майло со своего балкона обозревал толпу. Кеннеди? Черт, где же она? Пришлось покинуть зал и отправиться на поиски. Он нашел ее в величественных алебастровых конюшнях, окруженную робоконями липпицианской породы, которых она кормила яблоками из наплечной кожаной сумки. Одетую в желтый сарафан и с опустевшим бокалом.
– Для меня они почти как дети, – сказал Майло, кивая на робоконей. – Можно?
Она протянула яблоко. Он угостил любимицу, кобылицу по кличке Элси, запрограммированную танцевать чечетку.
– Полагаю, – заметила Кеннеди, – ты мог бы обзавестись любым количеством детей, особенно не утруждаясь.
– Иногда я не прочь потрудиться, – ответил он. – К тому же я довольно придирчив и не мог бы принять всех без разбору. Им пришлось бы вобрать мои бедные гены.
Кеннеди бросила шаловливый взгляд.
– Притворная скромность тебе не к лицу, – сказала она. – Но предприимчивость мне нравится. – Она повела глазами вокруг. – Во всем.
Шагнув ближе, она прикоснулась яблоком к его губам. Он ухватил яблоко зубами и стал похож на кабанью голову посреди пиршественного стола.
– Иногда, – произнесла она, – женщины ценят усилия.
И с этими словами стряхнула лямки сарафана, который словно расцвел вокруг ее плеч, устремляясь вниз. Встав на цыпочки, она прикусила яблоко с другой стороны. Момент был исключительный. В это самое время дворец освободился от вредных энергий и соприкоснулся с поверхностью Солнца. И сразу же начал плавиться. Послышался рев, все вокруг затряслось. Ой-ой. Майло только сейчас осознал, что никто из ученых не явился на бал. Потоки солнечной энергии излились сквозь время через «Отправку во Вчера». Жар, плазма, излучение вернулись из будущего и закружились вокруг башен разъяренным осьминогом.
Майло перестарался и слишком долго ждал момента оказаться здесь с Кеннеди Гейтс, ее падающим сарафаном, яблоком и прославленной девственностью. Он встретил ее взгляд.
Она дала бы, подумал он. Уже была готова. Это считается?
– Прости, – произнес он.
Искусно разукрашенной левой рукой она нежно коснулась его щеки.
– Не беда, – ответила она. – На самом деле ее здесь нет. Для таких случаев она всегда отправляет дроидов. Вечеринки утомляют ее – возраст уже не тот.
Жар под ногами нарастал. Твою мать, подумал Майло.
Кеннеди-бот достала из наплечной сумки маленькую табличку красного дерева и протянула ему. «Я, – гласила табличка, – Майло Галапагос Рокфеллер Баффет Галафинакис Сто Шестьдесят Третий, отобрал через уполномоченного робота хирургически восстановленную девственность Кеннеди Прицкер Гелликонии Гейтс».
Датировано 28 июня, 2140 г. н. э.
– Сгодится, – сказал Майло.
– Прекрасно, – отозвался дроид.
Он едва успел прислонить табличку к выступу на воротах в стойло и мгновение насладиться созерцанием, поглаживая шею Элси, прежде чем пекло разверзлось и Солнце поглотило их.
Затея с Солнечным Дворцом стала космической версией провального экзамена. Майло пожелал стать выдающейся личностью вопреки привилегиям – и оплошал. Привилегии обратили его в нелепого самодовольного козла.
Его вернули на Землю насекомым.
Он стал кузнечиком в Китае. В 1903-м.
На сей раз он не подкачал. Пойманный маленькой девочкой, он очутился в подвешенной к потолку деревянной клетке. Выучился стрекотать, когда девочка прижималась носом к прутьям клетки и хихикала, глядя на него. Не Бог весть что, но девочка его полюбила. Мало кто из кузнечиков мог бы этим похвастаться. И совсем немногие кузнечики удостаиваются первоклассных похорон, однако после его смерти девочка сделала маленький гробик, отпущенный в последнее плавание среди лилий пруда в городском парке.
После чего, искупленный, он направился в Загробный мир. Усвоив, хотелось бы думать, урок.
Глава 8. Священная корова
Воспоминания улетучились, и Майло вернулся в убогую квартиру в Загробном мире, встретив взгляд Сюзи.
Он моргнул.
– С кузнечиком вышло неплохо, – заметил он. – Я был знатным кузнечиком.
Попить бы. Интересно, есть в холодильнике пиво? Он отправился взглянуть.
Пройдя на ощупь темный коридор, он завернул в кухню, открыл холодильник и – Чудо! Свет! Электричество! – обнаружил упаковку холодного дешевого пива.
Открыл банку и, услышав шорох за спиной, вторую, для Сюзи.
– Фу, – сказала она.
– У дешевого пива свой вкус, – возразил он. – Как у дорогого сыра.
– Есть идея, – сказала она, подпрыгнув, чтобы присесть на кухонную стойку.
Майло ждал, прихлебывая пиво.
– Думаешь, ты всерьез готов достичь совершенства?
– Разве не ты сама…
– Имеешь представление, как оно выглядит? Совершенство?
Майло поразмыслил над этим.
– Ладно, – сдался он. – Не имею.
– Хочешь увидеть?
Он глотнул еще пива. Почесался.
– Да, – сказал он.
– Отлично. Идем вместе на работу.
– На работу, то есть…
– Удел Смерти. Забирать души. Обрывать жизни. Да. Одна из душ, что я заберу завтра, близка к совершенству. Хочешь увидеть, на что это похоже? Пойдем.
– Так тебе можно? Брать с собой людей?
Он получил поцелуй и хотел вернуть его, но она отстранилась.
– На работу везде встают одинаково, Майло. Что внизу, что наверху.
Он заснул под телевизор, где шел «Капитан Кенгуру».
Утром они завернулись вдвоем в ее длинные черные волосы, ставшые крыльями, потом ветром и ворохом сухих листьев. Улетно, весело и жутко. Лететь со Смертью все равно что лежать в спальном мешке с Мерилин Монро и тарантулом.
Ветер стих, и он почувствовал под ногами землю. Они были в чьей-то гостиной, освещенной только мерцанием телевизора. В комнате был бардак. Коробки из-под пиццы. Грязные тарелки. Какие-то журналы. Разбросанная одежда. На диване, мало отличимый от мусора, ссутулился молодой парень с длинными сальными волосами в рваной футболке.
Тусклые глаза парня были в один цвет с лицом, кожу которого пересекали глубокие складки. Рот полуоткрыт, как незаживающая рана, и набит, как показалось Майло, кукурузой – черными и желтыми зернами. Приглядевшись, он понял, что это зубы.
Он почувствовал Сюзи рядом. Она все еще держала его за локоть.
– Хм, – сказал Майло, – так это просветленная жизнь, венец Совершенства? Теперь этот парень пройдет через Солнечную Дверь и присоединится к Сверхдуше?
Сюзи поморщилась.
– Не глупи. По пути есть несколько остановок.
Рядом с парнем на кофейном столике лежал осколок кафеля, с маленькой горкой порошка или толченого стекла.
Сюзи опустилась перед парнем на колени. Он шевельнулся.
– Крис, – прошептала она.
Парень кашлянул. Веки стали смыкаться.
– Кристофер, – теперь требовательней.
– Даешь им себя увидеть? – спросил Майло.
– Иногда. Когда трудно уходить. Теперь шшшь.
Она чуть притронулась к щеке Кристофера, и глаза его широко открылись. Разглядев Сюзи, он дернулся, как будто хотел соскочить с дивана и убежать, да только ноги не слушались.
Лицо Сюзи окутало теплое свечение.
– Хреново, – прошептал Кристофер, потом на губах выступила пена, и он умер.
– Все? – спросил Майло.
– Угу. Мгновением позже он проснется у реки. Нам пора. Держись.
Снова ветер и тьма. Теперь перед ними была женщина в лохмотьях, с младенцем на руках, сидевшая на деревянном табурете. Вокруг водоворотом сновали чумазые, босые ребятишки. Потянувшись из-за плеча женщины, Сюзи коснулась лобика младенца. Майло вздрогнул.
– Проклятье. Ты сдурела?
Сюзи поцеловала женщину в макушку, застыв на мгновение с закрытыми глазами. Ветер и тьма. Они задержались прибрать толстяка за компьютером. И большого черного пса. Забрали одинокую старуху на постели в полутемной комнате. В миг, когда та испустила дух, в коридоре пробили часы. Свист ветра, ворох листвы. Они очутились в Индии, на углу жужжащей улицы Мумбаи, запруженной телегами и осликами. Мимо брела корова. Одна из многочисленных священных коров города. Она стала пересекать улицу, и движение замерло. Животное могло быть чьей-то бабушкой.
Сюзи тронула Майло за руку.
– Идем.
– За коровой?
– Хочешь узреть совершенство?
Он кивнул.
Корова направилась через рыночную площадь, мимо брамина с гирляндой магнолий на шее. Майло мог бы поклясться, что корова ему кивнула.
Они стали свидетелями весьма необычного и разумного коровьего поведения. Корова плелась мимо прилавков и, улучив момент, когда продавец отвлекся на очередного покупателя, вытянула шею и потрусила дальше с мясницким ножом в мясистых слюнявых губах.
Миновав площадь, они углубились в район, где дома уступили место лачугам, а под ногами, взамен тротуара, хлюпало грязное месиво. Одна из бесчисленных трущоб Мумбаи. Почва здесь состояла из утоптанных отбросов, жители ютились в убогих хижинах среди мусорных куч. Пропитанный вонью фекалий вперемешку с кислым молоком воздух гудел от полчищ насекомых. За коровой увязалась компания танцующих детей.
Корова остановилась у хижины, целиком слепленной из картонных коробок, и просунула голову внутрь. Майло и Сюзи попытались заглянуть поверх ее спины. Едва глаза привыкли к сумраку, Майло охнул и отпрянул.
– Что с ними? – спросил он.
– Голодают, – ответила Сюзи.
– Голодают многие. Тут что-то еще.
– Они слишком больны, чтобы искать работу или даже просить милостыню. Без еды вскоре помрут.
Сюзи протиснулась вслед за коровой в хижину. За ней Майло. Обитатели – семейная пара, старуха и четверо ребятишек – были явно поражены появлением животного. Но сил на приветствие либо протест уже не оставалось. Кожа как на барабане обтягивала их торчащие кости. Головы напоминали черепа. Старухе корова пригрезилась инкарнацией смерти, пришедшей, наконец, по их горемычные души.
– Навряд ли, – усомнился мужчина. – С чего нам такая удача?
Корова опустила голову, уронив нож на землю, и произнесла:
– Прошу, ешьте меня.
– Ух ты, – прошептал Майло.
Прочие разразились возгласами изумления и благодарности. Любезность коровы простерлась настолько, что она кивнула в ответ на благодарность главы семейства. Сюзи протянула руку и притронулась к коровьему лбу. Спасительница упала замертво.
Прежде чем приступить к разделке, семейство стало молиться.
– Сюзи, – с трудом выдохнул Майло.
– Э?
– Что это было?
– Ты увидел душу, достигшую совершенства.
– Пожертвовав жизнью?
– Не только.
На полу перед ними началась разделка. Сперва медленно. С должным уважением.
– Корова не просто корова. Ей довелось быть множеством созданий, в том числе прославленной бодхисатвой по имени Айшварья. Она пожертвовала себя этому семейству, в полной мере осознавая, что ее плоть поможет им выжить. Без тени страха или тщеславия.
Между ними явилась молодая женщина с чарующим взором, с удовольствием наблюдающая за процессом семейного пиршества. Они с Сюзи кивнули друг другу. И женщина растворилась.
Майло потер подбородок.
– Я смог бы принести себя в жертву, – сказал он. – Скорее всего.
Сюзи кивнула.
– У тебя много общего с этим воплощением души. По-своему ты так же внимателен к людям. Оттого и оказался здесь.
На полу перед ними началась кровавая вакханалия. Старуха особенно усердствовала, разрывая хрящи голыми руками.
– Нам пора, – сказала Сюзи.
Ветер и тьма. Они были на берегу реки в Загробном мире, посреди огромной толпы. Ярко одетые участники сборища размахивали желтыми шелковыми знаменами. Небо заполоняли дирижабли и воздушные шары. Бывшая некогда коровой бодхисатва Айшварья с чарующей улыбкой спускалась к реке. Толпа расступилась, и она вошла в реку.
Воздух вокруг нее стал золотистым, он сверкал и пенился, потом вспыхнул кольцом космического света, заливая все вокруг подлинным Совершенством – тысячи душ, камней, дирижаблей и сам ветер.
Вспышка померкла. И все развернулись и отправились по своим делам, как будто голос через репродуктор сказал:
«Непревзойденная волшебная женщина-корова покинула здание. Шоу окончено, смотреть больше нечего».
В квартире Майло Сюзи растянулась на диване в гостиной, а Майло поместился на мягком кресле трансформере. Из дырки сбоку кресла высыпался пенопластовый наполнитель.
– То, что может сделать корова, смогу и я, – заявил он. – Исполнив свой великий жертвенный акт, я перей-ду на некую ступень совершенства, и тогда, возможно, будет что предложить взамен отправки в Ничто.
– Майло, это не просто жертва. Когда волк, чтобы выбраться из капкана, отгрызет себе ногу, это также жертва, но в порыве отчаяния. Это не Совершенство. Необходима любовь.
– Любовь есть! – возразил Майло. – Я люблю тебя.
– «Любовь» и «любить» не всегда одно и то же, – сказала Сюзи. «Любить» свойственно людям. Феромоны. «Любовь» понятие космическое. Я тебя тоже люблю.
Она взяла его руку, и что-то взорвалось внутри него, будто галактика. На мгновение он стал вместилищем чудес, звезд и времени, мог говорить по-испански и существовать в двадцати измерениях. И едва не начал лопаться.
– Детка, – взвизгнул он.
– О, прости, прости.
Поцелуй в щеку. Он съежился до привычных габаритов.
Какое-то время они сидели молча. Свет за окном стал другим.
– Хочу есть, – сказала Сюзи.
Они отыскали бургерную ниже по реке. Лесной вертеп с названием «Черпак». Пианист был пьяным и громким, воздух спертым, мясо горячим, а лучшее местное пиво «Скитер» – черным. Такие места не посещают создания вроде Мам и Нянь либо другие вместилища вселенского разума.
– Сегодня без Няни и Мамы, – сказала Сюзи, заканчивая первое пиво с первой порцией крылышек. – Они могут только наблюдать. Смотреть, как люди живут, что-то делают, пока они в сторонке составляют свои суждения.
Она настояла на своей маскировке для совместного выхода – накладные усы и бейсбольная кепка. Иначе люди указывали на нее и перешептывались. Смерть была подлинной знаменитостью.
– Ты ведь одна из них, – заметил Майло.
– Знаю, – ответила она. – Умолкни.
У людей, проживших вместе восемь тысяч лет, подобные разговоры не в новинку.
– Проклятие! – Сюзи сорвала накладные усы, в которые набился чесночный соус.
Майло пытался прикончить строптивую куриную ножку до того, как та развалится в его руках.
В подобной забегаловке есть и одновременно разговаривать довольно сложно. После они прогулялись по берегу.
– Может, я одна из них, да не им чета, – продолжала Сюзи. – Они смотрят на наш союз критически и только нервы мотают.
– В каком-то смысле понять можно, – ответил Майло. – Ты вроде божества, а я…
– Сколько раз говорить. Я не божество.
Майло счел за лучшее не отвечать. Они шли молча. Рядом прожужжала стрекоза и полетела вдоль реки.
– Я решила завязать, – сказала Сюзи.
Да ну? – подумал Майло. Она всерьез? И откуда слезы? Прежде не видел, чтобы она плакала.
– Как это, «завязать»?
– Знаешь, – она взмахнула руками, – завязать. Закончить свою работу. Я сыта по горло дерьмом, когда вечно приходится беспокоиться, чтобы не раскачать космическое каноэ.
– А это возможно? – спросил Майло. – Закончить быть Смертью, как перестаешь обслуживать столики или учить биологию?
– Не знаю.
Над поверхностью воды стрекоза выписывала сложные узоры.
Вынырнувшая рыба схватила стрекозу.
Майло обнял Сюзи.
– Вопрос, – сказал он. – Когда в Загробном мире рыба съедает стрекозу, попадает ли та в Загробный мир?
– Майло, она и так в Загробном мире.
– Верно, и?
– Как сложно.
– Ты говоришь так обо всем.
– Так и все, на хрен, сложно.
Вокруг них с жужжанием облетела еще одна стрекоза. В точности как предыдущая.
– Хочу открыть свечную лавку, – сказала она.
Он посмотрел одним глазом. Лавку?
Как, интересно, делать бизнес в Загробном мире? Понятно, случаи были. Но Майло так и не уяснил, как здесь работают деньги. Если хотел, ты мог их заработать, но при этом, когда что-то нужно приобрести, ты мог пойти в магазин и взять это даром. И тем же порядком прийти в банк и попросить немного денег, и тебе их дадут. Как и все в Загробном мире было условно, изменчиво и непонятно. Раз он спросил Маму, пытаясь разобраться. «Деньги в Загробном мире все равно что воздух! Идеальное понятие, не забыл? Так сказать, идея денег», – объяснила она.
Денежные расчеты представлялись немалой проблемой. Он вопросительно приподнял бровь.
– Хочешь стать лавочницей?
– Пожалуй, скорее художником, – сказала она. – Я стала бы делать свечи. Самые разные.
– Это ты прямо сейчас решила?
– Нет. Мне хотелось делать свечи с тех пор, как их придумали. По мне это самые замечательные скульптуры. Сделаешь, скажем, свечу в виде Майкла Джексона, чтобы как вылитый был, покажешь, и все скажут: «О, как круто!» Потом зажигаешь и смотришь, как его голова плавится. Свечи классная штука.
Сумрак перетек в темноту. Что-то выпрыгнуло и плеснулось в реке.
– И ты предпочла бы это обязанностям Смерти, – заключил Майло.
– А ты нет?
Ясное дело, – подумал он и отозвался: – Блин, конечно!
Среди ночи Майло проснулся и решил переродиться. Сюзи тоже проснулась. Зная, что стряслось.
– Ты только что здесь оказался! – возмутилась она.
– Ну да. – Он отбросил с ее глаз волосы. – Покоя не дает мысль, что с этим надо разобраться. Исполню великий акт Любви и Жертвенности, а по моем возвращении мы будем вместе.
– Только не обманись.
– Любовь и Жертвенность бесхитростны.
– Малыш, есть нюансы.
– Я в курсе, – ответил он. (Что за нюансы?)
Поцеловавшись, она отвернулась и накрылась с головой одеялом. К реке он отправился один. Странно было бы рождаться, избрав спутницей Смерть. Раздеваться на берегу не пришлось. Он проковылял вязкий ил и камыш и зашел по колено на прохладную быстрину. Образы проносились в воде, сменяя друг друга. Лица, сцены, отрывки непрожитых жизней. Этот? Нет. Или этот? Любопытно. Выбор для Любви и Жертвенности. Богатый выбор. Сделанный выбор привел его в ужас. Но, стиснув зубы, он нырнул. Короткий шок, пауза, пустота, и его выдавило на свет, точно пасту из тюбика.
Глава 9. Тайный любовник Софии Марии Моцарт
Для исполнения акта безупречной космической любви сложно найти кандидатуру лучше, чем Майло. Он влюблялся шестьдесят восемь тысяч пятьсот четыре раза.
Влюбиться в первый раз, по-настоящему, довелось ему земледельцем эпохи Железного Века в средней Европе. Жрец друид женил его с Хилдрегар. На рубеже третьего десятка тяжкий труд сгорбил обоих. И лишь двое из их десятерых детей дожили до зрелого возраста.
Рождение десятого ребенка убило Хилдрегар. Дальше Майло стал стареть все быстрее и умер в тридцать два. В последние семь лет жизни соседи называли его gragn luc moesse, что означало «грустный старый звездочет».
«Любовь означает быть разорванным надвое», – говаривал он молодоженам в день свадьбы. Говорить подобное молодым не пристало. За что он и понес наказание, прожив следующую жизнь сомом.
В будущем Майло и его возлюбленная Брай родились на борту необъятных размеров фамильного космолета на пути к Созвездию Волопаса. Это было время ранней звездной колонизации. Большинство пассажиров даже не помнили, что они на борту корабля. «Эти залы, туннели, громадные машины все равно что вселенная», – говорили они.
В попытке добраться до наружного корпуса корабля Майло и Брай миновали машинные залы размером с континенты. Они видели кладбища, искусственные леса и даже гравитационные гироскопные двигатели. Пробирались через зоны военных действий. Были на пустошах, где уже две тысячи лет как не осталось живой души. И на рубеже апокалипсиса отыскали, наконец, корпус корабля и стали очевидцами преодоления пространства на одной десятой скорости света. Затем вернулись домой, полные впечатлений. Майло получил работу на радио, Брай стала издавать журнал. Их прославили рассказы о путешествии к границам корабля.
Путь в Созвездие Волопаса занял еще тысячу лет. История Майло и Брай стала легендарной на корабле, а потом и первой великой историей любви нового мира. Случается и любовь как в кино.
В Вене позднего Средневековья юный мушкетер Майло влюбился в Софию Марию Моцарт, писаную красавицу и двоюродную прапрапрапрабабку композитора.
София Мария была замужем за Максимилианом фон Фюрцельхасом, министром короля Фердинанда и обладателем самого необузданного нрава, находившимся в постоянных разъездах. Стоило Максимилиану уехать, Майло тотчас же пробирался в сад под окном Софии Марии и развлекал ее фривольными песенками. Бывало, она спускалась в сад, где, надев венецианские маски, они разыгрывали историю Адама и Евы.
Фон Фюрцельхас так часто отсутствовал, что его дворня вполне свыклась с Майло, как если бы он, а не фон Фюрцельхас был их хозяином. О связи стало известно далеко за пределами домовладения. Знавшиеся с Майло ваганты сочинили кабацкую песенку с бесстыдным названием «Майло Гейдельбург шпинделяет жену Максимилиана фон Фюрцельхаса, Тра-ля-ля», которая обрела широкую популярность и в конце концов достигла ушей самого фон Фюрцельхаса, который с ревом примчался домой, чтобы перерезать Майло глотку. Как более искусный фехтовальщик, Майло изловчился ранить аристократа и сбежал в Зальцбург. Однако с той поры София Мария неизменно сопровождала мужа в его путешествиях. Что только способствовало приумножению ее любовников, среди которых были такие светочи эпохи, как скульптор Леонард Дусел, архитектор Зейнсфистхоффен и сам Папа, последний, правда, по ошибке из-за темноты.
Майло в итоге повезло меньше, ибо по скудомыслию он воротился слишком рано. И, вступив в ряды защитников Вены при осаде турками, узнал, что фон Фюрцельхасу доверено командование частью оборонительных сил. Разумеется, Майло отправился в самое пекло, где был с триумфом захвачен в плен и выпущен обратно в город при помощи катапульты.
В промежутках первой сотни жизней Майло искал возможность побыть с Сюзи, хотя в ту пору они не были любовниками. Обоим нравилось плавать и есть. Им нравилось задавать друг другу вопросы вроде «Что жальче, руку или глаз?». А иногда Майло ловил ее особенный взгляд.
Он гадал, что случится, если Смерть сойдется с обычным смертным бродягой.
– Как знать, – сказала она. – Быть может, нашей дружбе придет конец. Быть может, это спалит тебя. Ты натурально сгоришь. Я правда не знаю.
Майло опешил.
– Ты читаешь мои мысли?
– Ты не знал?
– Нет. Господи!
После сотого перерождения он помог ей открыть магазин экзотической еды под вывеской «Шоколадный Кальмар». Магазин был набит кальмарами, шоколадными бабочками, цветами для жарки во фритюре и так далее. Когда боги берутся за дела смертных, то нередко попадают впросак, вывел Майло.
За год магазин посетили всего пятнадцать покупателей.
Когда Сюзи навсегда закрыла двери магазина, он полез с поцелуем, но был отвергнут.
– Насчет того, что сгоришь, я не шутила, – сказала она.
Земная любовь стала для Майло обыденностью. Кочуя из одной жизни в другую, влюбляться случалось тысячи раз, за годы такое порядком приедается. Он изведал любовь к семье и хорошим друзьям. Он любил пляжи, дождь и добротно сделанные часы. И знал, каково видеть, как увядает и следом умирает любовь, а ты чувствуешь себя скормленным диким свиньям. Раз, дело было в Замбии восемнадцатого столетия, любовь спасла Майло жизнь. Любовь целой деревни, нескольких сотен людей.
Тогда Майло угодил в череду неудач. Посевы не взошли, засуха, укусила змея, померла мать, зубы болели, и дом сгорел вместе со всеми пожитками. Сломленный, без орудий труда и слишком гордый, чтобы просить о помощи, он злобился все сильнее, пока однажды не подстерег в лесу богача, избил его и забрал деньги.
Деревня была маленькой, и его быстро нашли. Охранники общины приволокли его на судилище. В большинстве деревень Майло отрубили бы голову или, по крайней мере, руки. Но каждая деревня живет на свой лад, а в селении Майло придерживались прогрессивных взглядов на осуждение за проступки.
Это был необычный суд в необычной деревне. В качестве приговора он получил любовь. Две сотни жителей часы напролет твердили ему, какой он замечательный человек. Вспоминали, как подростком он спас девочку от гиены, заслонив малышку собой. Теперь девочке было уже за двадцать. Она гладила глубокие шрамы на руке Майло и нежно шептала ему слова благодарности.
Ему припомнили, как он проделал путь до Конго и назад, просто чтобы навестить дедушку. Как он четыре года работал на строительстве дороги, чтобы младший брат смог получить образование. Как отказывался убивать животных, даже змей, крыс и пауков. И в придачу женился на самой безобразной женщине в деревне, поскольку мог видеть вглубь вещей и тем пленил ее сердце – правда, вслух об этом не упоминали. Жена была там же, вспоминая, как он поднимался чуть свет, чтобы выполнить за нее работу по дому.
Когда жители закончили, их любовь распутала узел злобы, который сплелся в голове и в душе Майло, заставив вспомнить, что он добрый человек. Благодарный, он отправился восвояси. Со временем удача вернулась, и он прожил счастливо до самой смерти.
Мужчиной по имени Оуэн он любил мужчину по имени Брэд в Хьюстонском гей-квартале. Они жили в маленькой квартире с собакой по кличке Мэгги. Не расставались пятнадцать лет, пока Мэгги не умерла, а Брэду не предложили работу всей жизни в Швейцарии. Мучительный выбор заставил одряхлеть обоих.
Был он и женщиной по имени Око, чей муж утонул в морском сражении. Накрывая каждый вечер для мужа стол, она сделалась знаменитой вдовой. Она ждала его на береговом утесе. Поначалу высматривала на горизонте корабль, но с течением времени стала смотреть в воду, словно он перешел из мира, где телесность обозначают руки, ноги, волосы и зубы, в другой, где телом становится сама Земля. Морские течения стали его руками. Шторма – его голосом. Луна и созвездия – его мыслями и переменчивым нравом. Муж ее не был красавцем. Временами она видела рыбу с его лицом.
Глава 10. Люди зазеркалья
Штат Айова, 2025 г.
Разгар лета. Синева неба над головой и зелень кукурузных полей. Посреди зелени, на траве, с носами, приподнятыми навстречу ласковому ветру, застыли в ожидании четыре серебристых спасательных корабля, каждый размером с океанский танкер. В зависимости от местоположения наблюдателя, корпус кораблей отражал либо солнце, либо кукурузу с зеленой травой. Похоже, размышлял Майло, находившийся в нескольких милях около защитного периметра, будто каждый корабль заключает отраженный в зеркале мир. Он обернулся к изгороди за спиной, собранной из секций высотой в десять футов с пущенной по верху колючей проволокой. Проследил взглядом уходящую в холмы серую ленту, окружностью примерно в пятьдесят миль. Будет от нее прок, если они придут? Тысячи разъяренных людей? Да и как им вести себя, зная о неминуемой смерти?
Началось все пять лет назад с исчезновений. Ученых и инженеров.
Поначалу всего несколько неприметных людей, чьи Исчезновения редко попадали в заголовки новостей. Новостей в третьем десятилетии двадцать первого века и без того хватало. Все, о чем предупреждали ученые, сбылось в одночасье. Моря заливали сушу. Жизнь в океанах исчезла, от планктона до вершины пищевой цепи. Грунтовые воды были заражены. Компьютерные вирусы собирались в сети, блокируя интернет минимум раз в неделю. И несколько пропавших яйцеголовых шли, разумеется, не в счет. Майло заинтересовался исчезновениями, когда те начались в Стэнфорде, где он работал. Компьютерный гуру Мелинда Варнштейн-Кеплер исчезла прямо из своей квартиры, оставив обед в микроволновке. Следующим стал создатель орбитального коллектора нейтрино Жу Чен-Барнхарт, за ним Клодин Фраас, нобелевский лауреат за исследование «Проблемы голографического релятивизма».
О себе Майло не беспокоился. Он был всего лишь ассистентом, мелкой рыбешкой в море научной информации, которому не суждено стать китом. И гордился привилегией работать на китов. Все они, по-своему, старались спасти мир, пока еще полагали, что тот может быть спасен.
Приобщение Майло к науке вышло заурядным и вместе с тем необычным. Как и многие исследователи, он был любопытен. Он интересовался всем, поглощая книги и заучивая сайты на тот манер, как подростки слушают громкую музыку. Это была заурядная сторона. Необычным было то, зачем он так стремился понять устройство мира (равно как устройство времени, космоса, жизни и смерти).
Он слышал в своей голове голоса. Не те, что порождает шизофрения, а будто бы из прошлого. Из прожитых ранее жизней. Уходящие на тысячи лет воспоминания. Знания из непонятных источников, которым он обязан прежней жизнью в Японии или бытностью математиком в Египте. Черт, возможно, он и был шизофреником. Или больным раком мозга. (Нет у тебя рака мозга, успокоил голос бывшего доктора.)
В итоге он работал на Уэйна Алдрина, звезду науки Системной Интеграции. В двадцать пять Алдрин опубликовал трактат под названием «Если Смотреть с Воды, это Всего Лишь Остров», в корне изменивший подход к решению проблем. В тридцать создал растение для зараженной местности, снижающее концентрацию ядов, очищающее почву и плодоносящее большим желтым мультивитамином. Как говорили, растение смогло бы накормить полмира, если бы это не обернулось громадными убытками для некоторых плохих парней. Как нередко жаловался Алдрин: «Беда с решением проблем в том, что слишком много людей извлекают из проблем выгоду».
Теперь Алдрину было сорок. Грива седых волос ниспадала ему на шею океанской волной. Руки, больше подходящие для хирурга, напоминали механизмы, в той мере, как можно назвать механизмом флейту. В общем, идеальный человек, достойный воображения Да Винчи. Майло считал Алдрина величайшим из живущих людей.
Тогда они работали с Мнимым Компьютером. Он существовал только в киберпространстве и работал по принципу пылесоса, собирая «удаленные» данные и программы. По мнению Алдрина, он был неизмеримо мощным для устройства, фактически несуществующего. Когда начались Исчезновения, его еще не запустили.
Майло был не слишком погружен в работу. Если начистоту, голова его была занята другим. Не голосами, а своей коллегой Ким. Факел, который он нес перед ней, в лаборатории стал притчей во языцех. И в один прекрасный день он собирался поговорить с ней без обиняков. Когда будет не слишком занят.
В некую мирную пятницу Ким облокотилась на его стол и спросила:
– Мог бы ты оказать мне услугу?
– Естественно, – ответил он.
– У меня свидание, – продолжала она, – а с ребенком посидеть некому. Да и сиделок больше, наверное, не осталось. В общем, можешь за меня побыть с Либби?
Лучше бы она его пристрелила. Офисные соглядатаи скорчили рожи. Ой, ой, ой…
(Ни за что! – вякнул внутренний голос.)
Черт. Да ладно. Блин!
– Да, – ответил он, – конечно.
Проклятье.
– В семь? – предложила она.
– Идет.
* * *
На звонок в ее квартиру Ким открыла в длинном прозрачном платье с открытым плечом. Смуглым, гладким плечом.
– Ого, – заметил он, войдя внутрь. – Выглядишь шикарно.
– Спасибо.
– Эй, – обратился он к Либби (шестилетней дочери Ким), устроившейся перед телевизором. Выдался хороший телевизионный вечер, в том смысле, что велось вещание.
Либби не ответила.
– И в каком часу заявится счастливчик? – спросил Майло. Возможно, получится укрыться в туалете, когда в дверь позвонят.
– Он уже здесь, – ответила Ким, открывая бутылку белого вина.
Здесь? Уже? Проклятье. Где?
– Майло, это ты. Разве я не сказала? У меня свидание с тобой. Если ты не против. Просто из-за проблемы с сиделкой пришлось остаться дома.
Ее большие ясные глаза моргнули.
Вот это да!
– Я… ну, разумеется, – сказал он.
– Боялась состариться, пока ты сам отважишься, – сказала Ким.
Он чувствовал себя круглым идиотом, так что решил восполнить пробел решительным приступом. Обхватив за талию, он притянул ее к себе и поцеловал в губы. Ким ответила на поцелуй, и они отпустили друг друга.
Либби следила за ними из-за диванной спинки.
– Вы, что ли, поженитесь? – спросила она.
(«Вы, что ли, поженитесь?» – спросил голос в голове.)
Они ужинали втроем при свечах. У Майло было ощущение, что он сразу на двух свиданиях.
– Один лабораторный компьютер у меня дома, – сообщила Ким за ростбифом. – Работаю над проблемой со спутником.
– Ненавижу пауков, – сообщила Либби.
Вот так. Две беседы, два свидания разом.
– Прошло три года, – ответил Майло, – с тех пор, как кто-либо запускал новый спутник. Мы вернемся в Средневековье, если не откроют новый способ передачи. Пауков я тоже не люблю. Хорошо, они хотя бы не летают, верно?
– А если мы обучим хранилища данных игнорировать существующие программы? Попробуем получать информацию, не знаю, отражением от магнитосферы?
– А тараканы летать умеют?
Майло был сражен. Это просто бесподобно. Сам Алдрин был бы в восторге от происходящего.
– Нужно позвонить Доку, – сказал он. И добавил:
– Я слыхал о летающих тараканах! Страшных! Их еще зовут пальмовыми жучками. А мне пора отлить.
На десерт было лимонное безе, они уселись перед телевизором смотреть старый фильм о Бэтмене и заснули втроем на диване.
Наутро, за час до открытия детского сада, они прихватили Либби и помчались в университет, в надежде застать Алдрина за привычным столиком в кафе, с неизменным планшетом, апельсином и стаканом апельсинового сока. Там его не оказалось. Его не оказалось и в офисе, хотя дверь была открыта. И в лаборатории – ни его самого, ни сотрудников.
Майло и Ким обменялись недоумевающими взглядами.
– Исчез, – прошептали они одновременно.
– Это как? – спросила Либби.
Прежде чем кто-то успел ответить, в лабораторию вошли двое одетых в черное мужчин.
– Майло Осгуд? – поинтересовались они. – Кимберли Додд и… – один сверился с карманным планшетом, – Либби?
Попали, подумал Майло.
– Да, – ответили все трое и, как стоило ожидать, присоединились к исчезнувшим.
Сначала их отвезли в аэропорт и в спешке усадили в маленький джет, который вылетел на запад. После посадки, через клубок проселочных дорог, золотистый расцвет и кукурузу привезли к белому зданию без окон, окруженному военными палатками и вооруженной охраной. Провели внутрь и, миновав длинный безукоризненно белый холл, оставили перед такой же белой безликой дверью.
Дверь распахнулась, прежде чем Майло постучал, и за ней стоял Уэйн Алдрин. Взлохмаченный, но невредимый, только во взгляде было что-то непривычное.
– Во-первых, прошу прощения, – сказал он. – А теперь заходите и располагайтесь.
Либби открыла рот, но в это мгновение влетела лучащаяся девушка в комбинезоне и с хвостиком на голове, со словами:
– Ты Либби?
И через пятнадцать секунд обе, взявшись за руки, убежали.
– Я накормлю ее завтраком, – пообещала девушка на прощание, – и верну вам через час!
Майло ободряюще обнял Ким, пока Алдрин провожал их в свой новый офис. Дешевый письменный стол, стол с кофемашиной, канцелярские шкафы, компьютеры, несколько раскладных стульев. Алдрин, бесспорно, не исчез, просто был перемещен в новую обстановку.
– Лучше всего дайте объяснить, не прерывая, – начал Алдрин. – А там задавайте вопросы или орите, если хотите.
Год назад астрономы любители заметили в небе нечто необычное. Для специалистов новости оказались плохими. В октябре 2025-го комета размером с Ирландию врежется в Землю, как огромная пуля и, очевидно, уничтожит все живое. Тогда они, – Майло, позволь закончить, – собрали конференцию, чтобы разработать план действий, и решили следующее: собрать нужных ученых и механиков и построить космические корабли, чтобы вывезти человечество с Земли. Один полетит на Венеру, другой – на орбиту Земли, третий на Марс и четвертый к лунам Юпитера. Корабли будут служить жилищем и нести материалы для строительства нового жилья.
Майло крепко сцепил пальцы, чтобы унять дрожь в руках. За его спиной Ким судорожно вздохнула.
– Чтобы все получилось, – продолжал Алдрин, – нужно уложиться с научной и конструкторской работой целого столетия всего в пять лет. И, пока вы не обрушили на меня миллиард вопросов, попробую их предвосхитить. Первый: сколько людей удастся забрать? Ответ: немного. Каждый ковчег возьмет около шести тысяч. Второй: что скажут остальным жителям планеты? Ответ: ничего, пока это возможно – иначе нас просто разорвут. Третий: почему вы здесь? Потому что я здесь, и мне полагается несколько сотрудников. Почему я здесь? Для того чтобы все прошло без сбоев, необходимо действовать максимально просто. Я здесь, чтобы устроить все…
– Элегантно, – предложил Майло. И его вырвало на пол.
– Именно, – сказал Алдрин. – О, черт. Я вызову уборщика. Не переживай. Меня тоже вырвало.
Они переместились в холл, где в ожидании уборщика продолжили разговор. Держась за руки, Ким и Майло задавали вопросы, которые Алдрин предвидел, но еще не озвучил.
Он терпеливо выслушивал.
– Нет, – отвечал он. – Вам не гарантировано место на борту кораблей. В первую очередь позаботятся о руководстве. Да, я в их числе. Нет, Ким, как ни жаль, для детей не делают исключений. Ближе к дате запуска будут отобраны квалифицированные работники, когда мы определимся со всеми потребностями. Оставшиеся места разыграют в лотерее.
Ким сверлила взглядом пол.
– Если для Либби не будет места, – медленно проговорила она, – я ни черта не сделаю, чтобы тебе помочь.
– Как и я, – неожиданно для себя подхватил Майло.
Алдрин покачал головой.
– Ребята, не я здесь решаю. Вам придется это усвоить. То, что я главный разработчик, не дает мне право вмешиваться в установленный порядок.
– Кто решает? – спросил Майло.
– Деньги, – выплюнула Ким. – Кто же еще? В подобных вопросах все решают пять-шесть мировых банков.
– Это миф, – сказал Майло.
– Нет, она права, – возразил Алдрин. – Деньги ведут себя сообразно всему остальному. Формируют системы по пути наименьшего сопротивления и собираются вместе. Подобные места скопления, банки, единственные способны провернуть то, что мы задумали.
– В таком случае, – сказал Майло, – если мы откажемся работать, нас пристрелят?
Глаза Алдрина потемнели.
– Не знаю. Просто не создавайте проблем. Пусть все идет, а вы присматривайтесь. И станем надеяться на лучшее.
Появился уборщик с тележкой и, кивнув, скрылся в офисе.
– Мы в совершенно новой реальности, – сказал Алдрин, положив руку каждому на плечо. – Пусть ваш мозг пообвыкнет. Я устроил вам общие апартаменты. Отдохните. Поешьте. Одежду вам принесут.
– Общие? – спросила Ким. – Как ты узнал? Мы же только…
– Боже, ребята, – рассмеялся Алдрин. – Знали все, кроме вас. Теперь катитесь.
Дверь в офис захлопнулась. С противоположного конца холла вприпрыжку бежали Либби и ее сиделка.
– Я знала, – сказала Ким, уткнувшись в плечо Майло.
* * *
За пределами центральной Айовы мир рассыпался на части.
Грязная бомба превратила Сиэтл в город-призрак. Фармакологическая индустрия вышла на предел возможностей и обрушилась. Повсюду нуждающиеся в лекарствах люди болели и умирали.
Майло стало негде получать препараты от астмы. Теперь он старался сам подавлять приступы. Лагерь подготовки космических ковчегов разросся в небольшой город. Город, о котором никто не знал, с закрытым для полетов небом.
В громадных корпусах конструировали сами корабли, и там были владения Алдрина. Был предпринят недельный мозговой штурм, где прототипами служили живые организмы. Системы кораблей должны были дышать подобно легким, циркулировать наподобие крови, слышать, видеть и думать, точно мозг.
В других зданиях обучали людей – целыми общинами! – жить и работать в космосе. Прежде всего, было решено, что чем меньше социальных условностей, тем счастливее люди. Задача воспроизводства новой человеческой расы делает традиционные браки непрактичными. Так что на борту кораблей социальный уклад предполагался весьма «свободным».
Эксперименты и их последствия существенно влияли на жизнь в самом лагере, который сделался подобием самой что ни на есть элитарной партийной школы.
В отведенных им апартаментах Майло и Ким жили, как и большинство других семей. Заводили друзей. Отмечали праздники. А днем Либби отправлялась в сад, пока Майло и Ким работали в конструкторском корпусе.
Получая приглашения на вечеринки, они, как правило, ходили. Предложение присоединиться к когортам Свободной Любви они вежливо отклонили. Майло и Ким решили оставаться моногамными. Жизнь была не такой плохой, если не думать о том, что мир снаружи обречен, а ты, вероятно, обречен вместе с ним.
Майло приходилось бороться с депрессией. Не такой сокрушительной, когда становишься практически парализованным, но с ощущением постоянной тоски, будто поднявшейся из глубин веков.
Он стал снова слышать голоса. Собранные, наверное, из всех прожитых на Земле эпох. И вот истории наступал конец. Плохой и жестокий.
Там был художник фовист, боявшийся смерти Земли больше, чем собственной смерти от пневмонии. И богобоязненная девочка-крестьянка, что жила тысячу лет назад и не тревожилась о собственной кончине, лишь бы мир, как творение Божье, сохранился. Но теперь сам мир готов был рухнуть. Голоса, как правило, молчали. Это и добивало Майло – тишина. Восемь тысячелетий безмолвных голосов в голове, проглядывающих сквозь его глаза.
– Что с тобой? – спросила его Ким однажды ночью, застав за мечтаниями возле единственного окна их жилища.
– Слышу голоса, – признался он напрямик. – То и дело.
– Еще бы, – сказала она, взяв его за руку. – Ты говоришь о них во сне.
* * *
Прошел год. Внутри периметра понемногу стали обретать форму космические корабли. Поначалу они походили на утыканные кранами клетки размерами с городской квартал, где, как муравьи, кишели рабочие. Клеток было четыре. Экспериментальный корабль, названный «Зазеркалье», первым должен был отправиться в невиданное плавание по солнечной системе, тогда как остальные – «Авалон», «Атлантис» и «Саммерлэнд» – должны были стартовать прямо перед падением кометы.
Во внешнем мире экономика испарилась.
– Дело там стремительно идет к концу, – отметил Алдрин. – Удивительно, ведь все это можно было предвидеть. Последние шестьдесят лет мы только и наблюдали, как наши лидеры мчат нас напрямик к кирпичной стене, даже не пытаясь свернуть.
Они сидели в компьютерной лаборатории, откуда уже практически не отлучались. Гигантские химические легкие корабля пока что сбоили, и все свое время Майло и Ким тратили на создание компьютерной модели, которая, как божился Алдрин, искоренит проблему. Удачу полагалось отметить.
Теперь в конструкторских корпусах то и дело праздновали, ведь прорывы случались едва ли не каждый день. Практически шел дождь из Нобелевских премий, но об этом никто не задумывался. Просто не было времени.
Компьютерная модель заработала идеально. Овощи, растущие в вентиляционных тоннелях, воспроизводились даже слишком быстро. Им уже не хватало места. Вероятно, часть их можно было бы перенести в охладительные камеры, где образуется конденсат.
Они праздновали. Новость об их достижении совпала с успехом команды, открывшей способ защиты от радиации при помощи картона и орехового масла. Через какое-то время, устав от переполненных баров, Майло, Ким и Алдрин перебрались на открытое место вдали от корпусов, на траву под океаном огненно-ледяных звезд.
– Не знали, что я был женат? – переспросил он. – Давно это было. Она внезапно умерла.
– Я знала, – сказала Ким, пожав ему предплечье.
– Я не о том, что хотел бы теперь ее вернуть, учитывая, как обстоят дела. Всего лишь хотел заметить, как нелегко подчас тянуть такой проект в одиночестве. Мы ведь социальный вид, верно? Цепочка не должна прерываться. Мы ведь не хомячки. Те живут обособленно. Знаете, они даже не любят других хомячков. А мы скорее волки. Когда волки после долгой разлуки собираются вместе, они скачут, лижут друг друга и беснуются. Это называют «Ликованием Волков».
В огне что-то треснуло, рассыпав искры.
– Трудное время для одинокого волка, – заключил Алдрин.
Он положил руку Ким на колено.
Ого, подумал Майло. Это что за дела?
Ким обомлела.
– Похоже, мне вина достаточно, – сказала она, поднимаясь.
Рука соскользнула с колена, и Алдрин уставился в огонь.
– Нам всем, похоже, достаточно, – сказал Майло. Он взял свою куртку и накинул платок на плечи Ким.
– Я еще посижу, – сказал Алдрин, и они распрощались.
Пройдя ярдов триста, они услышали долгий хриплый вой.
– Пьяный ублюдок, – проворчал Майло.
Ким взяла его за руку.
– Будь с ним любезнее.
«Любезнее?» Майло обдумал значение слова.
Его депрессия уже обратилась в неприкрытую досаду. Совместная работа над созданием корабля, подобного живому организму, казалась такой увлекательной. И тут величайший человек оказался чересчур человечным. Настолько, что практически потерял рассудок. Проклятье. Можно было догадаться, что все окажется сложно, подумал Майло.
Разрешать проблемы всегда сложно, шепнул в его голове египетский математик. Оттого они и проблемы.
На вечер первого розыгрыша был приготовлен любимый ужин Либби – макбургер с дополнительной порцией сыра и с ломтиками жареных сосисок, а потом был семейный просмотр ее любимого фильма – «Чихуахуа из Беверли-Хиллз 47». Когда малышка заснула, они едва не растерзали друг друга на узенькой кушетке.
Взаимное послание было очевидным: мы семья, и мы любим друг друга. Они не попали в число выигравших.
– Либби, Либби, Либби, – услышал он за полночь шепот Ким от компьютера, где на экране мигали последние счастливые номера. – Хотя бы Либби, Либби, Либби, Либби – как заклинание, растерявшее магическую силу.
Очертания «Зазеркалья» полностью оформились, и со стороны можно было подумать, что на равнине возвели собор. Корабль застыл среди холмов как сверкающий чешуей мираж.
Смотреть за стартом было все равно что наблюдать огненного кита.
Воздух и земля задрожали, и, поначалу медленно, кит стал подниматься, все еще в волнах зелени от холмов и кукурузы, и теперь казалось, будто сама Земля возносится над своим отражением. Полыхнули громадные купола двигателей, и корабль пересек небосвод подобно второму солнцу.
Ветер пронесся над холмами, разметывая обрезки свежескошенной травы, волосы, лабораторные халаты, и все оставшиеся триста тысяч девяносто два человека прищурились, наблюдая, как корабль превращается в сверкающую точку и исчезает. Потом все вернулись к работе, но отсчет возобновился немного быстрее.
В конце концов какие-то астрономы-любители в Мехико обнаружили комету. Ей дали название Комета Мария. И люди за периметром в разных частях света начали складывать два и два.
– Может, потому-то исчезли все те ученые, – сказали они.
Часть сотрудников комплекса отрядили для дезинформации в интернете. Разнеслись слухи, что где-то в Андах, на территории Перу, есть место, куда закрыт доступ и с земли, и с воздуха. На нечетких снимках со спутника можно было различить палаточный город для десятков тысяч людей и несколько гигантских космических кораблей.
Люди хлынули в Южную Америку, штурмуя Анды в надежде на спасение. Но возникли серьезные препятствия. Роскошь пассажирских перелетов канула вместе с рухнувшей экономикой. Отправляться в дорогостоящее плавание было рискованно – морские пути держали под контролем пираты. Мировой порядок потерпел крах.
Но в Айове им пока ничто не угрожало. Прошло несколько месяцев. Сооружение кораблей почти завершилось. Все системы прошли испытания, корабли дышали, их сердца бились, мозги похрустывали, двигатели гудели.
Работа в комплексе кипела. Люди вкалывали с неистовой самоотдачей, надирались в барах и столь же неистово занимались любовью. Считали часы и не сводили глаз с небес, ожидая повторного появления «Зазеркалья» и последующего за ним исхода.
Впервые многие сотрудники начали осознавать, что их жизни, вероятно, скоро оборвутся. Некоторые по ночам перебирались через изгородь. Кто-то хотел повидать семью или друзей, прежде чем мир погибнет. Другие рассчитывали выжить, и, чтобы подготовиться, им требовалось время.
Майло и Ким это не обсуждали. Ким отказалась. Внешне она свято верила в силу провидения, которое позволит уцелеть хотя бы ее ребенку. Внутри же, как видел Майло, она разрывалась на части. Они не зависали в барах, а просто пили. На какое-то время разговоры подменили занятия любовью. Но и занятия любовью постепенно чахли и прекратились едва не с показным сожалением. А там Либби стала ночевать в их постели, посередке.
Конец мира уже наступил, думал Майло. Об этом можно было судить по лицам людей, тревожным и растерянным, будто силившимся понять, кто же их укусил. Сворачивая за угол, можно было наткнуться на плачущих, которые закрывались и спешили прочь.
Майло не плакал. Только приступы астмы усилились настолько, что буквально валили с ног. Но он не подавал виду.
Внутри, в голове ли, в душе ли, звенели участливые голоса, стараясь помочь. Рыбак с Кракатау, узревший конец мира от взрыва вулкана, что был слышен повсюду. Восьмилетняя девочка, глядевшая, как мор подступает к деревне, забирает всю ее семью и колючими лапками заползает ей в горло. Банкир, который поставил на карту слишком много и сиганул с крыши Хлебной Биржи.
Конец мира уже случался, говорили они. Отчего же полагать, что это не может случиться снова? И, как ни странно, Майло это приободряло. Большинство народов погрузились в хаос и бесчинства. Интернет мигнул, захлебнулся и умер. Войдя однажды утром в лабораторию, Майло застал Ким и Алдрина в разгар ссоры. Лица их были пунцовыми, и, едва заметив его, они отвернулись друг от друга.
– Что я пропустил? – спросил Майло.
– Ничего особен… – начал Алдрин.
– Что я пропустил? – рявкнул Майло, пинком отшвыривая ближайший стул. – Кто-то из вас, просто из учтивости, может не обращаться со мной, как с идиотом?
– Он, – дрожащим голосом сказала Ким, указывая на Алдрина, – говорит, что найдет нам место на «Саммерлэнде», если мы…
Она не смогла закончить.
– Мы что? – спросил Майло.
– Примите меня в семью, – сказал Алдрин. Сложив руки за спиной, он пытался сохранять достоинство.
(Вот, прорезался египетский математик, очередной вариант конца мира.)
– Ну, не так примитивно и вульгарно, – сказал Алдрин.
Они стояли нос к носу. Ким попыталась втиснуться между ними. Ей не случалось прежде видеть, чтобы Майло кого-то ударил, но сейчас, без сомнения, собирался. И в последствиях можно было не сомневаться. Буйных в комплексе не терпели.
В мятежном рассудке Майло творилась дикая сумятица. Неведомый внутренний голос вопил, как если бы тысячи предшествующих жизней хотели предостеречь его. Под натиском гнева душа стремилась сохранить мудрость.
Тысячи голосов убеждали Майло не спешить с выражением эмоций.
В итоге Майло заговорил:
– Мы любим тебя, Уэйн. И с близящейся катастрофой в твоем предложении есть определенный смысл. Но вот в чем проблема. Отчего бы тогда не высказать это… предложение нам обоим? И как быть с фактом, что ты, как видно, надеешься использовать Либби и свое влияние, чтобы затащить Ким в постель? Это непохоже на тебя. На Уэйна Алдрина, которого я знал. Так что ответь на мои вопросы, чтобы мне решить, дать ли тебе в зубы.
Алдрин кивнул.
– Спасибо, что спросил. На свой лад, ты был терпелив. И ответ на этот важнейший вопрос такой: я остался прежним. И не пытаюсь принудить вас совершить низость или взять Либби в заложники.
– Тогда что все это значит? – спросила Ким.
– Объявлено изменение, – сказал Алдрин. – Только для отобранных заранее руководителей групп. По какой-то причине решено расширить привилегии для членов их семей. Полагаю, ситуация в последнее время осложнилась, и для уверенности в сплоченной работе руководителям бросили кость.
Майло почувствовал приступ удушья.
– Дальше, – просипел он.
– Собственно, все. Я не пытаюсь затащить твою жену в постель. Лишь забрать твою семью на корабль.
Майло мог поклясться, что читает в голове Ким. Всего одна мысль: Либби, Либби, Либби, Либби, Либби…
Боже, он не готов на это пойти.
Но, черт возьми, это его семья.
Он взглянул на Ким.
– Мы согласны?
Из глаз Ким ручьем текли слезы.
– Да, – сказала она.
И все попятились, очень-очень неуверенно, к своим столам и до обеда даже не взглянули друг на друга, а там все втроем отправились в здание администрации к нотариусу и зарегистрировали брак в регистрационном автомате.
Комета появилась на ночном небосводе.
– Какая красивая, – говорили люди. По ночам они усеивали холмы вокруг кораблей. Каждую ночь, на расстеленных одеялах, словно дожидаясь фейерверка. По двое или группами, иногда целыми командами.
Майло, Ким и Либби перебрались в апартаменты Алдрина. Более просторные, лучше обставленные.
– У него посудомойка! – прокричала Либби, которая явно чувствовала, что назревают серьезные перемены в семье.
Ночи Майло и Ким проводили в спальне Алдрина, который великодушно перебрался на диван в гостиной. Им пришлось преодолевать странную эволюцию: поначалу желание заниматься любовью в постели Алдрина возникало не чаще, чем последнее время в их собственной спальне. Потом на них что-то нашло, и они занимались любовью три ночи подряд. А дальше как обрубило. Ким даже вздрагивала, когда Майло к ней прикасался.
– В чем дело? – шептал Майло. – Боишься, услышит твой муж?
– В чем дело? – спросила Ким, когда Майло впервые не притронулся к ней. – Боишься, твой муж услышит?
Либби проводила время за игрой с посудомойкой, катая туда-обратно маленькую тележку. Алдрина она воспринимала как большую дружелюбную собаку, у которой они поселились.
Никто не объяснял ей положение вещей, просто из малодушия. Вторая лотерея состоялась в девять утра, в день, когда администрация сообщила об установлении контакта с возвращающимся «Зазеркальем».
Все было в норме. Корабль летел серебряной ласточкой. Специальный розыгрыш для членов семей сулил восьмидесятипроцентный шанс. К вечеру Либби получила свое место. Ким рыдала в ванной – не всхлипывая, а ослиным ревом.
– Для чего понадобилось прятаться в ванной? – спросил Алдрин, и оба мужа впервые рассмеялись вместе.
К девяти вечера подтвердили место для Ким. Все выпили по бокалу вина. Даже Либби. К полуночи списки были составлены. Майло там не оказалось. Никто не знал, что сказать, и они промолчали.
Глубокой ночью Майло ушел. Он решил поступить так еще несколько недель назад, если результат лотереи будет не в его пользу.
Купив спальный мешок, палатку и набор средств первой необходимости в кооперативном автомате, он покинул общежитие и разбил маленький лагерь на холмах. Он не был одинок. На склонах холмов виднелись пятна спальников среди темной травы. Там и тут костры, точно красные звезды. Те, кто остался за чертой. И хочет удалиться от серебряных кораблей будущего.
Влиться в ряды обреченных оказалось для Майло непросто. Ощущение пустоты и ужаса было таким, точно ему разрезали живот. Приступы астмы были настолько сильными, что он отключился, но и во сне Майло казалось, что его душат.
* * *
Себя они называли Люди Земли. Утром некоторые вставали и отправлялись на работу. Остальные исчезали среди кукурузных полей. Майло не стал возвращаться в лабораторию. Там все было кончено. Ушедшие Люди Земли покинули тысячи рабочих мест, где по-прежнему нуждались в исполнителях.
Места заняли оставшиеся. Это было немногое, что сохранилось от некогда наполненной обеспеченной жизни. Все, чему до сих пор отводили годы, было отброшено в сторону. Мечты и планы. Боязнь старости. Желания. Теперь лишь механический труд и, быть может, воспоминания вперемешку с беспорядочным сексом. Голоса внутри Майло стихли, почти умолкли.
Он пошел в заправщики, следить за температурой чудесных химических соединений. Работать приходилось в скафандре, среди клубов криогенного пара.
И старался ни о чем не думать.
Когда Ким нашла его, он был занят на заправке «Авалона». Крошечный технический лифт привез ее в обеденный перерыв. Со старомодным контейнером для еды и чепуховым сэндвичем.
Он сидел на заправочной колонне, свесив ноги в пустоту. И краем глаза заметил знакомые лабораторные туфли. Почувствовал, как она смотрит на него.
– Что ты делаешь? – спросила она. – Зачем так уходить?
Он встал.
– Ты знаешь, зачем.
– У нас еще три дня! – с криком она ударила его в грудь. – Хоть что-то!
Майло качнул головой.
– Постарайтесь стать семьей, вы трое, настоящей, пока вас навсегда не унесло в неизвестность. Тебе нужно время, и я даю тебе его.
Она стиснула себя обеими руками. Крепко зажмурилась, но без слез. Он притянул и крепко прижал ее. Рука ее попыталась пролезть под скафандр.
– Нет, – шепнул Майло. – Ступай к нему. И станьте одним целым.
Новый удар в грудь, куда слабее. Они раскачивались, уткнувшись лбами.
– Либби? – спросил он.
– Думали ей сказать. Нужно было рассказать ей все, как есть, но остается всего два дня. А пришлось бы объяснять про тебя и… ну, чего же ты хочешь? Старались ее успокоить. О чем говорить. Она любит тебя. Я тебя люблю.
Майло кивнул. Поцеловал ее в лоб.
Минутой позже случилось неизбежное. Она села в лифт и уехала.
Закончив работу, Майло задержался у подножия холмов и взглянул на комплекс.
На траве, с носами, приподнятыми навстречу ласковому ветру, застыли в ожидании корабли, отражая зелень и голубое небо. Он обернулся к изгороди за спиной, проследил взглядом уходящую в холмы серую ленту. Будет от нее прок, если они придут? Ведь они придут, увидев улетающие корабли. Прятаться уже не нужно. Они увидят и рано или поздно придут.
Труд Людей Земли был завершен. На третье утро они помогли с погрузкой. Герметизировали громадные люки, подготовили двигатели первой ступени. Отбежали подальше на холмы. И это случилось.
Корабли загрохотали, содрогнулась земля, и затрепетал воздух, докатились ударные волны. В ослепительной вспышке «Авалон» поднялся, превращаясь в раскаленную до зеркального блеска звезду. Следом «Атлантис».
Наконец, как последний луч солнца, «Саммерлэнд». Он стал для них приговором, потому что, когда он исчез, слишком быстро, все было кончено. Великая миссия была исполнена, и все они, толпа мертвых людей, смотрели друг на друга, больше не зная, чем заняться.
Они разводили костры, как на Хэллоуин. Целые пляжи и арены костров. Кто-то принялся возводить пирамиды и башни, задействовав уцелевшие корабельные краны. У них осталось довольно инженеров и архитекторов, чтобы к концу недели чудесные конструкции, забрызганные ракетным топливом, протянулись на мили вокруг.
Ночью, измотанные, они спали.
И кто знает, что делалось теперь в других уголках Земли?
Майло был занят сооружением гигантского деревянного человека. С огромным деревянным ртом, причиндалами и всем прочим.
Утром последнего дня люди пришли к изгороди.
Сначала стояли по ту сторону, вцепившись в сетку, напоминая окруживших тюрьму заключенных. Потом стали перелезать или пробираться сквозь проделанные в изгороди бреши. Часть из них были в ярости, но, увидев костры, пирамиды, башни и огромного деревянного человека, поостыли. Что бы ни случилось здесь, уже не имело значения. Осталось лишь скопище обреченных людей, таких же, как они.
Ночью они развели костры. Весь ландшафт преобразился в ревущее огненное подобие дня, глумление над запуском кораблей. Где-то они сейчас? Висят на орбите? Смотрят ли?
Ночь огласили языческие крики. Повсюду мелькали тени, скакали, сбивались в группы. Кто-то пел. Другие молчали. Голоса внутри Майло тоже смолкли, насовсем. Любой из них пережил собственную смерть. К чему переживать чужую?
Незадолго до полной темноты на небе появилась комета. Отличная от прежней. Ужасная. Какая-то женщина пробежала мимо с криками:
– Терри? Терри!
Вот как настает конец света? – подумал Майло. Вокруг носятся люди, вопя «Терри!»
Комета сделалась нестерпимо яркой и стала быстро приближаться. Неимоверный скрежет разорвал небосвод. Кучка голых мужчин и женщин, пьяных, с безумными глазами, обступили его.
– Пляши с нами! – верещали они, хватая. Майло вырвался, оскалившись, точно пес.
Грохот миллионов ракет. Земля разверзлась, и воздух воспламенился.
– Терри!!! – выкрикнул кто-то.
Обрушилась тьма. И все исчезло.
Глава 11. Потоп
Майло выплеснуло в Загробный мир, как струю из пожарного шланга. Вокруг бурлила и клокотала вода. Река извивалась в конвульсиях, будто прорвало вселенский канализационный коллектор. Так случается, когда одновременно гибнут миллиарды. Запруда Загробного мира не выдерживает.
Так что Майло плыл в бурном потоке мятущихся тел и взывающих голосов. Сильно раздосадованных, что, пережив конец света, им не обрести покой в Загробном мире. У Сюзи, видно, дел невпроворот, подумал он.
Прошел день. То и дело мимо проплывали дома, и люди спешили забраться на них. Если вдруг попадался островок, свежеусопшие облепляли его, как мухи. Майло расслабленно дрейфовал. Река между мирами не чета прочим рекам. Утонуть в ней нельзя. И, если ей позволить, она будет нести тебя, как листок или водяного жука. Удерживая, как отражение. Майло был не против. Даже по прошествии времени разрешил себе погрузиться и прикорнуть на илистом дне, качаясь во сне на манер водорослей. Нырнув, она выдернула его наверх, как пучок рогоза, подняв облако мути. Протесты его напомнили разбуженного ребенка. Мокрые, они сели на берегу, держась за руки. Когда в голове Майло прояснилось, он заметил, что река обрела более привычный вид. Ревущие толпы исчезли. Остатки мусора все еще виднелись на ветвях деревьев и ближайшей лужайке, но в целом кризис миновал.
