Москва на линии фронта

Авт.-сост. А.Ю. Бондаренко, Н.Н. Ефимов.

Вместо предисловия

Прах героев неприкосновенен! Маршал Советского Союза Дмитрий Тимофеевич Язов

В дкабре 2011 года мы отметили 70-ю годовщину разгрома немецко-фашистских войск под Москвой. Этот юбилей стал праздником народов не только России, но и всех стран, некогда входивших в состав Советского Союза.

Потерпев неудачу в попытке с ходу прорваться к Москве, гитлеровское командование осенью 1941 года начало активную подготовку к новому наступлению, главной целью которого по-прежнему оставалась советская столица. В подписанной 6 сентября 1941 года директиве на проведение операции под кодовым названием «Тайфун» Гитлер рассматривал это наступление как завершающий удар объединенной Европы по Советской России.

Однако этим планам не суждено было сбыться. В конце октября наступательный порыв немецко-фашистских войск иссяк. Тогда Гитлер срочно прилетает в ставку группы армий «Центр», чтобы лично разобраться, почему происходит пробуксовка его планов. В результате началась переброска дополнительных сил и средств на московское направление с других участков фронта и из Германии. 16 ноября наступление на Москву возобновилось, но и эта попытка овладеть советской столицей, как известно, закончилась провалом.

Гитлеровские войска были остановлены на подступах к Москве, а затем в результате начатого 5—6 декабря контрнаступления отброшены на 100—250 километров. Под Москвой тогда были разбиты 11 танковых, 4 моторизованные и 23 пехотные немецкие дивизии. Своих постов лишились 35 генералов вермахта, в том числе фельдмаршалы Браухич, Бок, генерал-полковник Гудериан. Таковы бесспорные исторические факты.

Благодаря беспримерной стойкости и героизму советских бойцов и командиров, полководческому искусству наших военачальников враг у стен Москвы был остановлен и повернут вспять.

Глава 1

Бойцы вспоминают

Александр Бондаренко

«Огненный НШ»

22 июня 1941 года на митинге в Военной академии имени Фрунзе выступал председатель ЦК Компартии Германии Вильгельм Пик, соратник легендарного Эрнста Тельмана. Но слушатели академии встретили его, мягко говоря, прохладно, и аплодисментов не было… После митинга все они – боевые командиры, прошедшие Карельский перешеек, Дальний Восток, Испанию, – подали рапорта, чтобы воевать с Германией. Уезжали на фронт почти сразу. А вот майора Семена Лавровича Спиридонова ожидала иная судьба: спустя пять дней он был назначен начальником штаба 250-го зенитного артиллерийского полка, входившего в состав 1-го корпуса Московской зоны противовоздушной обороны.

Многим еще казалось, что война далеко и враг до Москвы не долетит, однако столица укреплялась самым серьезным образом. В состав 250-го полка входили пять дивизионов по пять батарей среднего калибра – всего сто орудий, дивизион малого калибра, прожекторный батальон… Таких полков под Москвой было семь. Шесть прикрывали основные направления – западное, северо-западное, восточное, а один расположился непосредственно в городе. В Москве также было два зенитно-пулеметных полка, два полка аэростатов заграждения. Еще существовала система ВНОС – воздушного наблюдения, оповещения и связи – сотни постов, разбросанных до самой Вязьмы и даже дальше… На внешнем поясе обороны стояли полки 6-го истребительного корпуса – порядка шестисот истребителей.

250-й полк охранял восточное направление – Иваново, Реутово, Гольяново…

Попытка первого налета на Москву была предпринята уже в ночь на 22 июля. Противник шел тремя эшелонами. Сначала его встретила истребительная авиация, потом поставила заслон зенитная артиллерия. Было подбито около тридцати самолетов. Несколько бомбардировщиков оказались в зоне ответственности 250-го полка и были обстреляны. В ту ночь майор Спиридонов находился на КП, управлял боем, организовывал взаимодействие.

Затем интенсивность налетов стала возрастать с каждым днем. Противник менял тактику действий – направление подлета, высоту. Семену Лавровичу приходилось постоянно заниматься расчетами и перерасчетами, чтобы бомбардировщики всегда были встречены огнем.

О появлении противника докладывали посты ВНОС, они выдавали все данные. Потом, когда самолеты появлялись, расчет делался по ПУАЗО – прибору управления зенитно-артиллерийским огнем, и тогда стреляли уже по целям. Самолет находился в зоне досягаемости зенитного огня минут десять – двенадцать, нужно было успеть провести все расчеты и манипуляции с орудием и техникой… Ведь в ПВО одной отваги мало – нужна еще и математика. Необходима также основательная физическая закалка: снаряд весил 16 килограммов.

Ночью, когда приближающегося противника не было видно, «ставили стенку» – непрерывный заградительный огонь. Для этого начштаба должен был заранее произвести расчеты, передать их на батареи, определить точки открытия огня по соответствующей команде. «Стенка» – это фактически непроходимо. Одновременно стреляют до двадцати пяти, а то и больше батарей. Каждое орудие производит выстрел через две-три минуты, а бывает, что и ежеминутно.

Но как бы ни были хорошо подготовлены зенитчики, учиться приходилось постоянно – особенно во время первых налетов. Было однажды, что днем над Москвой на высоте 16 километров появился разведчик, «Юнкерс». Возможность стрельбы зенитной артиллерии – 10 километров. Однако со всех сторон был открыт огонь!

Спиридонов тогда как раз оказался на одной из батарей:

– Посмотрите в прибор! – заорал он. – Какая высота? Чего же вы лупите?! Прекратить огонь!

Батарея умолкла, но самолет продолжал ходить кругами в недостижимой высоте, и по нему стреляла вся Москва. Этот обстрел стоил зенитчикам нескольких тысяч снарядов…

Потом бои стали непрерывными, потому как налеты происходили каждый день. Но преодолеть противовоздушную оборону Москвы немцам фактически не удавалось – прорывались только единичные машины. Максимально, кажется, одновременно прошли пять бомбардировщиков – и один из них был сбит прямо над центром, упал на Свердловской площади. Бомбили в основном окраины – лишь бы сбросить груз. Хотя одна бомба угодила в Вахтанговский театр, другая – точнехонько в здание ЦК ВКП(б) на Старой площади. Но и эти бомбы не принесли особого вреда.

После 30 сентября воздушные налеты на Москву начались со всех направлений, и тревога ежедневно объявлялась по пять-шесть раз. Пушки раскалялись до такой степени, что солдаты окунали шинели в воду и накрывали ими стволы для охлаждения – иначе снаряд мог разорваться прямо в канале или «казеннике».

Начштаба зенитного полка – не кабинетный работник. Ему обязательно нужно было бывать в подразделениях – в том числе и во время боя. Семен Лаврович взял себе за правило во время каждого боя посещать по нескольку батарей – поэтому его за глаза называли «огненный НШ». В подразделения он приезжал проверить, насколько правильно подготовлены данные для стрельбы, как действуют расчеты, руководят боем командиры. В поездках случалось всякое: и застревал, и по дорогам плутал, и под бомбежки попадал, да так, что один раз от близкого разрыва из машины выбросило… Но ничего, Бог миловал.

– 16 октября, когда в Москве началась паника, мы получили задачу никого из города не выпускать, сделать заслон, – вспоминает генерал-лейтенант в отставке Семен Лаврович Спиридонов. – Наши солдаты, милиция встали на шоссе, останавливали машины, даже сбрасывали их в кювет… Нужно было решительно остановить бегство, прекратить панику. Кстати, какая-то мудрая голова именно тогда ввела нашему полку позывной «Труба» вместо прежнего «Сокола». «“Труба”, второй слушает!» – так я должен был отвечать по телефону. Но тут и так «труба» была – морально! Я не выдержал, позвонил начальнику штаба корпуса Ершовичу: «Что вы делаете?! Смените нам позывной, немедленно!» Сменили.

Уничтожить Москву с воздуха немцы не смогли. Перед гитлеровскими воздушными пиратами оказались бессильными защитники неба Лондона, Варшавы, Белграда… В то же время бомбы союзников разрушали Берлин. А наши зенитчики, авиаторы, прожектористы воистину сотворили чудо…

Между тем гитлеровцы приблизились к советской столице, и началось массированное наступление на город. В ноябре, когда создалась угроза прорыва неприятельских войск к Москве, ее штурма или окружения, зенитным орудиям пришлось опустить стволы параллельно земле – они были выставлены на передовые позиции на всех направлениях, вести по наступающим огонь прямой наводкой. Истребители 6-го корпуса также получили приказ работать по наземному противнику…

Сравнивать зенитки с противотанковыми пушками невозможно. Эти мощные орудия расщелкивали броню, как скорлупу, зато и сами из-за своей громоздкости были очень уязвимы на поле боя.

Потом по приказу Верховного Главнокомандующего с позиций было снято еще сто орудий, из которых организовали так называемые зенитно-артиллерийские группы. Их выставили на Волоколамское и Рогачевское направления. Можно было бы сказать – в полосу обороны 16-й армии, да только никакой обороны там не было…

Семен Лаврович формировал одну из таких групп. У орудий были переделаны прицелы, и их отвезли на Волоколамское направление – за 75—80 километров от Москвы. А через некоторое время стало известно, что эта группа попала в окружение.

Ночью 20 или 21 ноября Спиридонов был вызван к генерал-лейтенанту Михаилу Степановичу Громадину, командовавшему Московской зоной обороны, – на улицу Кирова, 33. Москва была на осадном положении, пропуска у майора не было. Первого милиционера, остановившего машину, удалось уговорить пропустить. Второго же под пистолетом усадили на переднее сиденье и заставили сопровождать.

В штабе Семену Лавровичу поручили принять командование окруженной группой. Под свое начало он получил передвижную радиостанцию, пулеметный взвод, группу автоматчиков, автомобили с горючим и продовольствием – набралось порядка пятнадцати машин, и поутру повел этот караван навстречу немцам, туда, откуда шли остатки разбитых наших подразделений. Так как сплошной линии фронта уже не существовало, то к ночи добрались. Отдыхать, разумеется, не пришлось. Приняв доклады от командиров, Спиридонов побывал в штабе находившейся рядом 133-й стрелковой дивизии, познакомился с генералом Шевцовым, обговорил с ним вопросы взаимодействия… Выяснил, что здесь же находятся остатки 26-й дивизии, курсанты Московского пехотного училища. Появился еще и командир кавалерийской дивизии – высокий красавец генерал, со своим адъютантом, но… без дивизии.

Поутру Спиридонов направился на огневые позиции – орудия были расставлены по отдельности. Моментально вникая в курс дела, он приказывал одним командирам нанести по противнику упреждающий удар, другим – улучшить инженерное оборудование позиции… Одна из зенитных пушек вообще оказалась без расчета – его расстреляли снайперы, укрывшиеся в недальнем леске. Нужно было срочно эвакуировать с опасного места орудие, заменить расчет…

А потом в районе Клусова в атаку пошли немецкие танки, и прямо на глазах у начштаба зенитчики метким своим огнем разбили пять машин. Гитлеровцы в ответ стали забрасывать орудийные позиции минометными минами, разбили одну из зениток, но вновь атаковать не решились.

Оборону на этом рубеже держали дней десять… В один из них разведчики сообщили, что неподалеку немцы собрали большой склад различного имущества, очевидно, подвозимого из Германии. Конечно, возник соблазн все уничтожить внезапным огневым налетом, но ведь зенитчики с закрытых позиций не стреляют, такого опыта у них просто нет. Помог командующий артиллерией 133-й дивизии, сделал расчеты, и двенадцать пушек нанесли по складу сокрушительный залп.

Еще некоторое время провоевав в окружении, группа – остатки пехотной дивизии, курсанты и зенитчики – вырвалась из теперь уже плотного кольца, прикрываемая опять-таки огнем мощных зенитных орудий. Майор Спиридонов был тогда награжден орденом Красного Знамени…

9 мая 1945 года, в 22 часа, небо Москвы озарилось тридцатью залпами небывалого салюта тысячи зенитных орудий. Ста орудиями командовал тогда командир дивизии полковник Семен Спиридонов.

– Всего было десять «точек», то есть – огневых позиций; моя – в районе Малых Котлов, в южной части Москвы, – вспоминает Семен Лаврович. – С центрального пункта командующий передает: «Внима-а-ание!», и ты тоже – «Внима-а-ание!»… «Огонь!» И надо, чтобы все грянули враз, без единого срыва. Все тридцать залпов. Кстати, на самом деле орудий-то было не тысяча – были еще 24 кремлевские, они из Кремля палили…

Позади у тридцатичетырехлетнего комдива была служба на Западном, Центральном, Северо-Западном фронтах; на груди – ряд боевых орденов (генерал-лейтенант С.Л. Спиридонов был награжден орденом Ленина, пятью орденами Красного Знамени, орденом Жукова, орденами Отечественной войны 1-й степени и Красной Звезды); впереди у него были 1-й Дальневосточный фронт, выполнение интернациональной миссии в Китае, служба в штабах Московского округа ПВО и Войск противовоздушной обороны страны, командование корпусом…

В 1963 году, когда происходило очередное сокращение армии – знаменитые хрущевские «миллион двести», – генерал Спиридонов категорически выступил против досрочного увольнения офицеров, которым не хватало нескольких месяцев службы до полной выслуги, а также не разрешал переводить на дальние «точки» военнослужащих предпенсионного возраста. Это привело к конфликту с руководством… И тогда Семен Лаврович списался в запас по болезни. Но и после увольнения, до самой «перестройки», он занимал ответственный пост в Министерстве автомобильного транспорта, где решал задачи в интересах Вооруженных Сил.

Генерал-лейтенант Семен Лаврович Спиридонов ушел из жизни в 2003 году, в возрасте 92-х лет.

Александр Бондаренко

Особист из 16-й армии

Судьба Ивана Лаврентьевича Устинова сложилась достаточно необычным образом. В 1938 году, 18-летним юношей, закончившим фельдшерско-акушерскую школу, он был назначен начальником санитарно-медицинской службы исправительно-трудового лагеря на Северном Урале. Но через год его призвали в армию и направили в Свердловское военно-пехотное училище, позднее переведенное в город Камышлов. Училище он окончил 10 июня 1941 года, а по выпуску получил назначение, о котором тогда мечтали многие: в Западный Особый военный округ. 18 июня он уже был в Минске, в штабе ЗапОВО, и там ему в тот же день приказали отправляться в Могилев, на курсы военных разведчиков. Там Устинов проучился всего три дня…

– 22 июня все мы, слушатели курсов, получили предписание с приказом немедленно убыть в действующие войска – в соответствующие части и соединения. Лично мне было приказано отправиться в Белосток, в 6-ю кавалерийскую дивизию. С первых часов войны она уже вела тяжелые бои в районе государственной границы.

– Так вы же не кавалерист…

– До дивизии мне все равно доехать не удалось. События развивались столь стремительно, что в тот же день на станции Осиповичи поезд, на котором я ехал, был разбит во время бомбежки. Вскоре уже вблизи Минска мне, с остатками отступающей части, пришлось вступить в бой с диверсионно-разведывательным отрядом противника. Затем вместе с разрозненными частями Красной армии я дошел до Могилева, где вновь прибывшими воинскими частями создавалась полоса оборонительных сооружений. Там же действовал пункт сбора офицеров – тогда они назывались командирами, отставших от своих частей в ходе боевых действий.

– Так что вам была прямая дорога на этот сборный пункт?

– Разумеется. Думал, меня тут же пошлют в бой, но я получил приказание выехать в Смоленск, в распоряжение командования 16-й армии, которая тогда еще только разворачивалась… Прибыл в Смоленск, попал под ночную бомбардировку, – а вот штаба армии там не оказалось. К счастью, я встретился с двумя старшими командирами, вместе с которыми и добрался до штаба, который располагался в лесах, в одном из районов области. Там со мной по очереди побеседовали несколько работников штаба, в том числе и начальник особого отдела полковник Василий Степанович Шилин. Военная контрразведка тогда еще именовалась 3-м управлением Наркомата обороны, так что особый отдел входил в структуру штаба армии. Полковник сказал, что намерен назначить меня на должность оперуполномоченного. Что мне было ответить? Война, выбирать не приходилось. Так что 7 июля был подписан соответствующий приказ, после чего началась моя работа в боевых условиях.

– То есть учиться всему пришлось уже по ходу дела?

– Конечно. Прикрепили меня к капитану Ивану Степановичу Харитонову, старшему оперуполномоченному, опытному профессионалу, и он меня начал таскать по командировкам – в дивизии, в бой. Показывал, как в бою организовать работу, как с работниками полкового звена встречаться, как вербовать агентов в боевой обстановке и оформлять это… К тому же – разъяснял правовые основы предстоящей мне работы, методы и тактические приемы ведения контрразведки. Но и самому мне приходилось тогда выступать в роли преподавателя! Учить военному делу сотрудников военной контрразведки. Во вновь формирующиеся части и соединения обычно присылали бывших сотрудников территориальных органов внутренних дел – «гражданских», так сказать, контрразведчиков. Из пистолета, конечно, стрелять они умели, но от пистолета в бою толку мало. Мне, как выпускнику пехотного училища, пришлось обучать их обращению с серьезным оружием – винтовкой, автоматом, ручным пулеметом, приемам борьбы с танками с помощью гранат и бутылок с зажигательной смесью, другим армейским премудростям.

– К тому же вы сами непосредственно участвовали в боях?

– А как же, постоянно… В один из дней мне было поручено выехать на железнодорожную станцию Кардымово, под Смоленск. В числе прочих заданий нужно было допросить трех раненых пленных немецких офицеров, находившихся в нашем госпитале. Кстати, в то время гуманное отношение к пленным с нашей стороны соблюдалось неукоснительно – раненые были размещены в отдельной палате, с новыми постельными принадлежностями, им была оказана необходимая медицинская помощь…

С восходом солнца со всех сторон началась стрельба, станцию стала бомбить немецкая авиация. Противник стал окружать станцию – попытки отразить его наступление малыми силами ничего не дали… Тогда госпиталю было приказано вывозить раненых через ближний лес в сторону Днепра; обороняющиеся части и подразделения с боем отходили в том же направлении. Отстреливаясь, группа военнослужащих, в которой находился и я, переправилась через речку и углубилась в лес. За ним оказалось поле, буквально заполненное бегущими солдатами и гражданскими людьми, среди которых было много женщин с детьми. С воем проносились на низких высотах немецкие самолеты, стрелявшие из пулеметов и сбрасывавшие бомбы… Это был ад, людей охватила паника! С большим трудом мне удалось сформировать группу из 10—15 военнослужащих и попытаться прорваться из окружения в сторону лесистой местности…

К ночи мы достигли Днепра в районе Соловьевской переправы. Она бездействовала, так как находилась под непрерывным артиллерийским обстрелом и авиационной бомбежкой. Мы решили вплавь добраться до другого берега Днепра, что и было сделано под градом пуль и разрывами снарядов. На том берегу увидели наших военнослужащих, которые отрывали окопы…

Вот какие бои тогда были!

– Да уж, такое просто жутко представить! Очевидно, в такой обстановке было уже не до оперативной работы?

– Вы ошибаетесь! Командование все время давало нам поручения: там разберись, тут наведи порядок… Прав у военной контрразведки всегда было больше, чем у командиров. Но и оперативные вопросы тоже приходилось решать, поверьте!

А в сентябре, под Вязьмой, я вновь оказался в окружении – была окружена не только наша, но и соседние 19-я и 20-я армии. С остатками артиллерийской части мы заняли оборону в лесу… Несмотря на ожесточенное сопротивление, противник окружил нас плотным кольцом. Попытки прорваться на отдельных направлениях оказались напрасными и привели лишь к значительным людским потерям и напрасному расходу оставшихся боеприпасов. От бомбовых ударов и артиллерийско-минометного огня весь лесной массив был превращен в бурелом, заваленный ранеными и трупами… К тому же противник, не прекращая своего нажима на окруженных, выставил на возвышенных местах автомашины с громкоговорителями и стал призывать к прекращению сопротивления и добровольной сдаче в плен. Призывы перемежались трансляцией патефонных записей советских песен… И некоторые бойцы, я это видел, поднимали руки и шли в сторону немцев…

– Иван Лаврентьевич, вы в это время – как бы поточнее сформулировать – в каком качестве выступали?

– Все командование было убито, и я громко объявил находившимся вокруг военнослужащим, что я – представитель военной контрразведки, приказываю прекратить панику, и что тех, кто попытается сдаться в плен, я самолично расстреляю на месте. Такое мое «пламенное» выступление возымело действие. Удалось объединить вокруг себя довольно значительную группу лиц, готовых пойти на прорыв окружения. И тут появляются пятеро военнослужащих, все в плащ-палатках. Один из них заявил, что он – бригадный комиссар Николай Алексеевич Лебедев; он откинул плащ, и я увидел петлицы с «ромбами» и орден Красного Знамени. Лебедев спросил, что мы намерены делать. Отвечаю: организовать прорыв окружения. Тогда бригадный комиссар, как старший по званию, объявил себя командиром отряда, меня назначил своим заместителем и начальником штаба, и приказал начать подготовку прорыва. Боеспособных в нашем отряде оказалось порядка пятисот человек. Их разделили на взвода и роты, и начали подготовку к прорыву.

– Серьезный отряд – почти два батальона… А вы, заместитель его командира, тогда еще лейтенантом были?

– Нет, мне уже следующее воинское звание присвоили – старший лейтенант. Но хоть и зам командира, я все же, с разрешения Лебедева, решил произвести разведку наиболее целесообразного направления предстоящего прорыва… Взял с собой двух наиболее боеспособных – так мне казалось – бойцов, солдата и сержанта, и мы осторожно двинулись вперед, в сторону обороны противника. Вскоре обнаружили в топкой низине брошенные автомашины и другую нашу технику; замаскировались, стали наблюдать оттуда за позициями противника. Вдруг сержант, находившийся позади, начал кричать немцам, что хочет сдаться в плен. А те, не разбираясь, сразу открыли огонь в нашу сторону. Завязался бой. Силы были явно неравны. Нас, оставшихся двух разведчиков, спасла брошенная боевая техника, под прикрытием которой удавалось вести огонь по немцам, которые время от времени предлагали нам сдаться.

– А что этот сержант?

– Сержанта, как предателя, пришлось «вывести в расход», иного варианта не было! В подобных условиях реальное время, как и всегда, исчисляется минутами, но психологически представляется неимоверно длинным. Патроны в автоматах уже кончались, из имевшихся пяти гранат Ф-1, «лимонок», четыре уже были израсходованы. Решил оставить себе один патрон и одну гранату, чтобы использовать их в случае непосредственной угрозы попасть в плен… В подобных ситуациях мозг работает быстро, без жалостных ноток в мыслях; единственное, о чем я действительно сожалел, это что я не выполнил задание и что никто не узнает обстоятельств и места моей гибели, и стану я «без вести пропавшим». Мелькнула мысль: спрятать партийный билет и удостоверение сотрудника военной контрразведки в надежде, что, может быть, кто-нибудь потом их найдет – немых свидетелей места моей гибели. Однако делать этого, к счастью, не пришлось – обстановка резко изменилась. Услышав шум боя, бригадный комиссар Лебедев решил воспользоваться этим отвлекающим обстоятельством и отдал приказ о начале атаки… Вскоре мы с бойцом смогли присоединиться к своим.

– На этот раз вам удалось прорваться?

– Вроде бы удалось… При этом были даже уничтожены два немецких танка, самоходная артиллерийская установка, освобождена стоявшая на нашем пути деревня. Радость победы после пережитых мук и страданий была безмерна, но она оказалась преждевременной: разведчики сообщили о приближении и развертывании новых мобильных групп противника.

– И вновь пришлось пробиваться?

– Да, в течение ночи немцы трижды преграждали нам путь на восток, и каждый раз открытой атакой, с использованием только стрелкового оружия и гранат – ничего же иного у нас не было – отряд преодолевал ожесточенное сопротивление неприятеля. К великому сожалению, из-за отсутствия каких-либо механизированных или конных средств передвижения мы были вынуждены оставлять на поле боя не только тела погибших, но и многих раненых, которые не могли передвигаться сами… Только к рассвету следующего дня, пройдя с боями не менее 15 километров, отряд достиг леса, где остановился на кратковременный отдых. Подсчитали потери.

– Ваш отряд очень сильно уменьшился?

– Убитых было много, не всем, очевидно, удалось прорваться через порядки гитлеровцев в ходе ночного боя, но зато к нам примкнуло немало других военнослужащих, выходивших из окружения. Так что в отряде опять-таки насчитывалось порядка пятисот человек, причем в основном это был командный состав… Вскоре наши разведчики сообщили, что тут вокруг одни немцы и что фронт находился в районе Можайска, а мы, как оказалось, в глубоком тылу противника – южнее Вязьмы. Так что еще двадцать суток мы выходили к своим, почти постоянно вели бои. Многие погибли, а раненых мы по деревням рассовывали… Удалось установить связь с одним из партизанских отрядов – партизаны передавали нам информацию об оперативной обстановке, помогали продовольствием. За несколько дней до окончания пути Лебедев тяжело заболел и его пришлось нести на носилках.

– Так что можно сказать, что вам тогда приходилось выполнять только командирские обязанности?

– Нет, не только. Известно было, что немцы – абвер – под видом выходцев из окружения забрасывали своих разведчиков, диверсантов… Вербовали они и наших бойцов, которые смалодушничали и сдались в плен, опрашивали их, наскоро инструктировали и с определенным заданием посылали в боевые подразделения Красной армии… Так что приходилось на ходу проверять все наше «пополнение»: кто такие, чем дышат, как и почему от своей части отстали. К нашему счастью, агентов не было.

– Куда же вы в конце концов вышли?

– К знаменитому селу Бородино – туда, где 26 августа 1812 года проходила знаменитая Бородинская битва. Там по всему полю памятники стояли! Село выглядело чистым, с хорошо отстроенными домами. Местные жители, особенно женщины, встретили нас тревожными взглядами. У многих на глаза навертывались слезы – вид наш, вероятно, не мог вызвать иных эмоций. Нас быстро разместили по домам, начали приносить продукты…

– То есть в конце концов вы получили возможность отдохнуть… Это же сколько времени вы не выходили из боя?

– Да какой там отдых! Не успел я поесть, как ко мне прибежал боец, находившийся в охранении, и доложил, что со стороны возвышенности, примерно в километре от деревни, появилась колонна немецких танков. И опять отряду была дана команда построиться и приготовиться к отражению танковой атаки. Спешно принялись сооружать на историческом поле окопы, хотя и сознавали, что для гитлеровцев мы не представляем никакой реальной угрозы. Но не отдавать же Бородинское поле врагу просто так!

Тут со стороны Можайского направления неожиданно послышался гул автомашин. В Бородино въехали воинские части какого-то соединения Красной армии и стали разворачиваться в боевой порядок; артиллерия начала подготовку к бою. Как я потом узнал, это была 32-я стрелковая дивизия под командованием полковника Виктора Ивановича Полосухина, которая только что, 27 сентября, была введена в состав действующей армии.

К нашей позиции подъехали автомобили, и полковник – командир полка, прибывшего с Урала, – спросил, кто мы такие. Я объяснил. Тот посмотрел, сколько нас есть и в каком мы виде, и сказал, чтобы мы шли в Дорохово, на сборный пункт, а его полк займет оборону… Я привел свой отряд в Дорохово – нас оказалось 72 человека: десять – рядовые и сержанты, остальные – командиры. И подполковники тут были, и майоры…

– А вы – только старший лейтенант? Почему же они вам подчинялись?

– Настолько, видимо, был велик авторитет военной контрразведки. Все относились ко мне с уважением, а прощались – со слезами… Кстати, начальник сборного пункта от имени командования объявил мне благодарность за умелые действия в тылу противника и вывод отряда из окружения. Затем мне была предложена должность начальника штаба вновь сформированного стрелкового полка, которому предстояло действовать в Подмосковье. Поблагодарив за доверие, я попросил доложить в штаб 16-й армии и полковнику Шилину, начальнику контрразведки армии, о моем прибытии – и только после этого принимать решение о моем назначении. Кстати, в то время пока мы выходили из окружения, военная контрразведка из 3-го управления Наркомата обороны, в Управление особых отделов НКВД СССР – то есть уже в совсем другое ведомство.

Вскоре я вновь был вызван к начальнику сборного пункта, который передал мне приказ срочно прибыть в штаб 16-й армии.

– Где он тогда дислоцировался?

– В Волоколамске. И вот, приезжаю туда на попутной машине – а бомбежка страшная была! – вижу, около дома стоит солдат, часовой. Понятно, штаб там. Спрыгиваю с машины, захожу во двор – и тут же оказываюсь перед командующим армией генерал-лейтенантом Рокоссовским. Как положено, представляюсь командующему и встаю рядом с его адъютантом, который в это время уговаривал Константина Константиновича уйти в земляное укрытие, сооруженное во дворе. А вокруг все буквально трясется, бомбежка просто невероятная… Рокоссовский молча слушал адъютанта, а потом вдруг говорит: «Как я могу идти в щель, если тут солдат стоит?!»

– Все-таки зачем командующему нужно было делить опасность с солдатом-часовым? В конце концов, у всех на войне свои обязанности, а потому и свои условия несения службы…

– Мне трудно предположить, какими мотивами он тогда руководствовался… Многим из нас, длительное время находившимся в боевых условиях, порой просто осточертевало каждый раз укрываться во время налетов авиации противника. Но мне кажется, Рокоссовский тогда просто демонстрировал выдержку, смелость, чтобы придать подчиненным уверенность в стабильности боевой обстановки… А вообще, могу вам сказать, что в периоды нахождения под постоянной смертельной угрозой временами наступает какое-то внутреннее притупление остроты восприятия опасности, однако при этом не теряется самообладание, адекватная оценка обстановки и продолжается нормальное выполнение служебных обязанностей.

– Но имел ли право командующий армией вот так рисковать?

– На войне никогда не знаешь, где тебя «достанет». Вот я, вскоре после возвращения в 16-ю армию, был командирован в район Клина для выяснения причин задержки прибытия одного из артиллерийских полков и принятия мер по ускорению его продвижения к назначенному месту дислокации. Как оказалось, задержка была связана с разрушением на одном из участков маршрута железной дороги. К моему приезду полк уже был на месте, штаб его разместился в отдельном деревянном доме на окраине Клина.

Немцы, по-видимому, обнаружили развертывание полка и нанесли по нему бомбовый удар. В качестве бомбоубежища офицеры штаба использовали подвал, находившийся, соответственно, под полом этого дома. Я хотел спуститься туда вместе со всеми, да только места там для меня не нашлось – все было забито народом, так что я встал у печи, по другую сторону от лаза в подвал… И вдруг я слышу буквально над собой свистяще-завывающий звук падающей бомбы! Через мгновение бомба, пробив крышу и потолок, попала точно в этот лаз и взорвалась в подвале! Меня завалило обломками, я получил сильный удар по голове, все тело ломило – но я был жив, а все те, кто спрятался в убежище, – погибли…

– Судьба!

– И я о том же. Не угадаешь!

– Иван Лаврентьевич, непосредственно в битве под Москвой вам уже приходилось исполнять обязанности сотрудника военной контрразведки – а не командовать подразделениями и так далее?

– Да, конечно! Это были сложные, ответственные и очень многогранные обязанности. Ведь в те тяжелые времена военная контрразведка обладала расширенными правами, имела доступ к широкому кругу информации, обеспечивала сохранение военной и государственной тайны, непосредственно участвовала в реализации намеченных планов. Несмотря на разницу в воинских званиях, военные контрразведчики на равных с командным составом решали возложенные на них задачи, оказывали активную помощь командирам и политработникам, взаимодействовали с подразделениями военной разведки, комендатурами, территориальными органами НКВД и милиции. Под их пристальным вниманием находилась охрана баз, тыловых частей армии и фронта в целом.

– А если более конкретно: о непосредственно вашей работе в войсках – в частях и соединениях армии?

– А непосредственно в войсках… Нужно было решать в боевой обстановке основные вопросы негласной оперативной работы – скажу так, создания условий для вскрытия и пресечения любых негативных проявлений, прежде всего панических настроений, измены Родине, перехода на сторону противника. Как вы знаете, в 1941-м такое, к сожалению, бывало нередко.

В постоянной проработке находились в первую очередь вопросы борьбы со спецслужбами противника, которые забрасывали в наш тыл свою агентуру, разведывательно-диверсионные и террористические группы, одетые в советскую военную форму и с документами советских военнослужащих, в том числе и сотрудников госбезопасности… Эти вопросы надо было решать не в кабинетных условиях, а в боевой обстановке, в окопах и землянках, в лесных и других укрытиях, разрабатывать правдоподобные легенды, сохранять конспирацию и в то же время нести равный с командирами груз ответственности за решение конкретных боевых задач.

Поэтому от оперативного работника требовались не только профессиональные качества командира-единоначальника, но и прежде всего – постоянная аналитическая работа по поиску надежных негласных помощников и методов установления доверительных отношений, изысканию способов обеспечения необходимой конспирации. Этот, далеко не полный, объем работы требовал документального оформления, отчетности, в том числе и по вопросам боевых действий.

Такими мы были в те далекие времена. Немало было и ошибок, так как многое приходилось решать впервые, к тому же – в сложной боевой обстановке. На ошибках учились, жили с постоянным стремлением совершенствовать свою работу в пределах законности и нравственности.

– Вы можете рассказать о какой-либо контрразведывательной операции, которую лично вам пришлось проводить в период Московской битвы?

– Конечно! Как вам известно, Московская битва завершилась 20 апреля 1942 года. В ходе нее наша 16-я армия во главе с генералом Рокоссовским успешно провела оборонительную операцию, а затем перешла в наступление и освободила города Истра и Сухиничи. Здесь, в Сухиничах, и произошла трагедия с командующим. Линия фронта тут проходила в непосредственной близости от города, его непрерывно обстреливала артиллерия и бомбила гитлеровская авиация.

И вот, когда 8 марта Константин Константинович сидел в своем кабинете, рядом с домом разорвался шальной немецкий снаряд. Осколок влетел в окно, ранил генерала в грудь, пробил ему легкие… Начальник особого отдела армии мне говорит: «Из Москвы вылетел санитарный самолет, организуйте эвакуацию и обеспечьте безопасность командующего». Поехал я к указанному месту, куда скорее привезли Рокоссовского. Он в тяжелом положении был – кровотечение сильнейшее, дышал с трудом… Когда прилетел самолет, я решил проверить его. Ведь был случай в 1941-м, что немцы перехватили информацию и захватили одного командующего. И тут мне сразу бросилось в глаза, что трое врачей какие-то… ну не совсем белые, и по-русски говорят с акцентом! Самолет задержали, мы приготовились к худшему… Через полчаса мне звонят: «Все в порядке, отправляй самолет! Это испанцы, республиканцы-эмигранты, – они создали тут свой санитарный отряд». Заранее предупредить не могли!

Рокоссовского благополучно прооперировали, после излечения он был назначен командующим войсками Сталинградского фронта, а к нам пришел Иван Христофорович Баграмян…

– Тут даже и не представишь, как вам пришлось понервничать – и какие могли быть последствия, если бы что оказалось не так… Иван Лаврентьевич, вы можете подвести какие-то итоги работы военных контрразведчиков во время битвы за Москву?

– В Московской битве повсеместно активно действовали органы военной контрразведки, о чем, к сожалению, большинство военных, в том числе и известных командующих, не нашли места объективно рассказать в своих мемуарах. А ведь только в боях под Москвой военная контрразведка потеряла убитыми более ста оперативных сотрудников; многие чекисты были ранены, были и пропавшие без вести. Память об этих людях должна сохраниться!

Генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов, недавно отметивший свое девяностолетие, живет в Москве. После окончания Великой Отечественной войны он продолжил службу в органах государственной безопасности и в 1970—1974 годах был начальником 3-го управления КГБ при Совете Министров СССР (военная контрразведка) – то есть главным советским военным контрразведчиком.

Александр Бондаренко

«Заполнить строй, движение продолжить»

Нельзя равнодушно смотреть на фотографии, сделанные в первые месяцы Великой Отечественной войны. На пожелтевших от времени снимках навсегда остались молодыми бойцы и командиры, принявшие первые удары врага и еще не знающие, что впереди – четыре года войны. Немногим из них, улыбавшимся вопреки боли первых потерь в объектив фотоаппарата, суждено было дойти до Победы и возвратиться домой…

7 ноября 1941 года, когда гитлеровские войска находились у стен Москвы, в советской столице, на Красной площади, состоялся традиционный военный парад, посвященный 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции – главному тогдашнему празднику. Для страны и ее Вооруженных Сил, для наших союзников и друзей, для всего мира, не покорившегося фашизму, этот парад значил, пожалуй, больше, чем выигранное сражение. Он лучше всяких заверений доказал, что Красная армия сохранила свой высокий моральный дух и боевой потенциал, что советский народ верит в свою победу. А если так, то враг непременно будет разбит!

Прямо с парада многие из его участников ушли на передовые позиции. Что ожидало этих бойцов? Как сложились их судьбы? Сказать трудно… Ведь, к сожалению, подавляющего большинства участников парада 1941 года уже нет с нами – даже и тех, которые вернулись с войны и дожили до глубокой старости. Но остались их воспоминания, сохранились записи их рассказов.

Полковник Кирилл Владимирович Осипов, в 1941-м – командир отделения 1-го Московского артиллерийского училища им. Красина:

– Когда началась война, я был студентом 2-го курса, и нас по комсомольскому набору направили в военное училище, где готовили командиров подразделений гвардейских реактивных минометов – «катюш».

При подготовке к параду я был седьмым в первой шеренге, готовил нас лично начальник училища полковник Юрий Петрович Бажанов, будущий маршал артиллерии. Наша строевая выучка была не очень важная, и нужно было найти оптимальное решение. Сперва хотели, чтобы мы прошли с карабинами на руку – не получилось. Потом – с карабинами на плечо… В конечном итоге карабины взяли за спину.

На параде мы стояли перед Историческим музеем. Было темно, света никакого не было, и все запудрено чистым белым снегом. Снег шел сильный, и наши каски постепенно обрастали наледью, похожей на нимбы у святых…

На следующий после парада день наше училище было эвакуировано в Горький, оттуда – в Миасс. В январе 1942 года я, в составе первого выпуска, отправился на фронт. Воевал под Воронежем, Брянском, в Сталинграде – «от звонка до звонка», был севернее Курской дуги. В сентябре 1944-го меня, как имеющего боевой опыт, направили преподавателем тактики в родное училище – теперь уже гвардейское, Краснознаменное, ордена Красной Звезды. Вместе с училищем я участвовал в Параде Победы на Красной площади – 24 июня 1945 года.

Потом служил на Дальнем Востоке и шестнадцать лет – в прославленной гвардейской Кантемировской дивизии, в составе которой двадцать три раза выходил на парад на Красную площадь: парады тогда проводились дважды в год, на 7 ноября и 9 мая, День Победы.

Старшина 1-й статьи Вилен Борисович Золотарев:

– В 1941-м мне не было еще и 14 лет, я окончил шесть классов средней школы. Но я был хорошо физически подготовлен, занимался борьбой и боксом, так что 30 июня, добавив себе еще два года, вступил в истребительный батальон, который вскоре вошел в состав истребительно-диверсионного полка особого назначения НКВД СССР.

6 ноября в 9 часов вечера у нас прошла двухчасовая тренировка по строевой подготовке на набережной Москвы-реки, у Крымского моста. 7-го, часа в четыре – полпятого утра, наш сводный батальон прибыл к Сретенским воротам, откуда потом пошел на Красную площадь, возглавив колонну истребительных и рабочих батальонов.

Ну а 9 ноября наша группа из двадцати шести человек ушла за линию фронта… Тогда мы взорвали два склада с авиационными боеприпасами, а один – с горючим. В результате немецкие самолеты на этом участке фронта неделю не могли подняться в воздух.

Чуть позже нашей группе удалось захватить документы, подписанные главнокомандующим сухопутными войсками Германии фельдмаршалом фон Браухичем. За это все бойцы группы были награждены орденами Красного Знамени, а командир, младший лейтенант Гладков – орденом Ленина.

В 1942 году я был ранен, и так затем получилось, что после госпиталя оказался на Балтийском флоте, воевал на торпедном катере рулевым-сигнальщиком.

Капитан Валентин Михайлович Антипов, в 1941 году – курсант 1-го Московского артиллерийского училища имени Красина:

– В самые тяжелые для Москвы дни наш дивизион был выведен на огневые позиции в Серебряном Бору, для отражения противника на ближних подступах к городу. Но 29 октября мы были с позиций сняты и начали подготовку к параду, хотя и не знали, для чего это делается.

Утром 7 ноября под оркестр мы вышли на Хорошевское шоссе. Народу на улицах было немного, но встречали нас исключительно хорошо… Нас проинструктировали, как вести себя при различных осложнениях: могли ведь начать бомбить, мог произойти теракт… В этом случае следовало, что называется, заполнять строй и продолжать движение. Парадный марш прекращать было нельзя.

На Красной площади к нам подъехал принимавший парад маршал Буденный: «Здравствуйте, славные артиллеристы!» Настроение было торжественное – этот парад воодушевил всех нас. Мы почувствовали, что мы победим. Прошли очень красиво, может, даже лучше всех – личному составу нашего батальона была объявлена благодарность Верховного.

В конце того же 1941 года я был отправлен на Юго-Западный фронт. Участвовал во многих боях, дошел до Берлина. Моя самая высокая фронтовая должность – командир батареи. По-моему, именно на ротных и батарейных командирах тогда все и держалось…

За форсирование Вислы я был представлен к званию Героя Советского Союза – мы переправились первыми, с разведчиками, и долго удерживали плацдарм. Но я получил орден Ленина – высшую государственную награду.

Капитан Семен Меерович Ногинский рассказывает:

– О том, что началась война, я узнал, находясь на вахте: был тогда старшим водолазом в МосгорОСВОДе – то есть городском отделении Общества спасения на водах… Конечно, все мы – водолазы, матросы, мотористы – просились на фронт. Но нас направили в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения войск НКВД. Здесь пришлось не только учиться подрывному делу, стрелять, бросать финский нож, но и выполнять оперативные задания. Несли службу в Москве, вылавливали диверсантов. Мы также заложили тол в подвалы ГУМа и здания Совета Министров, подготовили их к взрыву. Если бы немец вошел в город, мы должны были оборонять Кремль с наружной стороны…

7 ноября нас подняли в четыре часа ночи и сообщили, что идем на Красную площадь. Погода была ненастная, шел снег. Но когда начался парад, то и снег, кажется, приутих, и светлее стало…

Сразу с парада нас на машинах отправили за Клин, где пришлось минировать и взрывать дороги. Вскоре я был ранен легко, а потом, в 1943-м, тяжело – тогда я уже служил в органах и выполнял особое задание…

Полковник Виктор Петрович Иванов, в 1941 году – лейтенант, командир взвода 1-го Московского артиллерийского училища имени Красина, вспоминал:

– 11 июля 1941 года я окончил 3-е Ленинградское артиллерийское училище и в числе сорока его выпускников был направлен в 1-е Московское артиллерийское училище. Мы должны были готовить командиров подразделений «катюш», но так как сами ничего этого не знали, то сначала выучили нас. Техника была совершенно секретная, поэтому мы без записей, под охраной, изучали материальную часть БМ-13, правила стрельбы – а потом передавали эти знания курсантам. Курсантов приходилось переучивать: они начинали учебу как артиллеристы-ствольники.

29 октября начальник училища сообщил командирам, что по приказу Военного совета Московской зоны обороны мы будем готовиться к прохождению торжественным маршем перед москвичами у Крымского моста… Учеба совмещалась с усиленной строевой подготовкой – до четырех-пяти часов в день. Командиров вооружили шашками. Я раньше такого оружия и в руки-то никогда не брал, но командир нашей 1-й батареи был кавалерист, он учил, как с шашкой обращаться.

7 ноября нас подняли в четыре утра, после завтрака училище построили при развернутом Боевом Знамени, и только тогда полковник Бажанов сказал, что мы идем на парад на Красную площадь и что мы будем этот парад открывать. По традиции – кстати, еще дореволюционной, – парад всегда открывали военно-учебные заведения, а тогда в Москве, кроме нашего училища, никаких других военных училищ уже не было.

На площадь мы пришли примерно без четверти восемь. Когда зажгли прожектора, на Мавзолее появился Верховный Главнокомандующий – Иосиф Виссарионович Сталин. Он был в шинели и шапке-ушанке, мне это было хорошо видно. Известные кадры, когда потом показывали его речь и он был в фуражке, сняты были позже, а на площади Сталина никто тогда не снимал…

Во время войны я четырежды подавал рапорт с просьбой направить меня на фронт, но меня не отпускали до октября 1944-го… Затем я был определен начальником штаба дивизиона 17-й гвардейской минометной бригады на 1-й Прибалтийский фронт, но под конец войны меня опять затребовали в училище. Так что на Параде Победы на Красной площади 24 июня 1945 года я был в училищном строю – капитаном и кавалером ордена Отечественной войны 1-й степени.

Александр Бондаренко

Заблудившиеся… КВ

Об этом случае, произошедшем на параде 7 ноября 1941 года, мне рассказал генерал-майор в отставке Николай Андреевич Колосов, с которым мы дружили, несмотря на немалую разницу в возрасте.

Впоследствии – первый директор Музея-панорамы «Бородинская битва», Николай Андреевич во время Великой Отечественной войны был комиссаром Управления формирования и укомплектования бронетанковых войск РККА, затем возглавлял политотдел танкового корпуса… 7 ноября 1941 года он был комиссаром танковой группы парада. Командовал этой группой заместитель начальника Главного автобронетанкового управления Герой Советского Союза генерал-лейтенант В.А. Мишулин.

Итак, вот что рассказывал Николай Андреевич Колосов:

– Главным ядром участвовавших в параде танковых сил была 31-я бригада полковника Андрея Григорьевича Кравченко, впоследствии – дважды Героя Советского Союза, командарма 6-й танковой армии, генерал-полковника танковых войск. В этой бригаде было порядка полусотни тридцатьчетверок. На парад также был выведен батальон – десять боевых машин – тяжелых танков КВ, то есть «Климент Ворошилов». Дивизия НКВД имени Дзержинского представила батальон «бэтушек» – танков БТ, которые шли, в общем-то, для количества и, насколько мне помнится, на фронт потом отправлены не были. Еще было некоторое число легких танков Т-60, а всего набиралось порядка двухсот единиц бронетехники…

Управление танковой группой парада было организовано следующим образом: штаб находился в помещении Моссовета; выпускающая группа, в которой довелось быть и мне, – возле Исторического музея. Напротив, с другой стороны площади, у храма Василия Блаженного, были сосредоточены эвакосредства – тягачи, ремонтные «летучки». Там, у собора, находилась и группа, как бы принимающая танки. Это было самое ответственное подразделение.

Не буду пересказывать весь ход парада – это все описано не один раз… В конце концов настал и наш черед. Зарокотали двигатели, по брусчатке загромыхали траки. С волнением смотрели мы на прохождение боевых машин, понимая, что вскоре они станут серьезным подспорьем для защитников столицы.

Марш танков и, соответственно, парад заключали тяжелые КВ, которые шли повзводно – по две машины в ряд… Вот уже и последний взвод миновал Мавзолей. Мы спокойно вздохнули – все прошло должным образом. Но лишь только мы собрались покинуть свой пост, как увидали, что со стороны храма в нашу сторону движутся… два КВ! Остановить идущую по-боевому, то есть с закрытыми люками, бронированную машину – дело непростое. Тем более в условиях, когда снегопад до минимума ограничил и без того очень небольшие секторы обзора механика-водителя и командира. Все же совместными усилиями мы смогли задержать этот взвод почти против самой гостиницы «Москва».

Что же произошло?

Как я сказал, танки в конце площади встречала группа приема. Конечно, к концу парада все изрядно намерзлись и промокли на такой погоде. Когда показались последние боевые машины, то один из офицеров группы не придумал ничего лучше, как поторопить последние экипажи, чтобы скорее освобождали площадь. В руке у него, как положено, были два флажка, белый и красный, и он махнул ими по ходу движения – мол, ребята, поторапливайтесь!

Ребята опытные все бы так и поняли, но командиром взвода был лейтенант, который только что окончил училище. Он принял команду буквально – как учили. А «по науке» сигнал двумя сложенными флажками означал «все кругом». Хотя лейтенант и удивился, но по молодости решил: раз командуют, значит так и надо, и продублировал команду экипажу второго танка…

К счастью, высокие лица, находившиеся на трибуне Мавзолея, уже успели ее покинуть, а все остальные гости парада очевидно решили, что так все и должно быть… Происшествие осталось без последствий.

Глава 2

Люди и события

Геннадий Миранович

Рождение гвардии

Передо мной – воистину уникальный снимок. Как молодцевато, с каким достоинством держатся запечатленные на ней далеко уже не молодые люди! Какой откровенной гордостью светятся их лица. А какая выправка, какая стать! Одно слово – гвардейцы. Впрочем, если быть более точным, запечатленные на ней полковники в отставке Василий Андреевич Громов и Георгий Иванович Минин не просто гвардейцы – им выпала честь пройти фронтовыми дорогами под Боевым Знаменем прославленной 1-й гвардейской стрелковой дивизии, преобразованной затем в 1-й гвардейский механизированный корпус имени Героя Советского Союза И.Н. Руссиянова. Затем уже многие годы они возглавляли Совет ветеранов-руссияновцев – их еще называли первогвардейцами…

Летом 1941-го гитлеровцы выбрали, как им казалось, кратчайший – «наполеоновский» – путь к Москве: через Смоленск. В боях на этом пути, ставших как бы «предисловием» к Московской битве, и родилась славная Советская гвардия. Об этом наш рассказ.

«Двадцатишестидневные бои за г. Ельня под Смоленском закончились разгромом дивизии СС, 15-й пехотной дивизии, 17-й мотодивизии, 10-й танковой дивизии, 137, 178, 292, 268-й пехотных дивизий противника. Остатки дивизий противника поспешно отходят в западном направлении. Наши войска заняли г. Ельня» – таким было сообщение Совинформбюро от 8 сентября 1941 года о завершении одной из первых наступательных операций советских войск в Великой Отечественной войне, проведенной под руководством командующего Резервным фронтом генерала армии Г.К. Жукова.

Между тем точнее было бы, наверное, сказать не двадцатишести, а пятидесятидневных боях, потому что они на этом направлении шли с 18 июля по 5 сентября. И какие бои! Вот свидетельства из немецких источников:

22 июля командир 46-го танкового корпуса генерал Фитингоф докладывает Гудериану «о контрнаступлении русских на Ельню, которое ведется с юга, востока и севера при очень сильной артиллерийской поддержке». При этом генерал констатирует: «Все попытки продвинуться через реку Ужа северо-западнее Ельни были безуспешными».

10-я танковая дивизия генерала Шааля (та самая, которая потом была разгромлена вместе с упомянутыми выше) уничтожила «в течение одного дня 50 танков противника, но была остановлена у хорошо оборудованных позиций русских…». И снова констатация печального для генерала факта: «Дивизия потеряла не менее одной трети своих танков».

Дивизия СС «Рейх», находившаяся севернее Ельни, «захватила 1100 пленных, но с рубежа Ельня – Дорогобуж не смогла больше продвинуться…»

А это – строки из дневника старшего политрука 100-й стрелковой дивизии П.И. Мартынова, обнаруженного полковником в отставке Мининым в архиве Совета ветеранов-первогвардейцев:

«8 августа. Иду со вторым батальоном 85-го стрелкового полка. При рекогносцировке пришлось зарывать разложившиеся немецкие трупы. Все равно запах остался…

11.00 – наступление. Комбат лично повел батальон в атаку. Несмотря на ураганный минометный огонь, высота 238.8 взята. Перевязал много раненых. Младший лейтенант обижается, что ранен и не убил ни одного фашиста. Интенсивный огонь с обеих сторон. У. (видимо, Ушаково – населенный пункт у шоссе Ельня – Дорогобуж, шесть раз переходивший из рук в руки. – Г.М.) и “пупок” – высотка залиты кровью…»

Из записки командования Резервного фронта начальнику Генерального штаба Красной армии от 14 сентября 1941 года:

«24-я армия в результате двухмесячных боев за Ельню и особенно в период с 30.8.41 г. по 12.9.41 г. имеет большие потери и некомплект в личном составе.

По докладу военного совета 24-й армии по состоянию на 12.9.41 г., 24-я армия имеет некомплект 30 000 человек активных бойцов (стрелков, пулеметчиков и минометчиков)».

В целом же, по разным оценкам, в боях за Ельню только убитыми Красная армия потеряла до 20 тысяч человек. Примерно такие же потери были у немцев.

Жестокие, кровопролитные бои требовали твердого руководства войсками. И за это, судя по документам, жестко спрашивалось с командиров всех степеней.

Из приказа командующего Резервным фронтом генерала армии Жукова командующему 24-й армией генерал-майору Ракутину:

«…2. Ввиду выявившейся слабости комрот и комбатов ударные роты и батальоны вести в атаку лично командирам и комиссарам дивизий, полков и особо отобранным лицам старшего и высшего комсостава и комиссарам. На ударные взводы отобрать особых храбрецов из командиров и политработников, которые себя проявили в боях, и всех желающих отличиться перед Родиной.

3. Еще раз предупреждаю командование 103-й сд о преступном отношении к выполнению приказов и особо предупреждаю: если в течение 4 августа противник не будет разбит и дивизия не выйдет в назначенный район, командование будет арестовано и предано суду военного Трибунала…»

Уроки этой операции окажутся полезными не только для командиров тактического звена, о чем свидетельствует, например, такая запись, появившаяся после ее завершения в блокноте будущего Маршала Победы: «Теперь я гораздо лучше осмыслил все то, чем должен владеть командующий для выполнения возложенных на него задач».

18 сентября 1941 года, через десять дней после сообщения Совинформбюро о занятии нашими войсками Ельни, выйдет приказ № 308, подписанный Народным комиссаром обороны СССР И. Сталиным и начальником Генерального штаба Красной армии Маршалом Советского Союза Б. Шапошниковым, которым особо отличившиеся в Ельнинской операции 100-я (командир генерал-майор И.Н. Руссиянов), 127-я (генерал-майор Н.А. Гаген), 153-я (генерал-майор А.З. Акименко) и 161-я (полковник П.Ф. Москвитин) стрелковые дивизии будут переименованы в гвардейские – 1, 2, 3 и 4-ю соответственно. В приказе будет также проанализировано, «почему этим нашим стрелковым дивизиям удалось бить врага и гнать перед собой хваленые немецкие войска».

В ноябре 41-го в 1-ю гвардейскую бригаду будет преобразована отличившаяся в боях под Мценском 4-я отдельная танковая бригада полковника М.Е. Катукова. В ходе дальнейших сражений гвардейскими станут многие части и соединения других родов войск. 11 общевойсковых и танковых армий, 39 стрелковых, 7 кавалерийских, 12 танковых, 9 механизированных, 13 авиационных и воздушно-десантных корпусов, 128 стрелковых, 17 кавалерийских, 6 артиллерийских, 6 зенитно-артиллерийских, 47 авиационных и 15 воздушно-десантных дивизий, 15 стрелковых, 8 воздушно-десантных, 42 мотострелковые и механизированные, 68 танковых бригад плюс десятки подводных лодок и надводных кораблей ВМФ, части и соединения авиации ПВО – таков далеко не полный кадровый состав имела советская гвардия к концу войны.

Стоявшая же первой в этом почетном списке 100-я ордена Ленина стрелковая дивизия была одним из старейших соединений Красной армии (день начала ее формирования – 1 ноября 1923 года). Она участвовала в освободительном походе войск Украинского и Белорусского фронтов в 39-м. Штурмовала линию Маннергейма в 40-м. И уже на четвертый день Великой Отечественной ее батальоны встали на пути танковых колонн Гудериана, рвавшихся к Минску. Только на подступах к столице Белоруссии, по данным Центрального архива Министерства обороны, бойцы Руссиянова уничтожили 101 вражеский танк, 13 бронемашин, 61 мотоцикл, десятки автомашин разных марок, 23 орудия, сбили 20 самолетов, разгромили танковый и четыре пехотных полка гитлеровцев. Именно здесь против фашистских танков были применены бутылки с бензином и стеклянные солдатские фляги – способ борьбы с бронетехникой, испытанный, как известно, сначала бойцами республиканской армии Испании, затем – нашими в боях с белофиннами.

День Победы 1-й гвардейский механизированный корпус, развернутый потом на базе этой легендарной дивизии, встретил в австрийских Альпах. А после войны он был снова преобразован – теперь уже в 100-ю гвардейскую мотострелковую дивизию. В военном городке близ Тбилиси, где она стояла, гвардейцы своими руками соорудили добротный мемориальный комплекс.

Ну а потом, с развалом СССР, когда многие наши прославленные дивизии, что называется, канули в Лету, было не до мемориалов. Сотой, можно сказать, в то время еще повезло: ее всего-навсего передислоцировали в Забайкалье, в ту самую гремевшую когда-то Песчанку, где служил юный Леонид Брежнев. Но не зря говорят, что даже переезд семьи приравнивается к пожару… От музея мало что осталось.

Затем дивизию преобразовали в гвардейский Венский орденов Ленина и Кутузова II степени окружной учебный центр имени Героя Советского Союза генерал-лейтенанта И.Н. Руссиянова – это была одна из крупнейших «учебок» Российской армии.

Что осталось от этого центра сейчас, после всесокрушающих «сердюковских» реформ, сказать уже не могу. Но вместе со славными именами первых гвардейских частей ушли и их славные боевые традиции. А ведь традиции – неотъемлемые слагаемые боеготовности любых вооруженных сил.

Анатолий Цветков, профессор Академии ФСБ России

Судьба генерала Ракутина

Проходит время, и, к сожалению, не только постепенно уходят из жизни фронтовики, но и стираются из нашей памяти их славные имена. Наш рассказ – об одном из героев битвы за Москву генерал-майоре Константине Ивановиче Ракутине, командующем 24-й армией. Очень хотелось бы, чтобы имя этого замечательного человека не было забыто ни москвичами, ни сотрудниками Пограничных органов ФСБ России – наследниками славных советских Погранвойск.

В ряды Красной армии Костя Ракутин, 17-летний паренек из владимирской деревни Новинки, пришел в тревожном 1919 году. Член Арзамасского горкома комсомола, он быстро освоил азы солдатской науки и был определен в отряд чекистов, который принимал участие в ликвидации мятежа на Тамбовщине. Затем командовал взводом и ротой 474-го полка 53-й дивизии – освобождал от белополяков Белоруссию, форсировал Неман, довел своих бойцов почти до Варшавы… В 1921 году Ракутин был назначен помощником командира роты 5-го Читинского полка Народно-революционной армии Дальневосточной Республики. Прямо с парада, проведенного для поднятия боевого духа войск, он со своими бойцами отправился под Волочаевку, превращенную противником в крупный узел сопротивления. На третьи сутки штурма населенный пункт был взят.

«Как с взятием Перекопа был нанесен сокрушительный удар врангелевщине, удар на юге, так и под Волочаевкой был нанесен окончательный удар белогвардейщине и интервенции», – писала газета «Известия» 14 февраля 1922 года.

Невообразимо уставший, с отмороженными пальцами, в изорванном обмундировании, Константин Ракутин принял за этот бой из рук главкома Василия Блюхера, будущего маршала, именной револьвер.

Вскоре, как бывшего чекиста, Ракутина направляют в Никольско-Уссурийский погранотряд – комендантом Бикинского пограничного участка. Боевая закалка как нельзя лучше пригодилась ему в охране Государственной границы – и в борьбе с диверсантами и контрабандистами, и в организации боевой и политической подготовки личного состава комендатуры.

А потом Константин Иванович был назначен комендантом Охотского отдельного пограничного участка. Здесь он не только был старшим пограничным начальником, но и стал депутатом городского Совета, заместителем председателя исполкома. Заметный след в его деятельности в Охотске оставила операция по разгрому крупной банды белогвардейцев в Оймяконе под предводительством Винокурова. Опираясь на помощь местного населения, Ракутин организовал смелый рейд к логову банды, который завершился ее полным разгромом и пленением главаря. Сейчас в этих местах одна из пограничных застав, а также улица в городе Охотске носят имя Константина Ивановича Ракутина.

Восемь лет службы на дальневосточной границе, полных тревог и опасностей, привели Ракутина в Москву, в Высшую пограничную школу – единственное в то время учебное заведение по переподготовке командного состава Пограничных войск. Потом – снова граница, руководство Харьковским пограничным училищем, учеба в Военной академии имени М.В. Фрунзе, которая сыграла большую роль в становлении Ракутина как пограничного начальника с широким оперативным кругозором и хорошей общевойсковой подготовкой.

После участия в боевых действиях советско-финляндской войны и недолгого пребывания в должности начальника штаба Северо-Западного пограничного округа Константин Иванович в июле 1940 года был назначен начальником войск Прибалтийского пограничного округа. На этом посту он встретил Великую Отечественную войну.

Мужественно сражались с гитлеровцами воины 6, 8, 10 и 12-го пограничных отрядов, отбивая многочисленные атаки фашистов… Уже в июле Ракутин принял под свое командование 31-ю общевойсковую армию, а вскоре – 24-ю армию Резервного фронта, которым командовал генерал армии Жуков. С 30 июля эта армия приняла участие в знаменитом Смоленском сражении.

Его апогеем явилась Ельнинская наступательная операция 30 августа – 8 сентября 1941 года, и в этих боях основную роль сыграла 24-я армия. Как предвестник неизбежной грядущей Победы прозвучало на весь мир в те суровые осенние дни сообщение Совинформбюро: «Многодневные напряженные бои за город Ельню под Смоленском закончились разгромом дивизии СС, 15, 137, 178, 292, 268-й пехотных дивизий противника. Остатки дивизий противника поспешно отходят в западном направлении, наши войска заняли город Ельню».

В Ельнинской наступательной операции была разгромлена крупная группировка рвавшихся к Москве вражеских войск, освобождена часть оккупированной территории. Именно тогда четыре дивизии, входившие в состав 24-й армии – 100, 127, 153 и 167-я, – были удостоены гвардейского наименования. Через несколько дней стала гвардейской и 107-я стрелковая дивизия. Так родилась Советская гвардия – и ее родоначальником по праву можно назвать генерал-майора Константина Ивановича Ракутина…

Гвардия возрождалась в невероятно трудное время. До сих пор малоизвестно, что приказ наркома обороны № 308 о переименовании первых четырех дивизий в гвардейские, подписанный И.В. Сталиным и Б.М. Шапошниковым 18 сентября 1941 года, в войска не рассылался. Казалось бы, гвардия для того и воссоздавалась, чтобы ее примером вдохновить других. Но… Имена стрелковых дивизий, первыми получивших звание гвардейских, были впервые перечислены в специальном сообщении наркома обороны только 17 ноября 1941 года – с этого момента и определился окончательно их статус.

Однако командарм Ракутин до этого дня не дожил…

30 сентября, оправившись от ударов советских войск в Смоленском сражении, немецко-фашистские войска перешли в генеральное наступление на Москву, начав операцию «Тайфун».

24-я армия генерала Ракутина, оборонявшаяся юго-западнее Вязьмы, крупного узла железных и шоссейных дорог, вместе с соседями – 20-й и 43-й армиями – приняла на себя сильнейший удар противника и под натиском превосходящих сил стала отходить на восток. Командарм поставил дивизиям задачи по удержанию промежуточных рубежей обороны и стал готовить контрудар силами 100-й и частью сил 107-й стрелковых дивизий в направлении Ключики, чтобы не дать прорваться группировке противника на левом фланге армии. Однако контрудар, предпринятый ограниченными силами при слабой огневой поддержке, желаемых результатов не принес. Ввиду угрозы полного окружения армии, отсутствия боеприпасов и горючего, нарушения управления войсками генерал Ракутин, согласовав свое решение с командованием фронта, приказал дивизиям самостоятельно выходить на Можайский оборонительный рубеж – в 80 километрах восточнее Вязьмы. Несколько суток войска армии вели тяжелые оборонительные бои с наседавшим противником. Часть из них сумела вместе с войсками 43-й армии организованно отойти на указанный рубеж, другая – вместе с соединениями 20-й армии – попала в окружение.

Сам генерал Ракутин, как говорили немногие уцелевшие очевидцы, во время отхода возглавил отряд около ста человек из комендантской роты и роты связи и с боями прорывался из района Большого Веригова на восток, откуда доносились отзвуки артиллерийской канонады. Казалось, что еще одно небольшое усилие – и они вырвутся из окружения. Но высланная вперед разведка донесла, что гитлеровцы прочно прикрыли пехотными частями рубеж Полднево – Малая Калпита. Особенно крупные силы они сосредоточили на рубеже железной дороги Брянск – Вязьма и на подступах к населенным пунктам Кислово, Мытишино, Дуденки.

Ракутин принял решение: на рассвете 8 октября сбить внезапной атакой фашистские заслоны на рубеже Хватов завод – Путьково и выйти в район Вешки. Фашисты, не ожидавшие такого удара, поначалу даже не оказали сопротивления. Но потом, немного оправившись и получив подкрепление, они перешли в контратаку… Завязалась рукопашная схватка. Группе бойцов во главе с командармом удалось уничтожить до двух десятков гитлеровцев и прорваться в небольшую рощу севернее деревни Горки. Отсюда, едва переведя дыхание, они вновь устремились вперед. Осталось преодолеть грунтовую дорогу между населенными пунктами Михали и Андрианы, которую прикрывали фашистская пехота и патрули на мотоциклах.

У наших бойцов оставалось в магазинах винтовок и автоматов по нескольку патронов и с десяток гранат. С криком «За Родину!» они бросились на последний прорыв. Впереди, увлекая за собой бойцов, бежал с автоматом наперевес командарм…

Преодолена размокшая грунтовая дорога, впереди – спасительная опушка леса. Но тут ударили вражеские орудия и пулеметы. Цепочка атакующих бойцов разорвалась. Среди тех, кто упал и больше не поднялся, был командарм Ракутин, до последних секунд своей жизни не выпустивший из рук боевое оружие…

…Летят годы, все дальше уходят от нас события Великой Отечественной войны. Солдатские шинели надели уже правнуки героев – тех, кто хоть на какое-то время, но остановил врага на рубежах своих пограничных застав, кто заслужил гвардейское звание в ожесточенных боях, кто отстоял Москву и Ленинград, выстоял в Сталинграде и на Курской дуге, дошел до Берлина… Память о героях живет в сердцах сегодняшних воинов, всех россиян, считающих себя патриотами своего Отечества. Хочется верить, что не будет забыт и командарм Константин Иванович Ракутин – генерал наших славных Пограничных войск, навсегда оставшийся сорокалетним.

Виталий Мороз

Как укрощали «Тайфун»

В августе 1941 года, осознав, что захватить Москву с ходу не удастся, верховное командование вермахта приказало группе армий «Центр» временно перейти к обороне и приступило к тщательной разработке отдельной наступательной операции с целью захвата русской столицы. Общий замысел этой операции, получившей кодовое наименование «Тайфун», и план ее подготовки были доведены до войск директивой № 35 от 6 сентября 1941 года. Предусматривались три мощных удара танковыми группировками из районов Духовщины, Рославля и Шостки в восточном и северо-восточном направлениях с задачей расчленить Западный, Резервный и Брянский фронты, окружить и уничтожить их войска, а затем, не ослабляя давления с фронта, охватить Москву с севера и юга танковыми клиньями.

Захват Москвы был главной стратегической задачей 1941 года, и Берлин сосредоточивал восточнее Смоленска в полосе армий «Центр» все, чем располагал. А это более 74 дивизий, в том числе 14 танковых и 8 моторизованных. Соединений слаженных, хорошо обученных, богатых боевым опытом, опьяненных победами. В направлении русской столицы готовились наступать каждый третий немецкий пехотинец, каждые два из трех танковых экипажей, все летчики 2-го воздушного флота Германии.

Разыгрывать «Тайфун» гитлеровцы начали 30 сентября на брянском и 2 октября – на вяземском направлениях. Несмотря на упорное сопротивление наших войск, их контрудары, у немцев все получалось по плану. 4 октября враг ворвался в Спас-Деменск и Киров, 5 октября – в Юхнов, а 7-го прорвался к Вязьме. Это едва ли не самые горькие, самые трагические страницы истории Великой Отечественной войны. Значительная часть боеспособных войск Западного (командующий генерал-полковник И.С. Конев) и Резервного (командующий Маршал Советского Союза С.М. Буденный) фронтов оказалась в окружении. И хотя они еще целую неделю, до 13 октября, сражались, сковав своими действиями 28 вражеских дивизий, для противника путь к Москве был практически открыт до самого Можайска. Ведь и войска Брянского фронта (командующий генерал-лейтенант А.И. Еременко) под угрозой оперативного окружения тоже были вынуждены отойти. Этот фронт в ноябре пришлось на время расформировать.

Можайская линия обороны общей протяженностью 230 километров создавалась заблаговременно – еще с июля 1941 года. Общая глубина этого оборонительного рубежа достигала 120—130 километров. К его оборудованию привлекались сотни тысяч жителей столицы и Подмосковья, в основном женщины. И все же главная полоса обороны из полевых и долговременных укреплений к началу октября готовой не была. Трагедия под Вязьмой вынудила Ставку Верховного Главнокомандования спешно формировать специальную саперную армию из 54 батальонов. Всего было построено 296 дотов, 535 дзотов, 170 километров противотанковых рвов, 95 километров эскарпов… Однако к моменту выхода немецких войск к Можайской линии обороны – а случилось это 10 октября – оборудовано было менее половины запланированных огневых точек.

Тем не менее Можайская линия обороны сыграла важнейшую роль в замедлении темпов наступления врага. Войска 5-й ударной армии, занимавшие боевой участок Можайского укрепленного района, сдерживали противника с 12 до 19 октября, Волоколамского укрепрайона (16-я армия) – до 25 октября, Малоярославецкого (43-я армия) – с 10 по 19 октября.

Надо ли говорить, сколь огромное значение выигранное у врага время имело для генерала армии Г.К. Жукова, отозванного Ставкой из Ленинграда и 10 октября в 17 часов назначенного командующим Западным фронтом, который включил в себя и войска Резервного.

Обстановка на подступах к Москве между тем осложнялась. 14 октября немцы ворвались в Калинин. Из войск правого крыла Западного фронта пришлось создавать Калининский фронт под командованием генерал-полковника И.С. Конева. Хотя южнее Москвы 2-я танковая армия гитлеровцев не смогла взять Тулу, понесла крупные потери, немцы по-прежнему имели значительный перевес в силах над нашими войсками.

15—18 ноября после перегруппировки и короткой передышки гитлеровцы возобновили реализацию «Тайфуна». Главные удары наносились на Клин, Рогачево – в обход Москвы с севера и на Тулу, Каширу – в обход Москвы с юга. Но обстановка у стен нашей столицы уже существенно изменилась. Враг выдыхался, а советские войска, оборонявшие столицу, пополнялись резервами, крепли. Переброшенные к Москве новые части, в том числе из Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии, не направлялись сразу же, практически с ходу, как это бывало раньше, в бой. Они применялись расчетливо, только для перелома ситуации, срыва установленных разведкой намерений врага.

В те дни страна, весь мир узнали не меркнущие и в XXI веке имена И.В. Панфилова, А.П. Белобородова, Л.М. Доватора, М.Е. Катукова и многих других военачальников.

Фронты, живой стеной прикрывшие столицу, конечно же постоянно ощущали суровое мужество города, взятого под защиту. Москва, переведенная на осадное положение, по существу представляла собой отдельный фронт – Московскую зону обороны. Город готовился к любому повороту событий. Он отправил сотни тысяч своих сыновей и дочерей в действующую армию по мобилизации, формировал дивизии народного ополчения, истребительные батальоны, ремонтно-восстановительные полки, тысячи добровольных пожарных команд. Москвичи и москвички строили оборонительные рубежи и в Подмосковье, и в черте города – по Окружной железной дороге, Садовому и Бульварному кольцам. Притихшей, настороженной, ощетинившейся надолбами, противотанковыми ежами, с баррикадами и колючей проволокой на улицах и проспектах, с зенитными расчетами на площадях и крышах нынешнюю красавицу-Москву уже и представить трудно. Отрядив квалифицированных рабочих вместе со станками на восток, фронтовая Москва тем не менее чего только не производила. От самолетов, танков, реактивных систем залпового огня, моторов до автоматов и всего спектра боеприпасов. Москва, в 27 километрах от которой находился враг, оставалась действующей столицей. Тут проводились все торжества, к которым советские люди привыкли. Тут состоялся тот самый ноябрьский военный парад, который привел Гитлера в бешенство. Город не покидал Верховный Главнокомандующий. Такой столицей гордились.

Убедившись, что охватить Москву клиньями с севера и юга не удастся, гитлеровцы 1 декабря нанесли массированный удар в самом центре Западного фронта, по кратчайшему направлению к нашей столице – вдоль Минского шоссе. В районе Наро-Фоминска им удалось прорвать оборону советских войск и выйти в тыл 5-й армии. Высочайшую распорядительность в тех условиях проявил Г.К. Жуков. Контрударом частей 5-й и 33-й армий противника удалось остановить и стабилизировать положение. К тому времени стало окончательно ясно: враг исчерпал наступательные возможности. Он потерял под Москвой убитыми и ранеными тысячи солдат и офицеров, сотни танков, орудий и самолетов. Моральный дух гитлеровцев подрывала и зима с лютыми морозами и бездорожьем.

Крайне важно было уловить тот самый день, а то и час, когда для наступления у врага уже не было сил, а для организации обороны на захваченных рубежах – времени. Ставка Верховного Главнокомандования, Генеральный штаб, командующий Западным фронтом генерал армии Г.К. Жуков этот момент установили точно. Паузу считали недопустимой. План контрнаступления готовился сутки.

5—6 декабря 1941 года войска Западного, Калининского и правого крыла Юго-Западного фронта (командующий Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко, затем генерал-лейтенант Ф.Я. Костенко) перешли в контрнаступление. 8 декабря Гитлер подписал директиву о переходе к обороне по всему советско-германскому фронту.

Газеты, радио о контрнаступлении наших войск под Москвой, первых крупных победах сообщили лишь 13 декабря. Надо ли говорить, с каким внутренним торжеством, неописуемой радостью советские люди воспринимали освобождение Истры, Солнечногорска, Клина, Калинина, Волоколамска… Миф о непобедимости гитлеровской орды был развеян. Немец отступал, немец показывал пятки. Впервые с начала Второй мировой войны. «Тайфун», разработанный по высшим канонам немецкого оперативного искусства, подкрепленный материальными ресурсами всей Европы, обернулся мировым конфузом. До нашей победы в войне было еще очень далеко, враг был в состоянии зализать первые раны, но Москва, героически выстояв, одних отрезвила, окончательно убедила в авантюрности самой идеи блицкрига на советских просторах, других укрепила духовно, перед третьими в новых красках раскрыла характер русского человека, который, в равной степени обладая мужеством и военным талантом, Отечество свое никогда никому не уступит.

Анна Потехина, Игорь Цырендоржиев, старший военный прокурор отдела Главной военной прокуратуры

Не виновен!

Ни одну битву, стратегическую операцию – не только, разумеется, в годы Великой Отечественной войны – нельзя воспринимать как чреду каких-то феерических успехов, некий единый порыв всех и каждого. Ведь были и поражения, были и ошибки, и предательство, и глупость… Нередко случалось так, что за ошибки своего командования бойцам приходилось расплачиваться кровью, а командирам – за ошибки военно-политического руководства страны – званиями, свободой, а то и самой жизнью.

Тяжелой оказалась судьба участника битвы за Москву генерал-майора Петра Петровича Собенникова. Его блистательная карьера от прапорщика Русской армии до советского генерала рухнула за один день. Но он сумел отстоять свою честь, доказать свою невиновность. Вернувшись после суда на фронт полковником, лишенным боевых наград, он не только вскоре был восстановлен в прежнем звании, но и стал к концу войны генерал-лейтенантом.

Петр Петрович Собенников родился 13 июля 1894 года; окончил Николаевское кавалерийское училище, участвовал в Первой мировой войне. В 1918 году вступил в Красную армию, воевал на фронтах Гражданской войны. Окончил Военно-академические курсы высшего начсостава РККА и Курсы усовершенствования высшего начальствующего состава РККА, служил на различных командных и штабных должностях. С февраля 1939-го преподавал общую тактику в Военной академии им. М.В. Фрунзе, а в 1940 году стал заместителем генерального инспектора кавалерии Красной армии.

В марте 1941 года Петр Собенников был назначен командующим 8-й армией Прибалтийского Особого военного округа, который с началом войны был преобразован в Северо-Западный фронт. 8-я армия генерал-майора Собенникова по сравнению с другими являлась, пожалуй, наиболее подготовленной к отражению атак противника. Помимо стрелковых корпусов (10-го и 11-го), 9-й противотанковой артиллерийской бригады и ряда частей усиления она включала в себя 12-й механизированный корпус – ударную силу не только армии, но и фронта.

Поэтому, когда перед командованием Северо-Западного фронта Ставка поставила задачу о нанесения контрудара по войскам прорвавшегося противника на шяуляйском направлении, в нем непосредственное участие приняли войска генерала Собенникова. 23—25 июня 1941 года 12-й механизированный корпус 8-й армии с частью сил 3-го механизированного корпуса 11-й армии нанес юго-западнее Шяуляя контрудар по соединениям 4-й танковой группы противника, в результате которого продвижение противника было задержано на несколько дней.

Успешная организация генералом Собенниковым боевых действий в первые дни была замечена Ставкой. 3 июля 1941 года его назначили командующим Северо-Западным фронтом.

В это время шел сбор и доукомплектование потрепанных частей фронта, прибытие и сосредоточение новых соединений и частей из резерва Ставки с занятием рубежей обороны, объединение частей, уже находившихся, например, в укрепленных районах и их перегруппировка… Были и неразбериха, и поспешные несогласованные действия, в том числе и на фронтовом уровне управления войсками.

В частности, особую озабоченность генерала Собенникова вызывала боеготовность 34-й армии, входящей в состав фронта. Ее командование было недостаточно готово к управлению подчиненными войсками, поскольку начальником штаба армии являлся бывший начальник Главмилиции, а начальником штаба тыла – бывший пожарный. Усугубляла ситуацию и плохая связь между частями. Во время боевых действий командующий фронтом был вынужден отдавать распоряжения войскам 34-й армии открытым текстом по аппарату «Морзе», поскольку другие виды связи отсутствовали.

Генералом Собенниковым были приняты все исчерпывающие меры по руководству войсками фронта, в том числе пополнению соединений 34-й армии личным составом, вооружением, средствами связи, а также включению в ее состав дополнительных боевых частей.

Под его непосредственным руководством в условиях значительного превосходства немецких войск в личном составе и технике 14—18 июля 1941 года войсками фронта был успешно осуществлен контрудар под Сольцами. В результате удалось отбросить противника на 40 км и разгромить тылы его 56-го моторизованного корпуса, тем самым на некоторое время ликвидировав угрозу прорыва к Новгороду.

В результате организованной и проведенной Собенниковым в августе 1941 года активной наступательной операции на Старую Руссу войска фронта, в первую очередь 34-й армии, продвинулись почти на 40 км в глубину немецкой обороны, что в определенной степени вынудило немецкое командование 15 августа 1941 года прекратить дальнейшее наступление группы армий «Центр» на Москву, немедленно передать группе армий «Север» один танковый корпус. Кроме того, командующий группой армий «Север» был вынужден остановить продвижение 41-го и 56-го моторизованных корпусов на Ленинград и направить их на помощь 10-му армейскому корпусу, подвергшемуся удару Северо-Западного фронта. Вследствие переброски противником на старорусское направление значительных подвижных сил 34-я армия была вынуждена отходить под ударами превосходящих немецких войск.

Из-за неудачи 34-й армии последовали репрессии в отношении командного состава этого объединения. В сентябре 1941 года без суда и следствия был расстрелян начальник артиллерии 34-й армии генерал-майор Василий Гончаров, предан суду военного трибунала и расстрелян командующий 34-й армией генерал-майор Кузьма Качанов. Впоследствии после войны эти офицеры были реабилитированы. Пострадал тогда и Петр Собенников: его сняли с должности комфронта и назначили командующим 43-й армией Резервного фронта.

Генерал Собенников вступил в командование 43-й армией 5 сентября 1941 года. К тому времени это объединение уже понесло значительные потери вооружения, техники и личного состава… Положение было тяжелым, о чем командарм докладывал руководству фронта. Тем не менее ему удалось добиться пополнения соединений и частей армии недостающим вооружением и частично личным составом.

2 октября 1941 года к операции германских войск «Тайфун» в полосе 43-й армии противник имел четырехкратное превосходство, а на направлении главного удара в личном составе – в 5 раз, в артиллерии – в 13 раз, в танках – в 14 раз.

Полученный около 22 часов 3 октября 1941 года приказ командующего фронтом восстановить положение на реке Снопот, которую к тому времени уже форсировали немецкие войска, выполнить не представилось возможным из-за натиска превосходящих сил противника. 4 октября 1941 года была утрачена связь со 113-й дивизией, а на следующей день и с другими соединениями. В этих условиях Собенников лично выезжал в 149-ю дивизию и со штабом армии занимался сбором рассеянных частей и организацией противотанковой обороны. На основные пути отхода им были высланы группы из числа офицеров штаба, работников политотдела и сотрудников особого отдела. В результате принятых мер на некоторое время удалось задержать противника.

Лишь 6 октября 1941 года, с опозданием на двое-трое суток, Ставкой Верховного Главнокомандования было принято решение об отводе войск Резервного и Брянского фронтов. Нанести запланированный контрудар 43-я армия не смогла вследствие превосходства противника в личном составе, вооружении и боевой технике, а выполнить приказ командующего фронтом о восстановлении обороны не имела возможности, поскольку к тому времени противник продвинулся значительно дальше указанного командующим фронтом рубежа.

Главный удар противника был нанесен по войскам 43-й армии Резервного фронта 7 октября 1941 года. Он был направлен в сторону Вязьмы для окружения основных сил Западного и Резервного фронтов. В непрерывных боях армия генерала Собенникова несла тяжелые потери. Соединения Резервного фронта, в том числе 43-й армии, под ударами превосходящих немецких сил были вынуждены отступать.

Спустя 9 дней – 16 октября 1941 года – последовал арест генерала Собенникова. Следователи пытались доказать его принадлежность к военно-фашистскому заговору, якобы существовавшему и вскрытому в РККА в 1937—1938 годах. Первоначально ему было предъявлено обвинение в совершении преступлений, предусмотренных ст.ст. 58—1б и 58—11 УК РСФСР (измена родине и участие в контрреволюционной организации). По версии следствия, все неудачи Красной армии в первые месяцы Великой Отечественной войны можно было объяснить только предательством. Однако подкрепить обвинение реальными фактами не получалось, поскольку следствие не располагало хоть какими-нибудь объективными доказательствами изменнического поведения Собенникова. Поэтому дополнительно к указанному обвинению притянули его неудачное руководство оборонительными боями возглавляемого им Северо-Западного фронта, а затем 43-й армии Резервного фронта, квалифицировав это как воинское преступление, которое предусматривало уголовную ответственность «за самовольное отступление начальника от данных ему для боя распоряжений, совершенное не в целях способствования неприятелю, но вопреки военным правилам», т.е. по п. «б» ст. 193—21 УК РСФСР.

В ходе следствия были допрошены только четыре военнослужащих младшего начальствующего состава соединений 43-й армии Резервного фронта, которые каких-либо сведений о преступных действиях генерал-майора Собенникова не привели, а дали показания о недостатках при организации обороны на отдельных участках фронта. В силу своего должностного положения и отсутствия необходимого опыта и знаний, а также из-за их нахождения во время боев далеко от Собенникова дать объективную оценку его действиям как военачальника они не могли.

Лица, которые могли подтвердить или опровергнуть показания Собенникова о его невиновности, не были установлены и допрошены. Документы, подтверждающие или опровергающие виновность осужденного в содеянном, к материалам уголовного дела не приобщены и судом не исследовались.

Надо сказать, что и расследование дела проводилось с существенными нарушениями закона. В частности, арест Собенникова был произведен 16 октября 1941 года, а с постановлением об избрании меры пресечения в виде содержания под стражей арестованный был ознакомлен только 8 ноября.

При этом, согласно протоколам, имеющимся в уголовном деле, допросы Собенникова проводились еще до возбуждения уголовного дела – 10, 13 октября 1941 года. Допрос по существу обвинения не проводился, Собенников был допрошен только лишь о своей биографии, круге знакомых и характере взаимоотношений с ними. В период с 8 ноября по 31 декабря 1941 года по делу не проведено ни одного следственного действия.

Изучая уголовное дело генерала Собенникова, становишься свидетелем того, с каким достоинством и честью он вел себя во время следствия.

Генерал Собенников отверг обвинение в участии в антисоветском военном заговоре и проведении вредительской работы, направленной на поражение Красной армии в войне, признав лишь, что «благодаря его преступной деятельности противнику удалось рассеять части 43-й армии и совершить прорыв». В судебном заседании 6 февраля 1942 года Собенников пояснял, что как командующий Северо-Западным фронтом, а затем 43-й армией он ответственен за все поражения, которые понесли его части, что в ходе следствия ему пришлось «воевать» со следователем за каждую формулировку в своих показаниях. Все недостатки в управлении войсками Северо-Западного фронта и 43-й армии, по его словам, имели место, но не были вызваны предательством и трусостью с его стороны или кого-либо из его подчиненных, а явились результатом наступления превосходящих сил немецких войск, беспрерывной бомбежки авиации противника.

Приговором суда Петр Петрович был оправдан в части его обвинения в совершении контрреволюционных преступлений и признан виновным по п. «б» ст. 193—21 УК РСФСР. Его осудили на 5 лет лишения свободы с лишением государственных наград: ордена Красного Знамени и юбилейной медали «ХХ лет РККА», а также воинского звания генерал-майор.

На следующий после вынесения приговора день, рассмотрев ходатайство осужденного о помиловании, Президиум Верховного Совета СССР счел возможным освободить Собенникова от отбывания наказания со снятием судимости. Он был лишен вышеуказанных наград, понижен в воинском звании до полковника и направлен на фронт с формулировкой «для использования на низшей военной работе».

С апреля по сентябрь 1942 года Собенников был прикомандирован к группе Маршала Советского Союза К.Е. Ворошилова, а затем вплоть до 1945 года воевал в составе Брянского, Центрального, Белорусского и 2-го Белорусского фронтов. В апреле 1943 года восстановлен в звании генерал-майора, а в феврале 1944 года стал генерал-лейтенантом. Завершил войну в Берлине в должности заместителя командующего 3-й армией 2-го Белорусского фронта. За мужество и воинское искусство его наградили орденами Ленина, Суворова II степени, Кутузова II степени, Богдана Хмельницкого I степени, Отечественной войны I степени, двумя орденами Красного Знамени, медалями «За взятие Кёнигсберга», «За победу над Германией».

После войны генерал-лейтенант П.П. Собенников командовал объединением, был заместителем командующего войсками военного округа. Затем сначала заместителем начальника, а в 1955—1959 годах – начальником Высших офицерских курсов «Выстрел». Умер 14 августа 1960 года, так и не дожив до официальной реабилитации.

Рассмотрев материалы дела П.П. Собенникова по надзорному представлению заместителя Генерального прокурора Российской Федерации – Главного военного прокурора С.Н. Фридинского, Президиум Верховного суда Российской Федерации нашел вынесенное в 1942 году судебное решение подлежащим отмене ввиду несоответствия выводов суда, изложенных в приговоре, фактическим обстоятельствам уголовного дела, установленным судом первой инстанции, и отменил неправосудный приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 6 февраля 1942 года в отношении Собенникова, а уголовное дело прекратил за отсутствием в деянии состава преступления. Петр Петрович Собенников реабилитирован. Спустя 68 лет.

Владимир Лота

«План “Зет” отменяется навсегда»

В начале октября 1941 года началось наступление немцев на Москву. Эта крупнейшая операция Великой Отечественной войны имела кодовое название «Тайфун». Гитлер планировал захватить советскую столицу до наступления зимних холодов. Он считал, что с падением Москвы война с Россией будет завершена.

В сражении под Москвой советские войска впервые развеяли миф о несокрушимости гитлеровских армий. В той битве особую роль сыграла отечественная военная разведка. Она помогла разгадать гитлеровский план захвата Москвы…

Темной сентябрьской ночью немецкий бомбардировщик «Юнкерс-88» приближался к Москве. Командир самолета капитан Мессершмидт вел свою боевую машину к советской столице. Он уже не первый раз выполнял подобное задание на Восточном фронте. Ночные полеты были безопаснее дневных. По команде Мессершмидта члены экипажа сбрасывали авиационные бомбы на русские объекты, которые были даже не видны с высоты полета. После бомбежки «Ю-88» возвращался на базу. На такое завершение очередного задания капитан рассчитывал и в этот раз, находясь за штурвалом своего бомбардировщика, быстро приближавшегося к Москве…

Но бомбардировщику Ю-88 не повезло. В районе Голицыно самолет попал под огонь зениток и был подбит. Весь экипаж погиб. В живых остался только капитан. Раненый Мессершмидт успел покинуть горящий бомбардировщик и раскрыть свой парашют. Он надеялся на лучшее…

Летчик приземлился в огороде одного из колхозных дворов. Такого гостя местные крестьяне не ждали. Обеспокоенные стрельбой зенитной батареи и светом прожекторов, несколько мужиков, которых еще не успели призвать в армию, стояли около дома, где располагался сельсовет. Они и задержали немецкого парашютиста. Через день он был доставлен в Москву. Действовало строгое распоряжение – всех военнопленных передавать в распоряжение Разведуправления Красной армии. Так капитан Мессершмидт попал в руки советской военной разведки.

Немецкому летчику была оказана необходимая медицинская помощь. После этого начались допросы. Во время первого обыска у немца была изъята записная книжка, которая заинтересовала представителей военной разведки. Некоторые записи в ней были сделаны непонятными для переводчика знаками. Оказалось, что это стенографическая скоропись. В Разведуправлении нашелся сотрудник, который взялся расшифровать эти значки. Им оказался лейтенант Виктор Бочкарев, который из Голицыно доставлял пленного в Москву. До войны он окончил Украинский институт лингвистического образования. Изучал немецкую стенографию. Расшифровав первые фразы, Бочкарев понял, что в записной книжке зафиксированы важные данные. Видимо, они были записаны на каком-то совещании, которое могло представить интерес для советской разведки.

Бочкарев несколько часов расшифровывал записи капитана Мессершмидта. Из стенограммы удалось установить, что немцы готовятся 1—2 октября начать наступление на Москву. Это была важная информация. Она дополнялась перечнем номеров авиационных частей немецкой армии, которые должны были обеспечивать наступление немецких войск на советскую столицу в составе группы армий «Центр». Командовал этой группой фельдмаршал Федор фон Бок.

В ходе дополнительных допросов немец сообщил много других полезных сведений, которые в обобщенном виде были доложены начальником военной разведки Верховному Главнокомандующему И.В. Сталину.

Данные, которые были получены в середине сентября от пленного фашистского летчика, подтверждались другими источниками. Они добывались многочисленными разведывательно-диверсионными группами, действовавшими в тылу противника на Украине, в Белоруссии и в уже захваченных немцами российских городах. Важная информация поступала от агентов Разведуправления, антифашистов, которые находились в Берлине, Париже, Лондоне, Женеве, Токио, Вашингтоне и в столицах других государств…

Война застала советскую военную разведку не в лучшей ее форме. В 1936—1938 годах Разведуправление Красной армии было подвергнуто «чистке», в результате которой военная разведка была значительно ослаблена. О масштабах репрессий против военных разведчиков можно судить по скупым цифрам доклада начальника РУ Красной армии И. Проскурова. Этот доклад был сделан 25 мая 1940 года. Он предназначался наркому обороны и комиссии ЦК ВКП(б). Проскуров, Герой Советского Союза, честный и принципиальный генерал, докладывал: «Последние два года были периодом чистки агентурных управлений и разведорганов от чуждых и враждебных элементов. За эти годы органами НКВД арестовано свыше 200 человек, заменен весь руководящий состав до начальников отделов включительно. За время моего командования только из центрального аппарата и подчиненных ему частей отчислено по различным политическим причинам и деловым соображениям 365 человек. Принято 326 человек, абсолютное большинство из которых без разведывательной подготовки».

Через несколько месяцев И. Проскуров также будет репрессирован. По военной разведке был нанесен уничтожающий удар. Последствия этой «чистки» несколько лет не позволяли в полном объеме восстановить качество работы Разведуправления Красной армии, в которое накануне войны пришли молодые офицеры. Они были артиллеристами, химиками, летчиками, военными моряками. Обучаясь в военных академиях и училищах, эти люди получили хорошую теоретическую подготовку, но не имели опыта практической разведывательной работы. Немногие оставшиеся в Разведуправлении ветераны помогали новичкам осваивать премудрости агентурной профессии. Разведуправление, не один раз обезглавленное и обескровленное акциями по борьбе с «врагами народа», подобно сказочному Фениксу, постепенно оживало и восстанавливало свои силы.

В 1940-м и в первой половине 1941 года призрак страха все еще бродил по этажам Разведуправления Красной армии. Боязнь попасть в списки «врагов народа» сковывала инициативу не только рядовых разведчиков, но и руководителей военной разведки. С 1935-го по август 1940 года сменилось шесть начальников Разведуправления Красной армии. Были репрессированы Я. Берзин, С. Урицкий, С. Гендин, А. Орлов, И. Проскуров. В конце 1940 года начальником Разведуправления был назначен генерал-лейтенант Филипп Голиков.

В это же время военная разведка решала одну из своих самых главных задач – добывала сведения о приготовлениях Германии к войне против Советского Союза. Несмотря на репрессии, за рубежом сохранился важнейший элемент разведки – ее источники. За один предвоенный год военная разведка получила от них более 300 донесений, которые свидетельствовали о подготовке Гитлера к войне на Востоке. В течение первой половины 1941 года военные разведчики добыли неопровержимые доказательства и о направлениях главных ударов германских войск. Захват Москвы был главной задачей группы армий «Центр». Можно сказать, что битва за Москву началась 22 июня 1941 года…

Сведения о замыслах германского военного командования добывали военные разведчики, действовавшие в Берлине, Женеве, Риме, Токио, Варшаве, Париже, Лондоне и в других городах. Одним из них был генерал-майор Василий Тупиков, военный атташе СССР в Германии.

Тупиков отправлялся в Берлин в начале января 1941 года. Вечером 7 января, накануне убытия в командировку, его принял начальник Разведуправления генерал-лейтенант Голиков. Он определил своему резиденту в Германии первоочередные задачи. Первым пунктом в приказе на командировку было записано: «Установить группировку германских войск в северных и в скандинавских странах, на западном фронте и востоке Германии против СССР. Точно установить состав каждой группировки, номера армейских групп, армий, корпусов, дивизий и полков всех родов войск, их дислокацию, места расположения штабов, фамилии командующих и начальников штабов армейских групп, армий, армейских корпусов, а также танковых и моторизованных корпусов и воздушных соединений».

Генерал Голиков понимал, что германские войска за время войны в Западной Европе приобрели значительный опыт ведения боевых действий. Этого опыта не было у советских командиров и офицеров Генерального штаба. Именно поэтому начальник военной разведки просил Тупикова добыть документальные сведения о боевом составе ударных германских армий, корпусов и дивизий, оперативной и тактической плотности боевых порядков, норм насыщения их средствами усиления. Интересовала военную разведку и организация взаимодействия родов войск, особенно боевое применение танковых и моторизованных частей и соединений во взаимодействии с авиацией и пехотой.

В. Тупиков, которому был присвоен оперативный псевдоним «Арнольд», приложил немало сил, чтобы выполнить приказ начальника Разведуправления. Он активизировал работу с агентами «Альта», «Ариец», «Гейнц», «Хира». Они начали передавать важные сведения о вооруженных силах Германии, о планах германского командования по ведению войны на Западном фронте. Через несколько дней после прибытия в Берлин «Арнольд» восстановил связь с «Альтой», важнейшим агентом военной разведки в Берлине. 13 января Тупиков докладывал в Центр: «Провел встречу с Альтой, которая передала объемный материал, касающийся многих политических и военных вопросов…»

Под псевдонимом «Альта» с военной разведкой сотрудничала Ильза Штебе. До начала войны она работала журналисткой в Варшаве, в 1939 году возвратилась в Берлин, где с начала 1940 года стала сотрудником отдела пропаганды министерства иностранных дел Германии. Именно эта мужественная женщина добыла сведения о готовящемся нападении Германии на Советский Союз. В сентябре 1942 года она была арестована гестапо и 14 декабря того же года приговорена имперским судом к смертной казни. Вместе с ней был арестован и казнен «Ариец», второй ценнейший источник военной разведки в Германии.

«Альта» и «Ариец» были надежными источниками информации, они были знакомы с политиками и военными, которые занимали высокие посты в окружении Гитлера. В марте 1941 года «Альта» передала В. Тупикову сведения о том, что срок нападения Германии на Советский Союз назначен на 15 июня.

Резидент военной разведки в Берлине был наблюдательным разведчиком и тонким аналитиком. На основе имевшихся в его распоряжении данных он докладывал в Центр: «Качественное состояние вооруженных сил Германии по признакам морально-политическим, обученности и оснащенности сейчас пребывает в зените, и рассчитывать, что оно продержится на таком уровне долгое время, у руководителей рейха нет оснований, так как уже теперь чувствуется, что наметившиеся осложнения, намекающие на затяжку войны, вызывают острую нервозность среди широких слоев германского населения…»

16 июня 1941 года Арнольд вновь срочно докладывает в Центр: «Ариец еще раз сообщает о выступлении против нас и назначает якобы установленный срок 22—25 июня. Бывший посол в Варшаве Мольтке и пресс-атташе Бали получили назначение в отдел пропаганды при штабе восточного фронта. Пропагандистские материалы для русских областей заготовлены. Финляндия и Румыния готовы выступить одновременно с Германией».

Напряженно работали в предвоенный период и резидентуры военной разведки в Италии, Японии, Великобритании, Болгарии, Польше, Румынии, Швейцарии и в некоторых других странах.

Из Румынии советский разведчик К. Велкиш, действовавший под псевдонимом «АВС», 4 мая сообщал: «Если раньше для нападения на СССР предусматривалась дата 15 мая, то в связи с Югославией срок перенесен на середину июня. Сначала удар будет нанесен авиацией по железнодорожным узлам, шоссейным дорогам и аэродромам. Авиация СССР в приграничной полосе будет быстро уничтожена, т.к. место дислокации авиачастей немцам точно известно. Затем будут двинуты бронемеханизированные части. Красная армия будет разбита в четыре недели…»

В Лондоне действовала еще одна группа советских военных разведчиков, которыми руководил военный атташе СССР в Великобритании генерал-майор И.А. Скляров. За один только предвоенный год Скляров и подчиненные ему офицеры направили в Центр 1638 листов телеграфных донесений, большая часть из которых содержала сведения о подготовке Германии к войне против СССР, о наращивании объемов военного производства в Германии, о переговорах немцев с руководителями Финляндии, Румынии, Италии и Венгрии.

В резидентуре И. Склярова было несколько опытных разведчиков. Одному из них, полковнику С. Кремеру, удалось установить дружеские отношения с полковником Франтишеком Моравцем. Этот офицер имел широкие возможности по добыванию сведений о германской армии, дислокации дивизий и корпусов, их боевом составе, вооружении, перемещении на европейском театре войны. Количество и качество сведений, которые передал советской военной разведке Ф. Моравец в 1941—1945 годах, трудно переоценить. Его можно только условно сравнить с легендарным агентом Рудольфом Реслером, который сотрудничал в 1942—1943 годах с резидентурой военной разведки «Дора» в Швейцарии.

Ф. Моравец был руководителем чехословацкого разведывательного бюро в Лондоне. Кремер, который привлек чешского офицера к сотрудничеству с советской военной разведкой, даже не мог представить себе, что он завербовал не одного агента, которому присвоил псевдоним «Барон», а всю разведывательную сеть чехословацкой разведки, которая действовала в Германии, Польше, Румынии, Болгарии, Франции и в других странах, оккупированных Германией. Руководили этой тайной сетью 11 офицеров – подчиненных Барона. Количество информации, которую передал Ф. Моравец полковнику С. Кремеру, а позже – генерал-майору И. Склярову, было значительным. Поэтому разведчики с первых же дней сотрудничества договорились встречаться 1-го, 10-го и 30-го числа каждого месяца. О качестве сведений чешского полковника можно судить только по одному заданию, которое генерал-майор И. Скляров получил из Москвы: «Прошу срочно установить через Барона, какими самолетами, в каком количестве вооружены 1, 2, 4 и 5 воздушные флоты Германии. Сколько и каких самолетов выпускает германская промышленность в месяц. Сколько и каких самолетов находится в резерве. Какие имеются запасы горючего, добыча в месяц и месячное потребление…»

«Борьба с врагами» в Разведуправлении Красной армии, словно ржавчина, подорвала доверие к сведениям, которые добывались за пределами страны. Бывали случаи, когда важные донесения военных разведчиков рассматривались как дезинформация противника. Такая участь постигла многие сообщения Рихарда Зорге. Его донесения из Японии не все и не всегда докладывались наркому обороны. В настоящее время уже хорошо известно, что разведдонесения Зорге были точны, поступали своевременно и вскрывали важнейшие стратегические замыслы германского командования.