Этот сборник – написанные с юмором житейские истории современных писателей о том, как женщины в наше время могут и коня на скаку остановить, и входить в «горящие избы» самой разной конфигурации, и просто справляться с различными ситуациями, не пасуя перед ними. Собранные под этой обложкой рассказы не пропагандируют матриархат или феминизм, они просто смешные, лирические. Они помогают посмотреть на себя со стороны. Посмотреть женщинам, посмотреть мужчинам… Как часто первые жалуются на вторых, и наоборот! А может, выход на самом деле в том, чтобы просто немного подшутить друг над другом, вместе посмеяться и любить друг друга такими, какие мы есть?..
Безумная круговерть гигантского мегаполиса, провинциальная скука и мизерные зарплаты, проблемы на работе и в личной жизни, проблемы, проблемы, проблемы… Как со всем справиться, все решить, все успеть и не впасть при этом в депрессию? В первую очередь – сохраняя чувство юмора и радуясь тому хорошему, что всегда можно увидеть, было бы желание. Рассказы сборника именно об этом.
Например, великолепный, как всегда, текст Валерия Бочкова начинается со строк, которым нельзя не улыбнуться:
«Я пережила двух мужей, три автомобильные катастрофы, перестройку в Винницкой области, эмиграцию и кесарево сечение под местным наркозом, а тут приходит эта рыжая…»
А кто из вас, дорогие читательницы, отваживался когда-либо на ремонт квартиры своими руками под чутким руководством сильного пола и главы семьи? Если вы еще не пробовали ни разу проделать что-то подобное, то Галина Илюхина в красках распишет, что вас ждет и к чему надо готовиться:
«Не успела я оглянуться, в смысле, не успела я поговорить с двумя моими хорошими знакомыми по телефону, как Вадинька уже выскоблил весь потолок до самого мяса и усыпал всю ванную комнату ровным слоем серо-белой дряни, включая непосредственно ванную емкость, унитаз и коврики. И стал громко кричать.
Я прибежала и обнаружила, что нужна ему как женщина. То есть должна стоять рядом, держать то, что дают, и давать то, что попросят. И главное – молча. Держать предполагалось валик, банку с краской и кисточку… Женщиной я оказалась никакой. То есть главное условие не выполнила. Увидев краску в ванне, я зарычала басом и припомнила все прежние горести, включая два (!) разбитых Вадинькой унитаза в прошлый ремонт. И один бачок».
Кстати, в сборнике есть рассказ даже для молодой мамы с младенцем и мужем на руках (поскольку зачастую нянчиться приходится с обоими). Лера Тихонова и ее юмористическая проза всегда в топах прочтений и перепостов журнала «СНОБ», поскольку хохочут все, а настроение поднимается даже в том случае, когда это кажется невозможным:
«В свободное время мой муж изучает в Сети, как устроен дирижабль. Пока я рыщу, где купить памперсы подешевле, он осваивает воздушное пространство. Я не пойму, может, на дирижабле за памперсами быстрее? В те редкие минуты, когда он не изучает дирижабли, он читает про войну в Сирии. Моя подруга Лена говорит, что надо быть бдительной и проверить его личную переписку – вдруг он собрался на дирижабле налево. Но у меня такое чувство, что в Сирию».
Зато когда мы пришли к Лене в гости, он с удивлением спросил: «А где Серега?» Как будто я не рассказывала ему весь день об их многосерийном разводе! Наверное, у него что-то с барабанными перепонками. Никогда не поверю, что вооруженный конфликт на Ближнем Востоке интереснее сложных взаимоотношений моих многочисленных подруг. Ведь у них боевые действия и противостояние повстанцам покруче сирийских! Тогда я решила проверить его слух, села рядом и говорю: «Дорогой, я беременна». А он, не отрывая глаз от экрана: «Угу». Тут я перепугалась. Все гораздо хуже, чем я думала: это не перепонки, а какой-нибудь гнойный отит. Я повысила голос: «Беременна дирижаблем!» Он сразу очнулся: «Что?!»
Если же захочется слегка погрустить и настроиться на романтический лад, вам придется по душе рассказ Светланы Василенко:
«Когда влюбляешься, то тебе словно открывается окно в космос, и ты живешь на этом космическом сквозняке, не замечаешь времени и окружающих вещей, все лето к тебе приходит из Аравийской пустыни ветер, страстно и горячо дышит тебе в лицо или подталкивает в спину, и ты летишь над городом вместе с мамой, спеша в гости к ее подруге – тете Маше, перебирая в воздухе ногами…
Ветер ты называешь нерусским именем – так зовут твоего возлюбленного – и ждешь его каждый день, и однажды он приходит, этот сумасшедший ветер, и сжигает поля, леса, деревни. Горит, полыхает вся страна…
А однажды осенью ты просыпаешься и вдруг видишь, что тебя окружают вещи. Много вещей. Окно в космос закрыто. По телефону ты говоришь ему жесткие слова, что любишь его как брата. Не больше. Ты заклеиваешь окно, потому что наступает зима и ты боишься, что тебя продует».
Так не проще ли условной Маше удалить из своей жизни условного Васю? Или по крайней мере скинуть его с пьедестала, на который мужчины на заре цивилизации сами себя возвели, а женщины в течение тысячелетий на этом пьедестале их поддерживали. Если не с пьедестала убрать, то хотя бы с руководящих постов жизни. А если и это сложно, то просто выгнать на вечерок-другой из квартиры капризного сожителя, отправить на неделю к маме избаловавшегося мужа (или уехать самой, оставив его один на один с бытом). В общем, как-то установить матриархат в отдельно взятой семье, на отдельно взятый вечер – или просто в отдельно взятой голове. И с этой обновленной головой отправиться исследовать мир. Что получится?
Поиграем? Порешаем? Произведем веселый литературный эксперимент – вычитание Васи из жизни Маши?
Авторы рассказов, вошедших в этот сборник, отлично понимают, что математическое действие «Маша минус Вася» всегда имеет непредсказуемый результат после знака равно, потому что не только величины «Маша» и «Вася» всегда разные и непостоянные, но и минус в них неустойчивый и колеблющийся, знак «равно» тоже гуляющий и капризный, и, по большому счету, на итог любого жизненного уравнения может повлиять женщина, если у нее хватит для этого мудрости.
Ирина Горюнова, писатель, литературный агент
Злата Линник
Минус или плюс
– Ты без меня просто ноль без палочки! – окончательно потеряв над собой контроль, воскликнул Василий Петрович. Овсяная каша из тарелки, которую он резким движением отодвинул от себя, едва не выплеснулась на стол.
Не уважает супруга, смотрит как на пустое место! Живут они, по сути дела, на его зарплату – в школе ей сущие копейки платят. На квартиру тоже сам заработал, иначе скитались бы до сих пор по съемным халупам. Машина с водителем; каждое утро супругу в школу отвозит, чтобы не толкалась в общественном транспорте. На отдых летом опять же не абы куда… Да разве без него у нее было бы это все?!
Другая бы на ее месте души в нем не чаяла, а она!.. Смотрит, будто перед ней не уважаемый человек, у которого кабинет величиной со школьный спортзал и телефонов как в Смольном, а тот троечник, которого к ней когда-то подсадили на исправление. Разве не обидно?! Нет, ну правда…
В следующее мгновение Василий Петрович спохватился и пожалел о своей несдержанности. Но было уже непоправимо поздно. Слово успело выскочить у него изо рта проворнее растрепанного воробья. Оставалось лишь затаить дыхание и с ужасом ожидать разрушительных последствий.
– Ноль – это ноль по определению. С палочкой будет уже десять, что является числом другого порядка, – невозмутимо произнесла в ответ супруга, глядя мимо собеседника.
Вместо того чтобы рассердиться и наговорить в ответ много обидного, Мария Ивановна впала в глубокую задумчивость. Сам того не желая, Василий Петрович предложил ей любопытную математическую задачу. И правда, сколько места он занимает в ее жизни или, если придерживаться точности, сколько в ней Васи? Но перед тем как приступить к решению, требуется сперва определить, каким образом вычислять искомую часть: в простых дробях или процентном соотношении.
Почти четверть века семейной жизни, а именно двадцать четыре года и восемь с половиной месяцев… Нет, все началось намного раньше – в седьмом классе, когда их посадили за одну парту. Вася постоянно списывал у нее домашние задания по математике и, вместо того, чтобы слушать объяснение учебного материала, отвлекал от урока, рассказывая что-нибудь веселое или рисуя истории в картинках. Потом – уже в девятом классе – начал носить из школы ее портфель. Хотя последнее скорее относится к разряду «Вася плюс Маша». Как она когда-то разозлилась, увидев ту надпись в школьном дворе! А вот он, наоборот, просиял, будто ему вручили грамоту за лучшую успеваемость по школе…
Итак, что останется от Маши, если из нее вычесть Васю и все, связанное с ним? Арифметическая задача, которая на первый взгляд выглядела несложной – всего в два действия, – как выяснилось, требовала тщательного и длительного обдумывания. Но именно времени у Марии Ивановны и не было. Каждое утро всегда расписано по секундам – с момента пробуждения и до выхода на работу. Особенно в те дни, когда у них с мужем совпадает рабочий график. А сегодня из-за ссоры, которая неожиданно произошла за завтраком, и так потеряно пять с половиной минут.
Допив кофе и наскоро проглотив остатки бутерброда, Мария Ивановна решительно поднялась из-за стола.
– Извини, мне пора в школу. Сегодня первым уроком контрольная у девятого класса.
И, уже направляясь к выходу, несколько раз задумчиво пробормотала себе под нос:
– Маша минус Вася равняется… равняется…
– Да ты без меня… – снова начал было Василий Петрович, но договаривать ему пришлось, уже обращаясь к закрытой двери.
* * *
Оставшись в одиночестве, он начал рассматривать возникшую проблему с принципиально новой стороны. Что будет, если из Васи вычесть Машу? Точнее, все, что вместе с ней вошло в его жизнь, начиная с общих школьных воспоминаний.
Когда классная руководительница посадила их за одну парту, он, признаться, почувствовал себя неуютно. Не просто самая симпатичная девушка в классе, а к тому же лучшая по математике в масштабе не только школы, но и городских олимпиад. А кто он? Ничем не примечательный троечник без особых талантов.
С того дня Вася и начал серьезную работу над собой. Все вокруг удивлялись: Маша все равно не обращает на него внимания. Многие в классе даже втихомолку посмеивались и заключали пари, надолго ли его хватит.
Но он не сдавался. Занялся спортом, начал по утрам делать зарядку, а перед сном бегать. За несколько месяцев стал совсем другим человеком. Позорная кличка, которую даже сейчас не хочется повторять, безвозвратно ушла в прошлое. Но физическая форма – далеко не все, это Вася и сам прекрасно понимал. С тем же упорством он принялся читать книги. Первым, что попалось под руку, оказалась отцовская «Библиотека руководителя». Проглотил ее за две недели. За ней последовали книги из собрания всемирной литературы и почему-то альбомы карикатур Бидструпа. Даже гитару почти освоил по самоучителю, несмотря на то, что всякий раз, стоило ему начать заниматься, соседи принимались орать и стучать в стенку.
Готовясь к вступительным экзаменам, Вася не расставался со школьным выпускным альбомом, где среди прочих была и Машина фотография. Перед каждой сессией тоже его доставал. Но фотографии оказалось катастрофически мало. Не бросает уничтожающие взгляды, не говорит колкости. Без настоящей живой Маши просто никак!
Сделал ей предложение прямо на встрече выпускников. Неделю готовился: текст ему написали по особому заказу – чтобы культурно и с математическими терминами через каждое слово. Потом наизусть его учил, репетировал перед зеркалом. Разве он раньше смог бы вот так выступить перед всеми? Сколько потом было публичных выступлений, стоило вспомнить то, первое, и все сразу шло как по маслу.
А вот с математикой, сколько ни старался, ситуация все не менялась к лучшему. Ни тогда, ни потом, хоть из кожи вон вылези. Но с этой – сегодняшней – задачей он обязательно справится. Сам, не прибегая ни к чьей помощи. Как бы трудно ему ни было. Должен же он хоть раз в жизни показать супруге, что не глупее ее.
Для начала Василий Петрович позвонил своей секретарше.
– Я сегодня задерживаюсь, никого ко мне на прием не записывать. Совещание тоже проводите без меня. Что запланировано, переговоры с поставщиками? Подождут! Занят я, неужели вам не понятно?!
* * *
Даже не подозревая о титанических усилиях супруга, Мария Ивановна вошла в класс. Ну, конечно! Здесь думают о чем угодно, кроме учебного процесса. Во всю доску написано: Маша плюс Вася. Хорошо хоть, тряпку перед уроком приготовили.
– Сегодня полугодовая контрольная, которую вы будете решать… – объявила Мария Ивановна, одновременно стирая надпись. Затем, вдруг остановившись и в задумчивости глядя на то, что осталось от нематематической формулы, неожиданно для себя самой продолжила: – … в режиме «Вася минус Маша». Смирнов, отсядь от Зайцевой. Остальные любители списывать тоже перемещаются на соседнюю колонку. Чернова, тебя это тоже касается.
Ученики девятого «б» выполнили требование – одни с демонстративным неудовольствием, другие пытаясь неловко пошутить насчет перемены мест. У всех на лице было словно написано крупными буквами: «Подчиняюсь вопиющему произволу». Не обращая внимания на этот молчаливый протест, Мария Ивановна уселась за стол и принялась наблюдать за классом, делая вид, будто погружена в чтение «Математического вестника».
Отсаженные ерзали на месте, оглядывались на только что покинутую половину класса и явно чувствовали себя некомфортно. Как ни странно, беспокойство, местами переходящее в растерянность и даже панику, проявили и оставшиеся в одиночестве. По идее, им бы следовало облегченно вздохнуть и погрузиться в решение контрольной. Но вместо этого те, будто сговорившись, косились на опустевшее место рядом, непроизвольно двигали локтем, будто отталкивая кого-то невидимого, после чего разочарованно убирали руку на место.
Дальше школьный день шел своим порядком, согласно расписанию: пятый класс, седьмой, затем большая перемена и десятый с факультативом. Закончив уроки, Мария Ивановна решила немного задержаться и проверить сегодняшние контрольные. Перспектива тащить домой целую стопку тетрадей не особенно радовала, а кроме того, хотелось поскорее узнать, как девятиклассники справились с заданиями в новых для себя условиях.
Результаты и в самом деле оказались довольно неожиданными. И те и другие попытались решить оба варианта, при этом сделав гораздо больше ошибок, чем обычно. Не надо быть постоянным читателем «колонки школьного психолога», чтобы понять: они изо всех сил старались восполнить недостающее. Это, конечно, не относится к контрольной, но в командном методе работы тоже имеется свой смысл.
А вдруг и они с Василием за много лет стали сложившейся командой? – неожиданно для себя подумала Мария Ивановна. Как экипаж боевого космического корабля из сериала, который недавно показывали по телевизору.
Отложив в сторону авторучку, Мария Ивановна во второй раз за этот день погрузилась в воспоминания… Получив от классной руководительницы задание подтянуть самого ленивого троечника школы, девочка Маша сперва растерялась, а затем, проведя вечер над мамиными конспектами по высшей математике, поняла, как надо действовать. Весь класс потом удивлялся: Вася стал совсем другим человеком, а она на него по-прежнему ноль внимания. Никто не ожидал, что она согласится выйти за него замуж. Все были убеждены, что она и сама давно влюблена в него, просто тщательно скрывает свои чувства. Но причина была в другом. Как, размышляла Маша, она сможет дальше на него влиять, если они не будут сидеть за одной партой? То есть уже, конечно, не за партой. С мечтой о научной карьере тоже пришлось распрощаться: проект «воспитай троечника» требовал слишком много сил и времени. К тому же он представлялся не менее интересным и заслуживающим внимания.
Так что – разумеется, если рассуждать чисто теоретически – вместе с Васей из жизни Маши уйдут годы упорного труда и практически не поддающаяся решению задача, которую она все же одолела.
* * *
Вокруг Василия Петровича громоздилась уже целая стопка листов, сплошь исписанных формулами и пространными комментариями к ним. Но удовлетворения от хорошо сделанной работы все равно не появлялось. Супругу такое не убедит, нужно оформить все весомо, наглядно, как в школе.
А ведь это идея! Василий Петрович снова позвонил своей секретарше.
– Пожалуйста, свяжитесь с хозяйственным отделом, пусть мне на домашний адрес доставят коробку мела – белого, классического. Что значит, сейчас такого не делают? Вы что, первый день у меня работаете? Если надо – значит, должно быть. Вам все понятно?
Отдав еще несколько распоряжений, Василий Петрович спустился на улицу. К этому времени асфальтовую площадку перед домом тщательно подмели и со всех сторон огородили ленточкой с надписью: «Осторожно, ведутся работы». Лампочки во всех близстоящих фонарях поменяли и включили на два часа раньше обычного.
Приняв у курьера пакет с мелом, у подоспевшей секретарши – плед и чашку кофе, а у представителя районной администрации – гарантии, что в течение ближайших суток погода и температура воздуха будут соответствовать его требованиям, Василий Петрович принялся за работу. Итак, если из Васи вычесть Машу… Нет, никаких полумер, никаких доказательств от противного. Надо сразу переходить к самому главному.
* * *
Незаметно пролетел час, затем второй, а потом за окном учительской как-то совершенно неожиданно стемнело. Спохватившись, Мария Ивановна поспешила домой. Сегодня ей предстоит еще одно важное дело – закрытие успешно завершенного проекта. С заданием классной руководительницы она за эти годы блестяще справилась: троечник Вася с ее помощью превратился в успешного человека, сделавшего и карьеру, и состояние.
На самом деле решение утренней задачи проще некуда. Если из Маши вычесть Васю, останется Маша, это же вычисление для первого класса! К тому же многолетние усилия принесли бесценный опыт. Теперь можно подумать и о продолжении научной карьеры. Для этого даже не обязательно совсем уходить из школы; достаточно поменять рабочее расписание и по-другому расставить приоритеты.
И все-таки интересно: чем сейчас занят Вася? Вдруг и он тоже пытается решить оба варианта – за них обоих?
Ответ на этот вопрос Мария Ивановна получила, даже не дойдя до своего парадного. Весь асфальт перед домом был исписан математическими формулами, которые почему-то чередовались с графиками, диаграммами и картинками комиксов. Затем записи обрывались. Посреди пустого пространства на корточках застыл с кусочком мела в руке Василий Петрович, за спиной у которого красовалось старательно выведенное и подчеркнутое двойной чертой: «Вывод: Вася плюс Маша».
Подгоняет задачку под ответ! Посмотрим, что он нарешал. Да… Заслуживает в лучшем случае тройки – и то за старательность. Ну, конечно! В самом начале допустил две ошибки.
– Посмотри на самую верхнюю строку, и повнимательнее, – учительским голосом сказала Мария Ивановна, подойдя к супругу. – А теперь подставь верные данные в эту формулу и снова пересчитай. Надо сказать, существует и другой способ решения этой задачи.
Взяв из лежащей поблизости коробки кусок мела, она вывела на свободном пространстве строчку логарифмов и сложных многоступенчатых дробей.
Не прошло и нескольких часов, как задача оказалась решена. Формула «Вася плюс Маша» оказалась доказана даже не двумя, а четырьмя способами. Пятый, как наименее интересный, было решено не рассматривать.
«По математике он все еще недотягивает, – размышляла Мария Ивановна, направляясь домой вместе с супругом. – Проект закрывать рано. В командном методе работы имеется свой смысл, но к контрольной Вася все равно пока не готов».
Уже дома, за столом, на котором торжественно возвышался испеченный по особому заказу ее любимый кремово-шоколадный торт, свечи и букет лаванды, который специальным рейсом доставили из Прованса, Василий Петрович попытался продолжить утренний разговор.
– А знаешь, я даже испугался: вдруг нас тогда не посадили бы за одну парту. Я бы… если бы не ты…
– Контрольную они написали не так уж и плохо, – задумчиво перебила его Мария Ивановна.
Светлана Василенко
Дневные и утренние размышления о любви
Утренние размышления о любви (1). Окно.
Когда влюбляешься, то тебе словно открывается окно в космос, и ты живешь на этом космическом сквозняке, не замечаешь времени и окружающих вещей, все лето к тебе приходит из Аравийской пустыни ветер, страстно и горячо дышит тебе в лицо или подталкивает в спину, и ты летишь над городом вместе с мамой, спеша в гости к ее подруге – тете Маше, перебирая в воздухе ногами…
Ветер ты называешь нерусским именем – так зовут твоего возлюбленного – и ждешь его каждый день, и однажды он приходит, этот сумасшедший ветер, и сжигает поля, леса, деревни. Горит, полыхает вся страна…
А однажды осенью ты просыпаешься и вдруг видишь, что тебя окружают вещи. Много вещей. Окно в космос закрыто. По телефону ты говоришь ему жесткие слова, что любишь его как брата. Не больше. Ты заклеиваешь окно, потому что наступает зима и ты боишься, что тебя продует.
Дневные размышления о любви (1).
Змей.
После долгого отсутствия он опять объявился. Вдруг на нее дохнуло. Один раз и другой. Поняла, что это он, дышит из своего южного далека в ее сторону. Такие вещи она чувствовала. Опять ветром горячим обдало посреди холодной, снежной, уже установившейся зимы. Просто змей какой-то огнедышащий.
Представила, что там, в астраханской степи, зимы нет и так же яростно, как тем далеким летом, горит, не сгорая, разведенный кем-то в небе сложенный из коряг ветлы, высохших добела, костер солнца, а по песчаному берегу реки Ахтубы ходит бронзовый от загара человек, похожий на бога.
Бог ловит рыбу, играет с людьми в волейбол, залезает на спасательную деревянную вышку, поставленную посреди пляжа, и смотрит на нее. Смотрит как на богиню, не скрывая своего восхищения, – она наблюдает за ним из-под полуприкрытых век, лежа на горячем песке. Бог любуется богиней, богиня любуется богом.
Потом они знакомятся, смеются. Он солдат, его зовут Али, он из Дагестана. Ее зовут Юля, она учится на бухгалтерских курсах, приехала домой на каникулы. Ему двадцать, она моложе его на полгода, и он называет ее сладким словом «салага».
Они режутся в карты, а потом идут в воду. Вода от их горячих тел закипает, словно от всунутого в воду кипятильника. Он учит ее плавать (она до сих пор не научилась), осторожно дотрагиваясь до ее обнаженного тела (его касания напоминают пугливые неумелые ласки), направляя ее тело, как маленькую лодку по течению. Она радостно колотит воду руками и ногами, поднимая брызги. Сквозь смех и свои отчаянные крики она чувствует его ладонь, которой он ее придерживает.
Его ладонь, как что-то отдельное от него, все время соскальзывает вдоль ее живота – то ли случайно, то ли нет. Она вся сосредотачивается на этих касаниях его руки. Она вожделеет к его руке, и рука словно понимает это – пальцы ползут все ниже и ниже…
Они уходят с головой в водяную яму, и он на секунду выпускает ее из рук. Ее несет течением, разворачивает, ударяет головой о песок так, что она чуть не теряет сознание. Вынырнув, она ртом хватает глоток воздуха – он твердый, словно она откусывает его от общего каравая воздуха, – и опять идет на дно. С выпученными глазами, сошедшая с ума от страха, она бьется в воде, как большая рыба, пока он не ловит ее. Он обхватывает ее руками так, словно весь состоит из одних только рук, и, прижимая ее тело к своему, выносит на берег.
Они лежат на песке у самой воды, тяжело дышат. Он проводит рукой по ее голове с мокрыми спутанными волосами – той самой рукой, – и она начинает плакать. Безудержно, как ребенок. Он обнимает ее, успокаивает. Закрыв глаза, она тычется ему мокрым от слез лицом куда-то в плечо. Он аккуратно поднимает ее лицо и молча целует в губы. Она на всю жизнь запоминает молочный вкус его губ.
Потом они уходят далеко в пески, где никого нет, и ложатся там. Она отдается ему, лежа на горячем песке и глядя в небо на раскаленное солнце. Ей кажется, что она отдается самому солнцу. Богу солнца.
Возвращаясь, они чуть не наступают на огромную змею, медленно переползающую через дорогу. Змея, подняв свою серую головку и глядя на них маленькими злыми глазами, жарко, страстно шипит на них, а потом, преподав им какой-то важный жизненный урок, с чувством исполненного долга, извиваясь всем телом, неторопливо уползает.
Потом сама собой разрушилась страна, Али уехал к себе на родину, там началась война, говорили, что он стал боевиком, она даже видела его однажды по телевизору: обросший, с бородой, – он долго и прямо смотрел на нее с экрана, словно узнав. Потом она потеряла его из виду, считала убитым, уехавшим из страны, пропавшим, и, наверное, так оно и было.
Но иногда дохнет вдруг с юга посреди зимы на нее огнедышащим змеем, жарко, страстно, и она понимает, что то лето осталось, оно никуда не делось, никуда не исчезло.
Утренние размышления о любви (2).
Тростинка.
Он надолго уехал, и теперь ты потеряла то живое ощущение мира как космоса, огромного, дышащего, трепещущего, населенного чьими-то тенями, голосами, случайной музыкой, – дышит ночь и звезды над тобой, ворочается тьма под тобой, – тебя вдруг, как тростинку (тростинка – твоя душа), качнуло порывом черного космического ветра (летом ветер теплый, даже горячий, зимой – ледяной), ты балансируешь между жизнью и смертью, но ты понимаешь в эти секунды все-все-все, тебе открыты все тайны мироздания и собственной души.
Это происходило всегда, когда ты смотрела ему в глаза, слышала его голос (тебе было не важно, о чем он говорил), касалась его руки. Мир открывался тебе навстречу одним порывом, весь, сразу.
Ты и теперь любишь-любишь-любишь, но без его голоса, его взгляда и касания ты чахнешь-чахнешь-чахнешь, как цветок на космическом сквозняке, и чтобы вернуть то космическое ощущение любви, ты ходишь по каким-то картинным галереям, смотришь на картины, слушаешь музыку, особенно тебе помогает оперное пение, причем женское, ты сливаешься с их голосами, скорбишь и жалуешься вместе с ними, ты читаешь стихи – свои и чужие, ты жадно поглощаешь все то, что называют духовной пищей, наконец, ты даже опиваешься отнюдь не духовным напитком, – и на миг, но только на миг, – вдруг приходит то невозможное потерянное тобой ощущение опасного счастья – черной пропасти под ногами и звездного купола над головой – и ты между ними.
Дневные размышления о любви (2).
Поцелуев мост.
Не Петербург, еще Ленинград. Семьдесят девятый слякотный февраль XX века. Мы с Мариной, которую все называют Крашэ, студентки театрального училища, посланы в культурную столицу на зимние каникулы. Просто так, за хорошую учебу, набираться тут той самой культуры, которой в Москве нет.
Живем в общаге консерватории. Засыпаем под музыку Рахманинова в час ночи. В шесть часов утра просыпаемся под музыку Чайковского. Студенты консерватории играют на роялях, стоящих во всех углах и предбанниках общаги. В нашей комнате стоит скромное пианино. Крашэ садится за него и одним пальцем набивает мелодию из пяти китайских нот: «Краснеет восход над рекой Хуанхэ…»
«Чайковский» замолкает. Слушает. Потом, словно возмущаясь, выдает бурную негодующую руладу, похожую на индюшачью. Из чисто московской (а вернее, пермской, поскольку она из Перми) вредности Крашэ добивает на клавишах китайскую утреннюю песнь, посвященную великой реке Хуанхэ.
Идем по Невскому, месим ногами питерскую снежную кашу. Этой каши просят наши сапоги, и мы, загребая снежное месиво полной ложкой, от души их ею кормим. С небес прямо за шиворот нам сыплется мокрое крошево.
Около метро «Гостиный двор» мы встречаем еще одну нашу студентку, которая живет в Питере, – Валентину, – и она нас ведет в знаменитую пирожковую на Невском, объясняя, что пирожковая эта – рай для студентов. Там можно испить горячего бульона и съесть пирожок. Причем бульон – бесплатный. Вернее, вторая кружка. А где вторая, там и третья – нас же трое.
Пируем. Вернее, кайфуем. Решаем, куда пойдем дальше. Валя спрашивает: «В Эрмитаж или Русский музей?»
Крашэ говорит, что ей не нужны музеи. Что у нее куда более важная миссия. Ей необходимо найти Поцелуев мост.
Я против моста. Объясняю Крашэ, что в такую погоду все же лучше ходить по дворцу, в тепле разглядывая шедевры.
Крашэ непреклонна. Говорит, что от того, найдет она Поцелуев мост в Питере или нет, зависит ее жизнь и судьба. Не более и не менее. При этом она стоит очень близко (это ее манера – подходить во время разговора к человеку впритык), смотрит на нас сквозь толстые стекла очков: ее голубые глаза за стеклом отчаянно плавают, как рыбы в аквариуме, – близко-близко, объясняет нам жалобным голосом, что найти Поцелуев мост – это просьба Димона, и мы – на свою голову – тут же соглашаемся идти с ней. Потому что Димон – это святое. Димон, актер, красавец, – последняя любовь Крашэ. Платоническая, потому что Димон – голубой.
Но это не страшит Крашэ. Она считает, что когда-нибудь переделает Димона.
А если нет, то духовное все равно важнее телесного. Поцелуев мост станет их символическим загсом, так как согласно одной из легенд, если поцелуешься на мосту со своим любимым, то и не расстанешься с ним никогда. Димон приедет завтра, и завтра же произойдет их символическое бракосочетание.
Короче, вот такой бред. Но мы верим в бред Крашэ, потому что верим в их любовь с Димоном.
Выходим опять в крошево и слякоть. Кружим по городу, спрашивая у прохожих дорогу к Поцелуеву мосту.
Подходим к одному мосту, другому, третьему, четвертому…
Доходим до Новой Голландии, куда нам присоветовал идти один из проходящих морячков, а там, мол, рукой подать. Рвемся в эту самую Голландию пройти. Но Голландия на замке, патруль нас не пускает, объясняя, что там находится что-то очень секретно-военное. В поисках стратегически важного для нас объекта – Поцелуева моста – ходим вокруг военной базы, как три диверсантки, то и дело выбирая из своих глазниц залетающий туда мокрый снег.
Наконец-то видим: у реки Мойки стоит маленький домик, в домике – окошко, на окошке – герань, аленький цветочек цветет, и понимаем, что мост, у которого домик этот стоит, непременно должен называться Поцелуевым. Не ошибаемся.
Мы торжественно всходим на Поцелуев мост, взволнованно носимся по нему туда-сюда и трижды друг с другом расцеловываемся на вечную дружбу.
Вечером мы сидим у Валентины – в узкой, как шкаф, комнате в коммуналке на Желябова. Валентина кипятит в чайнике две бутылки красного сухого вина, добавляет туда сахара и гвоздики и, обзывая этот напиток глинтвейном, разливает его по чашкам.
Мы сдвигаем наши чаши за великую платоническую любовь Крашэ и Димона. Крашэ раскраснелась и выглядит настоящей невестой. Ее огромные голубые глаза висят, как воздушные шары, словно бы отдельно от нее.
Мы пьем горячее вино, болтаем, мы – счастливы.
На другой день Димон не приедет. Ночью его заберут, дадут срок. Из тюрьмы он так и не выйдет. Куда-то сгинет.
Крашэ закончит институт, уедет в Пермь, будет сильно пить, в перестроечные времена умрет в больнице, отравившись спиртом «Ройял».
Утренние размышления о любви (3). Нить.
Утром действительно стало легче и понятнее, как жить дальше. Что надо просто очень долго, протяженно, не суетясь, его любить. Что уже все состоялось, что любовь есть, но просто она вот такая – без частых звонков и почти что без встреч, но нить натянута. И надо этому просто радоваться, что вот есть это натяжение. На том и остановимся пока. Пусть он у меня сияет протяженно, как свет звезды. Он же природное явление – ветер, звезды, степь, мой сад – счастье.
Дневные размышления о любви (3).
Кустанай.
Они познакомились на Волге, на теплоходе, на котором плыли из Куйбышева (да, тогда Самара называлась Куйбышевом) в Волгоград в командировку. Им достались верхние полки в темном четырехместном трюме, и поэтому они старались проводить все время на палубе. Днем они загорали, ели сахарный, истекающий алым соком арбуз, неизвестно чему смеялись, глядя друг другу прямо в глаза. Его глаза были тогда синие, такого же цвета, как Волга. В Волгограде, переделав командировочные дела, они поехали в Волжский, к ее подруге.
Они сидели у костра на берегу ее любимой реки Ахтубы, пели, смотрели в звездное небо, пили самогон, который гнала мать подруги, – подруга танцевала у костра так, словно камлая и призывая к ним всех речных и степных духов, остро пахла полынь, – и между ними случилось то, что и должно было случиться, – случилась любовь. Она свалилась на них, такая огромная, что они, подавленные ею, весь день пролежали в гостинице, испуганно прижавшись друг к другу, и не знали, что делать с ней, открывшейся перед ними бездной, и не знали, как с ней сладить.
На другой день он уезжал в Москву. Она – в свои астраханские степи, откуда и была родом. У нее был муж и сын шести лет. У него была жена и сын-старшеклассник.
Потом они еще несколько раз встречались, тайно, жадно. В чужих городах, на чужих квартирах, чужих диванах и простынях. Однажды встретились на квартире у его знакомого доктора. На чужой плите она жарила курицу, он разглядывал медицинскую энциклопедию. Она подошла, заглянула. Он рассматривал каких-то безобразных уродов: две головы, четыре ноги, Маша и Даша. Она ужаснулась. Он поднял голову и сказал: выходи за меня замуж. Нет, сказала она, не помедлив ни секунды (он не простит ей того, что она отказала ему, не помедлив – именно – ни секунды) и через секунду удивившись тому, что сказала «нет». Потом пришла домой к мужу и сказала: я ухожу от тебя к другому. Что тогда началось!
Муж, конечно, ее не отпустил. Потом были дни, месяцы, годы, которые, казалось бы, только и были созданы для того, чтобы ими, как бинтами, можно было замотать эту любовь, одеть ее в смирительную рубаху, чтобы она там умерла внутри ее, отмучилась, сдохла. И вроде бы отболело. Сын вырос, муж сидел в кресле у телевизора, жизнь вроде бы состоялась.
Через десять лет они случайно встретились опять в командировке, в Кустанае, в казахских степях. Сидели в шатре, куда их пригласили на пирушку в честь окончания общего дела. Он и она сидели и молча смотрели друг на друга. Потом так же молча, как звери, встали и пошли в степь. Они любили друг друга так же жадно, как и десять лет назад, как будто и не было никаких десяти лет, как будто не было у нее семьи, мужа и сына, как будто не было разлуки. Над ними так же, как тогда, в Волжском, на берегу Ахтубы, грозно висела огромная звездная бездна и так же остро и грешно пахла полынь.
Утром, когда они уже были в гостинице, из номера он позвонил жене в Москву и сказал, что уходит от нее, потому что встретил здесь, в Кустанае, женщину, которую любил десять лет. На том конце провода вдруг тонко заголосили, его жена голосила и голосила, не останавливаясь, тонким пронзительным голосом ребенка, которому очень больно. Его жена плакала и плакала, а он стоял, отвернувшись к окну, держа телефонную трубку, и слушал.
Она тихо оделась и вышла.
Утренние размышления о любви (4).
Ссора.
…сегодня рано утром она страшно поссорилась с ним. Сказала, чтобы сейчас же собирал вещи и уходил. Вчера с ним поехали за стройматериалами в Москву, и он как-то хитро сел в другой вагон электрички, чтобы ехать не с ней, и потом, пока она выбирала в магазине обои для дома, он тихо сказал, что сейчас быстро сходит в институт, который закончил уже лет пять тому назад, ему зачем-то надо попасть на семинар, и очень долго его не было. Пришел, сказал, что на семинар он не успел. А где же ты был, с кем виделся? Он молчал. Она поняла, что был у нее. Ничего ему не сказала. Вернулись. До утра он играл в шахматы, а она встала в 6:43 и устроила крик, что, мол, не может его дальше тащить, пусть уходит, раз все опять продолжается с той. Маленький принц. Так та его называла. Вот как пошло с утра, так и покатилось. Он ушел спать, сказал, что проснется, соберет вещи и уйдет. Она подумала, что действительно уйдет, потому что это уже всем надоело: и ей, и ему. Он любит ту, из института, а ее даже не уважает, иначе не было бы неделю назад этого публичного тисканья незнакомой девки в ресторане. Танцевал и тискал. И вчерашнего прыганья в другой вагон электрички. И хождения по институтам. В общем, разваливается семья на глазах. И ее уже не склеить. Надо уж думать о дальнейшем, о своем будущем. О виртуальном немце, который появился у нее в соцсетях, вдовец с семилетней дочерью на руках, сделавший ей предложение, или, наоборот, о реальном враче из Санкт-Петербурга, который подарил ей зачем-то макет корабля. С алыми, между прочим, парусами. Как намек. Или просто отдохнуть от всех мужчин и заняться собой и своим делом. Ну просто устала, просто страшно устала стеречь его. Он ей изменил. Когда нашла переписку с той, он предложил ей восточный вариант: мол, и ты, жена, и та тоже. Выгнала. Ушел и в тот же день вернулся. Якобы за зарядкой от телефона. Открыла дверь, он зашел и остался. Та звонила, плакала, что у них любовь. Что она любит его, а он ее. Предложила им пожениться и оставить ее в покое. Гнала его к той. Он упирался. Лежал на диване и жениться на той не хотел. Просто хотел ходить в общагу. Там весело, молодо. Полгода сторожила его, а он ударил опять в то же самое место. Приехал и пошел к той, соскучился, видно, за лето – 1 сентября. Так что спасения ей и семье их нет, и она больше не может. Он неисправим и исправляться не хочет. Кстати, развестись он предложил сразу, как только она завелась. Его инициатива. То есть он все время об этом думает, раз так сразу же и предложил. И пошел спать. Мол, проснусь, соберу вещи и уйду. Ну, скатертью дорога. Хватит, уже наигрались в семью. Ту измену не пережить. Пусть уже идет. Он чужой стал, а это уже не переделать, не перетерпеть. Пусть идет к той.
Дневные размышления о любви (4).
Примирение.
…вот я пришла с магазина, а он сидит за компом, а я легла тогда телик смотреть и с тобой, моей подругой, эсэмэсничать. А он сидел-сидел, видимо, ждал, что я к нему подойду, а я не подходила, и он тогда вошел в комнату (полувошел, он же теперь никогда не входит, а стоит в дверях) и говорит: мол, ну все, вещи собраны. Я говорю: и что? Он говорит, что вот, он может уходить. Так гордо сказал. Что у него есть дом и он туда поедет. Ну, уходи, сказала я и дальше смотрела фильм. А он пошел опять к компу.
И тут я поняла, что на самом деле это он так извиняется, то есть делает первый шаг к примирению. Мол, вот собрался, и от тебя зависит, уходить мне или нет. И я должна была сделать шаг второй к примирению. И я его сделала. Я пошла к нему, сказала, что это он надумал, пусть собирается в Челябинск, в командировку, завтра мы выезжаем, и обняла его голову. И он меня не отталкивал, как раньше, а как-то очень покорно прислонил ко мне свою теплую голову, и несколько секунд мы постояли так.
И потом пошли на кухню, и я сказала, что вот у меня есть предложение руки и сердца от виртуального мужчины с 7-летней девочкой, но мне жаль его, моего мужа, и я его не брошу. И он очень обрадовался этим словам. И тоже что-то сказал. Что, мол, он же нечаянно в другой вагон сел. То есть как бы мы поругались потому, что он сел в другой вагон. А потом он съел борщ, а я пошла опять лежать, а он опять за комп. Потом я написала его сыну эсэмэску, что мы едем в Челябинск и что папа сейчас ему позвонит, чтоб он приезжал туда к нему повидаться.
Он позвонил сыну по телефону, что-то говорил так ласково, расплылся в улыбке детско-младенческой, когда разговаривал, это вот так мы любим все же своих детей и не контролируем себя, делаемся с ними прямо дураками. Но сын тоже был ласков и сказал, что подумает до вечера, ехать ли. Потом смотрю, а мужа моего уже нет перед компом, он тихо ушел спать. Он, видимо, не спал всю ночь и утро. Собирал вещи. Подумала: да, ему со мной тоже тяжело. Все время собирать вещи.
Утром успел еще сказать, что я той что-то не то сказала. Что, мол, ты той сказала? Видимо, я виновата у них. А я то и сказала, когда та звонила со своей любовью, чтоб та не лезла в нашу семейную жизнь. Пусть себе сначала заведет семейную жизнь и поживет с мужем и потом посмотрит, когда кто-то придет и начнет разбивать ее семью. В общем, опять мы с мужем вместе.
И я лежала уже одна и думала, что все же я его люблю, видимо, сильно почему-то. Я это почувствовала в себе. Вот когда его голову обняла и прижала к груди. И он так покорно и так благодарно прижался ко мне. Что не выгнала, что люблю его, что не брошу. И он, видимо, меня любит сильно. Иначе убежал бы к той еще тогда, ведь у них была прямо страсть. А он все же себя переломил, а ему, это, видно, было трудно. И вот до сих пор еще ходит к той. Но это уже на излете. И скоро осень глубокая, безрадостная. И надо работать, делать ремонт в доме.
В общем, покой и тишина. Как в семье и должно быть. Тебе спасибо, моя подруга, ты всегда поддерживаешь меня и направляешь в позитивную сторону. И я смиряюсь и начинаю в этом направлении думать. Что разбивать семью нельзя. В ней всякие перепады случаются: от любви до ненависти, от близости – самой-самой – к полному равнодушию. Очень же тяжело жить вдвоем с другим человеком. Даже с мамой трудно было. А уж с мужчиной! В общем, надо уже учиться мудрости и не сходить с ума по его загулам. У него это бывает редко, и надо привыкнуть. Что они ему почему-то нужны, чтобы кровь разогнать, что ли. Ну вот такой он. И ведь старается не изменять. Полгода старался. И вот сорвался.
Я ж у него слишком духовная, и правда, духовные же у нас с ним отношения постепенно получились. И надо нам с ним жить тихо-тихо и работать много-много. И больше не срываться и его не возить в город, где у него соблазны одни. Ведь он вчера не собирался ехать, а я его повезла, думая, что уже все, победили ту. Вот тут мне Бог и дал по башке, мол, загордилась ты рано. Не вози мужа в Москву. Пусть сидит дома и играет в шахматы.
Дневные размышления о любви (5).
Институт красоты.
Вчера ходила в институт красоты, и мне там так понравилось. Вчера была новая косметологиня, и она делала и пилинг, и маски, и много чего. Старая врачиха меня доставала рассказами о своих несчастиях в семейной жизни (муж получил инсульт, свекровь обвинила в этом ее, двое маленьких детей от этого престарелого мужа, с которыми некому сидеть, т. к. она – приезжая, из Белоруссии, и ее мать тоже не может приехать в Москву и т. д.), а эта делает все молча и говорит только по делу. Видно, старую прогнали, потому что она всех клиенток достала своими страшными и безысходными рассказами из своей жизни-чернухи.
Потом массаж мне делала женщина из Бали по имени Путу, она мне очень нравится, такая сильная и трудолюбивая. С ней мы разговариваем по-английски. Она все время жалуется на холод. Ей очень холодно в Москве. «Колд!» – говорит она, и ее всю передергивает от воображаемого холода. На Бали у нее всегда – «хот» – жарко.
Вышла я из этого института совершенно другой человечихой. Входила туда несчастной, с проблемами, как у той врачихи, а вышла словно новорожденная.
Потом пришла на работу, там был день рождения у нашей секретарши Вали, и она принесла вкусные и необычные блюда из грибов и картошки, которые сама приготовила, мы ели и пили белое чилийское вино. Я стала очень любить белое вино. А раньше любила только красное. А теперь вот только белое. И никто нам не мешал.
Потом посмотрела по скайпу, сидит ли мой муж в компе, не ушел ли на семинар, так как я же ушла, когда он спал. Он был в скайпе, горел зеленый огонек. Значит, дома. Потом пришел наш сотрудник Витя и сказал, что заберет меня с работы на машине, он тоже живет в том же поселке, где живем и мы, но сначала заедет за своей девушкой Ксюшей, она в каком-то салоне делает маникюр.
И я сидела и ждала его допоздна, а потом он позвонил, и оказалось, что он очень далеко, на Соколе, и я ему сказала, чтоб уже не ехал в центр, а то попадет в пробку, а пусть уже едет домой через Крылатское, а я поеду на электричке, как поется в песне, – «опять домой по привычке». И написала мужу, чтоб встретил.
И он встретил. И так была я ему рада. Он стоял в клетчатой байковой рубахе, желтой кепочке и с самокатом.
«И вот это мой муж, такой смешной и милый, – подумала я, – а я распаляюсь на него и веду переписку в соцсетях с другими мужчинами». И мы пошли домой, о чем-то разговаривая.
Правда, он сначала как-то настороженно ко мне отнесся, я ведь ему не написала, куда поехала с утра, но, когда сказала ему про Витю, что они с Ксюхой хотели меня везти домой, да далеко оказались, и я, мол, поехала сама, поездами, – он оттаял.
Потом взял деньги и поехал на самокате в дальний магазин покупать талончики на Интернет, а я пошла в ближний магазин, купила хлеб, яйца и пряники, встретила соседа, который радостно со мной стал здороваться, а до этого не здоровался года три, и пошла домой.
И вот я ночью оказалась одна в нашем доме, и так мне одной стало страшно, везде мерещились какие-то шаги, скрипы и т. д., и я подумала, что вот если муж вдруг уйдет, то ведь я не смогу жить здесь ни дня. Ведь он никогда не уходил на ночь. А ночью я просто здесь со страха умру.
И так я была рада, когда он пришел! И так весело к нему и с нежностью бросилась, а он же не привыкший, но потом расслабился. Даже руки дал, чтоб я его обняла, когда он сидел за компом, играл уже в свои шахматы бесконечные, и вот я его обняла и так постояла недолго, его обняв. И пошла еду готовить, борщ, его кормить.
Потом уже в три ночи погнала его спать, он все играл, сказала, чтобы глаза свои берег, и он сразу послушался. Он ко мне, конечно, приглядывался, что-то во мне было необычное, но я была такая легкая и веселая, – естественная, и он понял, что это не игра.
Он думает, что я все время играю с ним, не верит мне.
Утренние размышления о любви (5).
Легко и просто.
В общем, я поняла, что с мужчинами надо быть нежной и ласковой. А я либо ревную, кричу, выгоняю, либо, когда все уляжется, хожу сама собой довольная. А надо мужика ублажать. Порхать, смеяться, петь песни, обнимать, но так немножко – поверхностно, не страстно. И вот он же оттаял. А то был напряжен, когда встречал.
И надо иногда, хоть раз в месяц, ходить в институт красоты. Чтобы выходить оттуда словно бы новорожденной.
И еще надо – любить своего мужчину, которого тебе дала судьба.
Все так просто.
Легко и просто.
Ну вот такие утренние размышления, которыми, как я поняла, в фейсбуке делиться не надо.
Утренние размышления о любви (6).
На мобильный телефон…
…сегодня позвонила мама, сказала, что ее выписали из больницы. Муж прислал эсэмэску, что сел в поезд и скоро уже, через несколько суток, приедет. Позвонил сын и несказанно меня обрадовал, сказав, что… (ну, это уж совсем личное, об этом промолчу). Позвонили от режиссера и продюсера, что сценарный договор со мной подписан. Из Питера звонила моя лучшая подруга. И только один человек, засевший в моем сердце занозой, – не позвонил.
Дневные размышления о любви (6).
Чрезмерные люди.
Ночью муж объявил, что уходит от нее.
– Мне что, ему морду набить?! – спросил он, этот чрезмерный человек.
Она промолчала и молча ушла в свою комнату. Всю ночь слушала, как там, в соседней комнате, собирают ли вещи. Не испугалась, нет. Даже интересно было.
Утром тихо выскользнула из дома и поехала на работу.
День начинался странно. Приехала на работу, а там лежит на столе заявление от ее заместительницы на увольнение. Лежит еще со вчерашнего дня. То есть, когда уходил от нее муж, в это же время ее заместительница писала заявление тоже на уход от нее.
Потом пришел очень приятный человек из Литвы, бывший католический монах, он жил во Франции, в ордене молчальников, потом у иезуитов. Принес рукопись.
Она долго говорила с ним. Ей хотелось от него узнать, каково это – умея говорить, промолчать всю жизнь. Ей нравились чрезмерные люди. Люди, куда-то уходящие, уезжающие, экспериментирующие над собой, своей жизнью и судьбой. Пришла ее заместительница и сказала, что да, действительно уходит, уезжает, не хочет так жить, хочет быть одна. Уедет куда-то в деревню и будет смотреть на то, как падает снег зимой, а весной вскрываются реки. Ей надо это увидеть собственными глазами. Иначе она не выживет. Что ей надоела цивилизация.
Куда-то они все, эти чрезмерные люди, убегали, думая, что там, куда они убегут, будет легче.
Потом она пошла на выставку книги одного знакомого белорусского художника. И они так хорошо посмотрели всю выставку вместе. Когда она спрашивала его, в какой технике сделана та или иная работа, он подробно рассказывал ей, как это делается. Каждую технику он подолгу изучал, шел в помощники к тому, кто умел делать это, и постепенно учился. Он делал несколько работ в той технике, которой научался, и переходил – уходил – к другой.
На выставку пришел человек, который умел делать оригами. Он объяснил им, что оригами – это древнее японское искусство складывания из бумаги. Из тысячной купюры он моментально сложил слона – с бумажными бивнями, хвостом, ушами. По дороге к метро он говорил, говорил. Как сделает оригами к театральной постановке, где будет все бумажное – дома, машины, столы, стулья, и герои тоже будут бумажными, они будут лежать, сидеть и ходить. Ей хотелось спросить: а слова будут тоже бумажные? И он вдруг ответил на не произнесенный ею вопрос, что слова в этой театральной постановке не нужны. Он хотел затащить ее тут же к себе на Сокол, где была его мастерская, чтобы показать свои работы.
Она, сказав, что ей надо пораньше домой, поехала на Киевский вокзал и села в электричку. Но когда уже села, там что-то сказали, перечислили остановки, назвали в том числе и ее станцию – Востряково. Она подумала, что именно перечислили те, где электричка остановится, но вышло все наоборот. Они, не останавливаясь, ехали и ехали по какой-то глухомани с уханьем и свистом целый час.
Наконец остановились, и на темный перрон вывалились такие же невнимательные, как и она, пассажиры, несколько человек, и они небольшим отрядом помчались через мост на другую, обратную – последнюю – электричку. А было уже очень поздно и темно, и шел дождь, и одного мужика страшно ругала жена по телефону, что он такой у нее непутевый и заехал черт-те куда.
Они стояли, ждали еще час электричку, и ей захотелось позвонить тому, из-за которого уходил от нее ее муж. И она позвонила. Он взял трубку, и голос был у него неузнаваемый. Он тоже не узнал ее, она даже представилась: звонит такая-то. Тогда он немного окреп голосом, обрадовался, но был явно занят, и очень быстро, быстро они поговорили.
Что вот, схоронил отца и что пять дней было очень и очень плохо, а сейчас уже немного отпускает, полегче. Что бегает теперь каждый день с бумагами, на наследство и еще на что-то. Что уезжает в воскресенье, но вот что жалко. Что так долго был в Москве, но так мало встречались. И что: где же ты была? Куда уезжала? И почему так надолго? И он начал быстро сворачивать разговор. Сказал, что уже сейчас не встретимся, но он приедет (она услышала, в январе), и что – увидимся. Что теперь он всем про нее рассказывает и что она очень, очень красивая (тут они засмеялись оба). Да! Да! – сказал он. И они попрощались как-то сразу оба. Он сказал: обнимаю. Она сказала: целую. И все. Сказал еще, что сегодня девять дней, как отец ушел.
Потом вдруг как-то сразу пришла электричка, и она, сев, дала мужу паническую эсэмэску, что едет из Апрелевки, что заехала не туда, чтоб встречал.
И он стоял около станции, ждал ее, молча взял вещи, и они шли, как раньше, в любовные еще времена, пешком под дождем до дома. И он что-то радостно говорил, и дома тоже, пока она готовила ужин, все говорил.
Олег Жданов
Бордовая роза
Виски в стакане, который мгновение назад поставила передо мной официантка, дрогнул и замер. Я потрогал стакан, он был довольно теплым. Два уродливых кубика льда булькнули и всплыли. Виски начал остывать, а я поудобнее расположился за столиком. За окном «в тоске необъяснимой» плыла жизнь Замоскворечья. Люди на улицах этого древнего и очень московского района год от года становятся все беспечнее, пожалуй, кроме сотрудников некоторого количества банков, которые здесь расположены. Этих сумеречных биороботов, живущих и разговаривающих по специально прописанным скриптам, можно было отличить сразу. Остальное Замоскворечье гуляло, веселилось, слушало джаз.
Даже без помощи алкогольных напитков мне было достаточно всего нескольких минут наблюдения за жизнью Замоскворечья через витрину старого или вновь открытого кафе, чтобы погрузиться в бесконечный океан воспоминаний и всяческих историй, связанных с этими домами и улицами. Иногда мне казалось, что жил я только здесь. Весь событийный ряд моей жизни вместился в кварталы между Пятницкой и Новокузнецкой, Пятницкой и Ордынкой, Ордынкой и Полянкой. Вот, например, в кафе, в котором мне сейчас выпала честь просиживать джинсы, я заказываю только виски и никогда никакие другие спиртные напитки. Я никогда не назначаю здесь встреч женщинам и вообще не назначаю встреч. Остаюсь, только если свободен мой привычный столик и всегда пристально всматриваюсь в лица персонала. Паранойя? Возможно. Но на то есть свои причины.
В далекие времена, свидетелей которых в живых почти не осталось, не было социальных сетей. Представляете? «Одноклассники» были сервисом поиска своих соучеников и одногруппников – и все. Учителя и преподы этой игрушки еще сторонились, зато набирала обороты мода на сервисы знакомств. В те годы одиночества в Сети было меньше, а радости встреч случались чаще. Уверен, что во многих домах мужчины и женщины, возвращаясь с работы, мчались к своим огромным настольным компьютерам грязно-серого цвета, не успев снять даже всей верхней одежды, в голодном азарте прочесть реплику от виртуального собеседника. Да-да. Было время, когда компьютеры и телефоны еще не были единой цепочкой коммуникаторов, термина «смартфон» не существовало, а планшетами называли совсем другие вещи. Люди вдохновенно «чатились», темы еще были разнообразными, и их действительно хватало. Вот в те самые, послепотопные времена я и познакомился с Викой. Пожалуй, это был единственный случай в истории моих сетевых путешествий и знакомств, когда у моего собеседника на аккаунте не было никаких фотографий, фото профиля было явно позаимствовано из какого-то фотобанка, но меня это нисколько не смущало. Мне нравилось писать буквы и чувствовать, как через них я обретаю власть над эмоциями собеседника. В финале этого спортивного состязания в магии слов, встречи и секс с собеседницами не предусматривался. Вика, хотя это, скорее всего, также был сетевой псевдоним, удивительно органично изображала легкие формы различных психических заболеваний. В нашем общении я натыкался на ее периоды суицидных депрессий, приступов ярости, необъяснимой тревоги и рассказов о слежке. Она никогда не путалась в показаниях и не отступала от легенд о своих родителях, последнем мужчине, кошке, окнах, выходящих на трамвайные пути где-то рядом с Домом радио. Я чувствовал свою нужность, но от меня никогда ничего не требовали, и я никогда не обнаруживал даже одного письма, написанного, когда меня не было дома. Вика словно знала, когда я сажусь перед своим компьютером в комнате, пол которой был покрыт шкурами камчатских черных медведей. Мы болтали почти каждый день, медленно раскачиваясь от банальных фраз, которые давно уже пора объединить в одно по правилам русского языка: «какделанормально», до дискурсов о песнях Гребенщикова, траве и Чарльзе Буковски.
В тот вечер, поднимаясь в лифте на свой невысокий четвертый этаж, я предвкушал нашу сегодняшнюю переписку и пытался угадать, какой психоз примерила на себя сегодня Вика.
– Привет. Ты здесь? – прочел я ровно через секунду после входа в чат.
– Привет. Вот только с работы пришел.
– Поговори со мной. Что-то мне херово сегодня.
– Что-то случилось?
– Все сразу и ничего. Просто херово. Не спрашивай. Поверь.
– Хорошо. Верю.
– У тебя-то все в порядке?
Вполне. Все как обычно. Один заказчик не понял сценария, который я написал, и после долгих дурацких разговоров о целевых группах попросил сократить и упростить. Другой заказчик не заплатил. Третий отменил мероприятие, которое мы должны были снимать за наличку. В остальном все в порядке. Я возвращаюсь домой тихими переулками Замоскворечья, слыша звон трамваев и аромат халвы, это снимает любые стрессы.
– Можешь снова на улицу выйти?
– Хм… Могу, а зачем?
– Мне плохо. Я хочу увидеться. Вживую. Сможешь?
– Хорошо. Где?
– Через час у метро «Новокузнецкая», сейчас пришлю, как кафе называется…
– Ладно… договорились… Только ты не кисни, все же наладится…
– Не уверена…
Я пошел в душ, находясь в некоем заинтересованном недоумении. Впрочем, если Вике нужна помощь – я, конечно, ей помогу. Почти все женские просьбы вполне осуществимы после применения к ним спокойствия и чувства юмора, хотя однажды одна моя «просто знакомая» со слезами в голосе убедила меня приехать к ней в ночь с воскресенья на понедельник, чтобы там я попросил срочно на ней жениться, ибо ей нужно было российское гражданство. Почему это оказалось нужно так срочно, я так и не понял, но в слезах и в драматизме образа она была очень убедительна. Утром мы пошли в ЗАГС. Он не работал. Я решил, что это знак, и уехал в командировку. Знакомая больше не звонила. Видимо, в ночь с понедельника на вторник она поплакала еще более убедительно и успешно вышла замуж. Не знаю. Мне все равно.
…– Напротив выхода из метро и чуть левее по Пятницкой, рядом с обувным магазином. Знаешь это кафе?
– Да, знаю… Там?
– Да… извини, что я тебя дергаю… просто мне кажется, что у меня сейчас сердце и мозг взорвутся…
– И то, и другое на самом деле удивительно крепкое… а женщины вообще выносливей мужчин…
– Мне совсем не до шуток…
– А я вот хочу тебя предупредить, что при нашей встрече намерен шутить и корчить рожи, чтобы поднять тебе настроение…
– Да-а-а… привычная тактика современных мужчин… примерно так я и думала… но выхода у меня все равно нет…
– Ну, ладно тебе… выход найдем… не соверши глупостей в ближайшие сорок минут, а спустя это время я все поправлю, договорились?
– Очень на это надеюсь…
– Отлично, я пошел одеваться…
Пешком до кафе встречи мне было идти минут двадцать пять. На трамвае – семь. Почему я в тот вечер хотел оказаться на месте раньше назначенного срока? Не знаю. Просто хотел. Одевшись, я уже из прихожей вернулся к компьютеру, чтобы взглянуть на нашу с Викой переписку, и увидел новое сообщение:
– Не сочти меня окончательно свихнувшийся, но у меня просьба… Можешь купить мне цветов? Вернее, цветок… бордовую розу… и еще… закажи текилы, пожалуйста… с ней как-то легче…
Отвечать я не стал. Конечно, я куплю бордовую розу и закажу текилу. По этим приметам она меня и узнает в кафе. Мы ведь никогда раньше не встречались. Хотя… стоп. На моей страничке мои фотографии есть, а у нее только красивые картинки из фотобанка. Но в кафе всего десять столиков: пять на первом этаже и пять в подвальном помещении. Как-нибудь узнаю девушку с бедой в голове и в сердце. В азартно-веселом настроении я вышел из дома и сел в трамвай. Его звон прозвучал подтверждением моего оптимистического настроя, и я отправился на встречу в состоянии, которое ненавистное мне племя менеджеров называет «на позитиве».
Я выбрал крупную бордовую розу. В ней был зрелый, чувственный секс женщины за сорок. Прямых ассоциаций с Викой у розы точно не имелось, Вика была явно моложе. Впрочем, это неважно. Войдя в кафе на пятнадцать минут раньше срока, я оглядел столики первого, наземного этажа. Их заполняли вывалившиеся из офисов имитаторы маркетинга и менеджмента, создатели бесконечных и бесполезных презентаций и отчетов. Менеджеры всегда очень хорошо знают кафе и рестораны города вместе с нюансами их атмосферности и меню. Это часть их реабилитационной игры «мы еще люди». В кафе и в ресторанах менеджеры имитируют гуманитарность восприятия мира, кулинарные знания, правильное понимание терминов: «гастрономический», «молекулярный», «фермерский». Те, кого сильно подавляют и неприлично часто насилуют на работе, становятся здесь высокомерными знатоками и получают свой суррогат счастья, докучая официантам. Подлые монстры подковерных интриг и карьерные локомотивы играют в кафе утонченных интеллигентов, разговаривая тихо и мягко, удивляясь сами себе. Часы стали проще, расцветки ярче, улыбки фальшивее.
Все столики первого этажа были ярмаркой тщеславия, и я проследовал к лестнице на подземный этаж кафе.
Удивительно, но он был абсолютно пуст. Дальний столик размещался у левой стены, почти под лестницей, которая вела наверх, а остальные четыре вдоль правой стены. Иногда меня посещают смутные отголоски службы Родине, и поэтому я выбрал столик под лестницей. Я видел всех, меня почти никто. Официант узнал о моем присутствии только после окрика – и вот на моем столе появилась ваза с бордово-сексуальной розой, мой чай сенча и стопка золотой текилы. Посмотрел на часы: 19.52. Вечер обещал быть весьма увлекательным. Что может быть интересней людей и их явных и скрытых «тараканов»? Я услышал шаги на лестнице и замер, но через мгновение увидел официанта и с легким разочарованием опустил взгляд в чашку с чаем. Шаги не смолкли, официант был не один. То, что я увидел спустя мгновение, было очень забавным и весьма неожиданным. Вслед за официантом в нижний зал кафе на Пятницкой спустился мужчина лет сорока, который чуть нервничал и держал в руке розу. Темно-бордовую розу. Он уселся спиной ко мне за два столика от моей позиции и немного звенящим голосом попросил вазу для розы и две стопки золотой текилы. Я улыбнулся и посмотрел на часы: 19.54.
Спустя три минуты официант с вазой и текилой обошел гостя, остановившегося на входе в нижний зал, и поставил вазу и стопки перед нервным мужчиной. Нервный опрокинул одну из стопок в рот и только после этого посмотрел на третьего гостя нашего зала. Это был стройный парень чуть меньше тридцати лет, такой айтишный задрот и революционер в одном теле. Таких в Замоскворечье тоже много, ибо есть тут пяток институтов, куча офисов, и старая Москва таким парням ближе Сити. Задрот и Нервный встретились глазами. Что было на лице Нервного, я в силу своего угла зрения мог только предполагать, а вот у Задрота губы искривились в странной усмешке, и он еще раз посмотрел на то, что держал в руках. А в руках он аккуратно держал нежно-бордовую розу. В итоге Задрот прошел в зал и сел за спиной у Нервного. Когда его сутулая спина уже прижалась к спинке стула, он, видимо, почувствовав мой взгляд, обернулся. Стул скрипнул, нервный обернулся тоже, и все трое мужчин, пришедшие в кафе на Пятницкой с бордовыми розами, встретились взглядами. Задрот улыбнулся и довольно дружелюбно произнес:
– О-о-о-о, да тут целый флэшмоб. Теперь я должен заказать золотую текилу, правильно?
Я с одобрением кивнул, а Нервный вскочил со своего места и ринулся к нам:
– Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? – Нервный был на грани срыва.
– Точно никто не знает, – объяснил я. – Вернее, скорее всего, тот, кто знает, сегодня на встречу не придет. А в историю интернет-развлечений это событие войдет под названием «victory day»!
– Да не знаю я английского, – взъярился Нервный. – Я хочу спросить: почему вы приперлись сюда с бордовыми розами?
– А что, это запрещено? Вы не похожи на человека, который в состоянии выкупить эксклюзив. – Я старался улыбнуться Нервному как можно добрее.
– Я? – еще активнее взвился он. – Я сейчас похож на человека, которого одурачили, так?
– Что-то типа этого, – улыбнулся я. – Но посмотрите, вы же не одиноки. Нас тро…
Договорить я не успел. На лестнице раздались шаги. Это был не официант. Это был человек с бордовой розой. Четвертый участник флэшмоба в Замоскворечье. Нервный смотрел на новенького с выпученными глазами и почти заорал:
– Что такое флэшмоб? Что такое викторидэй? Как все это понять?
Новенький оказался менее нервным и более продвинутым. Он оглядел нас, кивнул и сел на самый близкий к лестнице столик, а затем как-то очень по-дружески сказал официанту:
– Вазу мне не надо, просто текилы. И… И ребятам тоже.
Он произнес это так уверенно, что мне показалось тогда, что этот мужчина лет пятидесяти с некой выправкой в фигуре, голосе и пластике движений знает о происходящем больше, чем мы, и даже, может быть, является соучастником самого замысла.
Нервный опустился на стул, я пододвинулся ближе к центру зала, Задрот сжал в руке свою стопку с текилой. Новенького я окрестил Полковником. Нам удивительно быстро принесли текилу. Полковник встал и подошел к Нервному:
– Виктор.
– Борис Степанович, – пробормотал Нервный.
– Кирилл, – представился Задрот.
– Очень приятно, Виктор.
– А я Олег, я сегодня первый зритель этого цирка…
– Да, у вас удобная локация. – Полковник пожал мне руку и пошел к своему столику.
– Ну, что, мужчины, выпьем?
– И вы все объясните? – Нервный не унимался.
Мы выпили.
– Объяснять тут ничего. Меня на встречу пригласила Вика. Есть другие версии?
Трое мужчин дружно покачали головой.
– А откуда вы знаете Вику? – спросил Нервный.
– Помолчите минутку. Вику никто из нас живьем не видел, так?
Все кивнули.
– Даже вы? – спросил у Полковника Нервный.
– А что во мне особенного? Я тоже не видел. Фотографии, телефона, электронной почты нашей дамочки у нас нет. Только история переписки. У каждого своя. Просьбу о бордовой розе и золотой текиле тоже все получили, как я вижу, а вот поводы для встречи могли быть разными. Меня попросили о юридической поддержке.
– А меня – ноут починить, – сообщил Задрот.
– У нас должен был состояться разговор о некоторых духовно-нравственных понятиях, – смешно и пафосно одновременно произнес Нервный.
– Меня вызвали поболтать «за жизнь» для выхода из состояния «чего-то херово», – с улыбкой сказал коллегам я.
– Но почему она так поступила? – закатил глаза Нервный.
– Думаю, все просто. – Мне доставляло удовольствие внятно и красочно рассказывать ребятам нашу историю. Даже, наверное, они уже начали получать от этого удовольствие. – Может, она работает здесь или подружка ее работает. Вон видите в двери служебного помещения окошко? Может, все это время она наслаждается нашим групповым выступлением. А может, тут и камеры есть, тогда из этого прям кино можно смонтировать. Причина тоже «на ладони», поржать да силу над мужчинами ощутить. Может, приглашенных и больше было. Один столик, как минимум, свободным остался. Не корите себя, парни. Мы ведь сюда пришли, чтобы этой Вике не Вике помочь? Так помогли же. Подняли самооценку. Сдается мне, вышла она из состояния «чего-то херово»…
Мы еще выпили. Я, Задрот и Полковник объединили наши три розы в букет и подарили девушке-официантке первого этажа. Может, она передаст их Вике, а может, они и незнакомы вовсе. Нервный розу сломал и бросил на пол.
Вечер оказался вполне увлекательным, как я и предполагал. Мы попрощались на улице у кафе. Задрот пошел направо к Третьяковке, Полковника ждала машина прямо напротив кафе, где обычно паркуются таксисты. Нервный зашагал к павильону метро «Новокузнецкая», а я решил немного пройтись и пошел в сторону Красной площади. Буквально через две минуты после нашего расхода на меня налетел юноша лет двадцати, который очень торопился в сторону, противоположную моему движению. В его руке была бордовая роза. Совпадение или это участник шоу за пятым столиком? Не знаю. Опаздывать нехорошо. Можно ведь самое интересное пропустить…
Алиса Лунина
Я сама за себя отвечаю
Последнее, что запомнила тридцатисемилетняя пассажирка автомобиля Ольга Лаврова перед тем как провалиться в бездну, был визг тормозов, звон автомобильных стекол и яркая вспышка света.
…Снова вспышка света, чьи-то голоса. Ольга очнулась и застонала от невыносимой боли. Над ней склонилась женщина в белом одеянии – то ли ангел, то ли врач.
– Я – медсестра, – сказала женщина, отвечая на Ольгин вопрос, – а вы – в больнице.
Сил у Ольги хватило еще только спросить, почему она оказалась в больнице.
– Ехали на машине, попали в аварию, – ответила медсестра. – Вам повезло, что вообще остались живы.
Машина, авария… – ахнула Ольга, припоминая события последнего вечера.
В тот день она сдала написанный ею сценарий телесериала продюсеру кинокомпании Георгию Зорину (с которым ее связывали не только служебные, но и личные отношения) и приняла предложение любовника отметить сдачу сценария в ее любимом ресторане. Во время ужина Гоша не скупился на комплименты, а затем – самое приятное на десерт – предложил ей написать для его кинокомпании сценарий к фильму, о котором Ольга, считая эту тему своей, давно мечтала. Да, в тот вечер она чувствовала себя если не счастливой, то вполне довольной жизнью, и когда после ресторана они с Гошей на его крутой тачке поехали к ней домой, у нее не было никаких мрачных предчувствий. Правда, она сказала Гоше, чтобы он прекратил болтать по телефону за рулем: «…потому что дождь, скользкая дорога, и тебе не следовало пить тот бокал вина, дорогой!», но Гоша и ухом не повел – продолжал решать по телефону важные бесконечные дела – мало ли их у продюсера?! А потом скрежет металла, звон разбитого стекла и яркая вспышка. Значит, они попали в аварию. Нормально так покатались.
– А Гоша, что с ним? – обмерла Ольга.
– Все в порядке с твоим водителем, – ответила медсестра, услышав Ольгин вопрос. – Он вообще в рубашке родился, ни одной царапины – везунчик!
Да, Гошу многие считают везунчиком, мысленно согласилась Ольга, непостижимым образом он всегда умудряется выходить сухим из воды. Ольга оглядела себя, чтобы оценить, так сказать, потери; руки-ноги были целы, однако встать она не могла из-за разрывающей боли. Ольга окликнула медсестру, но та уже вышла из палаты.
– У тебя сотрясение мозга и перелом ребер, – подсказал женский голос откуда-то сбоку.
Ольга оглянулась – в палате возле умывальника лежала хмурая женщина неопределенного возраста – ее товарка по несчастью. Ольга поинтересовалась у нее, что еще той удалось услышать о ее травмах, но женщина коротко отрезала: придет доктор – расскажет. Доктор вскоре пришел и таки рассказал: да, сильнейшее сотрясение и сломаны два ребра, но в целом, голубушка, могло быть и хуже.
Могло быть и хуже – несколько раз повторила Ольга и сказала себе, что должна вылечиться и встать на ноги, хотя бы ради своего пятилетнего сына Ивана, которого она растит одна. К его возвращению (неделю назад Ольга отправила Ивана к своей матери в Краснодар на два месяца) она должна быть здорова.
Увидев на тумбочке свою сумку, Ольга достала из нее мобильный телефон и набрала номер адского водителя Гоши, который, как выяснилось, угрызениями совести не мучился. «Лялька, да я-то в чем виноват?! Так получилось. Поверь, я сожалею об этом больше тебя. А потом, я и так наказан – разбил новехонький „Лексус“, думаешь, приятно?» Ольга усмехнулась: ясно – историю с аварией замнут, Гоше с его связями все сойдет с рук, конечно, если она не станет… «Ну, ты ведь не станешь?» – ничуть не усомнился в ее порядочности Гоша. Нет, она не станет, спи спокойно, Гоша, отбой.
Закончив разговор, Ольга огляделась вокруг, но ничего хорошего не обнаружила: унылые больничные стены, в воздухе завис густой запах лекарств и супа – безнадега и уныние. Удивительно то, что сериал, сценарий к которому Ольга сдала в день аварии, был как раз о больнице: о буднях медиков, их работе, отношениях, конфликтах; правда, в Ольгином сценарии больница несколько отличалась от той, в какую она теперь попала. В телесериале больничная реальность была изрядно отгламурена: всюду чистота и идеальный порядок, врачи доброжелательны и озабочены здоровьем пациентов, при этом мужчины-хирурги демонически красивы, а пациенты так счастливы в больничных стенах, что хотели бы вообще навсегда остаться в этой больнице, потому что она – лучшее место на земле. В действительности же все было так: для начала Ольге принесли завтрак в виде серой и холодной, как ее личная жизнь в последние годы, каши; потом в палату пришла санитарка, которая вместо приветствия с ходу пообещала напялить Ольге утку на голову, ежели чего, и добивал Ольгины киношные фантазии об идеальной больнице беспощадный киллер реальности – таракан на стене.
…В палату вошел доктор, начался обход. Вот, кстати, Ольгин лечащий врач Олег Рокотов был ничего – похож на придуманного ею для сериала записного врача-красавца: симпатичный, слегка небритый и усталый.
– Слушаю вас, – небрежно бросил он Ольге.
Ольга потупилась: а что говорить? Замялась:
– Ну, э…
– Короче, – попросил хирург Рокотов, – у меня еще три палаты и операция.
Ольга вздохнула – потому что если короче, то вырисовывалась жизненная драма: еще несколько дней назад она была молодой, красивой женщиной, которую никто бы не попросил говорить короче (хам, да ты бы на меня смотрел не мигая!), а теперь вот – инвалид с разбитым лицом.
Когда симпатичный хирург ушел, Ольга с испугом спросила у соседки Раисы, которую давеча мысленно окрестила теткой возле умывальника:
– Со мной все так плохо?
Соседка задумчиво посмотрела на Ольгу:
– Так я ведь не знаю, какой ты была до…
Ольга всхлипнула:
– Нормальной я была до… очень даже ничего. – Она достала зеркало и стала рассматривать свою новую физиономию. Налицо, вернее, на лице, был чистый импрессионизм – одна его половина была синей, другая багровой. Довершал Ольгин прекрасный образ больничный халат времен Очакова. Ольга сникла; осознание собственной беспомощности и бесконечная, изматывающая, звериная боль доводили до исступления, до края отчаяния.
– Ты как сюда попала? – поинтересовалась соседка.
Ольга честно рассказала ей про сценарий, продюсера, ресторан и аварию и по взгляду товарки по несчастью поняла, что для той это все чистое кино: ресторан, любовник, ехали на «Лексусе», попали в аварию! «Счастливая!» – выдохнула тетка Рая и поделилась с Ольгой своей историей. Оказалось, что у Раи все было куда прозаичнее – работала грузчиком, таскала тяжелые ящики, получила травму и попала в больницу. Когда удивленная Ольга спросила, почему Рая работала грузчиком – вроде не самая женская профессия?! – соседка ответила, что так сложились ее жизненные обстоятельства. «Муж не хочет работать, лежит дома с пультом у телевизора тридцать лет и три года, как Илья Муромец, а у нас четверо детей, которых надо кормить. Поэтому, когда подвернулась эта работа, я и пошла, не раздумывая. Жаль, что теперь придется искать другую – здоровье уже не то…»
…Героическая тетка Рая давно храпела возле умывальника, а Ольга остаток ночи, мучаясь бессонницей и болью, размышляла о том, откуда берутся подобные тетки. Когда-то же Рая была девочкой, девушкой, что же ее превратило в тетку? Ведь, наверное, в детстве она не мечтала быть грузчиком? Небось представляла себя принцессой, хотела принца и алые паруса?! А потом из принцессы получилась русская женщина во всей красе! И коня остановит, и в горящую избу без проблем – все-то наши женщины могут, и, глядя на них, поневоле подумаешь о том, что мы живем в эпоху матриархата и что женщины теперь зачастую сильнее мужчин.
На следующий день в палату пришел Гоша – принес Ольге цветы и апельсины, ее одежду и косметику. Ольга тут же переоделась в домашний кружевной халат, синюю половину лица закрасила тоном «Шанель» (получился однородный багровый цвет – все лучше, чем было) и вопросительно взглянула на Гошу: ну, что скажешь? У Гоши был виноватый и несколько хитрый вид, в том смысле, что Гоша не очень-то хотел признаваться в том, что виноват, ни себе, ни, упаси боже, Ольге, и потому, наверное, говорил с ней нарочито бодрым, жизнерадостным тоном – как с дурой. «Лялечка, это ничего! Заживет, как на…»
– Как на собаке! – подсказала Ольга, не удивляясь его оптимизму. Конечно, Гоше-то что, не у него ведь сотрясение мозга и перелом ребер!
Гоша надолго не задержался – предложил Ольге оплатить отдельную палату (она отказалась – общество соседки ее ничуть не тяготило) и ушел: столько дел, столько дел…
Потом Гоша еще пришел в больницу два раза, а затем уже отделывался звонками. А через неделю позвонил и между делом сообщил, что сценарий, который он прежде предлагал писать Ольге, отдали в работу другому сценаристу. В смысле? – не поняла Ольга. Гоша прояснил смысл: мол, никто не знает, сколько она будет приходить в форму, а у них сроки поджимают. Ольга заверила, что сможет сдать сценарий в срок, но Гоша – здесь ничего личного, кроме денег, детка! – твердо сказал, что не может рисковать, и, смягчив интонацию, посоветовал ей не думать о работе, а лечиться. «Спасибо за заботу, – горько усмехнулась Ольга, отложив телефон, – только я не могу позволить себе не думать о работе, потому что у меня на шее пятилетний сын!»
Ольге было обидно и больно – Гоша не выдержал испытания «медными трубами» и оказался неправильным принцем; теперь ясно как день, что на его помощь ей рассчитывать не приходится. Впрочем, она давно привыкла надеяться только на себя – с тех самых пор, когда поняла, что реальность расходится со сказками, на которых ее растили в детстве. Да-да, дело в том, что девочку Олю, как и большинство девочек, взращивали на специальной нежной «девичьей литературе»: сказках, легендах, мифах о Спящей красавице и прочих принцессах, чья жизненная задача всецело заключается в ожидании персонального принца на белом коне (лучше бы «Мерседесе»). В итоге девочки вырастали с верой в то, что принц однажды постучится в их башню, приобнимет, поцелует, наполнит их жизнь счастьем и смыслом, и терпеливо ждали этого грандиозного события. Так было и с Ольгой до недавних пор, пока она (прынцесса – сороковник на носу, а ни одного даже завалящего принца за всю свою жизнь не встретила) не пришла к выводу о пагубности подобного девичьего воспитания. Давайте скажем честно – современной женщине нельзя ждать милостей от природы, ей никто никаких принцев и «Мерседесов» просто так не даст, она должна сама пойти и завоевать полцарства. И когда Ольга это поняла, в ее миропонимании все как-то встало на свои места.
А Гоша… что Гоша – он оказался всего лишь очередным персонажем из галереи слабохарактерных мужчин, которых она изрядно повидала. Кстати, одним из ярчайших персонажей в этой галерее был отец ее сына, который, узнав о ее беременности, не выказал ни малейшего желания стать отцом и нести хоть какую-то ответственность за ребенка. «Дорогая Ляля, ребенок сейчас некстати, давай подождем пару лет…» Помнится, она тогда сначала растерялась, а потом твердо сказала ему, что ребенка оставит; на что ее несколько инфантильный любовник ответил, что в таком случае она должна рассчитывать только на собственные силы. Вот она и рассчитывает исключительно на свои силы и за пять лет Ванькиной жизни ни разу не обратилась к его отцу за помощью.
…Дни в больнице тянулись долго и нудно. Днем Ольга пыталась работать – писала статьи для журнала, в который хотела устроиться работать, по вечерам звонила маме в Краснодар, чтобы узнать, как там Иван. Ее травмы потихоньку заживали, однако до выздоровления еще было далеко.
Единственным, что скрашивало ее больничные будни, стали странные отношения, возникшие у нее с доктором Олегом Рокотовым. Однажды, заглянув в палату, Олег спросил ее, почему она грустит. Ольга пожала плечами: а чему радоваться? На улице весна, где-то цветет сирень, а она чахнет в больнице! Доктор хмыкнул, но вскоре вернулся с охапкой свежей сирени: «Вот вам – весна…»
А Ольга смотрела в это сиреневое разлапистое чудо и тихо улыбалась, потому что весну она почувствовала именно в этот миг. Когда на следующий день во время обхода Олег традиционно спросил ее, на что она жалуется, она поняла, что ей ему жаловаться ни на что не хочется. Все-таки мужчина. Молодой, сильный, красивый. И ей в его глазах хотелось выглядеть женщиной. С того букета сирени между ними возникла симпатия, какое-то притяжение. Рокотов ухаживал за ней – приносил ей цветы, конфеты, травил больничные байки, говорил комплименты, и Ольга откликалась на его мужское внимание, в ее душе распускалось что-то весеннее, женское, расцветало наперекор всему. По вечерам она выходила из палаты и подолгу стояла в больничном коридоре у распахнутого окна. В городе бушевала весна в той ее прекрасной поре, когда все цветет, пахнет, спешит жить.
Как-то в один из таких вечеров, когда Ольга стояла у окна, к ней подошел доктор Рокотов и обнял ее. Он целовал ее шею, лицо, волосы. В нем было столько мужской энергии и силы, что даже скрюченное от боли тело Ольги стало оживать, отзываться на его призыв. И все-таки она отстранилась: нет, не здесь, не сейчас… Он кивнул, словно понимая, и сказал, что, как только ее выпишут, они вдвоем поедут к нему на дачу, где будет много сирени и целая вечность для любви. «Ты согласна?» Ольга спрятала смущение за улыбкой: хорошо, она подумает! – и ушла в свою палату.
В эту ночь она долго не могла уснуть, думала об Олеге. Она и боялась новых разочарований и ошибок, и в то же время чувствовала разбуженное им желание любить, жить. Ничего удивительного – в эту пору весны даже сильная и самостоятельная женщина хочет быть просто женщиной. Ей подумалось: а вдруг на этот раз к ней пришло то большое, настоящее, чего она ждала всю жизнь?! И Ольга решила: пусть эта весна будет. Еще раз рискнуть, выдохнуть и – в омут с головой. Поверить. Разрешить себе быть женщиной.
…На часах было около полуночи. Ольге захотелось увидеть Олега прямо сейчас, и она вышла из палаты в тихий больничный коридор. В ординаторской Олега не оказалось, его нигде не было. Когда Ольга в очередной раз прошла по коридору, из ее палаты высунулась тетка Рая:
– Оль, ищешь своего хирурга? Да он небось амуры крутит с медсестрой в процедурке! За ним такое водится… Не хотела тебе раньше говорить, чтобы не расстраивать…
В этот миг Ольге показалось, что ей опять хорошо врезали по только начавшим заживать ребрам. Все же она нашла в себе силы пойти к процедурному кабинету и рвануть дверь, которая – как интересно! – оказалась закрытой. Ольга затарабанила в дверь, и когда молоденькая медсестричка с красным, перекошенным от злости лицом открыла дверь и зашипела на нее, она поняла, что Рая была права; тем более, что тут и Олег вышел из процедурки и, словно не замечая ее, поспешил в ординаторскую. Ольга почувствовала такую боль, будто у нее вновь произошло сотрясение мозга. Ну, или сотрясение души.
Она добралась до палаты и легла на кровать.
– Я ж говорила! – сочувственно сказала тетка Рая.
Ольга отвернулась к стене и накрылась одеялом с головой.
Утром она позвонила Гоше, сообщила, что ее сегодня выписывают, и попросила, чтобы он передал ключи от ее квартиры их общей знакомой. «Ну что ты, мать, – запротестовал Гоша, – зачем так? Давай я заберу тебя из больницы через час и отвезу домой!»
– Не надо, – отрезала Ольга и, пресекая Гошины возражения, прервала разговор.
Ольга вдруг подумала о том, что за эти две недели в больнице она прожила целую жизнь.
А потом пошла в ординаторскую и попросила взъерошенного и хмурого Олега выписать ее.
– Извини, я дал слабину, поддался эмоциям, – Олег выглядел смущенным, – но поверь, у меня с ней ничего нет, мы только коллеги. Ну, ты же взрослая девочка, должна понимать?!
– Выпиши меня, я здорова, – повторила Ольга.
Олег ответил, что про выписку говорить рано. Может, через неделю… Ольга честно предупредила его, что в таком случае она просто уйдет из больницы.
– Значит, у меня будут неприятности, – вздохнул Олег. – Ты хочешь, чтобы у меня были неприятности?
Ольга задумалась – хочет ли она, чтобы у Олега были неприятности? Сирень, его сильные руки… И честно сказала:
– Нет. Не хочу.
Олег удовлетворенно кивнул:
– Я в тебе не сомневался.
– Но мне надо домой, – настаивала Ольга.
Олег пожал плечами:
– Тогда напиши расписку, что врачи не несут никакой ответственности за твое решение. Иначе говоря, что ты сама за себя отвечаешь.
Ольга едва не рассмеялась – да она всю жизнь сама за себя отвечает!
В заявлении на имя главврача она написала, что несет полную ответственность за свое решение покинуть больницу. Для нее самой это звучало так: я – взрослая девочка и отвечаю сама за себя. Подписав, она отдала заявление Олегу: «Надеюсь, теперь у тебя не будет неприятностей». Олег что-то говорил ей о последующем лечении, но она его не слушала.
Уже в палате, когда она собирала вещи, зазвонил ее мобильный телефон. Звонили из журнала, куда она недавно предложила свои услуги журналиста, – приглашали в редакцию, чтобы обсудить детали сотрудничества. Закончив разговор, Ольга выдохнула: работа есть, значит, и все остальное тоже наладится, скоро заберет сына, и будут жить. Все путем. Сдюжат.
Ольга обвела взглядом палату, дала свой номер телефона «тетке возле умывальника» – ставшей родной Рае: «Звони, если что!» – задержалась взглядом на букете сирени и ушла из больницы.
Солнце ослепительно било в глаза. Напротив входа в больницу стояла новая машина Гоши. Ольга улыбнулась и, пройдя мимо прошлого, пошла по своей стороне улицы.
Галина Илюхина
Изнанка капитализма, или Ремонт вдвоем
Я – рантье.
То есть считается, что я ни хрена не работаю и безо всяких хлопот получаю денежки.
Небольшие, но приятные. Если не выпендриваться, то хватает на еду, квартплату, темное «Василеостровское» пиво и колготки.
Это незамысловатое счастье мне обеспечивает квартирка в центре нашего славного города. Не та, в которой я живу, а еще одна, которую я сдаю, наживаясь на несчастье других, у которых такой квартирки нет, а жить где-то надо.
Поскольку я честный рантье, то перед каждой сдачей квартирки я привожу ее в надлежащий вид. То есть подмазываю краской облупившееся и отмываю загаженное.
Последние мои жильцы были аккуратными и ненавязчивыми нижнетагильцами. Жили тихо (судя по соседям) и покупали солидные вещи (судя по коробкам). Теперь вот перебрались в Белокаменную, а у меня началась страда.
Мы с моим мужем Вадинькой совершили беглый осмотр и пришли к заключению, что, невзирая на нижнетагильскую аккуратность, подмазывать-таки придется – прошлые заплатки-закраски облупились, и вид был, мягко говоря, не очень.
Вадинька купил краску, колер, валик, специальную ванночку, красивую кисточку и нарядные резиновые перчатки – розовые с желтеньким. Впрочем, перчатки я у него отняла, потому что они ему оказались малы.
Собирались на дело мы каждый сам по себе, поэтому у меня с собой был увесистый мешочек с нужностями, а у Вадиньки не было ничего – только то, что он купил в магазине.
В квартирке я переоделась и оказалась совершенно готовой к труду и обороне: старые штаны-рубашка и бандана. А Вадинька оказался готов еще быстрее, потому что переодеваться ему было не во что.
Мы с Вадинькой вообще очень по-разному подходим к вопросам ремонта. Я все делаю быстро и иногда хорошо. Вадинька все делает ОЧЕНЬ быстро. То есть настолько быстро, что мое быстро ему кажется медленно. И он всегда меня подгоняет. И учит, как нужно сделать ловчее и так, чтобы не делать ненужных глупостей, – типа, подстилать газеты, наклеивать малярную ленту и т. п. Уайт-спирит же есть, фигли.
Предстояло соскоблить потолок в ванной, а потом частично покрасить трубы. И стенку над ванной.
Вадинька рвался в бой и хотел делать все сам.
Зная, что при скоблении потолка на голову сыплется всякая хреновня, я благородно пожертвовала Вадиньке свою бандану, очень веселенькую – по черному фону беленькая паутинка и мелкие черепа. Вадинька сделался красивый, как капитан Блад. И полез под потолок.
Не успела я оглянуться, в смысле, не успела я поговорить с двумя моими хорошими знакомыми по телефону, как Вадинька уже выскоблил весь потолок до самого мяса и усыпал всю ванную комнату ровным слоем серо-белой дряни, включая непосредственно ванную емкость, унитаз и коврики. И стал громко кричать.
Я прибежала и обнаружила, что нужна ему как женщина. То есть должна стоять рядом, держать то, что дают, и давать то, что попросят. И главное – молча. Держать предполагалось валик, банку с краской и кисточку. А Вадинька держал ванночку для валика, в которой было немножко краски. Немножко ее было потому, что основная ее масса уже пролилась в саму ванну, на слой дряни – ведь когда смотришь наверх, то ванночка же наклоняется непроизвольно. А уайт-спиритом никак, потому что дряни же слой.
Женщиной я оказалась никакой. То есть главное условие не выполнила. Увидев краску в ванне, я зарычала басом и припомнила все прежние горести, включая два (!) разбитых Вадинькой унитаза в прошлый ремонт. И один бачок. Я схватила копье и проткнула мерзавца насквозь палку от швабры и стала тыкать в стоящего на краю ванны Вадиньку, чтобы он уже убрал свою гадскую задницу у меня из-под носа и дал мне наконец спасти то, что осталось от ванны. Вадинька заметался и юрко спрыгнул вниз, вылив остатки краски на кафельный пол. Непроизвольно. Я завыла. Вадинька с невероятной скоростью скользнул в коридор и крикнул, что ему надо срочно в магазин – купить еще краски. Я только успела проводить глазами свою нарядную бандану, которая плавно влетела в дверь ванной и приземлилась в медленно растекающуюся по кафелю кремовую лужу.
Надо отметить, что скорость у Вадиньки действительно феноменальная. Особенно при наличии мотивации. Пока я, причитая, размазывала по полу краску тряпкой с уайт-спиритом, Вадинька успел сбегать в магазин, починить две телефонные розетки, сам телефон и выкрасить все двери в квартире. В общем, продемонстрировал себя настоящим мужчиной – хозяйственным и положительным.
А потом я еще почти час оттирала Вадиньку тем же уайт-спиритом. Всего. Включая одежду и волосы, ибо бандана – помните, да? Эх.
А завтра, пожалуй, пойду в квартирку одна: там еще батареи надо красить.
И пусть мне кто-нибудь попробует сказать, что рантье – это тот, кто ни хрена не делает. Убью.
Анна Бобровская
Дождалась
– …И вот он взял мою маленькую сестренку и сунул ее в духовку! У нее обгорели руки и ноги. Мать кричала зверем, успела вытащить ее. А он схватил пистолет и пошел на мать. Пьяный вусмерть. Тогда я взял нож и хотел ударить его в спину, а мать кричит мне: «Не бери грех на душу», я пожалел его, не стал убивать, он же брат мне родной. А он взял и выстрелил в меня. Посадили его – отсидел, а теперь он миллионер, приходит к нам в дом, обзывается и детям моим шампанское на голову льет…
Анна сидела, смотрела на этого маленького блаженного полуармянина и думала: «Какая прелесть! Мало того, что все бомжи, бесхарактерные и женоподобные мужики со своим плачем: „Бедный я, несчастный“, которые встречались мне так же часто, как встречаются желтые M&Ms в пакетике с M&Ms, – мои, теперь еще и все придурковатые таксисты, судя по всему, тоже мои. Может, „Яндекс“ внес меня в список терпил, и теперь, как только во время заказа машины высвечивается мой номер, включается красная лампа с надписью „Срочно, водитель для терпилы!“».
– …Вот так, моя хорошая, люди разные бывают. А жена, жена жрет меня поедом. Чего ей надо, не пойму, злая, злая она женщина… И дочь так воспитывает, что отец плохой!
– Сочувствую, – холодно прокомментировала Анна, чтобы не провоцировать таксиста. – Спасибо, всего вам доброго!
– И вам и вам, моя хорошая. Себя берегите, детей…
Анна торопливо захлопнула дверь и, видя, как таксист дружелюбно, словно неугомонный пес хвостом, машет ей рукой, смягчилась и тоже махнула ему букетом ромашек.
Обвешанная пакетами, вцепившись пальцами ног в новые туфли, которые внезапно стали ей велики, она поклацала к подъезду. И только успела подумать о том, как сейчас будет пытаться достать мобильный, чтобы узнать у Ады, которая была ее подругой со времен первой выкуренной сигареты в школьном саду, номер ее домофона, как дверь гостеприимно распахнулась, да так, что чуть было не ударила ее по голове. Из подъезда стремительно вылетел замшевый пиджак в очках, а вместе с ним укороченные брюки и отшлифованный современный ирокез. «Симпатичный пиджак… – пролетело у Анны, но тут же еще пролетело, – дверь!».
– Молодой человек, вы не могли бы… – подала голос Анна, пытаясь поймать ногой дверь. Но увы, пиджак оказался во власти наушников, а Анна во власти двери, пакетов, цветов и слетающих туфель. Кое-как она просочилась в подъезд и решительно начала свое шествие на второй этаж. Миновав пролет, она услышала стук входной двери, а через десять секунд голос, притом невежливо громкий:
– Девушка, у вас креветки сыплются!
Анна обернулась и увидела пиджак в наушниках. Он же вышел из подъезда! Значит, зачем-то вернулся и теперь требовательно жал на кнопку лифта.
Анну аж перекосило.
– Спасибо, – с трудом выдавила она.
Пиджак вошел в лифт. Анна раздосадованно бросила пакеты в пролете, сверху возложила ромашки, гневно скинула туфли и пошла собирать беглецов пакетного рабства.
– Козел! Всем козлам козел козлиный. Пиджак он замшевый надел, прыщ убогий. Тварь, прости меня господи! – Анна чувствовала, что каждое слово доставляет ей удовольствие, и даже поймала себя на том, что зубы ее сцепились и давят друг на друга, высекая скрип. – Долбоящер хренов!
![Маша минус Вася, или Новый матриархат: [сборник]](/book/93838/07-2018/cover.webp)