книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Билл Най

Всё и разум. Научное мышление для решения любых задач

Билл Най, Человек-физика, практически в одиночку привил любовь к науке целому поколению. В этой книге он предлагает рецепт, как направить эту энергию на спасение мира. Я подписываюсь. А вы?

Нил Деграсс Тайсон, астрофизик, Американский музей естественной истории

Билл Най – Человек-физика, но не только. Он еще Человек-разум, он показывает, как наш мозг перерабатывает информацию, прежде чем выдать идею. Знаете, на настольных играх и головоломках иногда пишут, что они для детей любого возраста? Эта книга тоже из таких.

QuesTlove, американский музыкант и продюсер

Перед нами Билл Най во всей красе. Он блистательно проводит грань между теми, кто барахтается в море информации, и учеными, которые применяют критическое мышление в поисках причины и следствия. Он приходит к выводу, что мы можем решить самые крупные проблемы, стоящие перед человечеством, задействовав коллективный разум. Эту книгу должен прочесть каждый.

Марк З. Джейкобсон, профессор гражданского строительства и методов охраны окружающей среды, руководитель программы «Атмосфера-Энергия» при Стэнфордском университете

Я познакомился с Биллом Наем в сонном бруклинском ресторанчике и сразу спросил его, почему он решил написать книгу, которая впоследствии вышла под названием «Неотрицаемое». Его ответ был столь же искренним, сколь и очевидным: «Потому что хочу изменить мир к лучшему». В ту же секунду я понял, что передо мной союзник и единомышленник. Я хочу сказать Биллу спасибо за то, что он не изменил своей мечте до самого конца работы над этой книгой – нашей третьей. А особенно я ценю в нем то, что он в частной жизни совершенно такой же, как и на публике: умный, любознательный, забавный и – да – оптимистичный, даже в самые изматывающие периоды работы над книгой.

Теперь, когда я вспоминаю те времена, я понимаю, что в большом долгу перед покойным Аланом Холлом, моим редактором в новостном отделе «Сайентифик Америкен», и перед Патти Адкрофт, моим главным редактором в «Дискавер», которые помогли мне понять, как важно хорошо писать, чтобы твои слова доходили до читателя. А если заглянуть в будущее, я благодарен своим дочерям Элизе и Аве за то, что они ежедневно напоминают мне, как тесно взаимосвязаны ощущение чуда и чувство социальной ответственности. Цель этой книги – изменить мир к лучшему… ради них, ради всей современной молодежи, ради всех будущих поколений.

Кори С. Пауэлл, сценарист

Со времен книги Карла Сагана «Мир, полный демонов» еще никому не удавалось так изящно показать, что наука отнюдь не сводится к цифрам и уравнениям – это мировоззрение. Билл Най, как и его предшественник Саган, прекрасный рассказчик и в своей книге «Всё и разум» умудряется сплести воедино науку, историю, политику и собственные увлекательные воспоминания в широчайшую картину мира и нашего места в нем. Прочитайте эту книгу и помогите изменить мир к лучшему!

Майкл Э. Манн, заслуженный профессор метеорологии, директор Центра наук о Земле при Пенсильванском университете

Наши лучшие учителя – и в школе, во взрослой жизни, – понимают, что образование не сводится к тому, чтобы за уши подтащить отбивающихся учеников к источнику истины, пока мы отчаянно пытаемся не захлебнуться в море цифр и фактов. Но лучше всех это знает Билл Най, обучивший физике всю Америку. В своей книге «Всё и разум» Билл Най расчищает дорогу к знаниям – перед нами, взрослыми, со всеми нашими семейными хлопотами, авралами на работе и неумением сосредоточиться, – точно так же, как и перед детьми: он выстилает ее простыми истинами, смешными шутками и уважением к читателю. Если Билл вам не по душе, с вами что-то не так. А если вам не понравилась эта книга, значит, вы плохо старались.

Майкл Найдес, главный сценарист и исполнительный продюсер программы «Билл Най спасает мир»

В своей прекрасной новой книге «Всё и разум» Билл Най напоминает нам, почему он по сей день служит верховным жрецом ботанства, которым по праву гордится. Каждая страница этой книги полна заразительной, пылкой любви к науке и познанию. Билл рассказывает о своей жизни в науке – с юных лет, когда его кумирами были Карл Саган и Стив Мартин, до успеха своей программы «Человек-физика» и до нынешних времен, когда Билл руководит Планетным обществом и ратует за борьбу с изменениями климата. Стиль Билла Ная, прозрачный и страстный, – призыв к оружию для всех землян, знакомых с научной грамотой, чей долг – изменить мир к лучшему. По словам самого Билла, «Информация – это твердая валюта ботанского мировоззрения», а значит, эта книга – подлинный рог ботанского изобилия.

Хизер Берлин, Ph. D., MPH, профессор психиатрии в Медицинской школе на горе Синай, телеведущая на каналах «PBS» и «Дискавери»

Мы можем изменить мир к лучшему. Я точно знаю. Приступим.

БИЛЛ НАЙ НАУЧИТ,

КАК СДЕЛАТЬ ВСЕ И СРАЗУ


Цель:

изменить мир

КАЖДЫЙ, с кем ты встречаешься, знает что-то, чего НЕ ЗНАЕШЬ ТЫ.

Что ХОРОШО ПРИДУМАНО, не может быть неправильно использовано.

Препятствия показывают ПЕРСПЕКТИВЫ.

Стой у ИСТОКОВ.

Думай КОСМИЧЕСКИ, поступай ЛОГИЧЕСКИ.

Сначала СОМНЕВАЙСЯ, только потом ВЕРЬ.

Если надо – ПЕРЕДУМАЙ.

ОПТИМИЗМ, ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, УПОРСТВО.

Часть первая

Принципы жизни зануд и ботанов

Глава первая

Дао числа «фи»

Эта книга обо всем сразу. Обо всем, что я знаю, и обо всем, что стоит знать вам.

Звучит это, конечно, диковато, но я говорю совершенно серьезно. Мы живем в эпоху беспрецедентного доступа к информации. Когда вы берете телефон или включаете ноутбук и выходите в Интернет, в вашем распоряжении мгновенно оказываются триллионы триллионов байтов данных – а это единица с 24 нулями. Каждый год по Интернету бродит еще миллиард триллионов байтов данных – все, что угодно, от видео с котиками, как же без них, до загадочных, но невероятно подробных отчетов о результатах столкновений субатомных частиц на Большом адронном коллайдере. С этой точки зрения легко говорить обо «всем и сразу». Все, что мы с вами знаем, все, что нам нужно знать, уже здесь – протяни руку и бери.

Но несмотря на все эти головокружительные нули и единицы – коллективный разум миллиардов человеческих мозгов, – меня не покидает ощущение, что мы какие-то ужасно… глупые, что ли. Мы не пользуемся всей этой коллективной мудростью для решения масштабных задач. Мы не справляемся с изменениями климата. Так и не придумали, где взять надежный источник экологически чистой возобновляемой энергии, доступной всем и каждому. Очень уж часто люди погибают в автокатастрофах, которые можно было предотвратить, и умирают от болезней, которые можно было вылечить, очень уж часто им не хватает пищи и питьевой воды, не говоря уже о доступе в Интернет – коллективный разум, подобный пчелиному улью. Да, каналы связи сегодня работают как никогда, но от этого мы не стали щедрее и добрее друг к другу и не пытаемся лучше друг друга понять, предпочитая прятаться за стеной отрицания и предрассудков. Обилие информации позволило нам все знать, но, очевидно, мало просто знать. Надо уметь сортировать факты и претворять знание в действие – и потому-то я и написал эту книгу.

Я хочу увидеть, как человечество объединяется и меняет мир к лучшему. Я думаю, для подобных задач нужна и личность особого склада, человек, который умеет управлять бурным потоком информации, видеть все и сразу, но отбирать только нужное, только главное. Это требует предельно честного отношения к природе наших проблем, а еще – презрения к авторитетам в стремлении найти творческие решения. Законы природы и научный процесс не оглядываются на наши предубеждения и нашу политику. Они просто ставят пределы возможного, определяют внешние границы того, чего мы сможем достичь – или не сможем, если испугаемся трудностей.

К счастью, есть большая и постоянно пополняющаяся группа людей, которые именно так и думают и больше всего на свете любят применять орудия логики к решению самых неразрешимых на первый взгляд задач. Таких людей мы с детства называем «ботанами», и мне хватает смирения (читай – гордыни) причислять к ним и себя. Я посвятил жизнь тому, чтобы выработать у себя мировоззрение ботана и воспитать в себе восхитительные, хотя подчас и трудноуловимые качества, присущие этой породе людей: упорство в стремлении к высокой цели, стойкость, позволяющую не оставлять стараний, невзирая на препятствия, умение мириться с тем, что какой-то подход оказался тупиковым, и терпение, позволяющее изучать задачу с разных сторон, пока не станет ясно, как сделать шаг вперед. Если вы уже считаете себя одним из нас, давайте вместе постараемся чаще применять свое ботанство и занудство к решению важнейших насущных задач, а не только к мелочам и пустякам (хотя и на это у нас наверняка останется полно времени). Если же вы пока не считаете себя ботаном, все равно присоединяйтесь: в каждом из нас дремлет ботан, который только и ждет, когда его разбудит верно подобранная страсть. Вся моя жизнь была чередой подобных пробуждений, моментов озарения, когда я с новой силой осознавал, сколько радости приносит могущество физики, математики, техники и инженерного дела.

Именно такое озарение произошло со мной в одиннадцатом классе, когда я учился в школе в Вашингтоне и в первый раз пришел на урок физики повышенного уровня. Мы, ботаны, в таких случаях пускаемся в рассуждение о «золотых» денечках и норовим написать «фи-зика», и нам кажется, что это очень смешно. «Фи» мы любим неспроста. Дело в том, что «фи» – название греческой буквы φ, а о ней настоящий ботан знает много интересного. Например, очень многие научные термины позаимствованы из древнегреческого и когда-то писались через эту букву. Когда мы видим ученое слово, начинающееся на «ф», то сразу понимаем, что оно, скорее всего, древнегреческое, – вот, например, «физика» или «фосфаты». В современный язык науки эти слова чаще всего приходили через латынь. Поэтому в языках, использующих латиницу, они пишутся через «ph» – а все потому, что латинская буква «р» немного похожа на φ по форме (да, тоже ученое греческое слово на φ), а «h» римляне в свое время добавили, чтобы передать придыхание. Лингвисты называют это «транслитерация», что значит «передача через буквы». Много сотен лет назад какой-то заядлый транслитератор, возможно настоящий маньяк своего дела, придумал, что нужно добавить «h» к «р», и так и повелось, а ведь все могло бы быть гораздо проще. «Фи! Какое занудство!» – скажете вы, но для нас это комплимент.

Это небольшое отступление показывает, каково это, когда ты так погружен в какую-то тему, так φантастически очарован какой-то особенностью природы или человеческого опыта, так на ней сφокусирован, что окружающие считают тебя занудой и ботаном, – а главное, ты сам так считаешь. Чтобы от души насладиться словесной игрой с подменой буковок, я основательно изучил, что стоит за буквами φ, «ф», «ph» и «f». Я заметил, что большинство носителей английского языка произносят φ как второй слог в слове «вай-фай», однако греки обычно говорят «фи» – как в сказочной песенке «Фи-фай-фо-фух – слышу здесь ботанский дух». А еще у буквы φ есть интересные связи с физикой помимо лингвистических. Это математический символ, обозначающий золотое сечение, фундаментальную геометрическую пропорцию, широко представленную в биологии, экономике, а особенно в искусстве (отсюда, кстати, и шутка про «золотые» денечки). В статистике прописной буквой Φ обозначается мера корреляции между двумя независимыми факторами, позволяющая отличить причинно-следственные связи в научных экспериментах от случайных совпадений. Полезнейшая вещь!

Вам, наверное, кажется, что я наговорил вам всяких забавных пустяков, – но я настаиваю, что нет, здесь совсем другое дело. Одержимость греческой буковкой φ позволила мне накопить знания, которые меня несколько изменили – и вас тоже. Стремление докопаться до всех подробностей – главная черта моего подхода к решению задач, которого я придерживался всю жизнь. Не случайно, что это еще и главная черта племени ботанов. Приведу еще один довод в пользу своего пристрастия к деталям. Задолго до Интернета мои приятели говорили: «Погоди, вот сейчас Билл достанет словарь – тогда начнется настоящее веселье». Мне всегда интересно выяснять не только значения слов, но и происхождение – их этимологию. Но сейчас, пока я тут рассуждал о букве φ и диграфе «ph», я думал и о том, с чего началась эта цепочка рассуждений, – о физике, об изучении природы, особенно движения и энергии, о радости, которая охватила меня, когда я столкнулся с физикой в первый раз.

Слово «scientist» – «ученый» – ввел в обращение английский натурфилософ Уильям Уивелл в 1833 году. Раньше такие люди назывались, собственно, натурфилософами, – сейчас это звучит несколько диковинно, но тогда все так говорили. Философия – наука о познании; философы ищут способы выяснить, что истинно, а что нет; натурфилософия – это наука о том, что истинно в природе. То есть на современном языке ученый – это натурфилософ, ищущий объективные истины.

Мы ищем законы природы, которые позволят всем и каждому делать конкретные прогнозы результатов испытаний и экспериментов. Наука принадлежит всем, кто любит думать и ищет связи и закономерности в природе. Все отнюдь не сводится к математике, числам и измерениям – однако, представьте себе, именно математика придает прогнозам чарующую точность. Мы можем рассчитать движение далеких планет с такой точностью, что посадим на Марс ровер «Кьюриосити» или отправим за Плутон зонд «Новые горизонты» – и не промахнемся практически ни на метр. Мы можем измерить точный возраст скалы, которой миллиард лет, наблюдая распад заключенных в ней радиоактивных атомов. Математика и физика вместе обладают потрясающей силой. Именно поэтому они так привлекают ботанов – однако открытия, которые дарит физика, вдохновляют даже тех, кто никогда не планировал вгрызаться в числа.

Тот, кто подхватил «естественно-научную заразу», всегда склонен к отступлениям и микроманиям. Среди ботанов часто встречаются те, кто занимается на первый взгляд сущей ерундой или обожает копаться в очень мелких деталях какой-то области изучения. Например, живо интересуется названиями округов в Мэриленде и Миссисипи или титрами «Звездного пути». Я твердо убежден, что эти ботаны и зануды благодаря изучению мелких деталей узнают что-то новое и о картине в целом. Специалист по пустякам (пустяколог?) держит в голове словно бы каркас, на котором можно выстроить целую отрасль знаний, снабженный соответствующими полочками, чтобы класть туда новую информацию, которая, в свою очередь, обогатит общую картину.

Например, выучить названия округов гораздо проще, если хранишь в голове карту штата, где отмечены, какие округа с какими граничат. Названия, границы, расстояния по шоссе до столицы штата – все это куда легче запомнить, если заранее нанести все подробности на ментальную карту. Большая картина как каркас в сочетании с подробными представлениями об устройстве мира помогает лучше ориентироваться на дорогах округа, командовать парусным судном или делать нейрохирургические операции. Насколько я могу судить, это красной нитью проходит через все эпизоды моей биографии, которые сформировали меня как личность: детали дополняют картину в целом, а картина в целом организует детали. Может быть, достаточно просто знать, где на карте находится Мэриленд? Конечно, но дополнительные представления о внутреннем устройстве штата делают картину гораздо яснее – и неизмеримо ценнее.

Отрадно видеть, как глубоко привычки и манера поведения ботанов укоренились в культуре общества. Не так давно ботаны по определению были полной противоположностью главным заводилам и первым красавицам в классе. Сегодня одержимость деталями стала прямо-таки модной – причем не только в науке, а практически во всем. Знания обо всяких пустяках, которые когда-то считались прерогативой интеллектуальных игр на телевидении, уделом «знатоков», стали теперь основной темой светских вечеринок по четвергам в модных барах. Радует и другое. Сейчас, когда я пишу эти строки, самым популярным телесериалом считается «Теория Большого взрыва» – она еженедельно обгоняет в рейтинге все комедии, драмы и даже новости. Судя по всему, десятки миллионов человек отождествляют себя с горсткой отменных чудаков, которые, конечно, занимаются очень сложной наукой, но при этом проявляют самые человеческие черты и слабости.

Но как бы я ни любил ботанов и ботанскую культуру, не могу не отметить некоторые тревожные тенденции, наметившиеся в последние годы, не могу о них молчать. На поверхностный взгляд все очень многообещающе. Интерес к изучению физики, техники, инженерного дела и математики стремительно растет, и то, что программисты и предприниматели, занимающиеся продвижением технологий, стали в нашей культуре главными знаменитостями, просто прекрасно. Ведь наше общество все сильнее зависит от высоких технологий, и не миновать беды, если только избранные будут понимать, на каких научных идеях эти технологии основаны. Казалось бы, все лучше некуда. Крепнущая любовь к мелочам и болтовне на околонаучные темы – это же замечательно!

Однако нынешняя поп-версия культуры ботанов вызывает у меня тревогу, от которой никак не удается отделаться. Быть ботаном, заучкой, чудиком, например, фанатеть от комиксов, иногда бывает очень весело и интересно. Не исключено, что в результате возникнет сообщество людей, чья жизнь станет богаче благодаря общим интересам. Ежегодно на разные Комик-коны съезжаются тысячи человек. Однако это определенно не то же самое, что прилежно изучать физику, химию, биологию и математику с конкретной целью разобраться в хитросплетениях климата, вырастить пшеницу, устойчивую к болезням и вредителям, или пополнить ряды тех, кто в наши дни служит эталоном умницы-ученого, – исследователей космоса. Стремление стать ботаном вызывается тем же инстинктом, что и страсть к накоплению информации, но ведь главное – уметь применять знания, а это совсем другое дело и к тому же гораздо труднее. Это возвращает нас к первоначальной мысли: информация и ее применение – совсем разные вещи. Когда я с почтительным трепетом описываю ботанский склад ума, то превозношу достоинства мировоззрения, согласно которому надо собирать как можно больше информации и постоянно искать способы применить ее во благо.

Моему читателю, должно быть, очевидно, в чем разница между информацией и ее применением, однако общество в целом не всегда это понимает. На свете много шарлатанов и сектантов, способных выдавать ложные сведения и предрассудки за факты и логику. Я постоянно встречаю людей, которые отстаивают свою личную версию происхождения вселенной и человечества и тоже пытаются выдавать ложные сведения и предрассудки за факты и логику. Я сейчас говорю не об обычных верующих – я говорю о тех, кто приплетает общепринятые научные концепции к своим собственным квазифизическим теориям Большого взрыва (или черных дыр, или каких-то тайных способов «исправить» теорию относительности Эйнштейна). Кроме того, я часто – хотелось бы пореже – встречаю людей, которые эксплуатируют вырванные из контекста научные идеи для продвижения никчемных товаров, пропаганды политических догм, противоречащих объективным фактам, для запугивания общества или оправдания сексистских или расистских предрассудков, а еще чаще слышу о таких случаях. Иногда эти люди искренне убеждены, будто занимаются наукой, но на самом деле это не так. Подчас они даже причисляют себя к ботанам – но и это, конечно, не так. Они овладели жаргоном физиков и биологов, но не потрудились изучить классическую науку и современные представления о звездах и пространстве-времени, где эти звезды обитают.

И еще одна важная оговорка: всем нам вместе и каждому в отдельности легко сделать ложные выводы на основании слишком маленького набора фактов. Поверхностное знакомство с ботанским образом мысли этому, к сожалению, лишь способствует. Если вы выключили свет в своей комнате и в этот самый миг на улице под окном столкнулись две машины, легко сделать вывод, будто это вы вызвали аварию, выключив свет. Возникнет искушение дать себе зарок никогда больше не притрагиваться к выключателю, по крайней мере, когда мимо едут машины. Или дождаться, когда мимо проедет особенно вредный сосед, и защелкать выключателем изо всех сил.

Разумеется, это предельный случай, и всем очевидно, что проводить причинно-следственные связи здесь нельзя. Думаю, читатели без труда сделают вывод, что выключатель в доме, скорее всего, не имеет никакого отношения к вниманию за рулем (если, конечно, ваш выключатель не включает мощный прожектор, который светит прямо в лобовое стекло проезжающим автомобилям, а тогда выключите его поскорее, пожалуйста). Но что, если речь идет о явлении куда более сложном – например, если вы читаете, что люди, регулярно пьющие красное вино, меньше подвержены риску инфаркта? Или что у людей с тем или иным цветом кожи в среднем ниже IQ? А ведь бывали времена, когда очень влиятельные исследователи были убеждены, что между этими фактами есть связь. Можно ли им верить?

В случае подобных ложных корреляций одержимость деталями, свойственная ботанам, увы, не помогает. Читатель вправе заметить, что и связь между занятиями наукой и ботанским складом характера – тоже ложная корреляция: ботаны обожают детали и мастерски ими пользуются, но если ты обожаешь детали, это не значит, что ты умеешь мыслить критически, как ученый-ботан. Поиски причинно-следственных связей, одна из фундаментальных Φ в физике, требуют усердия и внимания. Но и тогда нужно быть постоянно начеку: не самообман ли это? Мало просто заучить несколько новомодных научных словечек или завести себе ботанское хобби. Невозможно изменить мир к лучшему, если не можешь разобраться, как правильно это сделать.

Когда я поступил в десятый класс престижной школы «Сидуэлл Френдс» в Вашингтоне, то и не подозревал, что все это вот-вот на меня обрушится. До этого я ходил в другие, обычные государственные школы в округе Колумбия, которые стремительно деградировали из-за неумелого руководства тогдашнего главы отдела народного образования, печально знаменитого Мариона Барри; впоследствии он несколько раз избирался на пост мэра Вашингтона, несмотря на обвинения в наркомании. Когда в соседней государственной школе застрелили ученика, мои родители решили, что надо что-то менять. Поэтому они решили отправить меня в частную школу и выбрали «Сидуэлл Френдс».

Мне пришлось попотеть, чтобы догнать соучеников и доказать, что я достоин там учиться. Однако через год я вполне освоился в новой школе. Мне вручили круглую логарифмическую линейку как ученику, достигшему «наибольшего прогресса» по математике. Для меня это было двойное признание. Мало того что я смог удержаться в школе, где программа была гораздо сложнее прежнего, – меня окружала культура, где ценились числа, умение видеть картину в целом и все прочие ботанские штучки, которые были мне так дороги – и дороги сейчас.

И это случилось. Я влюбился. Я влюбился в физику (φ-зику?) на уроках мистера Лэнга.

Как-то раз в одиннадцатом классе мы с моим приятелем Кеном Северином делали по собственной инициативе лабораторную работу – проверяли формулу для периода колебаний маятника, определяя, сколько секунд ему надо, чтобы качнуться. Если вы готовы следить за ходом нашей мысли, то этот период пропорционален квадратному корню отношения длины струны, цепочки или веревки, на которой висит груз, к ускорению свободного падения. (Если это для вас китайская грамота, посмотрите в Интернете. Уравнение маятника – лишь один из мириад интересных физических фактов и формул – φактов и φормул? – в Сети.) Мы сделали маятник. Вроде бы все шло хорошо, однако сопротивление воздуха и трение волокон веревки сильно тормозили наш первый опытный образец, и нам это не понравилось. Тогда мы подвесили маятник на длинной веревке, тянувшейся из-под самого потолка. Оккупировали лестничный пролет и повесили веревку на четыре этажа, прицепив к ней тяжелую гирю. И тогда оказалось, что мы двигались в верном направлении: уравнение предсказывало период колебания нашего маятника с приятной точностью. Ощущение было такое, что мы раскрыли великую тайну мироздания.

Наука и так называемое «критическое мышление» – термин, возникший не так давно, – требуют усердия и самодисциплины. Мы, люди, так славно устраиваем свою жизнь здесь, на Земле, благодаря способности делать прогнозы, выявив природные закономерности, а затем применять их себе на благо. Представьте себе, насколько проще вести крестьянское хозяйство, если умеешь считать дни и понимаешь, что такое времена года: точно знаешь, когда лучше всего сажать посевы и собирать урожай. Представьте себе, насколько проще стало первобытным людям охотиться, когда они уловили закономерности миграции дичи – главного источника белка в их рационе. Представьте себе, насколько интереснее было нам с Кеном Северином глядеть, как качается наш маятник, когда мы поняли, что он качается именно так, как мы предсказали, поскольку мы своими глазами увидели, как прекрасен причинно-следственный научный анализ: он и вправду работает!

Так совпало, что в тот день я должен был сходить к врачу на прививку, но из-за эксперимента застрял в школе, и родители меня потеряли. Потом оказалось, что нас с Кеном битый час вызывали по школьной громкой связи, но мы ничего не слышали. Мы так увлеклись своим экспериментом, приходили в полнейший ботанский экстаз при каждом щелчке секундомера, каждом движении логарифмической линейки – это было задолго до электронных калькуляторов, не говоря уже о компьютерах в школьных кабинетах. Не то чтобы мы с каждым колебанием маятника узнавали что-то новое, что-то такое, чего до нас никто не знал. Нет, мы просто учились. Но сам процесс, но чистая радость познания! Каждая деталь нашего эксперимента говорила нам чуть больше о синусах, косинусах и тангенсах, о сопротивлении воздуха, о терпении. С этим ничего не сравнится: я не представляю себе занятия более вдохновляющего, чем наука.

Я так увлекся по двум причинам. Прежде всего, я впервые столкнулся с предсказательной мощью физики. Мы часто прибегаем к метафоре маятника в политике и при всякого рода общественных коллизиях, но смысл этой метафоры чисто импрессионистский: когда-нибудь, рано или поздно, все снова изменится. А в физике движение маятника имеет конкретный математический смысл. Если аккуратно зарегистрировать все исходные данные эксперимента, можно точно предсказать, насколько маятник отклонится и когда он вернется на место. Если ты так же прилежен, как французский физик XIX века Леон Фуко, то при помощи качающегося маятника можно доказать, что Земля вращается, и даже определить, далеко ли ты находишься от экватора. Поработай с формулами еще немного – и сумеешь измерить, как наша вращающаяся планета искажает пространство и время вокруг себя: именно это сделал спутник НАСА Gravity Probe B. А все благодаря тому, что кто-то взял себя в руки и разобрался, как ведет себя гиря на веревочке.

Вторая причина моей страсти к физике – люди. Все мальчики и девочка (тогда она была только одна) в моем одиннадцатом классе, которые вместе со мной ходили на физику, были люди, что называется, из моей песочницы. Это был факультативный предмет, для аттестата его не требовалось, и в то время туда брали всех желающих безо всяких вступительных испытаний. Просто мы обожали математику, и нам нравилось изучать движение, разбираться, почему все в мире происходит именно так, а не иначе, на самом глубинном уровне. В нашей шикарной частной школе было много очень умных детей, которых вырастили очень умные родители с крепкой традицией академических достижений. А ребята из нашего физического кружка были особенно талантливы. Мне пришлось из кожи вон лезть, чтобы поспевать за ними, но эта гонка доставляла мне истинное наслаждение. Мы смешили друг друга дурацкими каламбурами для посвященных из серии «физики шутят», но сплачивало нас, конечно, не это. Можно сказать, что мы плыли в одной лодке к единой цели – хотели точно понять, как устроена природа, или, по крайней мере, приблизиться к истине настолько, насколько на это способен наш мозг. Короче говоря, все мы были те еще ботаны.

Думать по-ботански – это на всю жизнь, и я приглашаю вас ступить на этот путь вместе со мной. Я искренне убежден, что это лучший способ провести отпущенные вам годы на нашей планете. Вы будете всегда готовы воспринять новые идеи. Повседневные дела – завязать шнурки, припарковать машину, посмотреть в окно на метель – станут для вас настоящими научными опытами и подарят интереснейшие открытия. Если результаты окажутся неожиданными, вы не отступитесь и выясните, в чем дело, и придумаете более точный метод исследования. Такой способ смотреть на мир быстро становится второй натурой. Остается только дивиться, почему вокруг столько людей, которые этого не делают. Вот честное слово, если бы они не ленились, мы изменили бы мир гораздо быстрее!

Мой брат часто вспоминает, как ребенком я высовывал руку из пассажирского окна нашей машины на автотрассе. В Национальном аэропорту в Вашингтоне (теперь это Международный аэропорт имени Рейгана) я видел, как у самолетов при посадке на передней части крыла выдвигаются изогнутые металлические пластины – они называются предкрылки. Поэтому я и пытался выгнуть пальцы как-нибудь так, чтобы рука была будто крыло, а большой или указательный палец – как предкрылок. Положим, воздушный поток я ловил, и рука поднималась, как крыло (я до сих пор так могу). Но пальцы у меня круглые, а не тонкие и изогнутые, как предкрылки. Палец не может служить так называемым «устройством повышения подъемной силы». И тем не менее я до сих пор люблю опустить стекло и попробовать сделать так, чтобы ладонь «полетала». А представление о том, откуда у самолетных крыльев берется подъемная сила, очень пригодилось мне потом, когда я работал инженером в компании «Боинг», но даже если бы я избрал совершенно иную профессию, подобного рода знания послужили бы мне подспорьем в самых разных случаях.

Я всегда был по натуре экспериментатором, и все мои друзья и близкие к этому привыкли. Я вечно высматриваю подробности, которые приведут меня к чему-нибудь полезному, и неважно, чем я при этом занят – планирую будущее космических исследований (такая у меня работа – я директор Планетного общества) или вожусь с новой солнечной батареей на крыше собственного дома. На страницах этой книги я расскажу вам об эксперименте, объектом которого служу я сам, и поделюсь самыми яркими моментами из жизни завзятого ботана, чтобы вы сумели развить ботанские склонности и у себя и начать менять мир к лучшему. Жизнь научила меня, что нет на свете ничего интереснее, чем φ-зика, – ведь это самый мощный инструмент во всей истории человечества. Я прокладываю свой путь к истине и счастью благодаря тому, что занял позицию, откуда видна картина в целом. И пытаюсь вобрать в себя все детали, все и сразу, а потом просеять их, чтобы выявить осмысленные закономерности, и все это ради того, чтобы сделать мир чуть-чуть лучше. Но я-то один. А с вами и с миллионами таких, как вы, мы сможем воплотить в жизнь лучшие свои идеи. Сможем решить самые насущные проблемы и начать жить лучше. Следуйте за мной – и вы сами удивитесь, как много в вашей власти.

Глава вторая

Бойскауты-спасатели

В детстве мой папа был выдающимся бойскаутом. Он мог пройти двадцать миль в день, потому что умел тщательно рассчитать силы и выбрать оптимальные тропы. Мог разжечь костер под дождем, а потом приготовить на нем обед. У нас в семье хранится много фотографий, на которых папа-подросток в новенькой скаутской форме буквально лучится от гордости. Свое мастерство он передал нам с братом. Мы приучились к бойскаутской походной жизни, поскольку для нас это был способ изучать природу и сохранять уверенность в своих силах, несмотря на зной, дождь и снег.

Оказалось, что если обладаешь навыками выживания на природе, то можешь выжить и во многих других жизненных ситуациях. Во всем этом был некий имплицитный экспериментальный метод, хотя Нед Най, несомненно, не стал бы это так формулировать. Если ты в лесу и что-то идет не так, надо немножко сосредоточиться и понять, что делать. Не получилось – придумывай другой вариант.

Программа обучения бойскаутов – это небольшой, но красивый пример, который показывает, насколько огромна роль практического подхода в науке и технике для выживания homo sapiens как биологического вида и в наши дни, и в прошлом. Вот, например, важное правило, касающееся умения согреться: если очутился под открытым небом ночью в дождь, надо хорошо знать, как устроен костер, иначе не сможешь развести его. Тут главное – наколоть дров топором, а потом ножом наделать тонкой щепы из внутренней части полена, тогда у тебя будет сухая растопка. Пасмурным днем в палаточном лагере выдалась свободная минутка? Заготовь себе «метелочек»: наколи палочек диаметром с толстый фломастер и надсеки их ножом со всех сторон вдоль, чтобы получились стружки на стебле. И положи в сухое место – ночью пригодятся. Тонкие деревянные стружки горят как порох, от них загорается сама палочка, а с ее помощью можно разжечь и более крупные, нормального размера поленья.

Подобного рода открытия наши предки начали делать, наверное, миллион лет назад, возможно, на территории нынешней Восточной Африки. Это, разумеется, далось им после множества проб и ошибок, причем без классных бойскаутских складных ножей, и полученные знания они передавали следующим поколениям – сначала просто показывали и лишь гораздо позднее научились составлять письменные инструкции. Наши предки все время осваивали новые территории, мигрировали из Африки в Европу, на Ближний Восток, в Азию. С каждой волной миграции появлялись новые опасности и новые эксперименты по выживанию в непривычной обстановке. Людям пришлось бороться с незнакомыми хищниками, выяснять, каких животных легко поймать, какие растения можно есть, придумать одежду и жилища, подходящие к местным условиям. Еще им пришлось учиться сотрудничать. Постоянное расширение запаса знаний и помогло им выжить и сохраниться – по крайней мере, некоторым.

Я вступил в бойскауты в одиннадцать лет. Довольно скоро мне пришлось помогать старшему мальчику по имени Робби разжигать костер под дождем. Мы по очереди кололи щепу из большого полена и подсовывали в огонь. И не то чтобы увлеклись; нет-нет, просто, когда у тебя есть стимул – ты промерз до костей под моросящим дождем, а скоро уже стемнеет, – можно, оказывается, разжечь такой жаркий костер, что просто ух. Помню, как наш вожатый сказал: «Ой! Э-э… вот это да, отличный костер получился». (На самом деле он хотел сказать: «Ой, ребята, какой огромный костер, нам такой большой не нужен!») А нам не хотелось останавливаться. Когда костер разгорелся, от крупных сырых веток и поленьев повалил пар – и напомнил нам, как сильно можно замерзнуть, когда попал под дождь во время лесного похода и весь промок. Случалось ли вам так продрогнуть? Помните, какая это радость, когда оказываешься в тепле? Словами это не описать – подобный научный эксперимент нужно пережить самому, и тогда уже не забудешь.

Скаутское движение появилось в Англии в 1907 году, его основал Роберт Баден-Пауэлл. Он был британским военачальником и вдохновлялся, видимо, опытом колониальных войн в Африке. Роберт Баден-Пауэлл отметил, что много его солдат погибают в джунглях не в результате вражеских действий, а просто потому, что теряются и остаются одни, причем происходило это в сравнительно теплых краях, где пища сама росла на деревьях повсюду. Тогда Баден-Пауэлл написал для своих солдат книгу – руководство по основам разведки и выживания в условиях дикой природы. Впоследствии он переработал ее и издал под названием «Скаутинг для мальчиков». Книга разошлась тиражом в 150 миллионов экзем пляров и, по данным газеты «Гардиан», стала четвертой по популярности книгой в ХХ веке.

Если знаешь и умеешь выживать в лесу, это придает много сил. Разные варианты реалити-шоу «Последний герой» показывают в десятках стран, а в США эта программа занимала верхние места в рейтингах более 15 лет, породила множество спин-оффов и других программ, в разной степени основанных на идее, что можно выжить практически в любой глуши, если знаешь, что делаешь. Я, как скаут, всей душой разделял эти представления. У тебя все получится. Надо только следовать девизу: «Будь готов!»

Программа обучения скаутов – это предельный случай практического ботанства. У многих возникают вопросы по поводу применимости идей математики и физики: как часто родителям приходится слушать, как их ребенок возмущается, мол, кому в реальной жизни пригодится теорема Пифагора? Так вот, когда мы были бойскаутами и изучали физику сгорания древесины или охлаждения влажной ткани при испарении, то точно знали, зачем человеку нужны все эти ботанские подробности. Правда, по большей части мы не отдавали себе отчета, что изучаем физику. Просто понимали, что это законы природы, и если ими овладеешь, станешь способным на великие свершения. Короче говоря, с этого начинаются настоящие приключения.

Сколько себя помню, мама требовала, чтобы мы с братом и сестрой учились плавать. Поскольку в вашингтонском детстве я очень страдал от дурацкого летнего зноя (в доме еще не поставили кондиционеры), то не упускал случая запрыгнуть в прохладный бассейн. И научился плавать как рыба – чувствовал себя в воде абсолютно уверенно. Заставить руку летать, выставив ее из окна машины, мне так и не удалось, но заставить руки толкать меня в воде я умел. Я мог двигаться вверх и вниз, вправо и влево. Это было точь-в-точь как летать, только в воде, – и с физической точки зрения я и вправду летал. И ни чуточки не боялся утонуть: я был в своей стихии.

Мне еще не было и десяти лет, но благодаря тому, что лето мы проводили на озере Уолленпопак в Пенсильвании, я набрался такой самоуверенности, что не боялся заплывать туда, где не было видно дна. Нырял с маской и маневрировал в темно-зеленых глубинах, опускаясь все ниже и ниже, видел камни и глубоководных рыб. Теперь я понимаю, что эти озерные приключения лишь подхлестывали мою тягу к науке. Рыб я не очень интересовал, им и так было куда податься и с кем поиграть. А у меня было чувство, будто я наблюдаю природу так, словно других людей на свете нет. Еще я экспериментировал с плавучестью и сопротивлением воды.

В старших классах я прошел курсы спасателей и получил сертификат. Номинально на этих занятиях учат спасать утопающих. Однако чтобы спасти соученика, который лишь притворяется, будто тонет, нужна сосредоточенность иного рода – еще сильнее. Сначала подплываешь к лжеутопающему и ныряешь перед ним. С его точки зрения, ты исчез. Под водой обхватываешь его под коленки и разворачиваешь спиной к берегу или краю бассейна. Потом одной рукой обхватываешь его поперек груди, а другой рукой выгребаешь на сушу или к бортику. Это была вовсе не теория. Мы очень много тренировались. Должен сказать, когда лжежертвой случайно оказывалась одна моя одноклассница, которая потрясающе выглядела в бикини, спасать ее по всем правилам было очень трудно, но я справлялся.

Потом я стал бойскаутом-спасателем и воплотил свои знания на практике. Сдать экзамен на бойскаута-спасателя – примерно то же самое, что получить нашивку дипломированного спасателя, но от бойскаута еще требуется умение управляться с веслами, поскольку в бойскаутских лагерях на озерах часто бывают пляжи и участки для заплывов. В те годы алгоритм спасения на водах для бойскаутов был не совсем такой, как тот, которому меня учили в школе. Нужно было поднырнуть под утопающего – видимо, это был особый бойскаутский стиль. Потом требовалось заплыть под водой со стороны, противоположной берегу. Затем утопающего нужно было крепко захватить, развернуться на 180 градусов и вместе с ним (никаких девушек в скаутских лагерях не было) выплыть на берег.

Идея состояла в том, чтобы симулировать реальную ситуацию. Знать приемы было недостаточно. Нужно было понимать человеческую природу и понимать, что делать, когда инстинктивные действия утопающего мешают спасателю или даже опасны для него. Самое трудное в обоих экзаменах – и на спасателя в школе, и на бойскаута-спасателя – было то, что утопающий всегда в панике, причем не цепенеет от нее, а, наоборот, отчаянно бьется. Нам всем очень хотелось сыграть роль утопающего. Можно было разойтись как следует, а если повезет, подвернется шанс на законных основаниях влепить оплеуху знакомцу или сопернику: мало ли, не рассчитал, когда шлепал руками по воде. Впрочем, экзамены проходили в разных условиях: одно дело – спасать утопающего в школьном бассейне, где занимались и мальчики и девочки, и совсем другое – в озере, на берегу которого стоял лагерь для бойскаутов, где, напомню, девочек не было.

По давней традиции бойскауты, желавшие получить значок спасателя, должны были «спасать» вожатых, которые были на несколько лет старше, крупнее, сильнее и гораздо задиристее нас. Это было страшно. Как мне, задохлику Биллу, вытащить из воды Верзилу Вожатого? На моей стороне – знания и опыт, а еще – храбрость и упорство (но это уже не точно). Всех нас – тех, кто хотел сдавать экзамен, – выстроили на пирсе, рядом стояли вожатые. Крепкие молодые ребята, игравшие роль жертв, отплыли от пирса метров на двадцать, а потом по сигналу ведущего бешено замахали руками, изображая охваченных паникой утопающих. Можете себе представить, как им было весело: подобраться к ним было не легче, чем к разъяренному быку, а ухватить так же просто, как намазанную жиром наковальню. Наверное, меня считали конченым зазнайкой и в наказание велели «спасать» вожатого по прозвищу Джон Великан. Мне было 15, ему 19. Он был сантиметров на 35 выше меня и на 20 кило мышечной массы тяжелее. Джон Великан твердо решил не дать мне обхватить себя поперек туловища и оттащить к пирсу. А я не менее твердо решил доказать, что мои знания и опыт сильнее его желания испортить мне жизнь.

На занятиях нам сто раз повторяли: если утопающий совсем потерял голову, ничего страшного. Главное – обхватить его, а там уж пусть машет руками сколько хочет. Если он погружает голову в воду, не мешайте ему. Нас уверяли, что поскольку он бьется хаотически, то скоро сам собой вынырнет, а пока он переводит дыхание, и у спасателя будет передышка. А потом снова двигайтесь к берегу. Все это звучало логично, только Джон Великан был настоящей мощной размахивательной машиной. Я обхватил его поперек груди и поплыл к берегу, изо всех сил выгребая свободной рукой и изо всех сил перебирая ногами: этот прием называется «перевернутые ножницы». Это неестественное положение, требующее тренировки, даже если у тебя нет обузы вроде Джона Великана, который отбивался без устали.

Еще на занятиях учили, что если утопающий разошелся не на шутку, отчаянно отбивается или, как в данном случае, твердо намерен тебе помешать, придется обхватить его двумя руками – сверху и снизу. Как я ни старался удержать Джона Великана одной рукой, он умудрялся выкрутиться. Предприняв несколько неудачных попыток этим методом, я был вынужден обхватить его обеими руками. А значит, тягловую силу мне обеспечивали только перевернутые ножницы. На то, чтобы выволочь отбивавшегося Джона на пирс, выгребая одними ногами, у меня ушла прорва времени, но в конце концов я сумел это сделать. И с изумлением узнал, что в то утро спасти утопающего удалось мне одному.

Приписывать свой успех каким-то спортивным способностям мне и в голову не пришло бы. В тот день мальчикам гораздо крупнее и сильнее меня приходилось «спасать» куда менее вредных вожатых. Я уверен, что мне помог подход к решению задачи. Скауты-инструкторы говорили нам, как поступать в каждой ситуации. У меня была книжка, где все было расписано. Подныриваешь под утопающего, выныриваешь за ним. Описываешь полукруг. Делаешь обратные ножницы. Если утопающий потерял голову, нужно держать его обеими руками. Я очутился во внутренней реальности эксперимента, воспроизводящего ситуацию спасения на водах. И не стал учитывать, по каким мотивам вожатый так сильно усложнял мне задачу, а просто принял условия как они есть и сосредоточился исключительно на решении. Я просто должен был сделать дело. И сделал. И я уверен, что все остальные мальчики не доставили своих утопающих вожатых на берег, потому что в глубине души знали, что это не обязательно. Все в лагере умели плавать. Все провели много времени в воде, оттачивая прием «перевернутые ножницы». Предполагалось, что у всех хватит сил сделать все правильно и в реальной серьезной ситуации вытащить на берег и ребенка и взрослого. Каждый бойскаут показал своему вожатому в воде, что он умеет и на что способен, и после этого вожатый, даже если его не «спасли», сказал: «Ну ладно, тебе зачет. Поплыли к берегу». Но передо мной стояла более масштабная цель. Я хотел сделать все совсем-совсем всерьез. Хотел основательно проверить теорию – и проверил, и оказалось, что она правильная. По крайней мере, для меня. Все остальные ребята стояли на берегу руки в боки и смотрели на меня без всякого восхищения. Весь их вид говорил приблизительно так: «Ну что, приплыл наконец? Мы-то сдали без лишнего плеска».

С тех пор прошло много лет, но я часто вспоминаю то утро. Я применил все накопленные знания и в пароксизме ботанского честолюбия попытался повести себя самую малость честолюбивее, чем было мне по силам, – как я думал. Рано или поздно подобное чувство возникает у всех нас. Так бывает, когда впервые получилось проехаться на велосипеде, поддался какой-нибудь прием в гимнастике, удалось забить эффектный гол или в первый раз сыграть от начала до конца без запинки музыкальное произведение. Точно так же чувствует себя ученый, когда после длинной череды экспериментов видит, что данные наконец-то встают на свои места и теперь он глубже понимает происходящее. Я обнаружил, что если сосредоточиться, следовать процедуре и твердо стоять на своем – очень-очень твердо! – то сам удивишься, на что ты способен.

Нет, в то время я, конечно, ничего такого не проповедовал. Просто знал, что изучил все правила спасания на водах и, черт возьми, проверю их на практике, а Джон Великан пусть делает что хочет. Я твердо вознамерился решить эту задачу, потому что у меня был стимул, и я был убежден, что решу ее, хотя это и кажется невозможным: надо только довериться себе.

Наверное, такие случаи и называют «уроками жизни».

Глава третья

О встрече с валуном

Нет лучше средства оценить возможности науки и техники, чем славная, бодрящая смертельная опасность. Но погодите: все по порядку. Вернемся вместе со мной в мои детские годы – в шестидесятые.

Наверное, вы уже догадались, что я обожаю плавать. Не только в воде, но и по воде – люблю управлять плавательным средством. Эта моя вторая любовь зародилась в 11 лет, когда я вместе с другими новоиспеченными бойскаутами впервые сел в каноэ. Вожатый нашего отряда по фамилии Хансен – мы звали его «дядя Боб» – был биржевым маклером, мелким фермером-любителем и страстным походником. Для сюжета важно, что у него был близкий друг по имени Джон Берри – чемпион по каноэ, который дома сам делал лодки из стекловолокна. Послушать рассказы нашего вожатого – так этот Джон практически лично изобрел каноэ с палубой.

Каноэ с палубой очень похоже на каяк, но с небольшими отличиями. Каноэ более бокастое, борта у него круглее, чем у каяка, а нос и корма сильнее выгнуты вверх. Если плавание научило меня уважать физику воды, то общение с каноэ научило понимать, что одной физики недостаточно. Когда оказываешься на опасном речном пороге, важнейшую роль играют инженерные решения.

И у каяка и у каноэ давняя история инженерных решений; это продукты разных культур, которые ставили перед собой разные задачи на разных континентах. Каяки изобрели эскимосы, юпики и алеуты Северной Америки. Первые известные каноэ построили в Северной Европе, хотя точно такая же конструкция (очевидно, независимо) была создана и в Австралии, и в Америке – Северной и Южной.

Похожие конструкции – не совпадение. Людям повсюду приходилось решать общие задачи: как раздобыть пищу, проплыв по воде. На первый взгляд каноэ похоже на каяк, а каяк на каноэ. Но стоит приглядеться повнимательнее – и становится понятно, что народы реки и народы подледного лова вполне осознанно прибегали к разным инженерным решениям, чтобы оптимизировать поведение своих судов. Каноэ предназначено для перевозки грузов вроде звериных шкур и мешков зерна, поэтому у него дно шире и в целом оно устойчивее. Каяк был нужен, чтобы догонять и гарпунить рыбу, поэтому он маневреннее – наверное, это было особенно кстати в ледоход.

У каждого типа лодок свое весло и свои приемы гребли. Гребец в каяке держит длинное весло с двумя лопастями – по одной на каждом конце. По традиции и в результате тридцати пяти тысяч лет проб и ошибок гребец в каноэ орудует коротким веслом с одной лопастью. В каяке плывешь сидя. Ноги помогают вкладывать силу в каждый гребок, но эта сила ограничена из-за позы. В каноэ, как я быстро усвоил, нужно стоять на коленях, а не сидеть, и грести надо непрерывно, иначе река сделает с тобой что захочет. При такой позе бедра очень помогают толкать и поворачивать лодку – так сильно, что никаких рук не хватит, разве что будешь держать одно весло двумя руками.

Десяток с чем-то каноэ, которые выделили нам, скаутам, летом 1967 года, были открытые, крепкие, испытанные временем и сделанные из вандалоустойчивого алюминия. Мы с приятелями-бойскаутами обнаружили, что на них можно проходить пороги довольно легко и просто. Потом на бортах обнаружились вмятины и царапины, но на ходовые качества это не влияло. Вожатые и инструкторы показали, как наклонять киль, как делать так, чтобы речное течение само сносило тебя вправо или влево, как определить, где камни залегают глубоко и над ними можно пройти, а где рискуешь застрять носом, и лодку развернет. Более того, нам даже на словах рассказали, как проскакивать белопенные стремнины. Тем не менее мы – я убежден, что все мы до единого, не только я, – перепугались до полусмерти. Наши ботанские способности раскрылись еще не вполне, и мы это понимали.

Весло от каноэ с одной лопастью позволяет проделывать кое-какие трюки, благодаря которым можно быстро сделать сразу много гребков. Вероятно, вы знакомы с третьим законом Ньютона, даже если не знаете, как он называется: сила действия равна силе противодействия. Этот научный принцип запускает ракеты – масса сгоревшего топлива вырывается вниз, а масса самой ракеты взлетает вверх. Точно так же, когда толкаешь воду, вода толкает тебя с той же силой и двигает лодку в другую сторону. А когда налегаешь на весло, то подтягиваешь к нему лодку. Когда освоишь это по-настоящему, лодка становится послушной, словно по волшебству. Но, как я обожаю подчеркивать, на самом деле это вовсе не волшебство, а наука. Движение лодки можно прекрасно, более того, идеально предсказать – при условии, что ты знаешь, что делаешь.

Когда сидишь в каноэ, не нужно изучать физику, чтобы понять принцип действия и противодействия. Действие и противодействие, вязкость речной воды, сопротивление ветра, турбулентность потока, сила равна массе, умноженной на ускорение, – всю эту теорию знать не обязательно, чтобы управлять каяком, но при этом надо, разумеется, знать, как это все работает. Когда опускаешь весло в воду, изучаешь все это соматически, буквально каждой клеточкой тела. Так делали первые эскимосы, австралийские аборигены и представители других культур, умевших строить лодки и ходить на них по воде, и именно этим я занимался в Пенсильвании летом 1967 года, когда мы пошли в поход по реке Югиогейни. Я овладевал фундаментальными технологическими познаниями, изучал устройство природы, как делали другие любознательные дети за тысячи лет до меня. Если вы когда-то сидели на веслах, то понимаете меня. А если не сидели – ну что ж, очень рекомендую.

Во многом все получается интуитивно, но не всегда: есть несколько важных соображений, которые одной интуицией не понять.

Например, одна из ступеней посвящения для гребца на каяке или каноэ с палубой (они называются C-1) – так называемый «эскимосский переворот». Здесь физика покорна и предсказуема, если знаешь, что делаешь. И страшно мстит, если не знаешь.

Умелые гребцы из любой культуры могут полностью перевернуть свою лодку – вверх дном и обратно – одним плавным (это я нарочно скаламбурил) движением. Голова и плечи у них полностью уходят под воду, но лишь на несколько мгновений. Вот здесь и пригодится инженерная сметка. Неважно, ради чего ты переворачиваешься – смеха ради или у тебя лодка опрокинулась, и ты отчаянно пытаешься встать на киль, – вполне вероятно, что ты застрянешь в воде головой вниз без воздуха. Это плохо. Тогда придется или вообще бросить лодку – то есть выбраться из нее и поплыть прямо вниз, а это непросто, когда сидишь в тесном каяке или каноэ с палубой, – либо сделать идеально точный гребок из-за головы к бедру и снова выправиться. Иначе говоря, можно запросто утонуть под собственной лодкой, якобы очень маневренной.

Закадычный друг моего вожатого, наш храбрый мистер Берри, был феноменальным гребцом – просто оторопь брала. Скользя по белой пене, он курил трубку – вот какой он был спокойный и собранный. Как-то раз прохладным утром на тихом участке реки он показал нам «эскимосский переворот», да так быстро, что даже трубка не погасла: мне запомнилось, как от тлеющего табака пошел пар. Не знаю, как все было на самом деле, но никогда не забуду то ощущение, которое вызвало это зрелище в моей неокрепшей душе. Мистер Берри в совершенстве владел управлением лодкой и полностью контролировал свое положение на реке. Он ничуть не боялся ни врезаться в скалы, ни опрокинуться на порогах, ни сесть на камни, даже перевернуться в водовороте. Он понимал, как устроено его каноэ, на что оно способно с инженерной точки зрения, и выучил физику на соматическом уровне от и до. Я уповал на то, что когда-нибудь и сам достигну такого мастерства – не тревожиться, что что-то пойдет не так, и быть готовым быстро выйти из любого неприятного положения. Такую уверенность обретаешь только после того, как докажешь себе, что можешь уверенно грести и переворачиваться, когда этого требует река, какие бы опасности она ни готовила.

Чтобы повернуть каноэ, нужна слаженная работа: тот, кто на корме, должен вовремя рулить быстрыми движениями, а тот, что на носу, несколько раз основательно налечь на весло. Главное – быстрота. Кто-нибудь то и дело переворачивался, потому что неправильно сочетал тягу на носу и толчки на корме. А перевернуться – это примерно как врезаться на машине в дерево. Не советую. Конечно, если перевернешься на каноэ, последствия этого гораздо легче, чем при автомобильной аварии, но все равно промокнешь, замерзнешь и сгоришь со стыда. Я много раз видел, как мои товарищи-бойскауты выползали на берег или на высокий сухой валун в реке, переворачивали свое каноэ, чтобы вылить воду, а потом приводили в порядок промокшее лагерное снаряжение.

Баковый гребец – тот, что на носу, – не только обеспечивает движущую силу, но и, так сказать, первым прибывает на место аварии. Поскольку я был новичком-бойскаутом, меня сажали на нос, и я обычно греб изо всех сил и к вечеру не помнил себя от усталости. Все это мне безумно нравилось, но я не забывал, к каким неприятным последствиям могут привести малейшие просчеты. Я знал, что такое перевернуться, очутиться в воде, промочить все свои запасы на выходные и продрогнуть до костей.

И я не уберегся: один раз мы налетели на камень и перевернулись. В каноэ нас, как полагается, было двое. Я до сих пор готов поклясться, что виноват был не я. Я был на носу и налегал на весло. А тот, кто сидел на корме, должен был рулить (логично?). Но если на быстрой воде что-то идет не так, события развиваются очень быстро. Это правило справедливо для любой высокоскоростной деятельности, которая сильно зависит от времени реакции человека, в том числе для лыж и, что более актуально, для скоростных автотрасс. Мы налетели на скалу. Когда нос застрял, корму захватило течением, и лодка развернулась. Вода перелилась через планширы (борта), наше снаряжение полетело во все стороны. Я тут же очутился в воде по колено. Мы запросто могли оказаться в той части реки, откуда было бы непросто выбраться, но все же сумели вырулить лодку к большому валуну и вылезти на него.

К этому времени в каноэ натекло столько воды, что оно вело себя не как лодка, а как полное ведро. Оказавшись на твердом камне, мы наклонили каноэ на борт, чтобы вылить воду. Это была совсем не та смертельная опасность, о которой я писал в начале главы, – нет, просто позор. Когда мы наконец вернулись в лагерь, было такое чувство, что остальные бойскауты только меня и дожидались. Но я был не просто смущен: у меня появилась новая мечта. Я мечтал когда-нибудь показать себя на реке молодцом. Но это было потом, а тогда я был в таких встрепанных чувствах, что думал, что больше никогда-никогда не захочу сесть в лодку. Однако потом, после нескольких часов, а может быть, и дней размышлений, мне по-настоящему захотелось снова на воду, захотелось всему научиться, почувствовать себя уверенно. Так бывает у всех ботанов. Это неотъемлемое свойство ботанства. Как гласит народная мудрость: «Когда ты упал, на тебя всем наплевать. Важно, каким ты встанешь». Вот и я хотел встать после этого падения – оправиться после небольшой аварии и стать великим или, по крайней мере, отличным гребцом.

Шли годы, а с ними и сезоны водных походов. Прошло их ровно четыре. Хотя дядя Боб и другие взрослые устраивали нашему бойскаутскому отряду походы и на нескольких западных реках, в тот день мы снова очутились на реке Югиогейни в горах Аллегейни в штате Пенсильвания. Теперь мне было пятнадцать, я удостоился чести сидеть на руле, а на весле – на носу каноэ – у меня был новичок по имени Кен. Все шло прекрасно. Течение было бурное, но не слишком, небо – ясное, ветер – и говорить не о чем. Тем же утром, всего за несколько минут до аварии, мы с Кеном видели, как другая лодка с размаху села на мель, развернулась боком и опрокинулась. Кен ужасно перепугался. Это чувство было мне знакомо, более того, я его разделял, но по другим причинам: Кен еще не усвоил физику, технику и инженерное дело гребли на каноэ, а подобная неуверенность вселяет ужас. У Кена не было никакой возможности ощутить уверенность в себе.

Поначалу все шло гладко, а потом раз – и перестало: на реке все всегда бывает внезапно. Нас понесло течением, и я на миг позднее, чем следовало, понял, что мы сейчас налетим на валун. Нет, это была не скала разновидности «Монумент Смерти», хотя и таких там полно. Просто большой валун – меньше нашего каноэ. Однако мы набрали приличную скорость, и я понимал, что если мы налетим на валун – плохи наши дела: мы окажемся в холодной воде при быстром течении, и выйти из этого положения будет невозможно. Тут я увидел, что Кен съежился и замер. С его точки зрения, мы должны были разбиться насмерть. Четыре года назад и я бы замер. Я и сейчас отчетливо помню, как увидел, что Кен запаниковал, и сообразил, какая участь нас ожидает: «Погодите, я тут старший. Я разберусь!» Все ботанские знания в моей голове мгновенно превратились из информации в действие. И моя реакция была сугубо интуитивной, машинальной.

Я не успел ни о чем подумать – честное слово, я вообще не думал! – и завопил:

– Поворот!

Кен знал команду и машинально поставил весло поперек бортов, чтобы оно не влияло на направление нашего движения. А я тем временем налег на весло, чтобы обойти валун, – и обошел, чудом не зацепив. Там, на реке Югиогейни, мне грозила настоящая опасность – а я сумел ее избежать. Я взял на себя контроль над ситуацией. К тому времени у меня за плечами было четыре года водных походов на каноэ. Я мгновенно оценил задачу – обойти надвигающийся валун, – учел конструкцию каноэ, ограниченные возможности гребца на носу, динамику воды и третий закон Ньютона. Гребец на носу был совсем как я, просто на несколько лет моложе. Не исключено, что в голове у него тоже была вся нужная физика, просто ему не хватало уверенности, которую дает повторение. Он не знал, как превратить знания в действие.

Наверняка я знал не все, зато понимал, как плыть по течению в буквальном и переносном смысле. Дело не в том, что я как-то по-особенному думал о гребле; я по-особенному думал о мире в целом. Это был стиль жизни. Тебя всегда ожидает что-то неизвестное, всегда будут моменты, когда ты (или я) смотришь в глаза беде – и тогда… Тогда ты или паникуешь и съеживаешься, или тебя осеняет: «Я знаю, что происходит, я разберусь!» За несколько секунд до того, как врезаться в камень, я с кристальной четкостью осознал, чего могу достичь, если просканирую скучную базу данных в собственном мозгу и применю на практике то, что знаю. Я учел все и сразу – и смог найти решение задачи о валуне.

Может показаться, что я делаю слона из мухи – из мелкого валуна на прекрасной реке, где таких валунов полным-полно, – но для меня это был судьбоносный момент. Я уже повзрослел и начал понимать, что могу найти выход из любой ситуации, даже самой опасной, надо только быть внимательным и не терять головы. Этот момент сделал меня лучше. Я готов признать, что если бы мы налетели на тот валун, то едва ли погибли бы и вряд ли сильно покалечились. Ну, окунулись бы, ну, сошли бы с дистанции. Взрослым пришлось бы повозиться с нами – выгрести против течения, чтобы спасти наше снаряжение. А мы разве что понаставили бы себе синяков и ссадин. И до вечера мерзли и грустили бы. Но главное – другие бойскауты подняли бы нас на смех. Нам было бы стыдно и неловко, если бы мы перевернулись, но мы пошли другим путем. Мы в последний момент обогнули валун и поплыли дальше.

В тот день, когда мы обошли валун, мне захотелось научиться принимать верные решения – более или менее всегда. Но возможно ли это? И нужно ли, если уж на то пошло? Ведь терять голову время от времени – это совсем не плохо. Однако всегда полезно быть готовым ко всему. Ботанские знания тем и хороши, что оказываются под рукой в нужный момент. Поэтому когда я думаю о том, что мне хотелось бы изменить в обществе, то сразу вспоминаю, как обошел валун в реке, потому что контролировал ситуацию и был готов. Я думаю о профильтрованных знаниях, нашедших правильное применение. И мне кажется, что каноэ, валун, политика энергосбережения и перемены климата – вещи взаимосвязанные. Я не шучу.

Я знаю многих, кто, пережив подобный опыт, забыл бы о нем. Знаю и тех, кто подошел бы к нему с другой стороны и счел духовным знаком. Для меня это было незабываемо, однако не послужило свидетельством существования неких высших сил, которые меня берегут. Нас с Кеном тогда спасла программа обучения старших бойскаутов и терпеливое руководство мистера Берри и дяди Боба, нашего вожатого, и его помощников. Они научили меня, как ведет себя река и как устроены лодка и весла. Заставили меня усвоить необходимые сведения. Обучили меня так, чтобы знания не остались мертвым теоретическим грузом, а сохранились в мышечной памяти благодаря подготовке, в ходе которой симулировались самые разные ситуации, вполне возможные в реальном мире. И когда я очутился в одной из этих ситуаций, то понял, что, как известно, «ремесло не пропьешь».

Обеспечить себе полезное научное откровение – тоже своего рода искусство. Жизнь щедро снабжает всех нас всевозможным поучительным опытом, но от нас зависит, как его осмыслить и что с ним делать. Лично я советовал бы усвоить его, отнестись к нему как к тренировке в боевых условиях, а не как к информации на книжной странице.

К сожалению, мы сплошь и рядом упускаем такую возможность. Я стараюсь внимательно относиться ко всему, что меня окружает, а затем применять мощный ментальный фильтр, чтобы сосредоточиться только на самом главном. Особенно внимательно я отношусь к событиям, проясняющим новые подробности устройства окружающего мира и подсказывающим, как заставить его работать на нас.

Такова огромная разница между религиозным и научным мировоззрением. Если для того, чтобы творить великие дела, тебе нужно чудо, ты радуешься моментам, когда перестаешь контролировать происходящее. Если же ты думаешь, как ботан, то радуешься моментам, когда ты, наоборот, контролируешь все, когда видишь, как выглядит теория в реальном мире, в реальном времени. Дело не в том, что ты не ценишь чудес, которые дарит тебе жизнь, – нет, просто ты изо всех сил стараешься их понять, узнать о них как можно больше и добавить их в сокровищницу знаний у себя в голове. Чем больше учишься, тем сильнее тебя радует мир и тем больше ты в силах сделать, чтобы его контролировать.

Глава четвертая

В эпоху логарифмических линеек

Сэм Кук – автор множества замечательных песен, которые внесли весомый вклад в мировую музыкальную культуру. В частности, он записал один из величайших шлягеров шестидесятых – песню «Wonderful World» («Чудесный мир»). Это душевная поп-песенка в ритме ча-ча-ча – примерно 130 ударов в минуту. Сэм поет:

Don’t know much about geography

Don’t know much trigonometry

Don’t know much about algebra

Don’t know what a slide rule is for

But l do know one and one is two

And if this one could be with you

What a wonderful world this would be!

(«Мало что знаю про географию, не особенно разбираюсь в тригонометрии, мало что знаю про алгебру, не знаю, зачем нужна логарифмическая линейка, зато знаю, что один и один – это два, и если бы этот один мог быть с тобой, каким чудесным стал бы этот мир!»)

Эту песню любят люди всех возрастов – и не только за запоминающуюся мелодию, но и за слова, находящие отклик во многих душах. В детстве она мне очень нравилась, да и до сих пор нравится.

Я тоже часто подумываю о том, как мало знаю о географии (я уверен, что не найду Александрию, Массилию, Сиракузы, Антиохию, Гадес и Карфаген на побережье Средиземноморья, а между тем этот вопрос задавали на вступительных испытаниях в Корнельский университет в 1891 году. Впрочем, нет, Александрию, пожалуй, нашел бы). Но вот зачем нужна логарифмическая линейка, я знаю точно. Я, можно сказать, вырос с ней в руках. Если хочешь понять, каковы корни современной ботанской культуры, как мы научились везде и повсюду видеть числа и информацию, попробуй научиться пользоваться логарифмической линейкой. Плавание и гребля дали мне почувствовать, как устроена физика, зато логарифмическая линейка научила множеству тонкостей в применении научного метода к реальной жизни. Если можешь расшифровать законы природы при помощи чисел – что ж, тогда мир и вправду станет чудесным, при всем уважении к Сэму Куку.

Логарифмическая линейка – это калькулятор, только не электронный, а, так сказать, наоборот. Это прелестный механизм из деревянных, пластиковых или металлических полосок, на которых нанесены точнейшие насечки. Эти полоски прилажены так, чтобы свободно скользить относительно друг друга. Чтобы понять, как умножать и делить, находить квадраты, квадратные корни, кубы, кубические корни и некоторые полезные тригонометрические функции в мгновение ока – всего лишь подвигав полоски на линейке, – начнем вот с чего. Вам когда-нибудь приходилось находить ширину чего-нибудь при помощи листа бумаги или картона? Делаешь на бумаге отметку, потом прикладываешь к ней линейку, чтобы узнать размер. Если одного листа бумаги не хватает, кладешь рядом следующий и ставишь отметку на нем: потом можно будет прибавить полученную величину к полному размеру первого листа. Проще простого.

Если вы из тех, кто любит измерять, может быть, вам случалось измерять длину двумя линейками. Две линейки, немного смекалки – и можно добавить полную длину первой линейки к части длины второй. Отлично. Предположим, у вас есть прикроватный или журнальный столик шириной 16 дюймов (40 сантиметров). Приложите двенадцатидюймовую (тридцатисантиметровую) линейку к столику, а потом рядом приложите следующую. Посмотрите, что получилось на второй линейке. Ручаюсь, что вы увидите отметку в 4 дюйма (10 сантиметров). Прибавьте 4 к 12 – и вы, скорее всего, получите 16 (дюймов). Прибавьте 10 к 30 – и вы получите 40 (сантиметров). Этот подход прекрасно подходит для целых и даже дробных чисел: достаточно уметь складывать в уме. (Впредь я буду пользоваться метрической системой. Метрическая система – основа универсального преобразования данных, воплощенное все и сразу. Как правило, у нас на руках 10 пальцев, поэтому мы, чтобы выразить любое число в природе, пользуемся 10 цифрами – от 0 до 9.) Логарифмическая линейка делает примерно то же самое, но складывает и вычитает при помощи особых шкал, размеченных на полосках из бамбука, стали, пластмассы или даже слоновой кости. Обычно логарифмическая линейка состоит из двух шкал – подвижной и неподвижной. На обеих размечены деления, но это не обычная длина, как на простой линейке, а логарифм числа. Кстати, логарифмические линейки снабжены визиром – тонкой проволочкой или настоящим волоском, впаянным в стекло или пластик, чтобы числа на подвижной и неподвижной шкалах можно было сопоставлять с предельной точностью: ведь точность – это очень важно. А известно ли вам, любезный читатель, как называется эта прозрачная пластинка с волоском? Она называется «курсор» (или «бегунок»). Это слово вошло в обиход на сотни лет раньше, чем появились компьютеры с их курсорами. Сегодня его употребляют сплошь и рядом, и не подозревая, что оно восходит корнями к ранней истории моих собратьев-ботанов. Эта тайная связь переполняет меня гордостью за нас.

Если вы случайно забыли, что такое логарифмы, напомню, что в них нет ничего особенно сложного и страшного. Смотрите: 100 – это 10 в квадрате, или 102. Так вот, логарифм 100 – это просто 2. Число 2 пишется, как видите, справа сверху и называется экспонентой – от латинского глагола, означающего «поместить в стороне». Экспонента описывает логарифм. Число 1000 можно записать как 103, и логарифм 103 – э3. Если умножить 100 на 1000, получится 100 000. Думаю, вы уже понимаете, к чему я клоню. 100 000 можно записать как 105, а это то же самое, что сказать, что логарифм 100 000 – это 5. Прелестно. Значит, 102 умножить на 103 будет 105. Перемножать числа не нужно. Сложите логарифмы – и все: 2 + 3 = 5. Логарифмы облегчают жизнь именно так, как любят ботаны. Делают ее, можно сказать, экспоненциально легче. Но это не все, отнюдь не все. Логарифм не обязательно представляет собой целое число. Логарифм 10 – это 1 (101 = 10), логарифм 100 – 2. Интуитивно понятно, что логарифм 50 должен быть где-то между 1 и 2. И верно: он равен примерно 1,70. Получите еще одну дозу арифметических красот. Логарифм 1 – это 0 (100 = 1), поэтому логарифм 5 очень близок к 0,70: это всего-навсего логарифм 50 минус логарифм 10.

Не верится, что любое число в нулевой степени равно 1? А между тем так и есть, и я вам это докажу одним предложением: все, что угодно, помноженное на 1, остается самим собой, поэтому все, что угодно, возведенное в нулевую степень, должно быть равно 1, иначе умножение не сработает. Звучит бравурная музыка.

Логарифмы – важнейшая часть языка науки, поскольку дают удобный способ записывать головокружительно большие и маленькие числа, с которыми сталкиваешься, когда выходишь за рамки восприятия человеческих органов чувств. Сколько звезд в наблюдаемой Вселенной? Да примерно 1023. Сколько атомов на Земле? Примерно 1050. Благодаря логарифмам так приятно пользоваться логарифмической линейкой – надо просто привыкнуть. Когда двигаешь одну логарифмическую шкалу относительно другой логарифмической шкалы и читаешь, что получилось в сумме, точно так же как мы делали, когда измеряли ширину столика, у тебя получаются не привычные числа системы 2 + 2. Получаются сложенные логарифмы. Иначе говоря, мы умножаем, складывая. А когда двигаем шкалу в обратном направлении, то делим числа, вычитая логарифмы. Ну и дела! Снова звучит бравурная музыка.

В старших классах и в колледже мы устраивали соревнования – кто быстрее умножит, поделит, умножит на число π (пи), извлечет квадратный корень и тому подобные развлечения. Обычный такой соревновательный вид спорта у ботанов. Я показывал приличные результаты. Однако в высшей лиге у нас был Кен Северин. Он получил целых 800 – высший балл – за отборочный тест SAT второго уровня[1]. После школы он поступил в Калифорнийский технологический институт (Калтех) и стал специалистом по применению электронов для получения изображений очень мелких предметов – теперь это обычный инструмент в любой лаборатории, он называется электронный микроскоп. Потом, уже став доктором Северином, он преподавал в Университете штата Аляска и основал там Лабораторию передового оборудования для геологических исследований. В школе мы с ним были лучшие друзья. Вместе устраивали всякие ботанские приключения, возились с резисторами, транзисторами, конденсаторами и тому подобным.

Если тонкости обращения с логарифмической линейкой вас несколько смутили, не огорчайтесь. Чтобы научиться держать в памяти все численные закономерности, нужно много тренироваться, и отчасти в этом-то и дело. Чтобы овладеть математикой, физикой и другими сложными ремеслами, придется потрудиться. Поэтому логарифмическая линейка – это символ интеллектуальной гордости, своего рода медаль. Нет, что вы, какая медаль! Это гигантский маячище, будто прожектор на взлетно-посадочной полосе, оповещающий всех вокруг, что вы принадлежите к миру ботанов. Мы обожали свои логарифмические линейки. Это были объекты поклонения. Мы натирали подвижную шкалу тальком, чтобы лучше скользила. Мы подтягивали винтики-ограничители, чтобы шкала двигалась с идеальным трением – максимум скорости, минимум погрешностей из-за неточного совпадения делений. И дорожить ими у нас была особая причина, помимо бахвальства: если умеешь пользоваться логарифмической линейкой, начинаешь интуитивно чувствовать относительные размеры более или менее всего на свете. Моя логарифмическая линейка изменила мою жизнь. Я понял, что если просто двигать шкалы друг относительно друга, можно быстро пройти весь диапазон физики от атомов до целой Вселенной. Весь мир на кончиках пальцев!

В один памятный день в 1972 году, когда я уже учился в старших классах, мой соученик из семьи инженеров притащил в школу новенький «Хьюлетт-Паккард 35» – самый первый карманный калькулятор. «35» означало, что у него было 35 клавиш. Он умел не просто умножать и делить, но еще и находил синусы и косинусы и извлекал квадратные корни. Даже находил неуловимые «натуральные логарифмы» чисел! Вот это да. Это был прародитель всех прочих карманных калькуляторов, которых появилось потом великое множество. А еще это был провозвестник революции персональных электронных устройств, в результате которой годы спустя появились домашние компьютеры, ноутбуки и смартфоны.

А надо вам сказать, что для нас, ботанов, и тогда и сейчас умение тонко чувствовать числа – предмет особой гордости. Мы заранее ощущаем, каким примерно должно быть то или иное число. Я имею в виду, что когда мы работаем с числами, даже очень большими или очень маленькими, то сразу, в уме, понимаем, где должна стоять десятичная запятая. Во дни моей молодости мы считали, что это благодаря применению логарифмической линейки. На ней 1,7 выглядит точно так же, как 17, 0,17, 170 или 1 миллион 700 тысяч. И «линейщики» вроде нас должны были внимательно следить за степенями десятки, прикидывая, каким должен быть ответ по порядку величины. Нужно было нутром чувствовать числа. Электронный калькулятор позволяет об этом не думать. Поэтому тогда нам казалось, что позволять какой-то коробчонке с проводками делать за тебя всю работу – это жульничество. Только представьте себе: если умножать на HP-35, скажем, 9 на 9, получишь 81 (все верно), но если попросишь его подсчитать 92, то есть 9 в квадрате, получишь 80,999999. Значит, где-то в электронную логику вкралась крошечная ошибка округления. Ой-ой-ой, подумал я. Лучше буду и дальше считать на моей логарифмической линейке.

Дело кончилось тем, что электронные калькуляторы не произвели на нас с приятелями особого впечатления, по крайней мере поначалу. Мы сочли, что они неоправданно дороги и явно полны недостатков.

Первый HP-35 стоил 395 долларов – по нынешним ценам это приблизительно 2300 долларов. Ничего себе.

Свою верную логарифмическую линейку производства фирмы «Пикетт», модель N3-ES, я взял с собой из школы в колледж. Когда я поступил в техническую школу, там у всех еще были логарифмические линейки, большинство из нас ими очень дорожили. Моя «Пикетт» из магниевого сплава, как говорят, была точно такой же, как и та, которую астронавты с «Аполлона-11» брали с собой на Луну: вдруг придется проверить кое-какие числа? Впоследствии я обнаружил, что моя модель во многом даже лучше, чем у НАСА. На ней было больше шкал, чем на тех, которые слетали в космос и обратно, а значит, она могла производить больше разных вычислений. Видите? Меня могли взять в астронавты!

Когда перемены пришли наконец и в мир ботанов, революция была быстрой и жестокой. Помнится, произошла она зимой 1975 года, когда все вернулись домой после новогодних праздников – и все принесли на занятия электронные калькуляторы. Каждый праздновал свое – кто Рождество, кто Хануку, кто просто Новый год – но у всех были родители, которые предвидели, как все повернется, и знали, что подарить своему чаду, чтобы оно не отстало от времени. Моим первым калькулятором был «Техас Инструментс SR-50». А знаете, что значит «SR»? Slide rule – «логарифмическая линейка». Производитель прямо-таки кричал: «Эта машинка не хуже логарифмической линейки!»

Если вы ждете, что я сейчас пролью ностальгическую слезу по старым добрым дням, тогда, дорогой читатель, вас ждет разочарование. Да, я охотно признаю: мой SR-50 был ничуть не хуже логарифмической линейки. Он был лучше. Он считал гиперболические синусы и косинусы – это же с ума сойти можно! К тому же у электронного калькулятора было еще одно важное свойство: он был демократичнее логарифмической линейки. Людям стало проще работать с числами и улавливать научные понятия, и это фундаментальная победа знаний и информации, что, в свою очередь, принесло фундаментальную пользу ботанам. Конечно, мы с приятелями демонстративно морщили носы, мол, теперь доступ в клуб ботанов открыт кому попало, раз не обязательно осваивать обращение с логарифмической линейкой. Но в глубине души мы понимали: чем больше народу будет в клубе ботанов, тем лучше. Мы не считали себя аутсайдерами, нет, мы считали, что наше мировоззрение – самое лучшее, самое честное (я до сих пор так считаю).

Очень скоро оказалось, что многие люди и не подозревают, для чего нужна логарифмическая линейка; такие находились даже среди ботанов. Рукотворные технологии подарили нам более экономичный и быстрый способ продираться сквозь числа, определяющие результаты научных исследований, которые, в свою очередь, направляют инженерную мысль. Кстати, моя «Пикетт N3-ES» больше не со мной, она передана в коллекцию Смитсоновского института. Пришли архивисты и «сосчитали меня» – и с тех пор моя логарифмическая линейка хранится на благо будущих поколений в каком-то надежном тайнике. Отличное место для устройства, которое помогло нам достичь нынешней ступени прогресса, но не послужило последним шагом. Логарифмическая линейка естественным образом отошла в прошлое – вместе с астролябией, секстаном и другими инструментами, продвигавшими науку, пока наука их не переросла.

Сегодня зачастую трудно понять, как инженерам удавалось выполнять свою работу без компьютеров и электронных калькуляторов. Я часто шучу про черно-белые киносъемки первых ракетных запусков – как они все время падают и взрываются: мол, все потому, что тогда у разработчиков не было ничего, кроме логарифмических линеек. Но на самом-то деле они старались как могли. Не только инженеры из НАСА: я говорю обо всех тех, кто в доэлектронную эпоху находили действенные способы расширить диапазон человеческого восприятия благодаря операциям с числами, которые мозг выполнять не способен. Я имею в виду всех наших предков – вплоть до шумеров, которые примерно четыре с половиной тысячи лет назад изобрели счеты. И до Уильяма Отреда, англиканского священника и культового героя всех ботанов, который изобрел логарифмическую линейку в 1622 году.

На протяжении всей истории человечества ученые и инженеры (как бы они сами себя ни называли) опирались на новейшие доступные технологии, чтобы количественно оценивать окружающий мир. Так что, как ни любил я свои старые приспособления, вымирание логарифмических линеек меня ничуть не огорчает. Они исчезли из школьных классов, студенческих аудиторий и математических кружков отнюдь не потому, что мы потеряли интерес к науке, – наоборот, потому, что наука теперь играет в нашей жизни еще более важную роль. Сегодня мы располагаем другими способами управляться с числами – гораздо лучше, гораздо мощнее, – и было бы, мягко говоря, странно, если бы мы ими не пользовались.

Сегодня всякий, у кого есть возможность выйти в Интернет, получает доступ к бесчисленному множеству передовых математических программ и всевозможных простых в употреблении инструментов. Вбиваешь что-то вроде «y = ln (78)» – и тут же тебе выскакивает «y = 4,35671» (и сколько угодно цифр после запятой, только скажи). Многие из этих программ бесплатные или, по крайней мере, обходятся не в пример дешевле моей старой логарифмической линейки «Пикетт N3-ES», а вытворяют такое, за что я в юности, право слово, отдал бы любимый галстук-бабочку. А как только становится легче считать, сразу становится легче и проводить научные исследования. Следствия из этого носят как практический, так и космический характер. Например, медицинские исследования станут гораздо надежнее, поскольку статистика станет понятнее. А с другой стороны, астрономы скоро выявят природу темного вещества, поскольку располагают доступом к зеттабайтам данных о движении звезд.

Страсть, которая охватила меня в старших классах, как раз и сводится к тому, что я понимаю, как пользоваться всеми этими возможностями. Логарифмическая линейка была лишь средством для достижения вполне определенной цели: с помощью набора из 10 цифр и десятка математических операций позволить человеческому сознанию путешествовать в пространстве и времени, общаться со всеми явлениями природы на языке математики. В наши дни эта страсть стала доступнее. Открытые исследовательские проекты из области «гражданской науки» позволяют всем желающим участвовать в исследовании климата, сканировать далекие галактики, изучать микрофлору кишечника или выискивать в космическом шуме сигналы внеземных цивилизаций. В Интернете есть бесплатные курсы по изучению высшей теории чисел. Отчасти поэтому в начале книги я сказал об эпохе беспрецедентного доступа к информации. Логарифмическая линейка была для меня осязаемым символом единства с собратьями-ботанами, и это, пожалуй, единственное, чего мне недостает. Да, по этому поводу я время от времени роняю ностальгическую слезу. Но я рад, что между нами и глубоким пониманием мироустройства стало на один барьер меньше. Теперь я прошу вас не сосредотачиваться на символике логарифмической линейки (и любых других атрибутов ботанского шика), а смотреть в будущее, но при этом, как пел Сэм Кук, «знать, зачем нужна логарифмическая линейка». Играйте с числами. Подмечайте закономерности. Применяйте свои знания о мире в самых неожиданных местах. Ощутите свое место во вселенной, ощутите вселенную в себе. Если можете, способствуйте научному прогрессу, если нет – просто читайте, слушайте и радуйтесь. Если тех, кто старается глубже понять мир благодаря математическому мышлению, станет больше, каким чудесным станет этот мир!

Глава пятая

Первый День Земли и всеобщая гражданская повинность

Двадцать второго апреля 1970 года, в самый первый День Земли, я катил на велосипеде по Эспланаде в Вашингтоне. Если кто-то из вас тоскует по эпохе диско, вынужден вам напомнить, что это были вовсе не добрые старые времена. Вашингтон был городом контрастов – даже сильнее, чем сейчас. После гибели Мартина Лютера Кинга в 1968 году и последовавших беспорядков довольно крупные районы городского центра оказались физически и экономически разрушены, и между относительно благополучной белой частью города и относительно бедными районами, где обитали меньшинства, пролегала неофициальная, однако весьма заметная граница. США в целом увязли во Вьетнамской войне, крайне непопулярной и приносившей все больше жертв. Молодежь вроде меня жила в страхе получить повестку о призыве с одним из первых номеров (тогда среди молодых людей 1944–1950 годов рождения проводили призывную лотерею, и чем меньше было число в повестке, тем скорее ты подлежал призыву). Но когда я прибыл на праздник по случаю Дня Земли, меня охватило чувство единства – а с ним пробудилась и надежда.

Безусловно, мир скатывался в кризис, но мне предстояло познакомиться с людьми, готовыми с этим бороться.

И у меня был шанс участвовать в решении этой задачи. Я был так увлечен этим, что даже изготовил картонную табличку и привязал ее бечевкой пониже спины. Табличка гласила: «Велосипед – экологически чистый транспорт». Причем букву «О» в слове «велосипед» я изобразил в виде греческой буквы θ – «тэта» – служившей символом Дня Земли: «Велθсипед». Смейтесь, смейтесь: произошедшее тогда изменило ход истории. Двадцать миллионов человек по всей стране решили стать частью движения в защиту окружающей среды. И последствия этого мы ощущаем до сих пор.

Я пристегнул свой велосипед «Швинн-супер-спорт» к флагштоку у монумента Вашингтону – как будто в маленьком провинциальном городке. (Попробуйте проделать то же самое сегодня – и ваш велик, скорее всего, увезут куда-то далеко-далеко, в безопасное место, просветят рентгеном и уничтожат. Времена меняются.) А потом присоединился к тысячам демонстрантов на Эспланаде. На той стороне Эспланады, что ближе к Капитолию, соорудили трибуну, и на ней постоянно сменялись ораторы, рассказывавшие леденящие душу истории о том, как люди губят планету, и убеждавшие нас отказаться от вредных для окружающей среды привычек.

В те дни борьбе за чистоту окружающей среды уделялось много внимания. Года не прошло, как река Кайахога в Кливленде буквально вспыхнула: загорелось большое нефтяное пятно возле комбината компании «Репаблик Стил». Этот речной пожар стал символом бесконтрольной индустриализации. Помню, как примерно тогда же ехал на велосипеде вдоль реки Потомак и удивился, увидев катера и лодки. Мне казалось, что никто в здравом уме и твердой памяти и близко не подойдет к Потомаку, не говоря уже о том, чтобы выйти на воду на судне: «Вода такая грязная – разве можно плавать по ней на дорогих лодках? Не может быть! А если брызги попадут кому-то в рот? Он же после этого умрет в считаные часы, а может быть, и минуты!»

Если вы считаете, что современные борцы за охрану окружающей среды напрасно запугивают общественность, жаль, что вы не слышали тогдашних ораторов. Основная мысль их выступлений была мне ясна: «Люди – зло», «Не садись за руль», а еще – «Береги воду – ходи в грязном» (как всякий порядочный хиппи, дитя цветов). В целом ораторы утверждали, что люди – враги всему живому, да и самим себе, то есть нам. Ученые только начали оценивать масштаб нашего влияния на родную планету. Слово «экосистема» было в новинку, как и вся наука экология. Однако общая тенденция была очевидна. Живые существа взаимодействуют предсказуемым образом, а мы сильно мешаем этим взаимодействиям. Возможно, я несколько утрирую, но ведь подростки склонны утрировать. Однако мне представлялось, что все эти предостережения логичны и убедительны. Нельзя продолжать жить прежней жизнью, поскольку мы губим свой мир. Многим подобные взгляды казались тогда прямо-таки экстремистскими, и в некоторых кругах укреплялись во мнении, что День Земли – это плод воображаемого заговора немытых хиппи.

В тот день я усвоил и другую идею, которая произвела на меня гораздо более сильное впечатление: мы несем коллективную ответственность, а следовательно, способны на коллективные действия.

Большинство из этих двадцати миллионов, участвовавших в митингах и демонстрациях, были простые люди, представители всех классов и культур, озабоченные состоянием окружающей среды. А когда столько народу озабочено одним и тем же, это очень влиятельная сила. Несколько фракций Конгресса США быстро договорились с президентом Ричардом Никсоном и основали Управление по защите окружающей среды. Этот эпизод из истории охраны окружающей среды часто забывают: правительственное агентство, призванное бороться с загрязнителями окружающей среды и сделать нашу страну чище, было основано при консервативном президенте-республиканце. Не менее удивительно и то, что закон об учреждении Управления был принят всего через 8 месяцев после Дня Земли. Когда речь идет об охране природы, можно обойтись и без мелочных споров, и без проволочек.

Со дня основания Управление по защите окружающей среды исправно делает свое дело. Его миссия – защищать здоровье людей и окружающую среду. Оно неустанно трудится на благо общества в ситуации, когда и целые промышленные отрасли, и отдельные люди норовят всеми силами экстернализировать свои затраты. На языке экономистов это означает «пусть за это платит кто-то другой». Внешние затраты – следствие избитой истины, что за все надо платить. В целом загрязнять проще, чем не загрязнять, иначе никто этого не делал бы. В результате за то, чтобы оставлять после себя чистоту и не вредить природе, приходится чем-то расплачиваться. Это мгновенно подводит нас к следующей избитой истине: никто не захочет расплачиваться, если можно повесить счет на кого-то другого. В наши дни учреждения и отдельные граждане отчаянно бьются друг с другом за то, чтобы экстернализировать стоимость своего существования. Беда в том, что кому-то все равно придется платить за услуги по обеспечению качества окружающей среды, в которой нам всем хочется жить.

Если речь идет об охране природы, то все мы платим за вывоз и переработку отходов, то есть за комплексные системы, позволяющие избавиться от всей грязи, которую мы производим, от промышленного мусора и химикатов до побочных продуктов приготовления и переваривания пищи и грязного моторного масла, которое вашему соседу вздумалось спустить в канализацию. Если электростанция на реке Потомак сливала в реку настолько горячие сточные воды, что от них погибала рыба, теоретически все должно было быть организовано так, чтобы нам, прибрежным жителям, не пришлось иметь дело с гниющими рыбьими скелетами ниже по течению.

А нам пришлось. Когда я был бойскаутом, я как-то раз плыл на каноэ через целый остров дохлой рыбы на реке Потомак. Зрелище было весьма и весьма поучительное (как, впрочем, и запах). Рыба подохла, потому что в то время местная электростанция не была обязана охлаждать горячую воду из генератора, прежде чем сливать ее обратно в реку. Потом, когда электрическая компания решила эту проблему – установила дорогостоящие системы охлаждения, – она повысила и тарифы за электричество, чтобы окупить холодильное оборудование и здания, которые пришлось для него построить. Таким образом, компания переложила (экстернализировала) затраты на людей, оплачивающих счета за электричество, а не, скажем, на рыбу или на тех, кому иначе пришлось бы разгребать гниющие рыбьи скелеты.

Подобные ситуации экономисты называют «трагедией деревенского пастбища» – это они имеют в виду общие пастбища на Британских островах. Некоторые скотоводы решают, что ничего страшного не случится, если они будут выгонять на общее пастбище на одну-две головы скота больше, чем предусмотрено по договоренности с остальными жителями деревни. Подумаешь, слегка сжульничали, никто и не заметит. Но если так будет поступать большинство, очень скоро пастбище истощится и не сможет прокормить никого. Иначе говоря, общедоступные ресурсы исчезнут, если люди не разделят ответственность за их поддержание и пополнение. Как же гарантировать, что никто – ни человек, ни организация – не будет злоупотреблять ни деревенским пастбищем, ни другими общедоступными ресурсами, поставив свои интересы выше общественного блага?

Вот тут-то и выходит на сцену безвинно опороченное слово «регламент». Я, как инженер, считаю, что регламент – это как сложный современный завод, оборудованный конвейерными лентами, автоматизированными сварочными аппаратами, сортировочными устройствами и так далее. Когда проектируешь такой завод, легко увлечься, закупить слишком много машин и сделать сборочную линию слишком извилистой. Это приведет к неоправданным расходам, снижению производительности, а может быть, и к сбоям в производственном процессе. С другой стороны, есть какой-то критический минимум оборудования, без которого завод не сможет работать. Нельзя просто взять и сказать: «Не нравится мне выражение лица вон того робота, так что давайте выкинем из производственного процесса этап сварки». А как только определишься с количеством оборудования, которого будет достаточно, чтобы все шло гладко, придется учесть возможные неисправности. Нельзя, чтобы изнашивались ремни: если за ними не следить, они порвутся, и весь завод встанет.

С охраной природы все точно так же. Мы хотим, чтобы у нас были все необходимые правила и ничего лишнего. Если правил слишком много – мы начнем мешать инновациям и экономическому росту, не получая взамен никакой практической пользы. Но если законодательная защита слабовата, сильнее риск. Если не уделять достаточно внимания общей ответственности, мы нанесем серьезный ущерб и людям, и другим биологическим видам, от которых мы зависим. Загрязнение окружающей среды, особенно выбросы углекислого газа, который считают виновником изменения климата, – это тоже трагедия деревенского пастбища, только в более крупном масштабе, крупнее и не придумаешь.

Законодательный регламент – это просто юридический аналог грамотного инженерного решения. Он формализует наши представления о том, как лучше заботиться о планете (и о себе) и сделать так, чтобы вся система работала без сбоев.

Сегодня в некоторых кругах стало модно говорить о правительственных агентствах так, словно это какие-то автономные устройства, которые работают для себя и в своих интересах, а остальное их не волнует. Это примерно так же глупо, как критиковать начальника цеха на фабрике за то, что он больше думает о своих станках, чем о конечном продукте.

Заботиться о машинах – неотъемлемая часть заботы о производственном процессе. Вот и правительственные агентства вроде Управления по защите окружающей среды созданы для того, чтобы заботиться о планете и предотвращать трагедии. Как человек, лично побывавший на первом Дне Земли, должен сказать, что едва ли можно представить себе что-то более человечное, нежели встревоженная, страстная пестрая толпа, собравшаяся ради агитации за чистоту на планете. Управление по защите окружающей среды и все прочие агентства, занимающиеся примерно тем же, состоит из пламенных ботанов, которые изо всех сил стараются сосредоточиться на картине в целом и удовлетворять потребности большинства, а не избранных. И нападать на такие учреждения – это нападать на всех нас, а нам нужно защищать свои общие интересы.

Управление по защите окружающей среды – это американский народ, а все мы – это Управление по защите окружающей среды. По крайней мере, в идеале.

Сейчас об этом уже и не вспомнишь, но очень долго сама мысль, что люди могут повлиять на жизнь на планете, казалась просто смешной. Со времен начала Промышленной революции принято было считать, что Земля такая огромная, а людишки так ничтожны, что мы можем навредить разве что совсем немножко.

Это представление всерьез изменилось лишь в шестидесятые, и на то было несколько причин. Астрономы начали сравнивать климат других планет с климатом Земли. Появилось первое фото Земли – такой одинокой и хрупкой за иллюминатором командного отсека «Аполлона-8»: оно разошлось по всему миру в конце декабря 1968 года и оказало колоссальное влияние на настроения в обществе. Первые портреты нашей планеты, снятой издалека, заставили нас радикально пересмотреть свое мировоззрение.

А потом настал первый День Земли. Не «День борьбы за чистоту в нашем районе», не «Национальный день окружающей среды». Этот митинг должен был донести до всех нас, что наша планета – это огромная единая экосистема, что Земля – это глобальное деревенское пастбище. В мировоззрении «все и сразу» изначально заложены моральные принципы. Все мы в ответе за глобальное пастбище. Все мы должны помогать соседям, а теперь стало понятно, что соседями нужно считать и тех, кто живет в другом полушарии. Кем бы ты ни был, ученым или художником, великим политиком или рядовым гражданином, ты обязан отстаивать общее благо. Вскоре такой образ мыслей стал уже не просто разумным, но и очевидным – по крайней мере, для многих. Поэтому да, День Земли достиг своей цели. И продолжает влиять на нас до сих пор.

Шумный успех первого Дня Земли привел к тому, что теперь его отмечают 22 апреля каждый год. В старших классах, в начале семидесятых, я побывал еще на нескольких демонстрациях по этому случаю. Как и многое в нашем обществе, со временем празднование Дня Земли стало более организованным – и более коммерческим.

Казалось бы, мои велосипедные поездки на эти демонстрации не принесли особой пользы. Читатель вправе заметить, что лично мое присутствие на митингах не оказало никакого материального воздействия на настроения политиков, заправляющих в Капитолии и Белом доме. Но тут я поспорю. Я считаю, что многолюдные митинги, повторявшиеся каждый год, помогли поддержать и Управление по охране окружающей среды, и многие другие, не такие заметные, государственные агентства, которые способствуют его работе.

И уж наверняка тот День Земли оказался мощным стимулом для меня лично. Я был убежден, что нам как биологическому виду грозит страшная опасность, если мы не научимся рациональнее применять собственный мозг, и День Земли определил и мое отношение к своему собственному влиянию на окружающую среду, и мои цели на будущее.

С тех пор я делал все, что мог, чтобы биться за правое дело и привлекать вас на свою сторону. Поддерживайте дело, которое считаете правым. Ходите на митинги и демонстрации. Найдите единомышленников – или сами создайте свой круг. Поддерживайте и пропагандируйте ботанскую страсть и идею общей ответственности. Заявите о себе, станьте активным, а не пассивным членом демократического общества. А на митингах старайтесь разобраться, какой сделать следующий шаг, чтобы продолжать менять жизнь к лучшему – и локально и глобально.

Многое из того, что я сделал за последние сорок лет – в том числе книга, которую вы сейчас читаете, – было вдохновлено потребностью объяснить людям, что это значит – быть господствующим видом на планете. Мы, люди, знаем, что способны изменить мир, поскольку именно этим мы и заняты, но до сих пор у нас это получалось разве что случайно. Теперь же наша задача – взять на себя ответственность за свои действия, а это предполагает осознанный контроль над переменами. И это наше общее дело. Переложить экстернализованные затраты нам не на кого. И в самом деле, кому посылать счет? Уверен, такого адреса нет ни у кого из нас – ха-ха-ха (?).

Ботаны никогда не опускают руки перед нерешенной задачей, поэтому и я изо всех сил трудился над проблемой изменения климата и удваивал усилия, чтобы попробовать сделать все и сразу. Я пишу об изменении климата в детских книгах и не упускал случая рассказать о нем во время телепрограммы «Билл Най – Человек-физика» (Bill Nye the Science Guy). Я выступал на Днях Земли в Вашингтоне по приглашению президентов – и республиканцев и демократов. Я вел передачу на канале «Нэшнл джиографик» с Арнольдом Шварценеггером – мы с ним рассказывали о загрязнении окружающей среды и глобальном потеплении.

Все это привело к тому, что в 2015 году президент Барак Обама пригласил меня на очередной День Земли в качестве своего почетного гостя. Мы отправились во Флориду, чтобы привлечь общественное внимание к вопросам охраны природы и отпраздновать создание перестроенной системы общественных сооружений – дорог, плотин, мостов, развязок, – которые в совокупности позволили масштабно перераспределить поверхностные воды в Национальном парке Эверглейдс и его окрестностях. Эверглейдс – уникальная и хрупкая экосистема, там обитают растения и животные, которых нет больше нигде на планете. Чтобы в Южной Флориде была чистая вода, нужно, чтобы ее фильтровала сложная взвесь химических веществ, вырабатываемая экосистемами на севере и в центре штата. Все это нужно хранить и оберегать, и в этом направлении сегодня ведется самая серьезная работа. Об этом и хотел поговорить со мной президент Обама.

Однако восстановление Национального парка Эверглейдс – это пресловутая капля в море. Глобальная температура повышается, а с ней и уровень моря. Большие территории во Флориде в наши дни затопляет соленая океанская вода – она попадает в том числе и в Эверглейдс. Человечество, а в особенности США, почти ничего не предпринимает для борьбы с изменениями климата. Нам нужно подналечь и шире применять ботанское мировоззрение. Я делаю все, что могу, на индивидуальном уровне. Я отдаю мусор на переработку. По делам и на встречи, если это недалеко, я езжу на велосипеде. У меня электромобиль. На крыше дома я установил солнечные батареи. У меня есть система подогрева воды от солнечной энергии. И большинство моих знакомых тоже стараются как могут. Но этого мало. Нам надо надеть очки модели «все и сразу» и вспомнить, на что способны прикладная наука и техника, особенно вместе взятые.

Я спрашиваю себя – и надеюсь, что и вы себя спрашиваете: что станет переломным моментом на этот раз? Что заставит США и остальной мир взять себя в руки и начать разбираться с причинами, по которым на планете неуклонно теплеет? Я убежден, что для этого нужно, чтобы все мы объединились ради общего дела. Идиотский глобальный идеализм на самом деле никакой не идиотский. Его вполне можно применить на практике. Сегодня воздух и вода почти во всех развитых странах не в пример чище, чем в семидесятые. Реки в США больше не горят. Вашингтон в наши дни гораздо симпатичнее и богаче, чем тогда, и кварталы, сгоревшие дотла во время беспорядков, снова стали благополучными районами, где кипит жизнь. Однако в наши дни недостает ощущения, что законы об охране природы нужно принимать безотлагательно. «Кризисная ментальность» семидесятых была очень неприятна, зато принесла результаты.

Ответственность лежит на всех нас. Как ни формулировать задачу – в терминах трагедии деревенского пастбища или в терминах «все и сразу», – идея остается прежней. Нужно бороться с изменениями климата всеми доступными средствами с опорой на лучшие научные методы. Нужно стараться, чтобы было меньше отходов, и делать гораздо больше из гораздо меньшего количества сырья. Нужно разрабатывать экологически чистые способы выработки энергии. А еще нужно давать доступ к разработанным технологиям всем, кому мы только можем. И делать это нужно не только каждому из нас в отдельности, но и в масштабах страны и планеты. Это нравственный императив – а еще императив выживания.

Чтобы воплотить нынешние представления об охране окружающей среды в жизнь, нам нужно вернуть обществу то чувство ответственности, которое возникло у нас в тот первый День Земли, когда нас было так много. Сегодня мы в значительной степени стали жертвами собственных успехов. Окружающая среда почти во всем западном мире стала гораздо чище, а экономика – гораздо сильнее. Когда метеорологи предупреждают о небывалой жаре или наводнении, это не вызывает такой бурной реакции в обществе, как когда-то «речные пожары». Люди относятся к правительственным учреждениям все циничнее и куда меньше стремятся участвовать в общественной жизни. Однозначного выхода из положения не придумать, но есть одна мысль, которая не идет у меня из головы.

Когда я учился в колледже, то хотел вступить в ряды ВВС США – наверное, дело в том, что у меня и отец и мать были ветеранами. Я считал себя патриотом, живо интересовался самолетами и хотел послужить стране – особенно если учесть, что тогда армия отчасти оплатила бы мне обучение в колледже. Поэтому в 1975 году я проделал первые шаги, чтобы поступить в Учебный корпус офицеров запаса. Пока я ждал медосмотра на авиабазе ВВС в городе Рома в штате Нью-Йорк, то разговорился с тамошними пилотами. Я спросил, как часто у них вылеты, и они ответили: «Да раз в пару месяцев, иногда даже в полтора». Тогда я спросил, чем они занимаются между полетами. Они ответили: «Учим протоколы, составляем отчеты». Пилоты стремительно теряли квалификацию.

То, что рассказали мне эти летучие ковбои, навевало тоску, поэтому я передумал. И забрал заявление без всяких последствий. Однако часто я задумываюсь о том, насколько иначе сложилась бы у меня жизнь, если бы я остался в ВВС: вдруг там меня ждала какая-то интересная роль, не обязательно связанная с самолетами. Может быть, я посвятил бы жизнь службе родной стране. Ну или, по крайней мере, получил бы бесценный опыт воинской повинности. И на разные вопросы внутренней и внешней политики смотрел бы теперь совершенно иначе. Может быть, я даже быстрее додумался бы до идей коллективной ответственности и коллективного решения задач.

А потом я думаю, как отнеслись бы к этому мои родители. Во время Второй мировой отец попал в лагерь для военнопленных. А если уж попал в лагерь для военнопленных, придется идти до конца – оттуда заявление не заберешь. Мама в это время работала в ВМФ шифровальщицей, способствовала победе и все время думала о своем женихе, пропавшем с далекого тихоокеанского острова. Для них воинская повинность не была вопросом выбора. Они трудились бок о бок с людьми из самых разных слоев общества, но цель у них была одна. Заводские рабочие воевали рядом со вчерашними студентами-юристами. Женщины из богатых и бедных районов клепали самолетные крылья на соседних станках. Общему делу служили все, поскольку положение было нешуточное, и все понимали, что значило тогдашнее расхожее выражение «экзистенциальная угроза». На кону стояло само существование общей родины.

Может быть, нам удастся воскресить дух того времени, возродив идею службы на благо родной страны? Мне видится система, при которой каждый гражданин США до достижения им 26 лет должен отслужить один год. Программу следует запустить на международном уровне, так что служить можно будет не только на родине, но и за границей: получится международная версия Управления общественных работ, придуманного для трудоустройства безработных в ходе «Нового курса» в тридцатые-сороковые годы. Можно пойти служить в армию, а можно поработать на строительстве ветряков и опор для линий электропередач. Можно помогать разрабатывать дешевые элементы для солнечных батарей. Можно ассистировать учителям в школах. Можно ухаживать за стариками. А можно поехать за границу и помочь обеспечивать жителей развивающихся стран чистой водой, возобновляемыми источниками электроэнергии и доступом в Интернет. Можно стать посланцем западной культуры и распространителем ботанских знаний, добиваться сотрудничества и доверия по международной линии. Тогда уж точно не будет ощущения, что ты тратишь время на имитацию деятельности и заучивание бесполезных правил.

Мне видится нечто большее, чем Корпус мира и даже «Америкорпс». Служба должна быть обязательной, а ее срок составит не одно лето, а целый год. Это будет закон, обязывающий отслужить каждого из нас, всех до единого. Можно пойти на службу сразу после школы, после колледжа, в перерыве при смене места работы. Но если планируешь пойти в аспирантуру, придется все-таки прервать академическую карьеру и отслужить. Думаю, многие аспиранты выберут время между защитами магистерской и докторской диссертации. Дух единства, возникший в первый День Земли, войдет в законодательство страны независимо от конкретной научной специализации.

Кого-то из вас такая идея наверняка коробит, но я убежден, что программа гражданской повинности изменит нас к лучшему, сломает барьеры, которые делят нас на фракции и группировки, на левых и правых. Либералы в целом с подозрением относятся к любым правительственным начинаниям, зато с жаром поддерживают идею гуманитарных программ. Консерваторы в целом с подозрением относятся к правительственным социальным программам, зато с жаром поддерживают обязательную службу на благо страны. И те и другие в наши дни совсем не доверяют правительственным учреждениям. Хорошо, тогда давайте запустим аналогичные программы в рамках отдельных штатов. А их участники, например, получат преимущество при поступлении в лучшие государственные учебные заведения. Тогда, если такую программу запустит, скажем, Индиана, это заставит принять аналогичные законы и в Огайо – иначе Огайо проиграет в конкурентной борьбе. Тогда постепенно, шаг за шагом гражданская служба станет обязательной и в масштабах всей страны. Такая программа запустит процесс исцеления. Вот я и дарю эту идею читателям: может быть, среди вас найдется политик или просто прирожденный лидер, который подхватит ее и когда-нибудь объединит нас на благо страны и всего мира.

Позвольте напомнить, что сам я ни дня не прослужил ни в армии, ни в Корпусе мира. Но когда я сравниваю свой опыт с опытом родителей, их друзей и современников, то чувствую, что такая служба была бы крайне полезной и мне, и другим людям. Она сплотила бы нас, сблизила с другими странами, избавила от ксенофобии и страха перед будущим.

Национальная программа гражданской службы потребовала бы финансирования (за счет налогов), однако затраченные деньги тут же влились бы обратно в экономику. Миллионы людей, проходящих службу, восстанавливали бы инфраструктуру, помогали бы перейти на возобновляемые источники энергии, работали бы с гражданами других стран, чтобы обеспечить им широкий доступ к чистой воде и цифровой информации. Первоначально День Земли был задуман как манифестация альтернативной культуры. А государственная гражданская служба тут же вернула бы его в русло мейнстрима.

Давайте вместе помечтаем. Когда-нибудь мы увидим, как молодые американцы сооружают ветряки, монтируют солнечные батареи и налаживают водоочистные сооружения там, где они нужнее всего. Они распространят возобновляемые источники энергии в Аппалачах и наладят сотовый доступ в Интернет в Эфиопии. Каждый шаг на этом пути будет сметать все политические, общественные и культурные барьеры, которых мы так много нагородили в последнее время. Каждая гражданская программа позволит лишь немного противодействовать изменениям климата, зато заметно поспособствует ощущению общей цели, и уже тогда мы сможем вместе налечь на решение главной задачи, на преодоление полномасштабного кризиса.

Не знаю, удастся ли мне воплотить в жизнь идею «гражданской повинности», но главное в другом: есть много способов возродить дух семидесятых и с его помощью решать насущные задачи. Если президент Никсон сумел после Дня Земли создать Управление по охране окружающей среды практически мгновенно, то нынешний президент и нынешний конгресс тоже наверняка способны на великие свершения. Надо только согласиться, что это нужно, взяться за дело – и на полной скорости устремиться в будущее.

Глава шестая

Как мои родители бросили курить

Настоящим утверждаю, что если хочешь, чтобы взрослые перестали болтать о важных проблемах вроде изменения климата и начали что-то предпринимать, один из лучших способов – вовлечь в процесс их детей. Молодежи свойственны юношеский пыл, идеализм и любознательность, которые делают их идеальными исследователями и пропагандистами всякого рода перемен, основанных на научных данных. А еще у детей перед нами огромное тактическое преимущество: они живут дома и потому могут убеждать родителей в чем угодно с самого близкого расстояния. Это я знаю не понаслышке с тех самых пор, как мне было двенадцать лет и на мою долю выпали незабываемые приключения. А все из-за сигарет.

В шестидесятые годы, когда я был маленьким и жил в Вашингтоне, почти все мои знакомые взрослые курили. Такое ощущение, что в то время курили практически все. Курили мои мама с папой. Курил даже наш сосед-врач. И практически все мои знакомые курильщики говорили, как им хочется бросить. Да, им нравилось курить, но все равно в глубине души они мечтали бросить.

С пятидесятых годов на табачные компании начали подавать в суд – и отдельные люди, и всякого рода объединения и организации. Помню, как об этом говорили в теленовостях, которые я смотрел вместе с родными. Руководители табачных компаний с самыми честными лицами утверждали, что и не подозревали о связи курения и рака.

Родители были категорически против того, чтобы я начинал курить, и часто говорили, как трудно потом бросить. Планировать бросить курить было почти так же модно, как собственно курить. То и дело по радио пускали социальную рекламу – треск пламени, вой сирен и голос пожарного, мрачно говоривший, что этот несчастный случай произошел, потому что «кто-то курил в постели». Но гораздо более глубокое впечатление на меня произвело выступление актера Уильяма Тэлмана, который играл окружного прокурора Гамильтона Бургера в популярнейшем телесериале «Перри Мейсон».

Если для вас это каменный век, вспомните, как много появилось в последнее время детективных телесериалов с участием юристов и адвокатов: «Закон Лос-Анджелеса», «Закон и порядок», «Юристы Бостона», «Практика», «Элли Макбил», «Лучше звоните Солу» и «Хорошая жена» (список, разумеется, далеко не полон). Так вот, «Перри Мейсон» был первым сериалом в этом жанре. Обратите внимание, что имя и фамилия – Гамильтон Бургер очень похожи на «гамбургер» – а все потому, что каждую неделю главный герой Перри Мейсон, сверхъестественно одаренный адвокат, глотал этого персонажа, практически не жуя. Перри, как мы его называли, всегда оказывался умнее и окружного прокурора, и полицейских и добивался признания настоящего убийцы за минуту до последнего перерыва на рекламу. Перри обеспечивал закон и порядок благодаря непоколебимой логике и знанию людей. Я любил этот сериал, просто обожал. И когда Гамильтон Бургер, то есть Уильям Тэлман, появился на телеэкране и сказал: «Когда вы это увидите, меня уже не будет в живых. Прошу вас, не курите!» – я прямо взвился. У меня появился стимул к действию. Надо срочно спасать родителей. Признаться, свою роль здесь сыграла и обида на «этих взрослых, которые вечно говорят: делай, как я говорю, но не как я делаю». Однако, полагаю, это был еще и зачаток моего стремления менять мир к лучшему. Мне было всего двенадцать, и я ставил себе более скромную цель – изменить к лучшему жизнь в нашем доме. Я совершенно затравил и задергал… гм… в общем, я постоянно напоминал родителям, что они оба дали слово бросить курить. На это я получал старую заезженную пластинку: да, они очень-очень хотят бросить, но это так трудно, ты себе не представляешь, так что никогда-никогда не начинай курить.

Как и любые другие родители, мама с папой хотели «обеспечить мне полноценный летний отдых» – с языка хороших родителей это переводится как «ты, Билл, уже староват для малышового лагеря с играми и развлечениями, но еще не дорос до того, чтобы найти нормальную работу за деньги, однако дома сидеть мы тебе тоже не дадим». И вот для вящей полноценности моего отдыха родители записали меня на летние курсы в Смитсоновский институт, расположенный в центре Вашингтона, благо туда было несложно добираться от дома. В результате я узнал все об океанографии – тогда мне казалось, что ничего лучше просто не бывает. Для начинающего ученого лето выдалось что надо. А мои родители, страдавшие никотиновой зависимостью, считали, что смогут хотя бы несколько недель передохнуть от моих приставаний и настойчивого насаждения добра. О как они заблуждались!

Чтобы попасть в Смитсоновский институт, мне нужно было сесть на автобус в центр. По пути ко мне подсаживались соученики, участники той же программы; по большей части они были старше на класс-другой. По дороге мы болтали и в конце концов подружились. Потом мы договорились встречаться на другой остановке, потому что оттуда путь пролегал мимо потрясающего магазина на Пенсильвания-авеню, который назывался «Волшебная лавка Эла». Это была настоящая достопримечательность, просуществовавшая 58 лет. Хозяин магазина Эл Коэн продавал не только муляжи отрубленных пальцев, компактные складные шелковые цветы и всевозможные наборы для карточных фокусов, но еще и так называемые «сигаретные заряды». Это были крошечные пиротехнические устройства, похожие на отломанное острие зубочистки. Их нужно было втыкать в кончик сигареты. Стоило ничего не подозревающему курильщику зажечь ее, и через несколько минут или даже секунд – в зависимости от того, насколько глубоко засунешь заряд, – сигарета взрывается. Очень зрелищно. После взрыва бумажная обертка сигареты выглядит как кожура идеально очищенного банана. А остатки сигареты – как взорвавшаяся сигара из мультика компании «Уорнер Бразерс», ну, там, где у Даффи Дака все лицо черное и клюв на сторону. Все это чистой воды хулиганство, очень страшно и обидно и, честно говоря, просто чудесно. Сигаретные заряды – это идеальное приспособление для подростковых шалостей.

Как вы думаете, что сделал я, одаренный юноша творческого склада со склонностью к экспериментам? Разумеется, я купил сигаретных зарядов и аккуратно засунул их в родительские сигареты. А нечего было клясться мне бросить, а самим курить как ни в чем не бывало! Я был подающим надежды инженером, поэтому немного подправил схему: не стал точно следовать инструкции, где производитель рекомендовал вытряхнуть из сигареты немного табака и поместить заряд в самый кончик. Нет, я взял длинную иглу из маминого сундучка с рукоделием и затолкал заряды поглубже, чтобы их не было видно – совсем-совсем. Это было чревато некоторыми физическими осложнениями, о которых я особенно не задумался. Если заряд засунут глубоко в табак, то взрыв может получиться несколько сильнее из-за «кольцевого напряжения» бумаги.

Провернуть все это оказалось проще простого. Сигаретные заряды совсем крошечные, с рисовое зернышко, поэтому спрятать их было несложно. Папа по вечерам вынимал все из карманов и в том числе доставал начатую пачку сигарет и оставлял ее на журнальном столике вместе с ключами и бумажником. Так что у меня была прекрасная возможность завладеть его запасами и уединиться с ними на несколько минут.

Однажды вечером родители ушли в гости к соседям. Так бывало частенько. Мы с соседями дружили семьями. Стояло лето, а, как вы, должно быть, помните, летом в Вашингтоне бывает до неприличия, до одури жарко и душно. Поэтому было принято звать друзей на поздний ужин – прекрасный повод расслабиться и пообщаться. Поскольку кондиционеров у нас не было, окна были распахнуты, чтобы впустить хоть сколько-нибудь условно прохладного ветерка, искусственно создаваемого электрическими вентиляторами, которые стояли у нас буквально в каждом углу. У соседей было то же самое. Поэтому, когда в соседнем доме взрывались сигареты, я прекрасно слышал все эти четкие, сухие щелчки – вот она, чистая радость! Ура!

Как ни странно, взрослые отнеслись к этому довольно благодушно. Они сразу поняли, чьи уши тут торчат. Я слышал, как они смеялись, прикуривая за кофе с пирожными. «Бах! Бах! Бах!» Каждые несколько минут они предпринимали новую попытку закурить – и их ждал новый сюрприз. Оказалось, что я в ходе эксперимента со взрывами допустил одну погрешность, которая придала ему особый смак. Время между прикуриванием и взрывом было не одинаковым, все зависело от того, насколько глубоко я затолкал заряд. Ни родители, ни соседи не знали, когда взорвется очередная сигарета и что будет, когда они прикурят следующую: бюджет у меня был ограничен, так что заряжены были не все сигареты. Поэтому время взаимодействия курильщика с сигаретой было непредсказуемым, а это добавило эксперименту психологической напряженности.

Если хочешь приучить подопытную крысу нажимать лапкой на рычаг, сделай механизм, чтобы за каждое нажатие крыса получала семечко подсолнуха или еще что-нибудь вкусненькое в награду. Если хочешь, чтобы крыса не наступала на металлическую пластину, сделай механизм, который будет слегка ударять ее током каждый раз, когда она дотронется до нее лапкой. Это открыл Иван Петрович Павлов. Но если хочешь, чтобы крыса свихнулась, награждай ее и ударяй током не всегда, а от случая к случаю. Никакой определенности, только изматывающий хаос – вот что потреплет ей нервы! Именно это я и проделал со взрослыми – юный, подающий надежды и не то чтобы злой гений (звучит демонический смех).

Потом оказалось, что, несмотря на веселье, которое меня так подбодрило, родители были не в восторге от моей проделки с пиротехникой. Они провели со мной воспитательную беседу: взрывы напугали их друзей и попортили мебель, и получилось неловко. Однако что они могли возразить против моих мотивов?

– Мы хотим бросить курить, но не делай так, чтобы мы боялись закуривать!

– А почему, мамочка? Почему, папочка?

– Ну… это… гхм…

Я – человек научного склада ума, сумевший прожить в нашем обществе шесть десятков лет, поэтому отдаю себе отчет, что вредные привычки – совсем не шутка. При сжигании табака высвобождается никотин, который влияет на мозг курильщика. Всевозможные наркоманы начинают применять наркотические вещества и заниматься деятельностью, вызывающей нездоровое привыкание, потому что это приятно, а потом уже не могут перестать, поскольку им, как гласит пословица, не так хорошо с привычкой, как плохо без нее. Последствия воздействия на мозг сами по себе страшны и удивительны. Но помимо химических причин привыкания, есть еще и поведенческие. Курение – не просто привычка, это ритуал. То же самое происходит и с алкоголем, и с другими наркотиками, и даже с привычкой объедать ся и с азартными играми.

Вот, например, мои родители и наши соседи привыкли закуривать после сладкого. В то время это было обычной составляющей светского общения и для них, и для многих других людей нашего круга. Мы видели это и в кино, и по телевизору (и в том числе в сериале «Перри Мейсон»). Однако мои сигаретные заряды произвели на родителей и их друзей сильное впечатление, даже сильнее, чем я рассчитывал. Моя проделка не просто напугала родителей. Она их потрясла. Они остро осознали свою вредную привычку – настолько, что сумели от нее отказаться.

С учетом всего этого логично заключить, что нарушение привычного поведения позволяет избавиться от вредной привычки. Так далеко я не загадывал и не собирался, по крайней мере сознательно, вырабатывать у мамы с папой условный рефлекс, как у собак Павлова. Мне просто хотелось им по-доброму, с сочувствием напомнить, какая это гадость – сигареты. Ладно, не стану скрывать, мне, конечно, приятно было представить себе, как они запрыгают, и, похоже, они и правда прыгали очень выразительно (они были в гостях, так что своими глазами я этого не видел). Но после «вечера взрывающихся сигарет» родители всерьез задумались, что пора бросать. Должно быть, сигаретные заряды добились того, чего я не мог добиться за все годы приставаний к маме с папой. Родители не знали, сколько сигаретных зарядов я купил, не говоря уже о том, где я их беру. Вдруг я решу нанести новый удар, невзирая на воспитательную беседу? Они не могли предугадать, не превратится ли очередная «раковая палочка», которую они запалят, в шумный разрушительный фейерверк. Я лишил родителей возможности предаваться вредной привычке в обществе – испортил им ритуал.

Я отдаю себе отчет в том, что моя проделка – не единственная причина, по которой они бросили курить, а может быть, и не главная. Однако она помогла им изменить поведение, а этого оказалось достаточно, чтобы подтолкнуть к отказу от привычки, от которой они не могли избавиться много лет.

Здесь я должен со всей настойчивостью добавить, что в целом не одобряю применение взрывчатых веществ для розыгрышей друзей и родных даже с самыми благородными намерениями. Не хотелось бы терять потенциальных читателей – и к тому же это ужасное и непростительное… гм… хулиганство. Сигареты своих родителей я зарядил только потому, что был совершенно уверен, что заряды из «Волшебной лавки Эла» абсолютно безопасны. А вот что я в целом одобряю – это активные действия с целью изменить к лучшему жизнь в своем собственном доме. Когда стремишься изменить мир, проще всего начинать с тех, на кого ты можешь сильнее всего повлиять. А если перемены можно осуществить при помощи науки – еще лучше.

Мои взрывчатые сигареты оказались частью куда более масштабного движения. Уильям Тэлман безвременно скончался через несколько месяцев в возрасте 53 лет, а движение противников курения лишь набирало силу. В наши дни курят несравнимо меньше – по крайней мере, в западных странах. Изменились общественные нормы. Курить запрещено в барах и клубах почти во всей стране. В Нью-Йорке владельцы многих ресторанов делали мрачные прогнозы – мол, их бизнес рухнет, если посетителям не разрешат курить за кофе после десерта. Но этого не произошло. Более того, люди стали засиживаться дольше и заказывать больше блюд. Доходы ресторанов возросли. Сегодня курение перестало быть модной привычкой положительных киногероев, разве что в фильме рассказывается об эпохе свинга и стоит цель воссоздать атмосферу.

Зачастую эти перемены зарождались на местах, на уровне семей и отдельных людей, – как и в случае супругов Най. Родственники убеждали любимых отказаться от опасной привычки. Относительно небольшое количество самых ярых активистов постарались изменить и социальную среду – и в конце концов больше людей стало вести себя по-другому, придерживаться здорового образа жизни. А это очень важно. Миллионы людей бросили курить, еще миллионы не стали и начинать, и в результате миллионы потенциальных жертв рака легких или хронической обструктивной болезни легких остались живы и здоровы. Это мелодичное звонкое эхо того несильного грохота, который учинил малютка Билли своими сигаретными зарядами в нужное время и в нужном месте.

Тем больше у нас причин знакомить детей с наукой и готовить к тому, чтобы они сами учиняли свои взрывы, толкающие нас по пути прогресса. Мои родители сердились на меня за сигареты, но понимали, какова моя цель, – возможно, даже лучше меня самого. К двенадцати годам я нахватался достаточно знаний, чтобы знать, чем опасно курение и что стоит на кону. Я хотел, чтобы мои родители остались живы. Так что я не просто радовался пиротехнической шутке – я сделал это из любви к ним, а это было гораздо важнее. Я вижу, что в наши дни разыгрывается тот же сценарий: именно дети уговаривают родителей перерабатывать мусор, отказаться от использования полиэтиленовых пакетов, поменьше выбрасывать и побольше узнавать о том, как сделать мир лучше в будущем. Ими движет гремучая смесь идеализма и заботы о ближних, в которой мне слышится что-то родное.

Вот почему высококачественное естественно-научное образование становится вдвойне важным ингредиентом перемен. С одной стороны – и это очевидно – оно снабжает следующее поколение информацией и инструментами критического мышления, без которых невозможно принятие рациональных решений, вдохновляет юношеское воображение на квантовые скачки, обусловленные надежными данными, даже если дети в дальнейшем и не изберут сугубо научную карьеру. С другой – и это не так очевидно – оно помогает детям стать катализаторами перемен, что называется, в тылу.

Дети по природе своей легче учатся новому, чем их родители. Они полны энергии и не знают удержу, что не всегда хорошо. И если мы на самых ранних этапах научим их мировоззрению «все и сразу», то направим больше энергии в мирное русло. Я не имею в виду детское нытье и истерики. Я говорю о том, что убеждать людей гораздо проще, когда ведешь агитацию у себя дома, как было со мной и моими родителями.

Не следует недооценивать силу семейных уз. Каждое поколение хочет, чтобы их дети жили лучше, – а еще дети нужны каждому поколению, чтобы быть честными с самими собой. Если мы хотим изменить привычки людей, надо убедить их детей, что их родителям надо начать вести себя правильно. Думаю, дети обеспечат человечеству светлое будущее. Если молодежь разделяет идею эволюции, понимает основы науки о жизни и представляет себе, как мутируют патогенные бактерии и вирусы, никто не станет отказываться от прививок, и общество станет здоровее. Если мы объясним молодежи, почему меняется климат и как с этим бороться, следующие поколения, вероятно, научатся гораздо лучше оберегать Землю и ее экосистемы.

Разумеется, оценивать данные и трудиться на благо всего мира способна не только молодежь. Но всем нам надо равняться на молодежь с ее энергией и пылом. Всем нам, независимо от возраста, по силам мелкие поступки и конструктивное сопротивление, способствующие движению по пути прогресса.

За дело!

Глава седьмая

Нед Най и табличка «спасибо»

Мой папа Нед любил водить машину, но водитель из него был не очень хороший. А иногда, честно говоря, из рук вон плохой. Он слишком резко вписывался в поток, отчего водителю следующей машины приходилось резко тормозить, чтобы избежать столкновения. А иногда папа без предупреждения перестраивался в другой ряд – мол, те, кто там едет, «сами все видят» и сообразят, что делать. Все это очень мило и трогательно-старомодно – только другой водитель не обязан «сам все видеть». В наши дни водители все реже «сами все видят», потому что отвлекаются на навигаторы, эсэмэски и прочие приложения в наших вездесущих мобильных телефонах (в ближайшем будущем это, впрочем, изменится, когда навигаторы станут еще умнее и появятся беспилотные автомобили).

Пожалуй, стоит благодарить судьбу, что всего этого не было в моем детстве. Страшно представить себе, каким рассеянным стал бы тогда папа. Поймите меня правильно: он не играл в игры и не беседовал с далекими друзьями, такое ему и в голову бы не пришло. Нет, просто он постоянно сверялся с компасом и высотомером. Да-да, с высотомером, который показывал, на какой высоте папина машина находится над уровнем моря (в детстве меня поражало, что можно и это узнать). Кроме того, папа был изобретателем-самородком. Поскольку он очень увлекался разными техническими новинками, ценил взаимную вежливость и предупредительность и часто по рассеянности не замечал происходящего на дороге, то довольно много времени посвящал раздумьям над способами общения между водителями. Как настоящий ботан, отец никогда не забывал об общественном благе. За несколько десятков лет до того, как в обиход вошло выражение «агрессивный стиль вождения», он понял, как опасно садиться за руль, когда ты в гневе. И решил, что с этим надо что-то делать – в своем стиле изобретателя-самородка. Он придумал лозунг «сделай сам» задолго до того, как всяческий хенд-мейд вошел в моду.

Отец решил, что выходом из положения будет табличка «Спасибо!», которую можно показывать другим водителям, если хочешь их поблагодарить, а они тебя не слышат. Это была не просто концепция. Мы с братом всячески поддержали папу и изготовили табличку по его техническому заданию. Отец вполне мог отпилить кусок фанеры, вырезать по трафарету буквы, разметить табличку при помощи линейки, наклеить буквы и так далее, но у него были другие заботы. Изготовление таблички стало общественно полезным делом, позволяющим не просто научить сыновей каким-то техническим приемам, но и рассказать им о более важных вещах – о вежливости, сотрудничестве и эффективной организации дорожного движения. Я уже упоминал о семейных узах. Отец и об этом тоже подумал. И вот мы с братом по его указаниям приделали к заднему бамперу отцовского «Рено-16» кусок фанеры на петлях, прикрутили шуруп с ушком к потолку салона и пропустили через ушко леску от таблички до зеркала заднего вида. Я даже приделал ременную петельку к концу лески, чтобы водителю было удобнее хвататься.

Вот как это все работало. Скажем, мой отец перестроился в другой ряд, не просигналив, или взял вправо перед другой машиной, оставив ее водителю совсем немного места, и тот едва не врезался в него. Чтобы выразить признательность мастерству другого водителя, ловко избежавшего столкновения в последний момент, отец дергал за петлю, прикрепленную к зеркалу заднего вида, и над задним бампером машины появлялась табличка с шестидюймовыми буквами. На ней значилось просто «Спасибо!». И тогда водитель позади не сердился на отца за безответственное поведение на дороге, а, наоборот, гордился собой: «Ух ты, как это разумно со стороны этого водителя, в которого я едва не въехал! Он меня благодарит. А ведь и в самом деле, какой я вежливый, что пропустил его вперед!»

Если вдуматься, отец, возможно, был не таким уж плохим водителем. Может статься, в моей памяти засели избирательные воспоминания о тех моментах, когда я думал, что наша жизнь висит на волоске, или когда я, например, в четыре года при резком торможении разбил нос о рулевое колесо. Одно очевидно: Нед Най хорошо представлял себе, что, если мы все будем сотрудничать и помогать друг другу, вместо того чтобы состязаться за место на улицах родной страны, водить машину всем станет немного легче.

Сегодня, казалось бы, мы в некоторой степени контролируем дорожное движение и избегаем пробок, поскольку прокладываем маршрут при помощи Google Maps, Apple Maps или Waze (и любых других ультрасовременных приложений и программ, которые наверняка появятся после того, как я это напишу, к тому времени, как вы это прочитаете), которые принимают во внимание заторы. Не исключено, что завтра у вашей машины будет автопилот, который возьмет на себя общение с другими машинами, чтобы регулировать скорость или менять маршрут для оптимизации потока транспорта. А моему папе эта идея пришла в голову давным-давно, только он, чтобы добиться цели, полагался не только на технику, но и на прелестное сочетание техники и душевного сочувствия к собратьям – откидную табличку на леске.

Его изобретение работало просто прекрасно. Водители, двигавшиеся за отцом, в полной мере оценивали его хитроумие и добрые намерения, а может быть, и мастерство его сыновей. Стоило отцу неожиданно ударить по тормозам перед кем-то, как он показывал табличку «Спасибо!» – и практически не было случая, чтобы другой водитель в ответ не бибикнул или не мигнул фарами. После каждого применения таблички, когда мы видели эти ответные знаки благодарности за наши хорошие манеры, у нас в машине завязывалась веселая беседа: «Как здорово! Он нас понял! Он нам просигналил!» (Какие мы молодцы и так далее.) Не исключено, что это и было конечной целью отцовского плана. Так или иначе, табличка работала так славно, что я до сих пор вспоминаю о ней с восхищением, пусть и осторожным. Мне приятно думать, что это и в самом деле был осмысленный шаг на долгом пути оптимизации дорожного движения.

Прошло несколько лет, и мой брат уехал в колледж. Я в одиночку наладил похожую систему с табличкой «Спасибо!» еще на двух отцовских машинах, которые были у него после «Рено». Инженерный процесс разработки, изготовления и отладки по современным стандартам был грубым и трудоемким. Сейчас, как правило, нам не приходится сверлить дырки в собственной машине, – да что там, об этом и думать неприятно. Если бы кто-нибудь придумывал подобную систему сегодня, то, скорее всего, устройство было бы электронное, возможно, на основе красивого, яркого жидкокристаллического дисплея. Оно подключалось бы с помощью проводов или через «Bluetooth» – никакой лески. Скорее всего, оно бы работало примерно как бегущая строка-суфлер в помощь лектору или телеведущему. При такой системе текст выводился бы на экран в зеркальном отражении, а потом проецировался бы на наклонное заднее стекло автомобиля, которое можно было бы сделать полуметаллизированным, чтобы слова были видны другим водителям, но не заслоняли обзор водителю самой машины и пассажирам. Немножко похоже на рекламные проекторы, просто с перевернутым текстом, рассчитанным на водителей в других машинах. Погодите, схожу-ка в мастерскую…

* * *

Даже если папина технология окончательно устарела – что с того? Мысль, что можно сделать мир лучше, если везде показывать знак «Спасибо!», кажется мне очень дельной. Я всегда восхищался умением отца мыслить в терминах решения реальных задач. Еще я всегда восхищался им за то, что он не просто обдумывал идею, а воплощал ее в жизнь и широко применял. И еще более – за то, что он и нас заставил воплощать и применять.

Нед Най был кладезем подобных идей. Ему принадлежит и другое гениальное (?) изобретение, повышающее безопасность автовождения: звонок для пешеходов, деликатная альтернатива автомобильным гудкам, от которых, того и гляди, удар хватит. У нас в семье дважды были автомобили «Рено-16» французской сборки. (В те годы Нед с большим уважением относился к зарубежным автомобильным новинкам. Но поскольку во время войны он побывал в лагере для военнопленных, японские автомобили ему не нравились.) Отец попросил меня приделать под капот электрический велосипедный звонок – в первом воплощении этого изобретения звонок работал от батарейки. Этот звонок включался от такой же кнопки, которая была бы на руле велосипеда, если бы устройство применялось по прямому назначению. Отец приделал кнопку поверх рукоятки подсоса (не обращайте внимания, это такой старый технический термин). Если перед машиной появлялся рассеянный пешеход, отец нажимал кнопку и привлекал его внимание. Звонок был достаточно громкий, чтобы его услышал пешеход, но тише обычного автомобильного гудка, так что другие водители либо не слышали его, либо не считали, что он предназначен для их ушей. Как и табличка «Спасибо!», звонок для пешеходов был попыткой достичь больших результатов малыми средствами. А потом я на основании того, чему научился на школьных уроках физики, запитал звонок от электрической цепи с делителем напряжения. Все-таки батарейки в первой версии звонка так и летели. Получилось просто здорово.

При помощи этих изобретений отец боролся с отрицательными эмоциями на дороге и призывал всех нас относиться друг к другу мягче – что и показывал всем, с кем общался, а особенно нам, членам семьи, вовлеченным в творческий процесс. Таким образом он делал мир чуточку лучше, поскольку помогал экономить душевные силы, и уж точно снижал уровень стресса.

Сегодня подобная система нужна еще сильнее, поскольку современные пешеходы норовят переходить улицу, уткнувшись в мобильные телефоны. В городе Пасадена в Калифорнии городская администрация наклеила на края тротуаров у пешеходных переходов износостойкие стикеры. На стикерах написано: «Подними голову». Лично мне кажется, что читать их нужно примерно так: «ГОЛОВУ ПОДНИМИ!!! СРОЧНО!!!» Но папа, наверное, был не такой темпераментный. Он был просто изобретатель-самоучка, который хотел, чтобы все стали немного спокойнее, тратили меньше сил и были чуть вежливее друг к другу. И табличка и звонок были нацелены против неучтивости (sic!), которую он видел кругом. Тогда могло показаться, будто Нед придумал какой-то чудной выход из положения, да и сейчас, признаться, его изобретения выглядят несколько эксцентрично. Никто не сулил нам златые горы за их массовое производство. Однако они все же по-своему изменили мир к лучшему, по крайней мере, в моих глазах. Насколько мне известно, сейчас, когда прошло почти полвека с тех пор, когда Нед раздумывал, как сделать мир безопаснее для пешеходов, остальное человечество только подтягивается: например, некоторые современные автомобили оборудованы гудком двух типов – погромче и потише.

Опыт сборки и применения изобретений моего чудака-отца научил меня глубоко ценить его верность взаимному уважению. Ведь если кто-то подрезает тебя на дороге и вынуждает ударить по тормозам, все инстинкты кричат, что ты имеешь право на агрессию. Очень легко обрушить потоки непечатной брани на пешехода, сошедшего с тротуара чуть позже, чем нужно, из-за чего тебе придется опять же ударить по тормозам, чтобы не наехать на него, или ждать, когда можно будет повернуть направо (в некоторых странах налево). Есть большое искушение воинственно засигналить, если водитель перед тобой включает сигнал поворота уже после того, как загорелся зеленый. К чему скрывать: вы, читатель, наверняка часто – да что там, бессчетное множество раз выходили за рамки приличий в таких случаях. Готов признаться – и я грешен. И я, конечно, понимаю, что вы, как и все мы до единого, считаете себя очень неплохим водителем, выше среднего. Тем не менее у меня есть сильное подозрение, что и вам на дороге время от времени случается совершать оплошности.

Сегодня при конструировании автомобилей стараются снизить риск дорожных аварий, лишив водителя возможности контролировать происходящее. Это один из способов борьбы с непокорным человеческим фактором, и, думаю, он принесет прекрасные плоды, спасет много жизней и освободит много времени. Об этом мы с вами еще поговорим (надеюсь, вы не бросите читать эту книгу). Отец ставил перед собой более скромные цели. Он хотел стать лучше как водитель, оставшись человеком, а не роботом, вести себя добрее и предупредительнее, как подобает тому, кто контролирует эмоциональную сторону вождения и старается, чтобы обстановка на дороге стала безопаснее.

Но постойте, какие же это скромные цели? Они гораздо масштабнее задач, которые ставят перед собой автопроизводители. Да они просто огромны! И к тому же вполне соответствуют стилю «все и сразу». Если мы научимся признавать мелкие ошибки, которые все мы совершаем время от времени – и как водители, и как пешеходы, – если постараемся их исправить, это заставит нас внимательнее отнестись к общей картине коллективных действий и коллективной ответственности. Автомобильное движение в том виде, в каком мы его знаем, не может существовать без системы правил и стандартов, по поводу которых мы все согласны. К некоторым мы так привыкли, что уже и не замечаем их: знаки «стоп», светофоры, дорожная разметка и так далее. Некоторые не так очевидны, например, стандарты безопасности или правила Управления по охране окружающей среды, регулирующие состав автомобильных выхлопных газов и дающие нам возможность дышать даже городским воздухом.

В каком-то смысле мой отец подступился к самым фундаментальным вопросам технологии: зачем она нужна? Кому она идет на пользу? Какие обязанности мы берем на себя, когда изобретаем что-то новое в этой области? Табличка «Спасибо!» стала неброским символом его ответа. Технология призвана улучшать нашу жизнь, делать ее счастливее, безопаснее, спокойнее и продуктивнее и приносить пользу всякому, кто с ней соприкасается. То есть, в принципе, всем и каждому. Казалось бы, это очевидно, но оглядитесь вокруг – и вы увидите, как редко эти идеи находят практическое воплощение. Многие люди и корпорации создают новые товары, не особенно задумываясь о последствиях, а иногда охотно признают, что некоторые инновации принесут пользу лишь отдельным счастливчикам, а всем остальным, вероятно, даже навредят. А значит, они, по моему скромному выражению, не проходят «тест Неда Ная».

Даже если мы решим вверить управление автомобилями компьютерам, даже если вся система будет работать бесперебойно и не придется показывать никаких табличек, значение коллективной ответственности, которую так остро ощущал мой отец, от этого не уменьшится. Нам все равно придется строить дороги и мосты и поддерживать их в порядке. Люди все равно будут переезжать с места на место, поэтому мы должны будем строить новую инфраструктуру и разрабатывать новые типы транспорта, чтобы угнаться за переменами. Для всего этого нужны налоги, хорошая работа правительства и заинтересованное гражданское общество. Как говорится, главная должность в правительстве называется «гражданин». Для многих из нас все это не очень-то гламурно, как и откидная табличка на отцовском авто, честно говоря, – но все равно необходимо. Все это часть молчаливого уговора, которому следуем все мы: быть добрыми друг к другу, брать на себя ответственность ради общего блага.

Пока мы соблюдаем этот уговор, идет прогресс. Как только мы его нарушаем, все летит под откос. Прогресс – не создание новых вещей и предметов: зданий повыше, мостов подлиннее, компьютеров побыстрее. Это использование и обуздание науки и технологии ради того, чтобы сделать жизнь лучше. Это применение человеческой изобретательности для преодоления препятствий, которые ставит нам окружающий мир. В число этих препятствий входит и человеческая природа как таковая. Мы зачастую ведем себя мелочно, ревниво и тщеславно, но можем быть и щедрыми, мудрыми и честными, можем помогать друг другу. Так что все зависит от нас – в наших силах выбрать прогресс (настоящий) и стремиться к нему во всем – великом и малом.

Вот о чем на самом деле говорила табличка на отцовской машине. Вот что все мы должны постоянно показывать друг другу.

Глава восьмая

Что за галстук-бабочка?!

Встречая на жизненном пути новых людей, я часто смотрю на их обувь. Это ни в коем случае не проявление неуважения. Я не прячу от вас глаза. Нет, просто я привык обращать внимание на несовершенства этого мира и стараюсь помочь исправлять их по мере сил. Понимаете, шнурки на ботинках – это не просто шнурки, когда смотришь на них сквозь призму «все и сразу». Шнурки – исходный материал для узлов, а узлы – воплощение математической красоты; а математическая красота, как известно, – прекрасный инструмент для рационального решения задач; а рациональное решение задач – это, несомненно, самое мощное орудие изменения жизни к лучшему. С моей, сугубо биллнаевской точки зрения, искусно завязать узел – как будто дать слово участвовать во всем этом славном процессе. И обычно при мне три таких узла: два на ботинках и один на шее в виде моего любимого галстука-бабочки. Но когда я смотрю на узлы в окружающем мире – увы и ах! Работы – непочатый край!

Попробуйте сами опустить глаза – и что вы увидите? Добрая половина тех, кого я встречаю на жизненном пути, завязывают шнурки на бантик, да так, что эти узлы неминуемо развяжутся от неизбежной тряски при ходьбе. В отчаянной попытке помешать этому любители бантиков зачастую громоздят друг на друга сразу два асимметричных узла или, хуже того, то и дело ходят с волочащимися по земле развязанными шнурками.

Но ведь все можно исправить! Немного вдумчивости и внимания – и ваши шнурки, один из самых рутинных объектов повседневной жизни, всегда будут в порядке, а это очень освежает и бодрит. Да и ботинки будут сидеть удобнее.

Начнем с простого эксперимента, который мы можем проделать вместе, прямо здесь и сейчас. Для него ничего не нужно, кроме развязанных шнурков на вашем ботинке. Для начала завяжите один из самых полезных узлов на свете – квадратный узел. Его еще называют «рифовый узел»: с его помощью и раньше и теперь иногда уменьшают площадь парусов на судах, то есть «берут рифы», при шторме или сильном ветре.



Попробуйте завязать такой же узел, как на рисунке слева. Для этого вам нужно сначала завязать простой узел в одном направлении (например, справа налево), а потом в противоположном (слева направо). Возможно, вы слышали запоминалку «правое поверх левого, левое поверх правого». Посмотрите на этот узел. Он красивый и симметричный – сердечный союз двух петель. У вас получился и в самом деле квадратный узел. Это основа так называемого «бантика». Теперь развяжите второй оборот шнурка и проделайте другое движение – «правое поверх правого, правое поверх правого». Взгляните на этот узел. Надеюсь, вы заметили, что он не так хорош, как вышеописанный рифовый.

Если вы, читатель, такой же, как я, вы воскликнете: «Ой, асимметрия!» У меня разрывается сердце при мысли о том, что эта дисгармония налицо примерно в половине узлов на шнурках. Что для нас главное в квадратном – рифовом – узле? Симметрия. Наша конечная цель – математическая красота. Дело не в красоте ради красоты, хотя и это не так уж плохо. Дело в функциональности. Если шнурки на ботинке завязаны рифовым узлом, узел сохранится еще долго после того, как развяжутся все остальные, не такие надежные. В узлах на шнурках, как и в физике вообще, симметрия – залог стабильности и равновесия.

Когда вы завязываете шнурки на обычный бантик, посмотрите, как лежат две петельки – «заячьи ушки»: поперек стопы, справа налево, или вдоль, от пятки к носку. Если петельки (ушки) аккуратно лежат поперек (на траверзе, как говорим мы, старые морские волки), все правильно, этого мы и добиваемся. Это симметрично, и такой узел едва ли развяжется. Я называю его «квадратным бантиком». Если осторожно потянуть за петельки и высвободить концы шнурков, останется все тот же прелестный квадратный узел. Даже если шнурки у вас сплетены из скользких нитей, квадратный бантик не развяжется – надо лишь его деликатно, но плотненько затянуть. А вот несимметричный узел будет развязываться на каждом шагу. При первом же вашем движении, при малейшем напряжении он сразу утратит форму, цельность и стабильность. А тогда – о какое разочарование, о сколько мук!

Как вы, должно быть, уже догадались, свои шнурки я завязываю следующим образом: делаю петлю, потом обворачиваю свободный конец шнурка вокруг ее основания. Если вы из тех, кто завершает бантик при помощи двух петель (ушек), поступайте точно так же. Уверяю вас, даже заядлые любители ушек вполне могут завязать точно такой же квадратный бантик. Сначала завяжите простой узел, потом заложите свои две петли и завяжите их в противоположном простому узлу направлении, и у вас получится чудесный квадратный бантик.

Знаете, я любил своих бабушек. Это были выдающиеся женщины. Ведь они вырастили моих родителей, и я уверен, что все, кто их видел, думали: «Какая светлая голова у этой прекрасной дамы!» И тем не менее асимметричный, неправильный рифовый узел по давней традиции зачастую называют «бабушкиным» (а также «бабьим» и «девичьим» – так уж повелось, никого не хочу обидеть). Прости, Нана. Прости, Мини. «Бабушкин» узел нам ни к чему – мы предпочитаем квадратный.

Если вы уже много лет мучаетесь с асимметричными «бабушкиными» узлами, избавиться от этой привычки будет нелегко. Нелегко, но возможно. Попробуйте вот как: завязывайте первый простой узел в обратном направлении. Не справа налево, а наоборот, слева направо. А затем давайте волю мышечной памяти – и завязывайте узел, как привыкли, либо петлями, либо просто шнурками.

На первый взгляд все эти разговоры о шнурках на ботинках – сущие пустяки, мелочи повседневной жизни. Но без них вы буквально шагу не сможете ступить. А кроме того, способы завязывать шнурки – метафора научного подхода к решению задач. Ведь так много людей приучились завязывать шнурки «бабушкиным» узлом и смирились с этим несовершенным, несимметричным методом, из-за которого им приходится тратить много времени, вместо того чтобы копнуть чуть глубже – и в долгосрочной перспективе получить массу преимуществ. Так что, когда я выспренно воспеваю красоту квадратного узла, дело вовсе не в том, что я хвастаюсь умением вязать морские узлы, дело в том, что хорошая инженерная задумка должна быть хороша до мелочей, даже если речь идет о чем-то довольно прямолинейном – вроде узлов на шнурках. Думаю, всем нам нужно приучиться требовать от себя наилучшего решения всех задач, а начать лучше всего с инженерных задач повседневной жизни. А потом уже можно будет увязать их с чем-то более масштабным (увязать! Как шнурки! Понимаете, в чем соль каламбура? Нет?.. Извините).

Здесь под видом маленькой идеи спрятана большая. Даже если вы всю жизнь завязывали шнурки иначе – «бабушкиным» узлом – у вас есть шанс измениться. Постоянная возможность измениться к лучшему – самая основа научного мировоззрения. В политике и в религии менять свои взгляды – это риск и даже ересь. В науке отказаться от привычки, которая была с тобой десятилетиями, в ответ на новую информацию – значит проявить широту кругозора, без которой никакая наука невозможна: ни фундаментального открытия не сделаешь, ни шнурков не завяжешь.

А теперь о личной стороне теории узлов, о том, что особенно близко моему сердцу, хотя, строго говоря, находится чуть выше и правее. Разумеется, я имею в виду галстук-бабочку – наконец-то к делу! Галстук-бабочка завязывается симметричным бантиком – точно таким же, как шнурки на ботинках. Да-да, точно таким же! Те же петли, те же кончики. И неважно, чем вы заняты – завязываете шнурки, собираетесь на торжественный прием или работаете на парусном судне, – условимся называть свободные концы «ходовыми». Кстати, маленькие пластмассовые или металлические наконечники шнурков называются «пистончики». Можете блеснуть эрудицией. А закрепленный конец веревки или шнурка называется «коренным» и на море зачастую крепится к деревянному штырю, так называемому «кнехту» или «битсу» – запомните эти слова, пригодятся для игры в «Эрудит» (подобные мелочи – отрада для ботанского ума). Галстук-бабочка подчиняется тем же математическим законам, тем же принципам симметрии, которые я описал для других видов узлов. Нужно накинуть галстук на шею, связать ходовые концы, заложить ушки, аккуратно и плотненько подтянуть узел – и получится красота. Само совершенство!

Как сказал мне и еще нескольким известным юмористам Джерри Сайнфелд за воскресным завтраком – дело было еще в те времена, когда он разъезжал с гастролями по большим городам, а слава телезвезды ждала его впереди, – «одеваться нужно лучше, чем твоя аудитория». Тщательный выбор сервировки и одежды, как и хорошие манеры за столом, – это проявление уважения к окружающим, а значит, очередной важный инструмент изменения жизни к лучшему, да и просто полезный навык общения. Я заметил, что когда я нарядно одет, то и держусь прямее. Словно я превращаюсь в свое лучшее «я», обретаю лоск и уверенность в себе, как в лучшие дни, а следовательно, лучших дней у меня становится больше. Я проникаюсь уважением к себе, не в последнюю очередь потому, что знаю, что всегда могу показать лицом свой товар – прикладную математику, прекрасный инструмент, такой же нужный и полезный, как хорошо завязанные шнурки.

У нас в семейном архиве сохранилось фото, где мне четыре года и я на каком-то празднике щеголяю крошечной стильной бабочкой, однако всерьез я увлекся галстуками-бабочками только в старших классах школы. У нас проводился ежегодный «Банкет спортсменок», на котором мальчики служили официантами. Я решил, что раз мы будем официантами, то произведем хорошее первое впечатление, если и одеты будем как профессиональные официанты. Мне пришло в голову, что если нам предстоит подавать девочкам угощение, особенно десерты, то некоторые из них почти наверняка с нами поговорят – пусть даже случайно, пусть даже и несколько секунд. Я подумал – а вдруг это станет началом прекрасной дружбы с одной юной дамой?

Мой отец, большой знаток узлов, научил меня завязывать бабочку, для наглядности завязав ее у меня на ноге. Так проще, чем на шее, объяснил он, по крайней мере, для тренировки. Ноги и шеи (у людей) в обхвате примерно одинаковы, поэтому галстук для ноги нужен той же длины, что и для шеи. Я основательно потренировался под очередную серию «Перри Мейсона» и приобрел не только навык завязывания бабочки, но и интуитивное понимание механики и отношений петель и ходовых концов. Еще неделя «Перри Мейсона» – и я без труда завязывал бабочки и на чужих шеях. Поэтому перед «Банкетом спортсменок» в школьном туалете я по очереди завязал галстуки всем мальчикам. Потом мы подавали дамам лучшие угощения по школьным стандартам. И у меня все получилось – в некотором смысле. Девушка моей мечты и правда поговорила со мной, однако я не то чтобы достиг цели. Зато усвоил куда более важный урок, который в долгосрочной перспективе помог мне достичь других целей, куда более важных для любого подростка: я обрел уверенность в себе. Когда у тебя на шее галстук-бабочка, ты производишь впечатление человека респектабельного. И я это запомнил.

Опыт «Банкета спортсменок» показал мне, что у галстука-бабочки есть и еще одно преимущество перед обычным галстуком: он не свисает вдоль застежки рубашки. А значит, не попадет в суп за обедом, на поднос, когда ты служишь официантом, или в химическую посуду, когда смешиваешь растворители или ПАВ. То есть галстук-бабочка – это шик и удобство в одном, так сказать, элегантном флаконе. В общем, одни сплошные плюсы.

Тем не менее я на некоторое время перешел на менее экстравагантные галстуки. После выпуска из школы и потом я обычно носил на работу и в церковь обычный галстук. Мне казалось, что этого ждет от меня Общество. Однако в восьмидесятые, вскоре после того, как я попробовал себя в роли юмориста, я стал экспериментировать с галстуком-бабочкой, чтобы выделиться среди десятков других начинающих юмористов, а еще – чтобы галстук не мешал физической стороне моих выступлений. Я ведь махал руками, выдувал воздушные шары, а к бедру у меня иногда был пристегнут гаечный ключ. Признаться, мои выступления были не особенно смешными. Иногда мне все же удавалось добиться смеха в зале, но речь сейчас идет не о реакции на мои шуточки: я хочу сказать, что выступать в галстуке-бабочке мне становилось все удобнее. Он стал неотъемлемой частью действия, особенностью моего сценического образа. А юмористы в стиле «стенд-ап» должны быть в первую очередь честными. Надо, чтобы твой персонаж был непротиворечивым – трудно смеяться, если исполнитель явно кривляется. Как говорят опытные актеры, «можно притвориться серьезным, но нельзя притвориться смешным». И это у меня явно получалось: я с самого начала был не просто смешным сам по себе, но и выглядел смешно.

После работы я приходил домой, ложился вздремнуть, снимал приличный галстук «для Общества» и отправлялся в какой-нибудь клуб юмористов. Постойте! Я, наверное, сначала все же снимал галстук, а уже потом ложился вздремнуть. А проснувшись, надевал бабочку – и вперед. При этом я всегда носил накрахмаленную рубашку – и с обычным галстуком, и с бабочкой. Нужно было тщательно соблюдать принятые в Обществе правила. Когда я впервые выступил по телевизору в первом выпуске своей программы «Человек-физика», то тоже был в обычном галстуке. Я ведь снимался на телевидении и пытался соответствовать тамошним приличиям. Шли месяцы, настала весна, я снял еще несколько выпусков «Человека-физики» – и обнаружил, что бабочка попросту практичнее. Не съезжает, не перекашивается, не попадает в растворители. Да и в толпе сразу выделяешься.

Конечно, иногда я возвращался к обычному галстуку. Экспериментировал с ним в 2004–2005 годах, когда запустил новую программу – The Eyes of Nye («Глазами Ная»). В ней я знакомил зрителей с новой точкой зрения на разные научные вопросы, особенно на те, у которых нет однозначного ответа. Можно ли создать новые антибиотики, которые не приведут к возникновению устойчивых к ним патогенных бактерий? Можно ли организовать безопасное хранение ядерных отходов? Почему все живые организмы интересуются сексом? И так далее. Поскольку я осваивал совершенно новое направление, мы с продюсерами решили попробовать новый образ с обычным галстуком. Образ получился вполне приличный, но не более того, поскольку к этому времени я уже много лет появлялся в своей программе «Человек-физика» в бабочке. И, кстати, мне кажется, что «Человек-физика» своим успехом во многом обязан тому, что я на экране был самим собой. Как говорила наш редактор Фелисити, «У Билла все без обмана – что видишь, то и получаешь». Думаю, она считала это комплиментом.

Я уже давно полюбил бабочку за практичность и оригинальность, но это не все ее преимущества. История галстука-бабочки полна прелестных высокохудожественных узлов – а это очередная доза тех пустяков и мелочей, которые так дороги сердцу ботанов.

Традиция ношения галстуков восходит к XVII веку, когда хорватские наемники в бою надевали шарфы, чтобы за работой – то есть расчленяя, обезглавливая и иными способами убивая врагов – распознавать, на чьей они стороне (не на той, на которой враги). Но солдаты не все время воюют, поэтому шарфы стали принадлежностью парадной формы. В XVIII веке моду подхватили французские аристократы, поэтому хорватский шарф превратился в шейный платок из дорогой ткани, который завязывали по особым правилам, неведомым простому люду из среднего и низшего класса. А из шейного платка получился галстук-бабочка – предмет нашей беседы. В этой истории мне особенно нравится, как галстук превратился из боевого знака различия в мирный знак уважения к союзникам и людям своего круга. Очередной шаг к тому, чтобы улучшить мир при помощи узлов!

Так или иначе, сегодня галстук-бабочка – моя коронная черта. Свернуть с этого пути было бы трудно. Когда я езжу по студенческим кампусам, бабочки становятся темой дня. Многие студенты приходят на наши встречи в бабочках. Это бальзам на мою душу. Галстук-бабочка, подобно логарифмической линейке или карманному футляру для авторучек, превратился в ботанский орден. Он символизирует и глубокое уважение к традициям, и легкость и непринужденность человека, выделяющегося из толпы. Широта кругозора и умение сотрудничать обычно считаются положительными качествами хорошего, производительного начальника и работника. А узлы галстука-бабочки помогают еще сильнее повысить производительность – придумать новые способы работы. А еще они свидетельствуют о том, что обладатель галстука-бабочки готов стоять на своем, а в повседневной жизни особенно ценит функциональность и красивые инженерные решения: это основы ботанского образа жизни.

Может быть, я придаю галстуку-бабочке слишком много значения? Но разве это в принципе возможно? Пожалуй, нет: это не вяжется (снова извините) с трезвостью научного ума.

Хорошо завязанный узел, особенно на галстуке, говорит об умении ценить вечное – симметрию – в противоположность мимолетному – переменчивым веяниям делового стиля. Поэтому меня радует, что галстуки-бабочки в последнее время снова вошли в моду. Приятно думать, что стойкая приверженность последним тенденциям – и лично моя, и моих собратьев-ботанов – помогла вернуть галстук-бабочку. С его возвращением снова вспыхнул спрос на практическое воплощение теории узлов, позволяющих галстуку выглядеть так строго и стильно. А узлы – это ботанский конек. Судя по данным, собранным на разных коктейльных приемах, – я, знаете ли, не слепой и не глухой, – в наши дни многие не знают, как завязать бабочку, и стесняются ее носить. Когда я оказываюсь на солидном мероприятии и кругом полным-полно взрослых мужчин, случается, что только у меня бабочка завязана как следует.

Инженерный подарочек для вас, любезный читатель.

Как завязать несколько самых полезных узлов, которые пригодятся, если нужно привезти домой на верхнем багажнике матрац или новогоднюю елку, пришвартовать лодку, надежно привязать собаку, чтобы заказать чашечку кофе, или просто крепко держать в руке бечевку. Если вы еще не знаете этих узлов, надеюсь, вы возьмете на себя труд их выучить. Даже если у вас нет ни машины, ни лодки, ни собаки, ни ботинок, всегда полезно приобрести новый навык. Знание – сила. А каждый узел – это маленький урок симметрии и распределения сил, микрокосм математической красоты. Убежден, что каждый должен уметь завязывать следующие узлы:

Квадратный узел

Квадратный бантик

Два полуузла


Булинь

Выбленочный узел

Пушкарский узел

(Водительский узел)


Такое и с вами может случиться. И вот что я думаю: ладно вам, ребята, не тушуйтесь, попытайте счастья, и все у вас получится! Хотя галстук-бабочка не позволяет легко и просто расстегнуть воротничок, в отличие от обычного галстука, зато узлы на нем обладают особым обаянием, которого обычный галстук лишен. Попробуйте. Повяжите. Или вам слабо?

Всего полдюжины узлов – и вы сможете привязать почти все почти ко всему. Большинству их вполне хватает, другие можно и не разучивать. Однако, оценив красоту продуманного узла, вы, вероятно, обнаружите, что узлы вызывают привыкание (здоровое). Узлы, как и математические уравнения, бесконечно разнообразны, хотя и похожи внешне, но при этом обладают головокружительным диапазоном свойств. Одни практически невозможно распутать, другие на вид прочные, но легко развязываются, третьи непринужденно, но почти намертво соединяют два куска веревки.

Если вы, читатель, похожи на меня, то наверняка захотите продолжить обучение и познакомиться с другими знаменитыми узлами.


Колышка

Пожарный стул

Двойной булинь

Тройной булинь

Испанский булинь (путеводный узел)


Последние несколько узлов я включил нарочно для самых отъявленных ботанов. Большинство о них никогда и не услышит, однако каждый из них по-своему важен и прекрасен. У всех разное происхождение, разная история, разное применение. Например, двойной булинь часто применяется в скалолазании. А испанский булинь – не просто изысканный образец симметрии с двумя петлями, но и очень помогает поднимать предметы. Если окажетесь в глубокой пещере или упадете в расселину, спасатели спустят вам трос с ним. Изящный выход из ужасного положения. Добро пожаловать в новый уголок мира «все и сразу»!

Глава девятая

Земля свободы, родина ботанов

Как ни стараюсь я мыслить глобальными категориями, от своего происхождения не убежишь. Я родился в США, здесь получил диплом инженера и лицензию на занятия инженерным делом, здесь работаю, здесь живу. Поэтому не исключено, что я не вполне объективно оцениваю качество и продуктивность работы американского правительства. Так или иначе, каждый раз, когда я бываю в Национальном архиве в Вашингтоне, меня переполняет изумление, благоговение и смущение. Архив расположен в центре города, неподалеку от Эспланады, по соседству с несколькими куда более известными достопримечательностями, в том числе с Национальным музеем естественной истории Смитсоновского института, Национальным музеем американской истории, Национальным музеем афроамериканской истории и культуры и чудесным Национальным музеем авиации и космонавтики, поэтому о Национальном архиве зачастую незаслуженно забывают. Недавно я снова там побывал – и снова вышел потрясенный. Ух ты!

На мои ощущения не может повлиять никакой результат выборов. Если будете в Вашингтоне, обязательно сходите в Архив. Настоятельно рекомендую.

По-моему, Национальный архив – это рай для ботанов, причем не только для ботанов-американцев, а для всех, кто хочет своими глазами увидеть, что бывает, когда применяешь научные принципы для создания целой страны с нуля. Здесь можно посмотреть на письма и документы, в которых отражен весь этот процесс. Основатели нашей страны были сыны эпохи Просвещения – интеллектуального движения XVIII века, которое считало умение рассуждать логически первейшим качеством человеческого разума. Томас Джефферсон, Бенджамин Франклин и их единомышленники стремились создать правительство, которое было бы лучше всех прежних, и считали, что для этого нужно задавать честные вопросы, изучать данные, досконально обсуждать все «за» и «против» различных решений и действовать логично. Идею «все и сразу» придумал не я – где мне! Она красной нитью проходит по всей истории нашей страны, хотя о ней очень часто забывают. Между тем возрождение этого духа станет неисчерпаемым источником вдохновения, где бы вы ни жили.

Когда приходишь в Национальный архив, сначала поднимаешься по длинной-длинной лестнице: по замыслу архитектора, уже одно это оставляет сильное впечатление. Широкие каменные ступени словно бы (впрочем, и буквально тоже) возвышают разум (и мозг). Само здание мраморное, величественное и отражает давнюю американскую традицию восхищения древнегреческими храмами и колоннадами и подражания грекам и всему греческому, в том числе и достопамятным экспериментам по представительной демократии. В главной галерее находится знаменитая коллекция документов. Экспозиция постоянно меняется, поэтому при каждом визите видишь что-то новое.

Когда я был в Архиве в последний раз, темой выставки были права человека, и там были и Патриотический акт 2001 года, и Великая хартия вольностей. Смена экспозиции – живое напоминание, что по сути своей Национальный архив – это исполинское хранилище данных.

Пока идешь по главному залу, со всех сторон на тебя смотрят неярко освещенные листы пергамента. Бросается в глаза, какие они большие – форматом с плакат к какому-нибудь боевику или с фасад уютной гостиницы в каком-нибудь национальном парке, – и это наталкивает на мысль об их историческом значении. Впервые я увидел эти документы в раннем детстве, когда еще не мог вполне понять, что передо мной. Зато вторая встреча с ними навсегда запечатлелась в моей памяти. Я был подростком; помню, как подумал, едва войдя в Архив: «Ух ты, а это, похоже, Декларация независимости, а рядом, кажется, лежит Конституция США!» До меня не сразу дошло, что это подлинники – не факсимиле, не фотокопии, а самые настоящие документы об основании Соединенных Штатов Америки. Прямо передо мной была рукопись, начертанная самим Томасом Джефферсоном, и в ней на тонком-тонком пергаменте излагались колоссального размаха идеи свободы и независимости.

Вот это я понимаю – изменили мир! Декларация независимости и Конституция (а с ними и Билль о правах – он тоже хранится здесь, в Национальном архиве) рассказывают о принципах создания не только новой страны, но и правительства нового типа. Джефферсон, Франклин, Джеймс Мэдисон, Александер Гамильтон, Говернер Моррис, Джон Хэнкок и другие отцы-основатели снабдили историю и современную политическую философию наилучшими представлениями о том, как должно работать правительство. Они вдохновлялись мечтами поколений переселенцев в Новом Свете: избавление от тирании, справедливое представительство в органах власти, свобода от предрассудков и притеснений, возможность исповедовать любую религию или вовсе никакой. Главной идеей совершенно современной страны, воплощавшей идеалы свободы и разума эпохи Просвещения, стало отделение церкви от государства. Потенциал прогрессивных перемен, на котором основана Конституция США, напоминает дарвиновскую эволюцию, а с более фундаментальной точки зрения – научный метод как таковой. Подобно тому, как наука не претендует на обретение абсолютной истины, Конституция не претендует на создание утопически-идеального правительства. Она обещает не «совершенный союз», а «более совершенный союз». Основатели понимали, что документы, которые они написали, не последнее слово (или слова) в вопросе о том, как сделать общество мирным и справедливым. Нет – они понимали, что законы страны должны допускать перемены при возникновении новых потребностей и появлении новой информации, подобно тому как научные теории меняются в ответ на новые теории и новые данные. Сравните это с монархией, при которой король или царь может принимать незыблемые законы и отдавать любые приказы, в том числе смертельно опасный приказ развязать войну. Монархия по сути своей статична, если, конечно, народ не восстанет и не устроит революцию. Американская революция в каком-то смысле была не только политической, но и научной. Правительственная система адаптируется даже к антинаучным силам, пришедшим к власти после выборов 2016 года, поскольку в нее встроена возможность перемен, а заложенный в ней процесс управления страной сродни научному методу.

Когда читаешь письма Джефферсона, Франклина, Гамильтона и других отцов-основателей, видишь, что пишут они цветисто, но бесстрастно и сурово. Остается только поражаться, на какой риск они были готовы. Если бы Война за независимость обернулась не в их пользу, их всех расстреляли бы, повесили или обезглавили за такие намерения в зависимости от прихотей военачальника-победителя. Они считали, что то, что они делают, важнее даже их жизни.

Только представьте себе, какие настроения царили в начале лета 1776 года, когда разрыв с Англией из пустого ультиматума превратился в реальность, меняющую мир. Джефферсон и другие авторы Декларации независимости могли бы создать документ, просто обосновывающий военный мятеж, и отчасти это они и сделали: перечислили причины, по которым они хотели избавиться от власти короля Георга III. Но они пошли гораздо дальше. Они подумали: «Если нам удастся как следует продумать все устройство государства сверху донизу, у нас будет система, которая постоянно самосовершенствуется, самозатачивается, – у нас будет фантастическое государство». Ключевая фраза Декларации независимости настолько у всех на слуху, что легко забыть, как смело для своего времени она звучит: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью» (пер. О. Жидкова).



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

SAT Reasoning Test (а также Scholastic Aptitude Test и Scholastic Assess ment Test, дословно «Академический оценочный тест») – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения в США.