Шери Лапенья

Супруги по соседству

Shari Lapena

THE COUPLE NEXT DOOR

Серия «Новый мировой триллер»

Печатается с разрешения автора и литературных агентств The Helen Heller Agency и The Marsh Agency Ltd.

Copyright © Shari Lapena 2018

© Березко Д., перевод, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

лучшему агенту в мире

Благодарности

Мне нужно поблагодарить стольких людей. Хелен Хеллер, великолепнейшего агента, – спасибо за все. Сердечное спасибо всем в агентстве «Marsh» за отличное представительство по всему миру.

Огромное спасибо Брайану Тарту, Памеле Дорман и всем в издательстве «Viking Penguin» (U.S.). Огромное спасибо также Ларри Финли, Фрэнки Грею из издательства «Transworld» (U.K.) и их сказочной команде. Спасибо Кристин Кокрейн, Эми Блэк, Бхавне Чаухан и команде издательства «Doubleday» (Canada). Мне повезло заполучить лучшие рекламные и маркетинговые команды по обеим сторонам Атлантики.

Спасибо Ильзе Бринк за дизайн веб-сайта.

Я очень благодарна моим первым читателям: Лесли Мутик, Сандре Остлер и Кэти Коломбо.

И конечно, я бы ни за что не смогла написать эту книгу без поддержки моей семьи.

1

Кислота обжигает желудок и подкатывает к горлу, в голове все плывет. Энн понимает, что слишком много выпила. Весь вечер Синтия неустанно пополняла ее бокал. Сначала Энн собиралась себя контролировать, но потом махнула рукой – иначе она не смогла бы все это выдержать. И теперь она понятия не имеет, сколько вина выпила за этот бесконечный ужин. Придется утром сцеживать и сливать грудное молоко.

В тягостной духоте летней ночи Энн, прищурившись, наблюдает за хозяйкой дома. Синтия неприкрыто флиртует с Марко, мужем Энн. И почему Энн это терпит? Почему муж Синтии, Грэм, это не прекратит? Энн злится, но ничего не может поделать; непонятно, как ей вмешаться так, чтобы не выглядеть жалкой идиоткой. К тому же все они немного навеселе. Поэтому Энн, внутренне негодуя, пытается не замечать поведения Синтии и потягивает охлажденное вино. Воспитание не позволяет Энн устроить сцену, она не из тех, кто привлекает к себе внимание.

А вот Синтия, напротив…

Все трое – Энн, Марко и деликатный, обходительный муж Синтии, Грэм, – смотрят на нее, как завороженные. Особенно Марко – тот вообще глаз от Синтии отвести не может. Подливая вина, она склоняется к нему чуть ближе, чем нужно; глубокое декольте ее облегающего платья оказывается перед самым носом Марко.

Энн напоминает себе, что Синтия кокетничает со всеми. Она так возмутительно хороша, что просто не может удержаться.

Но чем дольше Энн наблюдает за Марко и Синтией, тем настойчивее в ее голове звучит вопрос: а вдруг между ними действительно что-то есть? Раньше Энн никогда не подозревала мужа. Возможно, алкоголь превращает ее в параноика.

Нет, решает она: они бы не вели себя так, если бы им было что скрывать. И заигрывает скорее Синтия, а не Марко; он просто с удовольствием принимает ее ухаживания. Да и сам Марко красив до невозможности: его взъерошенные темные волосы, карие глаза и обаятельная улыбка всегда притягивают взгляды. Вместе они смотрятся просто восхитительно, Синтия и Марко. Энн велит себе перестать. Уверяет сама себя, что, конечно же, Марко ей верен. Она знает, что он ни за что не предаст семью. Они с малышкой для него все. Он останется с ней, несмотря ни на что, – тут она делает очередной глоток – даже если дела будут совсем плохи.

Но, наблюдая, как Синтия вешается на Марко, Энн становится все мрачнее и мрачнее. У нее до сих пор девять лишних килограммов, а ведь после родов прошло уже шесть месяцев. Она-то думала, что уж за полгода вернет себе прежнюю фигуру, но, видимо, потребуется минимум год. Хватит ей смотреть на журналы над кассой в продуктовом магазине и сравнивать себя со всеми этими звездными мамочками, у которых есть личные тренеры и которые выглядят потрясающе всего несколько недель спустя.

Но даже в лучшей своей форме Энн никогда бы не смогла соперничать с Синтией – она выше ростом, фигура у нее получше, да еще эти длинные ноги, осиная талия и большая грудь, алебастровая кожа и ниспадающие, черные как смоль, волосы. И Синтия всегда сногсшибательно одета, на высоких каблуках и в сексуальных нарядах – даже на домашнем ужине с другой семейной парой.

Энн не может сосредоточиться на беседе. Она уходит в себя и упирается взглядом в резной мраморный камин, в точности такой же, как и в ее гостиной-столовой по ту сторону их общей стены. Они живут в кирпичных таунхаусах, построенных на совесть в конце XIX века, каких много в их городе в северной части штата Нью-Йорк. Все дома в ряду одинаковые: в итальянском стиле, отреставрированные, дорогие – единственное отличие в том, что дом Энн и Марко самый последний, и его интерьер, как и у остальных, отражает вкусы хозяев. Обстановка каждого – произведение искусства.

Энн неуклюже тянется к мобильному телефону на столе и смотрит на время. Почти час ночи. Она проверяла ребенка в полночь. Марко сходил к нему в полпервого. Потом они с Синтией курили на заднем дворике, а Энн и Грэм сидели за обильно накрытым столом и довольно неловко пытались поддерживать вымученный разговор. Лучше бы она тоже вышла с ними и подышала воздухом. Но она осталась, потому что Грэму не нравится запах сигаретного дыма, и было бы невежливо или по меньшей мере бестактно оставить его одного на его же вечеринке. Поэтому ради приличия она осталась. Грэм, воспитанный, как и она сама, в семье белых консерваторов, безукоризненно вежлив. Почему он женился на такой кокотке – загадка. Несколько минут назад Синтия и Марко вернулись, и теперь Энн ужасно хочется домой, хотя остальным еще весело.

Она бросает взгляд на видеоняню на краю стола: красный огонек светится, как кончик сигареты. Экран разбит: она на днях его уронила, и у Марко еще не дошли руки заменить, но звук работает. Внезапно ее охватывают сомнения, чувство неправильности происходящего. Кто идет на ужин к соседям и оставляет младенца дома одного? Что за мать так поступит? Она чувствует приступ знакомой паники: плохая она мать!

Ну и что, если няня не смогла прийти? Нужно было взять Кору с собой, посадить ее в переносной манеж. Но Синтия, когда приглашала их, сказала – без детей. Предполагалось, что это будет вечер для взрослых в честь дня рождения Грэма. Еще одна причина, почему Энн разонравилась Синтия, хотя раньше они дружили: Синтия не любит детей. Кто запрещает взять шестимесячного малыша на ужин? И как только Энн позволила Марко убедить себя, что это нормально? Она гадает, что бы подумали на собрании мамочек, если бы она вдруг решилась такое рассказать. «Мы оставили нашего шестимесячного ребенка дома одного и пошли на вечеринку к соседям». Она представляет, как у всех от потрясения отвисают челюсти, потом наступает неловкое молчание. Но она ни за что им не расскажет. Ее бы подвергли остракизму.

Перед вечеринкой они с Марко поспорили. Когда няня позвонила и сказала, что не придет, Энн предложила остаться дома с ребенком: ей все равно не хотелось идти на этот ужин. Но Марко был непреклонен.

– Ты не можешь просто остаться дома, – настаивал он.

– Но я не против остаться, – негромко ответила она. Они были на кухне, и ей не хотелось, чтобы Синтия слышала через общую стену, как они спорят из-за ее вечеринки.

– Тебе полезно будет выйти в люди, – возразил Марко, тоже понижая голос. И добавил: – Ты же помнишь, что сказал доктор.

И вот теперь она весь вечер пыталась определить, бросил ли он ту последнюю фразу из вредности, преследуя собственные интересы, или просто пытался помочь. Наконец, она уступила его уговорам. Марко убедил ее, что с видеоняней они услышат, если малышка заворочается или проснется. И они будут проверять ее каждые полчаса. Ничего плохого не случится.

Час ночи. Стоит сходить к Коре или лучше попытаться убедить Марко пойти домой? Ей уже хочется спать. Ей хочется, чтобы вечер закончился.

Она тянет мужа за руку.

– Марко, – просит она настойчиво. – Нам пора. Час ночи.

– Ой, нет, останьтесь, – говорит Синтия. – Еще не так поздно.

Она явно не хочет, чтобы вечеринка заканчивалась. Она не хочет, чтобы Марко уходил. Хотя она не стала бы возражать, если бы ушла его жена, в этом Энн уверена.

– Может быть, тебе и не поздно, – говорит Энн, и ей удается добавить в голос твердости, хоть она и пьяна, – а мне завтра рано вставать кормить ребенка.

– Бедняжка, – говорит Синтия, и это почему-то приводит Энн в ярость. У Синтии нет детей, она никогда их не хотела. Они с Грэмом бездетны по собственному желанию.

Заставить Марко пойти домой сложно. Он, кажется, решительно настроен остаться. Ему здесь весело, но Энн становится все тревожнее.

– Еще один напоследок, – говорит Марко Синтии, протягивая бокал и избегая взгляда жены.

Сегодня он как-то странно, даже неестественно, оживлен. Энн гадает, почему. Дома он в последнее время какой-то тихий. Рассеянный, даже угрюмый. Но сегодня он душа компании вместе с Синтией. Энн уже давно чувствует: что-то не так, вот только он не говорит ей, что. В последнее время он мало что рассказывает. Держит ее на расстоянии. А может быть, его отталкивает ее депрессия, ее «мамочкина хандра». Он в ней разочаровался. Да и не только он. И сегодня он явно предпочитает веселую, яркую, искрящуюся Синтию.

Увидев, который час, Энн теряет терпение.

– Я пойду. Мне нужно было проверить ребенка в час, – она смотрит на Марко. – А ты оставайся, сколько хочешь, – добавляет она сдавленным голосом.

Марко пристально смотрит на нее, его глаза блестят. Внезапно Энн понимает, что он совсем не кажется таким уж пьяным, а вот у нее кружится голова. Они что, сейчас поругаются? Прямо на глазах у соседей? Серьезно? Энн ищет глазами сумочку, хватает видеоняню, понимает, что шнур в розетке, и нагибается, чтобы его выдернуть, чувствуя, как все за столом молча пялятся на ее толстую задницу. Ну и пускай. Ей кажется, что они все объединились против нее – против зануды, которая портит все веселье. Глаза обжигают слезы, но она пытается сдержаться. Ей совсем не хочется разреветься перед всеми. Синтия с Грэмом не знают о ее послеродовой депрессии. Они не поймут. Энн и Марко никому не говорили, кроме ее матери, и то Энн доверилась ей совсем недавно. Она знала: мать никому не расскажет, даже отцу. И ей не хотелось, чтобы знал кто-нибудь еще, и Марко, как она подозревала, тоже, хоть он ничего такого и не говорил. Но все время притворяться очень утомительно.

За спиной она слышит голос Марко и по интонации понимает, что он все-таки передумал.

– Ты права. Уже поздно, нам пора, – говорит он. Она все еще стоит ко всем спиной. Слышно, как Марко ставит бокал на стол.

Энн оборачивается, отбрасывая волосы с глаз тыльной стороной ладони. Ей срочно нужно постричься. Она фальшиво улыбается и говорит:

– В следующий раз вечеринка у нас, – и мысленно добавляет: «Да-да, приходите к нам, там будет наш ребенок, надеюсь, она будет безостановочно плакать и испортит вам вечер. Обязательно приглашу вас, когда у нее начнут резаться зубки».

Им не приходится собирать ребенка, только самих себя, поэтому они быстро прощаются и уходят. Синтия, кажется, недовольна, Грэм спокоен. Они закрывают за собой внушительную тяжелую дверь и спускаются по ступенькам. Энн крепко держится за витиеватый резной поручень, чтобы не упасть. Всего несколько шагов по тротуару, и они уже у своего крыльца, с таким же поручнем и не менее внушительной дверью. Энн идет молча, чуть опережая Марко. Возможно, она не будет разговаривать с ним до утра. Она решительно поднимается по ступенькам и останавливается как вкопанная.

– Что такое? – напряженно спрашивает Марко, поднимаясь за ней.

Энн пристально смотрит на дверь. Она приоткрыта примерно на восемь сантиметров.

– Я ее запирала! – взвизгивает Энн.

– Может, ты забыла, – резко отвечает Марко. – Ты много выпила.

Но Энн не слушает. Она врывается в дом, бежит по лестнице, несется по коридору в детскую. Ей в затылок дышит Марко.

Она останавливается перед пустой кроваткой. По дому разносится ее пронзительный крик.

2

Энн слышит, как ее крик звенит в голове, как он отскакивает от стен – он повсюду. Потом она умолкает и застывает возле пустой кроватки, прижимая ладонь ко рту. Марко неуклюже шарит в поисках выключателя. Они оба не сводят глаз с пустой кроватки, где должна была быть их дочь. Невозможно поверить, что ее там нет. Кора никак не смогла бы выбраться самостоятельно. Ей всего шесть месяцев.

– Вызывай полицию, – шепчет Энн, потом ее тошнит, она сгибается пополам, и сквозь ее пальцы на деревянный пол стекает рвота. Детская с крашенными в мягкий сливочно-желтый цвет стенами, на которых резвятся трафаретные барашки, мгновенно наполняется запахом желчи и ужаса.

Марко не двигается. Энн поднимает на него взгляд. От потрясения он парализован и смотрит на пустую кроватку, будто не в силах поверить. Энн видит страх и вину в его глазах, и из ее груди вырывается вой – жуткий, пронзительный звук, какой издает раненое животное.

Марко по-прежнему стоит как вкопанный. Энн выбегает в коридор, устремляется в спальню, хватает телефон с прикроватного столика и трясущимися руками набирает 911, размазывая по телефону рвоту. Марко наконец приходит в себя. Глядя на пустую кроватку в комнате напротив, Энн слышит его стремительные шаги. Он обследует этаж: проверяет ванную, лестницу, потом быстро проходит мимо, чтобы проверить гостевую спальню и последнюю по коридору комнату, ту, которую они превратили в кабинет. «И что он там пытается найти?..» – равнодушно думает Энн. Часть ее сознания будто бы откололась и проводит логический анализ. Их малышка не в том возрасте, чтобы передвигаться самостоятельно. Ни в ванной, ни в спальне, ни в кабинете ее нет.

Кто-то ее забрал.

Когда дежурный оператор отвечает, Энн кричит:

– У нас украли ребенка!

Она едва способна держать себя в руках, чтобы отвечать на вопросы оператора.

– Понимаю, мэм. Постарайтесь успокоиться. Полиция уже едет, – заверяет ее оператор.

Энн вешает трубку. Ее бьет крупная дрожь. Ей кажется, ее сейчас снова вырвет. В голову приходит мысль, как все это будет выглядеть со стороны. Они оставили младенца одного. Это вообще законно? Скорее всего, нет. Как они станут объясняться?

Марко возникает в дверях спальни, бледный и измученный.

– Это ты виноват! – кричит Энн, глядя на него дикими глазами, и отталкивает его с дороги. Она бросается в ванную возле лестницы, где ее снова рвет, на этот раз в раковину, потом моет дрожащие руки и полощет рот. Она мельком ловит свое отражение в зеркале. Марко стоит прямо за ее спиной. Их взгляды встречаются через стекло.

– Прости, – шепчет он. – Прости меня. Это я виноват.

И он действительно сожалеет, она это видит. Все же Энн поднимает руку и бьет по его отражению в зеркале. Зеркало раскалывается, и она больше не может сдерживать рыданий. Марко пытается прижать ее к себе, но она отталкивает его и бежит на первый этаж. Ее рука кровоточит, оставляя на перилах алый след.

Все, что происходило потом, было пронизано ощущением нереальности. Уютный дом Энн и Марко в один миг превратился в место преступления.

Энн сидела на диване в гостиной. Кто-то набросил одеяло ей на плечи, но дрожь не прекращалась. Она переживала шок. Возле дома стояли полицейские машины; их красные огни вспыхивали, бились в окно и кружили на светлых стенах. Энн сидела на диване совершенно неподвижно и смотрела прямо перед собой, как будто загипнотизированная их игрой.

Срывающимся голосом Марко описал приметы ребенка: шесть месяцев, светлые волосы, голубые глаза, примерно семь килограммов, одета в подгузник и однотонное бледно-розовое боди. Также пропало легкое белое одеяльце.

Дом кишел полицейскими в форме. Они рассеялись и начали методичный обыск. Некоторые были в латексных перчатках и держали в руках контейнеры для сбора улик. Пока ехала полиция, Энн и Марко поспешно и лихорадочно пытались хоть что-нибудь найти, но безрезультатно. Эксперты-криминалисты, напротив, передвигались не спеша. Было видно, что они ищут не Кору, а только улики. Ребенка в доме уже не было.

Марко сел на диван рядом с Энн, обнял ее одной рукой и прижал к себе. Ей хотелось отстраниться, но она сдержалась. Позволила его руке лежать у нее на плече. Что все подумали бы, если бы она отпрянула? Энн почувствовала исходящий от Марко запах алкоголя.

Теперь она винила себя. Все это произошло из-за нее. Ей хотелось обвинить Марко, но ведь она сама согласилась оставить ребенка одного. Нужно было остаться дома. Хотя нет, нужно было взять Кору с собой, и к черту Синтию. Вряд ли Синтия выставила бы их за дверь и лишила Грэма праздника в его день рождения. Но Энн поняла это слишком поздно.

Их будут осуждать и полиция и все остальные. Поделом им, оставили младенца одного. Случись это с кем-то другим, она думала бы точно так же. Энн знала, какими нетерпимыми бывают матери, как это приятно – критиковать других. Все эти мамаши, с которыми она регулярно встречается, чтобы выпить кофе и посплетничать, – что они будут о ней говорить?

Пришел кто-то еще – спокойный уверенный человек в хорошо скроенном темном костюме. Полицейские в форме обращались к нему уважительно. Энн взглянула на него, встретилась с цепким взглядом голубых глаз, но не смогла догадаться, кто он.

Он направился в их сторону, сел в кресло напротив Энн с Марко и представился детективом Расбахом. Затем подался вперед.

– Расскажите, что случилось.

Энн тут же забыла фамилию детектива, точнее, его фамилия просто проскользнула мимо ее сознания. Единственное, что она уловила, это слово «детектив». Она смотрела на него, ободренная его прямым умным взглядом. Он им поможет. Он поможет им вернуть Кору. Она постаралась сосредоточиться. Но не получилось. Она была взвинчена и в то же время как бы окаменела. И просто смотрела в колючие глаза детектива, предоставив мужу отвечать на вопросы.

– Мы были рядом, – с неприкрытым волнением начал Марко. – У наших соседей. – И замолчал.

– Так, – сказал детектив.

Марко колебался.

– Где был ребенок? – спросил детектив.

Марко не отвечал. Ему не хотелось рассказывать.

Энн взяла себя в руки и ответила сама, по ее лицу струились слезы:

– Мы оставили ее здесь, в кроватке, с включенной видеоняней, – она ждала реакции детектива («Что за ужасные родители!»), но его лицо ничего не выражало. – Вон там была видеоняня, к тому же мы постоянно приходили проверить. Каждые полчаса, – она бросила взгляд на Марко. – Мы и представить не могли… – она не смогла договорить. Ее рука поднялась к лицу, пальцы прижались к губам.

– Во сколько вы проверили ее в последний раз? – спросил детектив, доставая из внутреннего кармана пиджака блокнот.

– Я проверяла в полночь, – сказала Энн. – Я помню время. Мы ходили каждые полчаса, и тогда была моя очередь. С ней все было в порядке. Она спала.

– Я проверил в полпервого, – добавил Марко.

– Вы абсолютно уверены? – спросил детектив. Марко кивнул, глядя себе под ноги. – Значит, тогда вы проверили ее в последний раз, перед тем как вернулись домой?

– Да, – сказал Марко. Он поднял глаза на детектива и нервным движением провел рукой по своим темным волосам. – Я ходил проверять в полпервого. Была моя очередь. Мы придерживались графика.

Энн кивнула.

– Сколько вы сегодня выпили? – спросил детектив у Марко.

Марко вспыхнул.

– У нас с соседями была маленькая вечеринка. Выпили немало, – признался он.

Детектив повернулся к Энн:

– А вы сегодня пили, миссис Конти?

Ее лицо пылало. Кормящим матерям пить не полагается. Ей так хотелось соврать.

– Немножко вина за ужином. Не помню точно, – сказала она. – Это же была вечеринка.

Она гадала, насколько пьяной выглядит и что этот детектив должен о ней подумать. Ей казалось, он видит ее насквозь. Она вспомнила лужу рвоты наверху в детской. Может, от нее несет спиртным так же, как от Марко? Она вспомнила, что в ванной разбито зеркало, что ее рука, теперь замотанная в чистое кухонное полотенце, вся в крови. Ей стыдно за то, какими они предстали перед ним – пьяные родители, бросившие шестимесячную дочь. Интересно, предъявят ли им обвинение?

– Какая вообще разница? – спросил детектива Марко.

– Это может повлиять на надежность ваших показаний, – спокойно ответил детектив. Он их не осуждает. Кажется, ему важны только факты. – Во сколько вы ушли с вечеринки? – спросил он.

– Почти в половину второго, – ответила Энн. – Я все следила за временем на телефоне. Мне хотелось уйти. Я… я должна была проверить Кору в час, была моя очередь, но я подумала, что мы уже скоро пойдем, и пыталась поторопить Марко. – Ее терзало чувство вины. Если бы она проверила в час, пропала бы дочка? Но, с другой стороны, так много было способов предотвратить случившееся.

– Вы позвонили в «911» в час двадцать семь, – сказал детектив.

– Дверь была открыта, – вспомнила Энн.

– Дверь была открыта? – повторил детектив.

– Примерно на восемь сантиметров. Я уверена, что запирала ее, когда ходила проверять в полночь, – говорит Энн.

– Насколько уверены?

Энн задумалась. Уверена ли она? Увидев открытую дверь, она не сомневалась, что перед уходом заперла ее. Но теперь, после всего, что случилось, как она могла что-то знать наверняка? Она повернулась к мужу:

– Ты случайно не оставлял дверь открытой?

– Нет, – ответил он отрывисто. – Я ей не пользовался. Я ходил через задний двор, помнишь?

– Вы ходили через задний двор, – повторил детектив.

– Возможно, я не всегда запирал за собой дверь, – признался Марко и закрыл лицо ладонями.

Детектив Расбах внимательно наблюдал за супругами. Пропал ребенок. Похищен из кроватки (если верить родителям, Марко и Энн Конти) приблизительно между 00:30 и 01:27 неизвестным лицом или лицами, пока родители были в гостях у соседей. Входную дверь нашли приоткрытой. Отец, возможно, не запер дверь на задний двор: и действительно, она была закрыта, когда приехала полиция, но не на замок. Горе матери не подлежало сомнению. Как и отца, который казался глубоко потрясенным. Но во всей ситуации крылось что-то неправильное. Расбах задумался, что происходит на самом деле.

Детектив Дженнингс жестами попросил его подойти.

– Прошу прощения, – сказал Расбах и ненадолго оставил безутешных родителей.

– В чем дело? – тихо спросил Расбах.

Дженнингс показал маленькую упаковку таблеток.

– Нашел это в шкафчике в ванной, – сообщил он.

Расбах взял у него прозрачный пластиковый флакон и изучил ярлык: «ЭНН КОНТИ, СЕРТРАЛИН, 50 МГ». Расбах знал, что это мощный антидепрессант.

– В ванной на втором этаже разбито зеркало, – сказал Дженнингс.

Расбах кивнул. На второй этаж он пока не поднимался.

– Что-нибудь еще?

Дженнингс покачал головой.

– Пока ничего. На вид в доме чисто. Похоже, больше ничего не пропало. Дальнейшее узнаем через несколько часов от криминалистов.

– Хорошо, – сказал Расбах, отдавая Дженнингсу таблетки.

Он вернулся к супругам на диване и продолжил допрос:

– Марко, – не возражаете, если я буду называть вас Марко? – что вы делали, после того как проверили ребенка в полпервого?

– Вернулся к соседям, – сказал Марко. – Покурил у них на заднем дворе.

– Вы были один, когда курили?

– Нет. Синтия вышла со мной, – Марко покраснел, что не укрылось от взгляда Расбаха. – Это соседка, у которой мы ужинали.

Расбах перевел взгляд на жену. Она привлекательна, с блестящими каштановыми волосами и тонкими чертами лица, но сейчас кажется бесцветной.

– А вы не курите, миссис Конти?

– Нет. Но Синтия курит, – сказала Энн. – А я сидела за столом с Грэмом, ее мужем. Он терпеть не может табачный дым, и это был его день рождения, поэтому я подумала, что будет невежливо оставлять его в одиночестве, – и затем неожиданно она добавила: – Синтия весь вечер флиртовала с Марко, и мне было жаль Грэма.

– Ясно, – сказал Расбах. Он внимательно наблюдал за мужем, который казался совершенно несчастным. А еще он явно нервничал, и у него был виноватый вид. Расбах обратился к нему: – Итак, после двенадцати тридцати вы были на заднем дворе у соседей. Можете сказать, как долго?

Марко беспомощно покачал головой.

– Ну, примерно минут пятнадцать?

– Вы что-нибудь видели или слышали?

– Что вы имеете в виду? – Муж будто бы чем-то одурманен. Он не совсем членораздельно выговаривает слова. Интересно, сколько он выпил.

Расбах объясняет свой вопрос:

– Получается, что некто забрал вашего ребенка приблизительно между двенадцатью тридцатью и часом двадцатью семью. Вы были во дворе у соседей почти сразу после двенадцати тридцати, – он смотрел на мужа, ожидая, пока тот сложит два и два. – Я считаю маловероятным, что ребенка вынесли через главный вход посреди ночи.

– Но дверь была открыта, – сказала Энн.

– Я ничего не видел, – сказал Марко.

– На вашей стороне улицы за домами есть проулок, – сказал детектив Расбах. – Вы никого там не видели, пока курили? Ничего не слышали, например машину?

– Кажется… кажется, нет, – ответил Марко. – К сожалению, я ничего не видел и не слышал, – он снова закрыл лицо руками. – Не обратил внимания.

Детектив Расбах успел наскоро осмотреться, прежде чем зайти в дом и приступить к допросу родителей. Ему казалось неправдоподобным (но не невозможным), что преступник вынес спящего ребенка через главный вход на улицу, рискуя быть замеченным. Ряд таунхаусов расположен близко к тротуару. Улица хорошо освещена, даже поздно вечером по ней ездят машины и ходят люди. Поэтому представлялось странным (или его нарочно вводили в заблуждение?), что дверь была открыта. Криминалисты уже начали снимать с нее отпечатки пальцев, но почему-то Расбах сомневался, что они что-нибудь найдут.

Задняя дверь была перспективнее. У большинства домов, включая дом семейства Конти, за домом находился гараж. Двор был длинный и узкий, обнесенный забором, и почти в каждом дворе, включая этот, росли кусты или деревья. Там было относительно темно: в проулке не было фонарей. И ночь сегодня безлунная. Кто бы ни забрал ребенка, выйди он через заднюю дверь, ему нужно было бы только дойти до гаража, откуда можно попасть в проулок. Риск быть замеченным меньше, если вынести похищенного ребенка через задний двор к поджидающей машине, а не идти через главный вход.

Ребята Расбаха тщательно обыскивали и дом, и двор, и гараж. Пока они не обнаружили никаких зацепок. Гараж Конти пуст; его ворота, открывающиеся в проулок, найдены широко распахнутыми. Вполне допустимо, что, даже находясь в соседнем дворе, можно было ничего не заметить. Но маловероятно. Таким образом, похищение было совершено в отрезке примерно от 00:45 до 01:27.

– Вы знаете, что у вас не работает датчик движения? – сказал Расбах.

– Что? – спросил муж, вздрогнув от неожиданности.

– У вас над дверью на задний двор есть датчик движения – лампочка, которая должна включаться, когда кто-то подходит. Вы знаете, что он не работает?

– Нет, – прошептала жена.

Муж яростно затряс головой.

– Нет, я… Он работал, когда я заходил. В чем дело?

– Лампочка выкручена, – детектив Расбах пристально смотрел на родителей. Немного помолчал. – Отсюда вывод: ребенка вынесли во двор, а потом через гараж в проулок, возможно, к ожидающей машине.

Расбах подождал, но ни муж, ни жена ничего не ответили. Он заметил, что жену трясет.

– Где ваша машина? – спросил Расбах, наклоняясь к ним.

– Наша машина? – эхом откликнулась Энн.

3

Расбах ждал ответа. Откликнулась жена:

– На улице.

– Вы паркуетесь на улице, хотя у вас во дворе есть гараж? – спросил Расбах.

– Все так делают, – ответила Энн. – Это проще, чем заезжать за дом, особенно зимой. Многие получают разрешение и просто паркуются на улице.

– Ясно, – сказал Расбах.

– А что? – спросил она. – Это важно?

Расбах объяснил:

– Возможно, это сыграло на руку похитителю. Если гараж был пуст и ворота открыты, то туда довольно легко было заехать и положить ребенка в машину, пока она стоит в гараже, где ее никто не видит. А если бы в гараже на тот момент находилась другая машина, очевидно, что похитителю пришлось бы сложнее. Тогда он рисковал бы быть замеченным в проулке с ребенком.

Расбах заметил, что муж побледнел еще сильнее, хотя казалось, что это невозможно. Его лицо было белым как мел.

– Мы надеемся отыскать в гараже отпечатки обуви или шин, – добавил Расбах.

– Вы говорите так, будто все было спланировано, – сказала мать.

– А вы думаете, нет? – спросил Расбах.

– Я… я не знаю… Мне кажется, я думала, что Кору похитили, потому что мы оставили ее дома одну, спонтанное преступление. Как если бы ее украли в парке, когда я отвернулась.

Расбах кивнул, будто пытаясь взглянуть на произошедшее с ее точки зрения.

– Понимаю, что вы имеете в виду, – сказал он. – Например, в парке мать оставляет ребенка поиграть, чтобы сходить за мороженым. И пока она стоит к ребенку спиной, его похищают. Такое случается, – он сделал паузу. – Но вы, конечно, видите разницу.

Она смотрела на него, не понимая. Расбаху пришлось напомнить себе, что у нее, вероятно, шок. Но он с таким сталкивается постоянно, это его работа. Он аналитик, ему чужды сантименты. Это необходимо, чтобы добиваться результатов. Он найдет эту девочку, живую или мертвую, и он найдет того, кто ее похитил.

Он бесстрастно объяснил:

– Разница в том, что тот, кто взял вашу дочь, знал, что она одна в доме.

Родители посмотрели друг на друга.

– Но никто не знал, – прошептала жена.

– Конечно, – заметил Расбах, – есть вероятность, что ее могли бы украсть, даже если бы вы спокойно спали в своей спальне. Мы не знаем наверняка.

Родителям хотелось бы верить, что они не виноваты и дело не в том, что они оставили ребенка одного. Что такое могло бы произойти при любом другом раскладе.

Расбах спросил:

– Вы всегда оставляете гараж открытым?

Муж ответил:

– Иногда.

– Разве не лучше было бы закрывать его на ночь? Во избежание краж?

– Мы не храним в гараже ничего ценного, – ответил муж. – Если машина внутри, мы обычно запираем ворота, а в остальное время там ничего и нет. Инструменты в подвале. У нас хороший район, но гаражи здесь взламывают постоянно, запирать их нет смысла.

Расбах кивнул. Потом спросил:

– Какая у вас машина?

– «Ауди», – ответил Марко. – А что?

– Я бы хотел взглянуть. Могу я попросить ключи?

Марко и Энн посмотрели друг на друга в замешательстве. Потом Марко встал, направился к столику у входной двери и взял связку ключей с подставки. Молча передал их детективу и снова сел.

– Спасибо, – сказал Расбах. Затем он подался вперед и медленно, раздельно произнес: – Мы выясним, кто это сделал.

Они смотрели на него, не отводя взгляда; лицо матери все опухло от слез, отец был болезненно бледен, его глаза покраснели от горя и выпитого.

Расбах кивнул Дженнингсу, вместе они вышли на улицу проверить машину. Супруги молча сидели на диване и смотрели им вслед.

Энн не может сделать однозначного вывода о детективе. Все эти расспросы о машине – как будто на что-то намекает. Она знает, что, когда пропадает жена, главный подозреваемый обычно – муж, и наоборот. Но когда пропадает ребенок, неужели главными подозреваемыми становятся родители? Чушь какая-то. Кто навредил бы собственному ребенку? К тому же у них обоих есть надежное алиби. Синтия с Грэмом могут подтвердить. Очевидно же, что они никак не могли похитить и спрятать собственную дочь. Да и зачем?

Ей известно, что район прочесывают, что полицейские ходят по улицам, стучатся в дома, опрашивают поднятых с постели людей. Марко снабдил полицию самой последней фотографией Коры, сделанной всего пару дней назад. С фотографии смотрит, улыбаясь, счастливая белокурая малышка с большими голубыми глазами.

Энн злится на Марко, ей хочется кричать на него, молотить его кулаками, но дом полон полицейских, поэтому она не осмеливается. И когда она смотрит в его бледное, выцветшее лицо, она видит, что он и сам винит себя. Она знает, ей не пережить случившееся в одиночку. Энн поворачивается и, всхлипывая, падает ему на грудь. Его руки обвивают ее, и он крепко ее обнимает. Она чувствует, как он дрожит, как тяжело стучит его сердце. Она говорит себе, что вместе они справятся. Полиция найдет Кору. Их дочь вернется к ним.

А если нет, она никогда его не простит.

Детектив Расбах в своем легком костюме вышел из дома Конти и спустился по ступенькам в жаркую летнюю ночь, детектив Дженнингс – за ним. Они уже работали вместе. Каждый из них видел такое, о чем мечтал бы забыть.

Вдвоем они перешли на противоположную сторону улицы, тесно заставленную – бампер к бамперу – машинами. Расбах нажал на брелок, и «Ауди» тут же откликнулся вспышкой фар. Соседи уже высыпали из дверей в пижамах и легких халатах. Они наблюдали, как Расбах и Дженнингс идут к машине Конти.

Расбах надеялся, что кто-нибудь на этой улице что-нибудь знает, возможно, видел что-то и готов об этом рассказать.

Дженнингс, понизив голос, спросил:

– Ну, и что думаешь?

Расбах так же тихо ответил:

– Все не слишком радужно.

Натянув протянутые Дженнингсом латексные перчатки, он открыл дверь со стороны водителя. Быстро осмотрев салон, молча направился к багажнику. Дженнингс последовал за ним.

Расбах открыл багажник. Двое детективов заглянули внутрь. Пусто. И очень чисто. Машине едва больше года. Она до сих пор выглядела новой.

– Обожаю запах новых машин, – сказал Дженнингс.

Разумеется, ребенка в машине не оказалось. Но это не означало, что его там и не было, пускай совсем недолго. Быть может, криминалисты найдут частички розового боди или образец ДНК ребенка: волосок, следы слюны или даже крови. Трудно раскрыть преступление без тела. Но родители никогда не положат младенца в багажник с добрыми намерениями. Если они найдут в багажнике хоть какие-то следы девочки, Расбах проследит, чтобы эти двое сгнили в аду. Потому что, если он и узнал что-нибудь за годы службы, так это то, что люди способны почти на любой поступок.

Расбах понимал, что ребенок мог пропасть в любой момент перед вечеринкой. Ему еще предстояло допросить родителей о подробностях прошедшего дня, предстояло выяснить, кто, за исключением их самих, последним видел ребенка в живых. И он выяснит. Возможно, обнаружится няня, или домработница, или соседка – кто-нибудь, кто видел девочку целой и невредимой до ужина. Он установит, когда именно ее в последний раз видели живой, и будет от этого отталкиваться. Включенная видеоняня, проверки каждые полчаса, не работающий датчик движения, открытая входная дверь – все это могло быть лишь спектаклем, скрупулезно выстроенной постановкой, чтобы обеспечить себе алиби и сбить полицию со следа. Они могли убить ребенка в любое время – умышленно или случайно, – положить в багажник и избавиться от тела, прежде чем идти к соседям. Или, если они на тот момент способны были мыслить ясно, они вообще могли положить его не в багажник, а на заднее сиденье. Мертвый ребенок не слишком отличается от спящего. Смотря каким способом его убили.

Расбах знал, что это цинично. Он не всегда был таким.

Он сказал Дженнингсу:

– Ведите собак для розыска трупов.

4

Пока Дженнингс разговаривал на улице с полицейскими, Расбах вернулся в дом. На диване плакала Энн; рядом, обняв ее за плечи, сидела женщина из полиции. Марко в комнате не было.

Привлеченный запахом свежесваренного кофе, Расбах пошел на кухню в глубине длинного узкого дома. Здесь явно был ремонт и притом сравнительно недавно: на всем лежал отпечаток качества – от белых шкафчиков до дорогостоящей техники и столешниц из гранита. В кухне был Марко; он стоял, понурившись, у кофеварки и ждал, когда приготовится кофе. Когда Расбах вошел, он поднял глаза и отвернулся, возможно, смущенный своей настолько очевидной попыткой протрезветь.

Повисло неловкое молчание. Потом Марко тихо спросил, не отрывая глаз от кофеварки:

– Как вы думаете, где она?

Расбах ответил:

– Пока не знаю. Но выясню.

Марко достал из кофеварки чайник и разлил кофе по трем фарфоровым кружкам, выставленным на безукоризненно чистую мраморную столешницу. Расбах заметил, что у него дрожат руки. Марко предложил детективу кружку, и Расбах с благодарностью ее принял.

С двумя кружками в руках Марко вернулся в гостиную.

Расбах посмотрел ему вслед, стараясь отбросить сочувствие. Дела о похищении детей всегда сложные. Во-первых, они вызывают ажиотаж в СМИ. Во-вторых, исход почти никогда не бывает счастливым.

Он понимал, что придется надавить на супругов. Это часть его работы.

Каждый раз, когда Расбаха вызывали на задание, он не знал заранее, чего ожидать. Но пазл всегда складывался предсказуемо, и удивляться было нечему. Как будто способность удивляться просто выветрилась. Но ему всегда было любопытно. Ему всегда хотелось знать.

Расбах добавил в кофе сахар и молоко, которые ему оставил Марко, и помедлил в дверях кухни с кружкой в руках. С того места, где он стоял, были видны обеденный стол и буфет, явно винтажные. За ними – обитый зеленым бархатом диван и затылки Марко и Энн Конти. Справа от дивана – мраморный камин, над каминной полкой – большая картина. Расбах не совсем понимал, что на ней изображено. Напротив дивана – окно, а между ними – кофейный столик и два удобных глубоких кресла.

Расбах прошел в гостиную и сел в то же кресло, что и раньше – ближайшее к камину, напротив супругов. Он отметил, что руки Марко, когда тот подносил кружку к губам, все так же дрожали. Энн отрешенно держала свою кружку в руках, поставив на колени. Она перестала плакать.

По стенам все еще плясали огни полицейских машин, припаркованных снаружи. Криминалисты тихо и методично делали свою работу. Настроение в доме царило деловитое, но подавленное, мрачное.

Перед Расбахом лежала непростая задача. Ему нужно было донести до супругов мысль, что он работает на них, что полиция делает все возможное, чтобы найти их пропавшего ребенка (это действительно было так), пусть даже он знал: в большинстве случаев ответственность за пропажу ребенка несут родители. И во всем этом деле, несомненно, было что-то, что вызывало у него подозрения. Но он решил быть непредвзятым.

– Я вам очень соболезную, – начал Расбах. – Даже представить не могу, как тяжело вам сейчас приходится.

Энн взглянула на него. От сочувствия, прозвучавшего в его словах, ее глаза снова наполнились слезами.

– Зачем кому-то наша малышка? – спросила она жалобно.

– Нам это и предстоит выяснить, – ответил Расбах, ставя кружку на столик и доставая блокнот. – Возможно, вопрос прозвучит банально, но есть ли у вас предположения, кто мог ее похитить?

Оба взглянули на него расширенными от возмущения глазами: что за нелепое предположение! Но ребенка-то нет.

– Вы в последнее время не замечали, чтобы кто-нибудь бродил рядом с вашим домом, интересовался ребенком?

Оба покачали головами.

– У вас есть какие-нибудь предположения, хоть какие-нибудь, кто мог бы желать вам вреда?

Они снова, одинаково растерянно, покачали головой.

– Пожалуйста, подумайте, – сказал Расбах. – Не спешите. Должна быть причина. Всегда есть причина, нам просто нужно понять, какая.

Марко приоткрыл рот, потом как будто передумал.

– Вы что-то хотели сказать? – спросил Расбах. – Сейчас не время умалчивать.

– Твои родители, – наконец произнес Марко, поворачиваясь к жене.

– При чем тут мои родители? – с явным удивлением произнесла она.

– У них есть деньги.

– И что? – кажется, она не понимала, к чему он клонит.

– У них много денег, – сказал Марко.

А вот это уже что-то, подумал Расбах.

Энн ошеломленно посмотрела на мужа. Возможно, она первоклассная актриса.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она. – Ты же не думаешь, что ее похитили ради… – Расбах внимательно наблюдал за ними обоими. Выражение ее лица изменилось. – Это было бы хорошо, – сказала она, глядя на детектива. – Правда? Если им нужны только деньги, они же вернут мне моего ребенка? Они не причинят ей вреда?

Ее голос прозвучал с такой надеждой, что Расбаха переполнило сострадание. Он был почти убежден, что она к произошедшему не имеет ни малейшего отношения.

– Ей, наверно, так страшно, – сказала она и, потеряв всякое самообладание, разрыдалась.

Расбах хотел спросить ее о родителях. Время в делах с похищением на вес золота. Но вместо этого он повернулся к Марко.

– Кто ее родители? – спросил Расбах.

– Элис и Ричард Драйз, – ответил Марко. – Ричард – ее отчим.

Расбах записал сведения в блокнот.

Энн взяла себя в руки и добавила:

– У моих родителей много денег.

– Сколько? – спросил Расбах.

– Точно не знаю, – ответила Энн. – Миллионы.

– А если все-таки точнее? – попросил Расбах.

– Думаю, их состояние можно оценить миллионов в пятнадцать, – сказала Энн. – Но об этом не всем известно.

Расбах посмотрел на мужа. Лицо Марко казалось совершенно безучастным.

– Я хочу позвонить матери, – сказала Энн. Она перевела взгляд на часы, и Расбах сделал то же самое. Пятнадцать минут третьего ночи.

У Энн сложные отношения с родителями. Когда она и Марко вступают с ними в конфликт, а это случается довольно часто, Марко повторяет, что у Энн с родителями все страшно извращено. Может, так оно и есть, но других родителей ей не досталось. Они нужны ей. Она старается, как умеет, поддерживать мир, но это нелегко.

Марко рос в совершенно другой среде. Его семья большая и шумная. Они все добродушно кричат друг на друга при встречах, которые случаются не так уж часто. Родители Марко эмигрировали в Нью-Йорк из Италии еще до его рождения и теперь держат ателье и химчистку. Не те деньги, которыми можно похвастать, но на жизнь хватает. Они не настолько вовлечены в дела Марко, как богатые родители Энн – в ее. Марко и четверых его братьев и сестер вытолкнули из гнезда в юном возрасте, им пришлось самим себя обеспечивать. Марко с восемнадцати лет живет один и на своих собственных условиях. Он самостоятельно получил высшее образование. С родителями он видится время от времени, они занимают не слишком много места в его жизни. Никто не считает его происхождение зазорным, кроме родителей Энн и их состоятельных друзей по клубам «Грандвью Гольф» и «Кантри». Марко из трудолюбивой законопослушной семьи среднего класса, которая живет достойно, но не более того. Никто из друзей Энн и ее коллег по художественной галерее не считает его человеком из низшего общества.

Только старая денежная аристократия видит его в таком свете. И мать Энн из таких. Отец Энн, Ричард Драйз (на самом деле он ей отчим: родной отец трагически скончался, когда ей было четыре года), – вполне успешный бизнесмен, а ее мать, Элис, владеет миллионами.

Ее богатые родители наслаждаются положением состоятельных людей, общением с зажиточными друзьями. Дом в одном из лучших районов города, членство в «Грандвью Гольф» и «Кантри», роскошные автомобили и отдых в пятизвездочных отелях. Энн отправили в частную школу для девочек, потом – в хороший университет. Чем старше отец становится, тем больше ему нравится воображать, что это он заработал их состояние, но это неправда. В результате он зазнался. Стал слишком самодовольным.

Когда Энн «связалась» с Марко, ее родители вели себя так, будто это конец света. Марко казался типичным плохим мальчиком. Он был опасно красив: слишком светлая для итальянца кожа, темные волосы, угрюмый взгляд и слегка бунтарский вид, особенно когда он не брился. Но при виде Энн его глаза озарялись нежностью, и улыбка у него была ослепительная. А когда он называл ее «малыш», она просто не могла устоять. Его первое появление в доме родителей Энн – он пришел забрать ее на свидание – стало одним из решающих мгновений ее взрослой жизни. Ей было двадцать два. Мать только что рассказала ей о славном молодом человеке, юристе, сыне друзей, который хотел бы с ней познакомиться. Энн нетерпеливо объяснила, что она уже встречается с Марко.

– Да, но ведь это… – сказала мать.

– Что «это»? – спросила Энн, скрещивая руки на груди.

– Это же несерьезно, – сказала мать.

Энн до сих пор помнит выражение лица матери. Тревога, смущение. Наверняка она представила, как это будет выглядеть в глазах общества. Как объяснить друзьям, что ее дочь встречается с молодым человеком из низов, который работает барменом в итальянском районе и ездит на мотоцикле. Она, конечно, и не вспомнит, что Марко получил диплом в сфере бизнеса в том же самом университете, который они сочли вполне подходящим для собственной дочери. Они с отцом и знать не желали, насколько достойно восхищения, что он работает по ночам, чтобы оплачивать учебу. Вряд ли кто-нибудь вообще окажется когда-нибудь достаточно хорош для их дочурки.

И вот тогда (это было идеально!) Марко с ревом подкатил на своем «Дукати», и Энн выбежала из родительского дома прямо в его объятия, а мать смотрела из-за занавесок. Он страстно поцеловал ее, не слезая с мотоцикла, и передал запасной шлем. Она села на мотоцикл, и они умчались прочь, и гравий разлетался из-под колес. Именно в тот момент она решила, что влюблена.

Но никому не может быть вечно двадцать два года. Мы взрослеем. Все меняется.

– Я хочу позвонить матери, – повторила Энн. Столько всего произошло… неужели они вернулись домой к пустой кроватке меньше часа назад?

Марко взял телефон и передал ей, потом вернулся на диван, напряженный, со скрещенными на груди руками.

Энн набрала номер. Она снова начала плакать, не успев набрать последние цифры. Раздались гудки, потом ответил голос матери.

– Мам, – произнесла Энн, и дальнейшие ее слова потонули в рыданиях.

– Энн? Что случилось?

Энн наконец удалось произнести:

– Кто-то похитил Кору.

– О боже, – выговорила мать.

– Полиция уже здесь, – сказала Энн. – Вы можете приехать?

– Конечно, Энн, мы сейчас будем, – ответила мать. – Держись. Мы с отцом уже выезжаем.

Энн повесила трубку и зарыдала. Родители приедут. Они всегда помогали ей, даже когда сердились. Они и сейчас рассердятся на нее и Марко, особенно на Марко. Они обожают Кору, свою единственную внучку. Как они отреагируют, когда узнают, что они с Марко натворили?

– Они едут, – сказала Энн мужу и детективу. Она взглянула на Марко и отвернулась.

5

Марко чувствует себя изгоем, как с ним часто бывает в присутствии родителей Энн. Даже теперь, когда Кора пропала, эти трое – его убитая горем жена, всегда сдержанная теща и властный тесть – как будто забыли о его существовании, снова негласно объединившись в союз трех. Иногда они исключают его из своего круга деликатно, иногда не слишком. Но ведь он знал, на что идет, когда женился. Он думал, с такими условиями он сможет смириться.

Бесполезный, он стоит у стены в гостиной и смотрит на Энн. Она сидит в центре на диване; ее обнимает, пытаясь утешить, мать. Отец держится более отстраненно и только похлопывает дочь по плечу. Никто не смотрит на Марко. Никто не пытается утешить его. Марко чувствует себя лишним в собственном доме.

Но это не так страшно, сейчас его мутит от ужаса. Все, чего он хочет, это чтобы его малышка Кора вернулась в свою кроватку; он хочет, чтобы время обернулось вспять.

Он чувствует на себе взгляд детектива. Тот единственный обращает внимание на Марко. Марко нарочно его игнорирует, хотя понимает, что, возможно, не следовало бы. Марко знает, что он подозреваемый. Детектив с самого начала на это намекает. Марко случайно подслушал, как полицейские в доме шептались о том, чтобы привести собак для розыска трупов. Он не идиот. Они бы не стали этого делать, если бы не допускали, что Кора была мертва до того, как покинула дом. Полиция явно думает, что они с Энн убили собственного ребенка.

Пускай ведут собак – он не боится. Возможно, полиция регулярно имеет дело с подобным – с родителями, которые убили собственных детей, – но он бы никогда не причинил вреда своей малышке. Кора для него все. Она единственный луч света, единственный надежный источник радости, особенно последние несколько месяцев, когда жизнь неуклонно разваливается, а Энн все глубже погружается в депрессию. Он перестал узнавать жену. Что случилось с той неотразимой красоткой, на которой он женился? Все катится к чертям. Но с Корой у них была особая связь, как будто они объединились против всех в ожидании, когда все пройдет, когда мамочка станет прежней.

Теперь родители Энн станут презирать его еще сильнее. Они скоро простят Энн. Они простят ей что угодно – даже то, что она оставила ребенка на произвол похитителя. Но его они никогда не простят. Они мужественно перенесут несчастье, они всегда сохраняют присутствие духа, в отличие от своей чувствительной дочери. Возможно, они даже спасут Энн и Марко от ошибок, которые те совершили. Это как раз то, что им больше всего по душе. Уже сейчас Марко видит, как отец Энн, нахмурившись, смотрит поверх голов жены и дочери, сосредоточенный на проблеме – проблеме, которую создал Марко, – и на том, как он будет ее решать. Представляет, как примет этот вызов и выйдет победителем. Может, ему опять удастся унизить Марко – и на этот раз по делу.

Марко ненавидит тестя. Это взаимно.

Но сейчас самое важное – вернуть Кору. Только это имеет значение. Пусть Марко и считает их семейку ненормальной, но все они любят Кору. Он моргает, чтобы смахнуть вновь навернувшиеся слезы.

Детектив Расбах отметил холодность в отношениях между зятем и родителями Энн. Обычно подобный кризис сближает людей, пусть даже ненадолго. Но этот не был похож на остальные. На этот раз родители оставили ребенка дома одного (по их утверждению), и его похитили. При взгляде на сплотившееся на диване семейство ему сразу стало ясно, что родители Энн найдут оправдание для обожаемой дочери. Муж – удобный козел отпущения, его одного будут считать виноватым, справедливо это или нет. И, похоже, ему об этом известно.

Отец Энн поднялся с дивана и подошел к Расбаху. Он был высок, с широкими плечами и темными с проседью волосами. От него исходила уверенность, граничащая с агрессивностью.

– Детектив…

– Детектив Расбах, – подсказал Расбах.

– Ричард Драйз, – представился тот, протягивая руку. – Расскажите мне, какие меры вы предпринимаете, чтобы найти мою внучку.

Он говорил тихо, но властно: он привык быть главным.

Расбах ответил:

– Полицейские прочесывают округу, ведут допросы, ищут свидетелей. Криминалисты осматривают дом и прилегающую территорию. Мы разослали описание ребенка на местном и федеральном уровнях. Скоро это появится в СМИ. Возможно, нам повезет, и камеры слежения что-нибудь зафиксировали, – он сделал паузу. – Мы надеемся в скором времени найти зацепки.

«Мы делаем все, что в наших силах. Но, возможно, этого окажется недостаточно, чтобы спасти вашу внучку», – подумал Расбах. Он по опыту знал, что расследования продвигаются медленно, если только нет значительного прорыва на ранней стадии. У девочки осталось не так много времени, если она вообще жива.

Драйз придвинулся ближе, достаточно близко, чтобы Расбах почувствовал запах его лосьона после бритья. Он бросил на дочь быстрый взгляд через плечо и сказал еще тише:

– Вы проверили извращенцев?

Расбах внимательно посмотрел на него. Драйз единственный, кто произнес вслух то, о чем даже думать не принято.

– Мы проверяем всех, о ком нам известно, но всегда есть те, кого мы не знаем.

– Это убьет мою дочь, – сказал Драйз вполголоса, глядя на нее.

Расбах подумал, знает ли он о послеродовой депрессии дочери. Возможно, сейчас не время интересоваться. Вместо этого, сделав небольшую паузу, он спросил:

– Ваша дочь упомянула, что вы владеете значительным состоянием. Это правда?

Драйз кивнул:

– Можно и так сказать.

Он бросил взгляд на Марко, который не смотрел в его сторону и не отрывал взгляда от Энн.

Расбах спросил:

– Как вы считаете, это могло быть похищением с целью выкупа?

Драйза это, как будто, удивило, но он задумался.

– Не знаю. А как вы считаете?

Расбах едва заметно покачал головой.

– Мы пока не знаем. Безусловно, есть такая вероятность, – он дал Драйзу минуту, чтобы все взвесить. – Нет ли кого-нибудь, кого угодно, хотя бы из ваших деловых партнеров, кто мог бы затаить на вас обиду?

– Вы полагаете, мою внучку похитили, чтобы мне отомстить? – тот был явно шокирован.

– Это всего лишь вопрос.

Ричард Драйз не сразу опроверг эту мысль. Либо он достаточно высокого о себе мнения, подумал Расбах, либо с годами нажил себе врагов, раз всерьез рассматривает такой вариант. Наконец Драйз покачал головой.

– Нет, не могу представить никого, кто бы мог это сделать. У меня нет врагов – по крайней мере, насколько мне известно.

– Да, это маловероятно, – согласился Расбах. – Но случались и более странные вещи, – и спросил небрежно: – А какой у вас бизнес, мистер Драйз?

– Упаковка и маркировка, – он встретился с Расбахом взглядом. – Мы должны найти Кору, детектив. Она моя единственная внучка, – он опустил руку на плечо Расбаха и добавил: – Держите меня в курсе. Хорошо? – Затем достал визитку и повернулся, чтобы отойти. – Звоните в любое время. Мне важно знать, что происходит.

Секундой спустя к Расбаху подошел Дженнингс и сказал ему на ухо:

– Собаки уже здесь.

Расбах кивнул и оставил потрясенное семейство в гостиной.

Он вышел на улицу встретить кинолога. Возле дома стоял фургон с собаками. Он был знаком с кинологом, копом по фамилии Темпл. Хороший человек, знает свое дело.

– Что у нас? – спросил Темпл.

– Заявление о пропаже ребенка, прямо из кроватки, где-то после полуночи, – ответил Расбах.

Темпл серьезно кивнул. Никто не любит дела о пропавших детях.

– Всего шесть месяцев, поэтому самостоятельно передвигаться не может.

Здесь не тот случай, когда двухлетний малыш проснулся среди ночи, вышел погулять, устал и забрался в чей-нибудь сад. Будь дело в этом, они бы использовали розыскных собак, чтобы найти ребенка по запаху. Но этого младенца из дома кто-то вынес.

Расбах попросил привести собак для розыска трупов, чтобы проверить, не почуют ли они в доме или в машине, что ребенок был уже мертв. Хорошо обученные собаки чуют смерть – на одежде, на поверхностях – примерно через два-три часа после ее наступления. Химический состав тела после смерти меняется, но по прошествии времени. Если девочку убили и сразу же вывезли, собаки этого не почуют, но если после убийства она еще какое-то время оставалась в доме… стоит попробовать. Расбах понимал, что доказательства, которые он получит с помощью собак, будут бесполезны для обвинения, если они не найдут тело. Но Расбах был готов на все, чтобы собрать максимум информации. Он намерен был извлечь пользу из любого доступного орудия расследования. В погоне за правдой он никогда не отступал. Ему нужно было знать, что случилось.

Темпл кивнул:

– Приступим.

Он подошел к фургону и отодвинул дверь. Оттуда выпрыгнули две одинаковые собаки, черно-белые английские спрингер-спаниели. Темпл командовал голосом и жестами. Поводками он не пользовался.

– Начнем с машины, – сказал Расбах. Он повел их к «Ауди» четы Конти. Собаки, идеально послушные, последовали за Темплом. Криминалисты были уже там. При виде собак они молча отступили.

– Мы закончили? Можно пускать собак? – спросил Расбах.

– Да, запускайте, – ответил криминалист.

– Вперед, – скомандовал Темпл собакам.

Собаки принялись за работу. Они обошли машину, усиленно ее обнюхивая. Запрыгнули в багажник, оттуда на заднее сиденье, затем на переднее и быстро выскочили обратно. Сели рядом с кинологом и задрали к нему морды. Тот дал им лакомство и покачал головой:

– Все чисто.

– Попробуем в доме, – с облегчением сказал Расбах. Он надеялся, что пропавшая девочка еще жива. Ему хотелось ошибаться насчет родителей. Хотелось ее найти. Но он напомнил себе, что не стоит питать надежд. Он должен оставаться объективным. Он не может дать волю эмоциям в расследовании. Иначе он не выживет.

Собаки, не переставая обнюхивать воздух, поднялись на крыльцо и вошли в дом. Внутри кинолог повел их наверх, чтобы они начали с детской.

6

При виде собак Энн подняла голову, высвободилась из-под руки матери и нетвердо встала с дивана. Она проводила взглядом кинолога, который, не говоря ни слова, повел собак на второй этаж.

Она почувствовала, что рядом встал Марко.

– Они привели ищеек, – сказала она. – Слава богу! Наконец-то мы сдвинемся с мертвой точки, – она почувствовала, как он подался к ней, и отстранилась. – Я хочу посмотреть.

Детектив Расбах, подняв руку, преградил ей путь.

– Будет лучше, если вы останетесь здесь и дадите собакам делать свое дело, – мягко сказал он.

– Мне принести что-нибудь из ее одежды? – предложила Энн. – Что-нибудь, что она носила недавно, и я не успела постирать. Могу достать из бака для белья в подвале.

– Это не собаки для розыска пропавших, – сказал Марко.

– Что? – спросила Энн, поворачиваясь к нему.

– Это не собаки для розыска пропавших. Они ищут трупы.

Только тогда она поняла. С побелевшим лицом она посмотрела на детектива.

– Вы думаете, мы убили ее!

Ее вскрик заставил всех замолчать. Все присутствующие потрясенно застыли на месте. Энн увидела, как мать прижала ладонь ко рту. Отец сдвинул брови.

– Это же абсурд! – воскликнул Ричард Драйз, и его лицо налилось кирпично-красным цветом. – Вы же не можете всерьез подозревать, что моя дочь причинила вред собственному ребенку!

Детектив не ответил.

Энн смотрела на отца. Он всегда, сколько она помнит, вставал на ее защиту. Но сейчас он мало чем мог помочь. Кору похитили. И глядя на него, Энн поняла, что впервые в своей жизни видит отца испуганным. Он боится за Кору? Или за нее? Неужели полиция действительно считает, что она убила собственного ребенка? Энн не осмеливалась взглянуть на мать.

– Лучше бы вы занялись своей работой и нашли мою внучку! – сказал отец детективу, пытаясь, очевидно, за враждебностью скрыть страх.

Некоторое время все хранили молчание. Никто не знал, что можно сказать в такой дикой ситуации. Они просто прислушивались к цоканью собачьих когтей по деревянным доскам пола над головой.

Наконец, Расбах ответил:

– Мы делаем все, что в наших силах, чтобы найти вашу внучку.

Напряжение Энн достигло крайней точки. Она хотела, чтобы ей вернули ребенка. Хотела, чтобы Кора вернулась невредимой. Ей невыносима была мысль о том, что ее малышка страдает, что ей делают больно. Энн почувствовала, что может потерять сознание, и снова опустилась на диван. Мать тут же обхватила ее рукой за плечи оберегающим жестом. На детектива она больше не поднимала глаз.

Собаки сбежали по лестнице. Энн подняла взгляд и повернулась, чтобы увидеть, как они спускаются. Кинолог покачал головой. Собаки вошли в гостиную, и все они – Энн, Марко, Ричард и Элис Драйзы – застыли в абсолютной неподвижности, словно опасаясь привлечь их внимание. Энн сидела на диване, как окаменевшая, пока собаки бегали по коврам в разных частях гостиной и принюхивались, исследуя комнату. Затем они подошли к Энн и обнюхали ее. За спиной стоял полицейский и следил за собаками, возможно, готовый арестовать их с Марко на месте. «Что, если собаки залают?» – подумала она, и от страха у нее закружилась голова.

Все как будто накренилось и скользило вниз. Энн знала, что они с Марко не убивали своего ребенка. Но она была беспомощна и напугана.

Ей было известно, что собаки чуют страх. Она вспомнила об этом сейчас, когда смотрела в их почти человечьи глаза. Собаки обнюхивали ее, ее одежду; она почувствовала на себе их прерывистое дыхание, теплое и пахучее, и отпрянула. Попыталась не дышать. А потом они оставили ее и переключились на родителей, затем на Марко, который в одиночестве стоял у камина. Когда они, по-видимому, ничего не найдя в гостиной, перешли на кухню, Энн с облегчением вернулась в прежнее положение. Она слышала, как стучали по кухонной плитке их когти, потом – как они вприпрыжку спустились по задней лестнице в подвал. Расбах вышел из комнаты вслед за ними.

Семья осталась в гостиной в ожидании. Энн не хотела ни с кем встречаться взглядом, поэтому, не отрываясь, смотрела на часы на каминной полке. С каждой уходящей минутой она чувствовала все большее отчаяние. Ей казалось, будто ее ребенок все сильнее и сильнее удаляется от нее.

Энн услышала, как открылась дверь из кухни на задний двор. Она представила, как собаки обыскивают его: сначала сад, потом гараж, а потом выходят в проулок. Ее глаза неотрывно следили за стрелкой часов на каминной полке, но вместо нее она видела собак в гараже, снующих между разбитыми горшками и ржавыми граблями. Она сидела в оцепенении, слушая, ожидая их лая. Она ждала, охваченная тревогой, и думала о выключенном датчике движения.

Наконец вернулся Расбах.

– Собаки ничего не нашли, – сказал он. – Это хорошие новости.

Энн физически ощутила облегчение сидящей рядом матери.

– Теперь мы наконец-то можем сосредоточиться на поисках моей внучки? – спросил Ричард Драйз.

Детектив ответил:

– Мы ищем ее, поверьте.

– Что дальше? – желчно произнес Марко. – Что от нас теперь требуется?

Расбах ответил:

– Нам придется задать вам обоим много вопросов. Возможно, вам известно что-то, о чем вы сами не подозреваете, но что может оказаться полезным.

Энн с сомнением взглянула на Марко. Что нам может быть известно?

Расбах добавил:

– И нам нужно, чтобы вы пообщались с журналистами. Возможно, кто-то что-то видел или увидит завтра или послезавтра, но не обратит внимания, если не будет в курсе происшествия.

– Хорошо, – отрывисто сказала Энн. Она пойдет на что угодно, чтобы вернуть дочь, хотя перспектива встречи с журналистами приводила ее в ужас. Марко тоже кивнул, хотя явно нервничал. Энн мельком подумала, что волосы у нее грязные, а лицо опухло от слез. Марко взял ее за руку и с силой сжал.

– Может быть, назначить вознаграждение? – предложил отец Энн. – За информацию. Я найду деньги. Если кто-нибудь что-то видел и не хочет говорить, он дважды подумает, если мы предложим правильную сумму.

– Спасибо, – произнес Марко.

Энн молча кивнула.

У Расбаха зазвонил мобильный. Это был детектив Дженнингс, который опрашивал соседей.

– Похоже, мы что-то нашли, – сказал он.

Расбах почувствовал, как обостряются инстинкты. Им отчаянно нужна была зацепка. Через несколько минут он уже был на параллельной улице, через проулок от дома Конти.

Дженнингс ждал на крыльце. Он постучал, и дверь сразу же открыла женщина лет пятидесяти. Ее явно подняли с постели. На ней был халат, волосы подобраны невидимками. Дженнингс сказал, что ее зовут Пола Демпси.

– Детектив Расбах, – представился Расбах, показывая женщине значок. Она пригласила их в гостиную, где в кресле сидел ее разбуженный муж, в пижамных штанах и с всклокоченными волосами.

– Миссис Демпси кое-что видела, и это может быть важным, – сказал Дженнингс. Когда все расселись, он продолжил: – Расскажите детективу Расбаху то же, что и мне. Что вы видели?

– Хорошо, – ответила она и облизала губы. – Я была в ванной на втором этаже. Приняла аспирин, потому что у меня разболелись ноги после работы в саду.

Расбах ободряюще кивнул.

– Ночь сегодня жаркая, поэтому, чтобы комната проветривалась, мы не стали закрывать окно. Оно выходит в проулок за домом. Дом Конти через дорогу и немного в сторону от нашего.

Расбах кивнул: он уже обратил внимание на расположение домов. Он внимательно слушал.

– Я как раз выглянула в окно. Проулок оттуда ясно просматривается. И мне было довольно хорошо видно в темноте, потому что я не включала свет.

– И что вы увидели? – спросил Расбах.

– Машину. Я увидела, как по проулку едет машина.

– Где именно была эта машина? И в каком направлении ехала?

– К моему дому от дома Конти. Она могла выехать как из их гаража, так и из любого другого за ними.

– Какой марки? – спросил Расбах, доставая блокнот.

– Не знаю. Я не очень хорошо разбираюсь в машинах. Вот если бы ее видел муж, он бы смог вам помочь, – она повернулась к мужу, который беспомощно пожал плечами. – Но, конечно, в тот момент я об этом не думала.

– Можете ее описать?

– Довольно маленькая и, кажется, темного цвета. Но у нее не горели фары, именно поэтому я и обратила внимание. Я подумала, как странно, что фары не горят.

– Вы видели водителя?

– Нет.

– Не заметили, был ли кто-нибудь на переднем сиденье?

– Мне кажется, там никого не было, но я не уверена. Я не очень хорошо разглядела. Возможно, это был электромобиль или гибрид, потому что он ехал очень тихо.

– Уверены?

– Нет, не уверена. Но в нашем проулке всегда хорошо слышно, когда кто-то едет, а эта машина почти не шумела, хотя, может, это оттого, что она ехала очень медленно.

– Во сколько это было, вы заметили?

– Я посмотрела на часы, когда вставала с кровати. У меня на столике электронный будильник. Было двенадцать тридцать пять.

– Вы точно уверены?

– Да, – ответила она. – Абсолютно.

– Вы не помните еще какие-нибудь детали касательно машины, любые? – спросил Расбах. – Она была двухдверная? Или четырех?

– К сожалению, нет, – ответила Пола. – Не заметила. Но она была маленькая.

– Мне бы хотелось взглянуть на окно в ванной, если вы не возражаете, – сказал Расбах.

– Конечно.

Она проводила их наверх в ванную в глубине дома. Расбах выглянул из открытого окна. Обзор действительно хороший: ему был виден весь проулок. Слева гараж Конти, огороженный желтой полицейской лентой, – ворота гаража были до сих пор открыты. Как жаль, что Пола не поднялась в ванную всего на несколько минут раньше. Тогда она увидела бы, как автомобиль с выключенными фарами выезжает из гаража Конти, если он действительно появился оттуда. Если бы только у него был свидетель, который мог подтвердить, что какая-то машина стояла в гараже Конти или выезжала из гаража в 00:35! Но этот автомобиль мог ехать откуда угодно.

Расбах поблагодарил Полу и ее мужа, дал им свою визитку, и они с Дженнингсом вместе вышли на улицу. Они остановились на тротуаре перед домом. Небо начинало светлеть.

– Ну, что думаешь? – спросил Дженнингс.

– Интересно, – ответил Расбах. – Время. И тот факт, что фары не были включены.

Второй детектив кивнул. Марко проверил ребенка в полпервого. А в 00:35 со стороны гаража Конти ехала машина с выключенными фарами. Возможный сообщник.

Родители только что стали главными подозреваемыми.

– Отправь полицейских допросить всех, у кого гаражи выходят в проулок. Я хочу знать, кто ехал на машине в двенадцать тридцать пять ночи, – сказал Расбах. – И пусть полиция снова пройдется по обеим улицам и попробует выяснить, не смотрел ли кто из окна на проулок в это же самое время и не видел ли он чего.

Дженнингс кивнул.

– Хорошо.

Энн крепко сжимает руку Марко. Перед встречей с представителями СМИ она едва не задыхается. Ей даже пришлось сесть и опустить голову между колен. С десяток репортеров и фотографов ждут на улице. Энн любит приватность, вот так выставлять свою жизнь на всеобщее обозрение для нее невыносимо. Она никогда не искала внимания. Но Энн с Марко нужно заинтересовать СМИ. Им нужно, чтобы лицо Коры было повсюду в газетах, новостях, Интернете. Нельзя взять и вынести ребенка из чужого дома посреди ночи так, чтобы никто ничего не заметил. У них оживленный район. Наверняка кто-нибудь захочет поделиться информацией. Энн с Марко должны через это пройти, хоть и понимают, что станут мишенью для травли в желтой прессе, едва правда выйдет наружу. Они родители, которые бросили ребенка, оставили младенца одного. И теперь их дочь похищена. Взгляды будут прикованы к ним.

Они заранее заготовили объявление – сочинили за кофейным столиком с помощью детектива Расбаха. В объявлении не упоминается тот факт, что ребенок находился в доме один во время похищения, но Энн не сомневается, что рано или поздно об этом все узнают. У нее предчувствие, что как только СМИ вторгнутся в ее жизнь, от них невозможно будет избавиться. Права на личную жизнь у них больше не будет. Они с Марко станут притчей во языцех, их лица будут смотреть с обложек журналов в супермаркетах. Ей страшно и стыдно.

Энн и Марко вышли на крыльцо. Детектив Расбах – рядом с Энн, детектив Дженнингс – возле Марко. Энн опиралась на руку мужа, как будто в любой момент могла упасть. Они договорились, что читать объявление будет Марко: она была бы не в силах. Она выглядела так, словно ее свалит с ног малейшее дуновение. Марко смотрел в толпу репортеров, потом весь как будто сжался и опустил глаза на лист бумаги, заметно дрожащий в его руках. Вокруг то и дело вспыхивали камеры.

Энн подняла глаза, оглушенная. Улица была полна репортеров, телекамер, фургонов, техников, проводов и оборудования, людей с микрофонами в руках и густым слоем косметики на лицах. Она видела такие сцены по телевизору. Но теперь на экране появится она сама. Кажется, что все это нереально, как будто происходит не с ней, а с кем-то другим. Она чувствует странную оторванность от собственного тела, словно одновременно стоит на крыльце перед толпой и наблюдает за собой сверху и немножко слева.

Марко поднял руку, показывая, что собирается говорить. Шум внезапно стих.

– Я бы хотел сделать заявление, – еле слышно произнес Марко.

– Громче! – крикнул кто-то с тротуара.

– Я хочу сделать заявление, – повторил Марко громче и отчетливее. Потом он начал читать, и его голос окреп:

– Сегодня ночью, между двенадцатью тридцатью и часом тридцатью, наша красавица дочурка Кора была похищена из кроватки неизвестным или неизвестными, – он остановился на миг, чтобы собраться с мыслями. Никто не проронил ни звука. – Ей всего шесть месяцев. У нее светлые волосы, голубые глаза, вес около семи килограммов. Она была одета в подгузник и однотонное бледно-розовое боди. Еще из кроватки пропало белое одеяльце.

Мы любим Кору больше всего на свете. Мы хотим, чтобы она вернулась. Мы просим того, кто забрал ее, пожалуйста, пожалуйста, верните нам ее невредимой, – Марко поднял глаза от листа. Он плакал, и ему пришлось остановиться, чтобы вытереть слезы, прежде чем читать дальше. Энн всхлипывала рядом с ним, глядя на море лиц.

– Мы понятия не имеем, кто мог украсть нашу прекрасную невинную девочку. Мы просим вашей помощи. Если вы что-нибудь знаете, что-нибудь видели, пожалуйста, позвоните в полицию. Мы предлагаем внушительное вознаграждение за информацию, которая поможет вернуть нашего ребенка. Спасибо.

Марко повернулся к Энн, и они упали друг другу в объятия под вспышки камер.

– Какова сумма вознаграждения? – выкрикнул кто-то.

7

Никто не понял, как так получилось, но вскоре после встречи со СМИ к детективу Расбаху в гостиной подошел полицейский, который держал, зажав между двумя пальцами в перчатке, бледно-розовое боди. Взгляд каждого в комнате – детектива Расбаха, Марко, Энн и ее родителей, Элис и Ричарда, – застыл на маленьком предмете одежды.

Первым тишину нарушил Расбах.

– Где вы это нашли? – спросил он отрывисто.

– О! – вырвалось у Энн.

Все отвернулись от полицейского с розовым боди в руках, чтобы взглянуть на Энн. Кровь отлила от ее лица.

– Оно было в корзине для грязного белья в детской? – спросила Энн, вставая.

– Нет, – ответил полицейский с боди. – Оно было под подстилкой на пеленальном столике. Мы не заметили его при первом обыске.

Расбах пребывал в крайнем раздражении. Как можно было не заметить?

Энн покраснела. Она казалась растерянной.

– Простите. Я, наверное, забыла. В этом боди Кора была вечером. Я переодела ее после последнего кормления. Она на него срыгнула. Давайте покажу, – Энн подошла к полицейскому и протянула руку к боди, но полицейский сделал шаг назад.

– Пожалуйста, не трогайте, – попросил он.

Энн повернулась к Расбаху:

– Я сняла с нее это боди и переодела в другое. Я думала, я бросила его в корзину для белья рядом с пеленальным столиком.

– Значит, описание, которое у нас есть сейчас, неверное? – спросил Расбах.

– Да, – признала Энн растерянно.

– Тогда во что она была одета? – спросил Расбах. Энн медлила с ответом, и он повторил: – В чем она была?

– Я… я не помню точно, – ответила Энн.

– Что значит, вы не помните? – настаивал детектив. Его голос звучал резко.

– Я не знаю. Я немного выпила. Устала. Было темно. Последнее кормление я делаю в темноте, чтобы она не до конца проснулась. Она срыгнула себе на одежду, и когда я меняла подгузник, сменила и боди, все в темноте. Я бросила розовое в корзину – как я думала – и достала новое из ящичка. У нее их полно. Я не знаю, какого цвета, – Энн чувствовала себя виноватой. Но детектив явно никогда не переодевал ребенка посреди ночи.

– А вы знаете? – спросил Расбах, поворачиваясь к Марко.

Марко выглядел, как олень, захваченный светом фар. Он покачал головой.

– Я не заметил, что она ее переодела. Я не включал свет, когда проверял.

– Может, я могу проверить ящик с ее одеждой и вычислить, в чем она, – охваченная стыдом, предлагает Энн.

– Да, пожалуйста, – согласился Расбах. – Нам нужно верное описание.

Энн побежала наверх и выдвинула ящик детского комода, где она хранила боди, комбинезончики, крошечные футболки и лосины. В горошек и цветочек, с кроликами и пчелками.

Детектив с Марко последовали за ней и смотрели, как она опустилась на колени и, всхлипывая, вытаскивала вещи из ящика. Но она не помнила и никак не могла сообразить. Какого не хватает? В чем сейчас ее дочь?

Она повернулась к Марко:

– Можешь принести одежду из бака для белья?

Марко повернулся и пошел вниз исполнять поручение. Вскоре он вернулся с ворохом грязной одежды и бросил ее на пол в детской. Кто-то уже убрал с пола рвоту. Грязная детская одежда перемешалась с их собственной, но Энн выбрала вещи маленького размера и отложила в сторону.

Наконец она произнесла:

– Она в мятно-зеленом боди с вышитым впереди кроликом.

– Уверены? – спросил Расбах.

– По-другому никак, – ответила Энн понуро. – Это единственное, которого не хватает.

Осмотр криминалистов мало что выявил в доме Энн и Марко. Полиция не нашла доказательств того, что в детской или в доме находился кто-то посторонний, – ни единого. Ни отпечатка пальца, ни волокна – ничего, чему нельзя было бы дать невинное объяснение. Они сделали вывод, что в доме побывали только сами супруги, родители Энн и домработница. Им всем пришлось подчиниться унизительной необходимости сдать отпечатки пальцев. Никто всерьез не рассматривал домработницу, старую филиппинку, как возможного похитителя. Тем не менее и сама она, и все ее родственники подверглись тщательной проверке.

А вот снаружи кое-что нашлось. Следы колес в гараже, которые на экспертизе не совпали с колесами машины Конти. Расбах еще не поделился этой информацией с родителями пропавшей девочки. Вкупе с рассказом свидетельницы, которая видела, как по проулку в 00:35 едет машина, это было пока единственной надежной зацепкой в расследовании.

– Он мог быть в перчатках, – предположил Марко, когда детектив Расбах рассказал супругам об отсутствии следов постороннего в доме.

Наступило утро. Энн и Марко выглядели изможденными. Марко к тому же как будто до сих пор мучило похмелье. Но они и не подумали прилечь. Родителей Энн попросили выпить кофе на кухне, пока детектив повторно допрашивал супругов. Он должен был постоянно убеждать их: полиция делает все возможное, чтобы вернуть их ребенка, он не просто так тратит их время.

– Вполне вероятно, – согласился детектив с предположением Марко о перчатках. Но потом заметил: – Однако даже в таком случае мы должны были бы обнаружить отпечатки обуви или другие следы чужого присутствия в доме – и уж точно за домом или в гараже.

– Если только он не вышел через главный вход, – возразила Энн. Она вспомнила, что видела приоткрытую дверь. Теперь она протрезвела и говорила с большей уверенностью. И она была убеждена, что похититель вынес ее дочь через главный вход и спустился с крыльца на тротуар, поэтому и не нашлось никаких чужих отпечатков.

– Даже тогда, – возразил Расбах, – мы должны были бы что-то отыскать, – он посмотрел на них обоих многозначительным взглядом. – Мы допросили всех, кого возможно. Никто не сообщил, что видел человека с ребенком на вашем крыльце.

– Но это не значит, что его там не было, – не скрывая раздражения, сказал Марко.

– Вы не нашли и никого, кто бы видел, как ее вынесли через заднюю дверь, – добавила Энн резко. – Вы вообще ни черта не нашли.

– В датчике движения выкручена лампочка, – напомнил им детектив Расбах. Он помолчал, а затем продолжил: – Еще мы обнаружили следы колес в гараже, которые не соответствуют вашей машине, – он дал им время вникнуть в то, что сказал. – Никто не пользовался вашим гаражом недавно? Вы никому не разрешаете там парковаться?

Марко бросил взгляд на детектива и отвел глаза.

– Нет, никому, – сказал он.

Энн покачала головой.

Энн и Марко явно нервничали. Неудивительно, ведь Расбах только что дал им понять, что при отсутствии вещественных доказательств того, что ребенка вынес из дома посторонний (особенно на заднем дворе и в гараже), оставалось одно: это сделал кто-то из них.

– Прошу прощения, но я должен спросить о лекарственном препарате у вас в ванной, в шкафчике, – сказал Расбах, повернувшись к Энн. – О сертралине.

– А что с ним? – откликнулась Энн.

– Не расскажете, для чего он? – осторожно спросил Расбах.

– У меня легкая депрессия, – ответила Энн, защищаясь. – Мне доктор прописал.

– Ваш семейный врач?

Она замялась и посмотрела на Марко, словно не знала, как ей быть, но потом ответила.

– Мой психиатр, – призналась она.

– Ясно, – произнес Расбах. – Не скажете, как зовут вашего психиатра?

Энн снова взглянула на Марко и ответила:

– Доктор Лесли Ламсден.

– Спасибо, – пробормотал Расбах, записывая в блокнот.

– Многие матери страдают послеродовой депрессией, детектив, – настороженно произнесла Энн. – Ничего необычного.

Расбах дипломатично кивнул.

– А зеркало в ванной? Не расскажете, что с ним случилось?

Энн вспыхнула и смущенно посмотрела на детектива.

– Это я сделала, – призналась она. – Когда мы вернулись и увидели, что Кора пропала, я ударила рукой по зеркалу, – она подняла забинтованную руку. Руку ей промыла, продезинфицировала и перевязала мать. – Я была расстроена.

Расбах снова кивнул, делая очередную запись.

Из того, что родители рассказали Расбаху раньше, выходило, что, помимо них, ребенка последний раз видели живым вчера около двух часов дня, когда Энн зашла за кофе в «Старбакс» на углу. Если верить Энн, девочка не спала, она улыбалась из своей коляски, сосала пальцы, и бариста помахала ей.

Расбах заходил в «Старбакс» ранним утром и говорил с той самой бариста, которая, к счастью, уже была на работе. Она вспомнила Энн и ребенка в коляске. Но, похоже, больше некому подтвердить, что ребенок был жив после двух часов в пятницу, в день исчезновения.

– Что вы делали вчера после того, как зашли в «Старбакс»? – спросил Расбах.

– Вернулась домой. Кора раскапризничалась – после обеда она всегда плачет, – я ходила и укачивала ее, – ответила Энн. – Пыталась ее уложить, но она никак не засыпала. Поэтому приходилось снова брать ее на руки и ходить по дому, по двору.

– Что потом?

– Потом вернулся Марко.

– Во сколько это было? – спросил Расбах.

Марко ответил:

– Около пяти. Я освободился пораньше, потому что была пятница и мы собирались в гости.

– А потом?

– Я забрал Кору у Энн и послал Энн наверх немного поспать, – Марко откинулся на спинку дивана, не переставая водить ладонями вверх и вниз по бедрам. Потом начал качать ногой. Он не мог сидеть спокойно.

– У вас есть дети, детектив? – спросила Энн.

– Нет.

– Тогда вы не знаете, как они иногда выматывают.

– Не знаю, – Расбах и сам изменил позу в кресле. Все они уже устали.

– Во сколько вы пошли к соседям? – спросил он.

– Часов в семь, – ответил Марко.

– И что вы делали между пятью и семью?

– Почему вы об этом спрашиваете? – резко произнесла Энн. – Разве это не пустая трата времени? Я думала, вы нам поможете!

– Мне нужно знать все, что произошло. Пожалуйста, расскажите так точно, как сможете, – ответил Расбах хладнокровно.

Марко положил руку жене на колено, как будто пытаясь успокоить ее. Он сказал:

– Пока Энн спала, я играл с Корой. Покормил ее хлопьями. Энн проснулась часов в шесть.

Энн глубоко вздохнула и произнесла:

– А потом мы спорили, идти или не идти на вечеринку.

Марко рядом с ней заметно напрягся.

– Почему вы спорили? – спросил Расбах, глядя Энн в глаза.

– Няня сказала, что не сможет прийти, – ответила Энн. – Если бы она пришла, ничего бы не было, – сказала она так, словно ей это впервые пришло в голову.

Это была новая информация. Расбах не знал, что должна была быть няня. Почему они сообщили об этом только сейчас?

– Почему вы раньше не сказали?

– А мы не сказали? – удивилась Энн.

– Кто эта няня? – спросил Расбах.

Марко ответил:

– Девушка по имени Катерина. Она наша постоянная няня. Старшеклассница. Живет в квартале отсюда.

– С ней разговаривали вы?

– Что? – переспросил Марко. Он, похоже, не слушал. Возможно, усталость берет свое, подумал Расбах.

– Во сколько она сказала, что не придет? – спросил Расбах.

– Она позвонила часов в шесть. К тому моменту уже поздно было искать другую няню, – ответил Марко.

– Кто с ней разговаривал? – Расбах сделал отметку в блокноте.

– Я, – ответил Марко.

– Мы могли бы попытаться найти другую няню, – сказала Энн едко.

– Тогда казалось, что это необязательно. Конечно, сейчас… – Марко замолчал, опустив глаза.

– Могу ли я узнать ее адрес? – спросил Расбах.

– Сейчас принесу, – ответила Энн и ушла на кухню. Пока они с Марко ждали, Расбах услышал с кухни приглушенные голоса: родители Энн хотели знать, что происходит.

– О чем конкретно вы спорили? – спросил Расбах, когда Энн вернулась и протянула ему листок с наспех написанными именем и адресом няни.

– Я не хотела оставлять Кору одну, – напрямик ответила Энн. – Сказала, что останусь с ней. Синтия просила не брать ребенка, потому что Кора часто плачет. Синтия хотела вечеринку для взрослых, поэтому мы и вызвали няню. Но потом, когда няня отменилась, Марко подумал, что будет невежливо прийти с ребенком, раз уж мы обещали, что придем без, а я не хотела оставлять ее одну, вот мы и спорили.

Расбах повернулся к Марко, тот с несчастным видом кивнул.

– Марко думал, если мы включим видеоняню и будем проверять Кору каждые полчаса, все будет в порядке. Ты говорил, что ничего не случится, – с неожиданной язвительностью произнесла Энн, поворачиваясь к мужу.

– Я был не прав! – ответил Марко, резко поворачиваясь к жене. – Прости! Это я виноват! Сколько раз мне еще повторить?

Детектив Расбах смотрел, как ширилась трещина во взаимоотношениях супругов. Напряжение, которое он уловил сразу же после сообщения о пропаже их дочери, уже переросло в нечто совершенно иное – взаимные обвинения. Сплоченность, которую они демонстрировали в первые минуты и часы расследования, начала рассыпаться. А как иначе? Их дочь пропала. Они под сильным давлением. В доме полиция, в дверь барабанят журналисты. Расбах знал: если здесь есть секреты, он их раскроет.

8

Из дома супругов Конти детектив Расбах отправился к няне, чтобы проверить их версию. Было уже позднее утро, Расбаху нужно было пройти квартал, и, шагая в тени деревьев, он раздумывал над делом. Ни в доме, ни во дворе не было доказательств постороннего присутствия. А вот на бетонном полу в гараже нашли свежие следы шин. Он подозревал родителей, но теперь оказалось, что у них должна была быть няня.

Он нашел дом, номер которого дала Энн, и дверь открыла сильно расстроенная женщина. Она явно плакала. Расбах показал ей значок.

– Я так понимаю, здесь живет Катерина Ставрос, – сказал он, и женщина кивнула. – Ваша дочь?

– Да, – ответила мать девушки, пытаясь совладать с голосом. – Простите. Сейчас не самое подходящее время, – продолжила она. – Но я понимаю, почему вы здесь. Проходите, пожалуйста.

Расбах зашел в дом и попал в гостиную, полную плачущих женщин. Три дамы средних лет и девушка-подросток сидели за кофейным столиком, заставленным тарелками с едой.

– У нас вчера мама умерла, – сказала миссис Ставрос. – Мы с сестрами занимаемся похоронами.

– Простите, что беспокою, – ответил Расбах. – Но, боюсь, это важно. Где ваша дочь? – он уже сам заметил ее на диване среди тетушек – шестнадцатилетнюю толстушку, чья рука нерешительно зависла над тарелкой с брауни, когда она подняла глаза и увидела вошедшего в гостиную детектива.

– Катерина, с тобой хочет поговорить полицейский.

Катерина и все ее тетушки повернулись и смотрели на него.

Глаза девушки наполнились искренними слезами, и она спросила:

– По поводу Коры?

Расбах кивнул.

– Поверить не могу, что ее украли, – сказала девушка и, забыв о брауни, сложила руки на коленях. – Чувствую себя ужасно. Бабушка умерла, и мне пришлось все отменить.

Тетушки засуетились вокруг Катерины, а мать присела на подлокотник дивана рядом с ней.

– В котором часу вы позвонили Конти? – спросил Расбах мягко. – Помните?

Девушка расплакалась.

– Не знаю.

Ее мать повернулась к Расбаху:

– Часов в шесть. Нам позвонили из больницы примерно в это время, попросили прийти, потому что все было кончено. Я велела Катерине позвонить и все отменить, чтобы пойти с нами в больницу, – она положила руку на плечо дочери. – Нам ужасно жаль Кору. Катерина очень ее любит. Но Катерина ни в чем не виновата, – мать хотела, чтобы всем это было предельно ясно.

– Конечно, – твердо согласился Расбах.

– Поверить не могу, что они оставили ее дома одну, – продолжила она. – Что за родители так поступают?

Ее сестры неодобрительно покачали головами.

– Надеюсь, вы ее найдете, – сказала мать девушки, с беспокойством глядя на собственную дочь. – И с ней все будет в порядке.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – сказал Расбах и повернулся, чтобы уйти. – Спасибо, что уделили время.

История Конти подтвердилась. Ребенок почти наверняка был жив в 18:00, иначе что бы сказали родители пришедшей няне? Расбаху было ясно: если ребенка убили родители, то это должно было произойти после шести часов. Либо до семи, когда они ушли к соседям, либо уже во время вечеринки. А это значит, что они, скорее всего, не успели бы избавиться от тела.

Возможно, думал Расбах, они говорят правду.

Когда детектива нет, Энн чувствует, что ей дышится чуточку легче. Он словно наблюдает за ними, ждет, когда они сделают неверный шаг, допустят ошибку. Но о какой ошибке вообще может идти речь? Коры у них нет. Если бы нашлись следы вторжения, думает она, он бы не тратил время на несправедливые подозрения. Но тот, кто похитил Кору, несомненно, был очень осторожен.

Быть может, полиция не справляется, думает Энн. Ее тревожит, что они могут все испортить. Расследование продвигается слишком медленно. С каждым часом уровень ее паники поднимается еще на один градус.

– Кто мог ее похитить? – шепчет Энн мужу, когда они остаются одни. Она временно отослала родителей домой, хотя они и хотели занять гостевую спальню на втором этаже. Но Энн, хотя и надеется на родителей, особенно в это тяжелое время, все же чувствует, что они заставляют ее еще сильнее нервничать, а ей и так хватает волнений. К тому же их присутствие давит на Марко, который и так, кажется, вот-вот взорвется. Они провели без сна всю ночь и половину дня. Энн измотана и знает, что выглядит, наверное, так же ужасно, как Марко, но ей все равно. Спать она не может.

– Мы должны подумать, Марко! Кто мог это сделать?

– Понятия не имею, – отвечает Марко беспомощно.

Она встает и начинает мерить шагами гостиную.

– Не понимаю, почему не нашлось чужих следов. Какая-то бессмыслица. Ты понимаешь? – она останавливается и добавляет: – Кроме выкрученной лампочки в датчике движения. Это явное доказательство, что кто-то проник в дом.

Марко вскидывает глаза.

– Они думают, мы сами ее выкрутили.

Энн смотрит на него.

– Что за бред! – в ее голосе звучат истерические нотки.

– Это были не мы. И мы это знаем, – говорит Марко с нажимом. Он нервно трет джинсы на бедрах – новая привычка. – Но в одном детектив прав: все кажется спланированным. Кто-то не просто шел мимо, увидел открытую дверь, зашел и забрал Кору. Но если ее похитили ради выкупа, почему похититель не оставил записки? Почему до сих пор не связался с нами? – он смотрит на наручные часы. – Почти три! Ее нет уже больше двенадцати часов! – голос у него срывается.

Энн это тоже приходило в голову. Почему с ними никто до сих пор не связался? Как обычно проходит похищение? Она спрашивала детектива Расбаха, и тот ответил:

– Ничего обычного в похищениях быть не может. Они все индивидуальны. Выкуп могут потребовать через несколько часов или несколько дней. Но, как правило, похитители не хотят держать жертву дольше необходимого. Чем больше проходит времени, тем выше риск.

Полиция подключила прослушивающее устройство к их телефону, чтобы записать любые потенциальные переговоры с похитителем. Но пока никто с заявлением, что Кора у него, им не звонил.

– Что, если этот кто-то знает твоих родителей? – предполагает Марко. – Может, их знакомый?

– А тебе хотелось бы обвинить их, да? – огрызается Энн, расхаживая перед ним взад-вперед со скрещенными на груди руками.

– Стоп, – говорит Марко. – Я их не обвиняю, но подумай немножко! Единственные, у кого здесь настоящие деньги, – это твои родители. Значит, похитителем должен быть тот, кто знает о них и о том, что у них есть деньги. У нас с тобой явно не те доходы, которые могли бы заинтересовать похитителя.

– Может, стоит прослушивать их звонки? – предлагает Энн.

Марко поднимает на нее глаза и говорит:

– Может, мы должны быть изобретательнее с вознаграждением.

– Ты о чем? Мы уже предложили вознаграждение. Пятьдесят тысяч долларов.

– Да, но пятьдесят тысяч за информацию, которая приведет к возвращению Коры… Как это поможет, если никто ничего не видел? Если бы кто-нибудь действительно что-то видел, разве он уже не сообщил бы в полицию? – Марко ждет, когда Энн поразмыслит над его словами. – Мы должны ускорить дело, – продолжает он настойчиво. – Чем дольше Кора у похитителя, тем больше шансов, что он навредит ей.

– Они думают, это я сделала, – неожиданно говорит Энн. – Думают, я убила ее, – у нее дикие глаза. – По тому, как детектив на меня смотрит, я вижу, что он уже все решил на мой счет. Он, наверное, хочет выяснить только, как ты здесь замешан.

Марко вскакивает с дивана и пытается обнять ее.

– Тсс, – успокаивает он. – Они так не думают.

Но втайне он боится, что все именно так. Послеродовая депрессия, антидепрессанты, психиатр. Он не знает, что сказать, чтобы ее успокоить. Он чувствует, как ее напряжение нарастает, и хочет избежать взрыва.

– Что, если они пойдут к доктору Ламсден? – спрашивает Энн.

Конечно, они пойдут к доктору Ламсден, думает Марко. Как она могла хоть на мгновение вообразить, что они не захотят побеседовать с ее психиатром?

– Скорее всего, они так и сделают, – говорит Марко нарочито спокойным, даже безразличным тоном. – Ну и что? Ты ведь никак не связана с исчезновением Коры, и мы оба это знаем.

– Но она им расскажет, – говорит Энн, явно напуганная.

– Нет, – отвечает Марко. – Она врач. Она не расскажет им ничего из того, что ты ей говорила. Врачебная тайна. Они не могут заставить твоего доктора передать содержание ваших бесед.

Энн снова принимается, заламывая руки, ходить по комнате. Потом останавливается и говорит:

– Ну да. Ты прав, – она делает несколько глубоких вдохов. И затем вспоминает: – Доктор Ламсден в отъезде. Улетела на несколько недель в Европу.

– Точно, – отвечает Марко. – Ты говорила.

Он кладет руки ей на плечи и, поймав ее взгляд, крепко сжимает.

– Энн, я не хочу, чтобы ты об этом беспокоилась, – говорит он решительно. – Тебе нечего бояться. Нечего скрывать. Ну найдут они, что у тебя были проблемы из-за депрессии, еще даже до появления ребенка. Что с того? Сейчас у половины людей депрессия. Этот хренов детектив и сам, наверное, в депрессии.

Он не отрывает от нее взгляда, пока, наконец, ее дыхание не выравнивается и она не кивает.

Марко опускает руки.

– Нам нужно сосредоточиться на том, чтобы вернуть Кору, – он обессиленно падает на диван.

– Но как? – спрашивает Энн. Она снова заламывает руки.

Марко отвечает:

– Я уже сказал, насчет награды. Может быть, мы делаем не то, что нужно. Может, стоит попробовать обратиться непосредственно к похитителю – предложить много денег за возвращение Коры и посмотреть, позвонит ли он.

Энн на минуту задумывается.

– Но если она у похитителя, почему он не потребовал выкупа?

– Не знаю! Может, запаниковал. И это пугает меня до чертиков, потому что в таком случае он, возможно, убил Кору и выкинул ее где-нибудь!

Энн спрашивает:

– Как мы станем договариваться с похитителем, если он даже не вышел с нами на связь?

Марко поднимает на нее глаза.

– Через журналистов.

Энн кивает, раздумывая над его словами.

– И как ты думаешь, сколько потребуется, чтобы вернуть ее?

Марко в отчаянии качает головой.

– Понятия не имею. Но у нас всего одна попытка, поэтому нужно сразу привлечь к себе внимание. Может, два или три миллиона?

Энн не смущает названная им сумма.

– Родители обожают Кору. Уверена, они заплатят. Попросим их вернуться. И позвоним детективу Расбаху.

Расбах вернулся в дом Конти сразу после звонка Марко.

Марко с Энн стояли посреди гостиной. На их лицах были свежие следы слез, но они выглядели так, будто приняли какое-то решение. На долю секунды Расбах подумал, что они готовы сознаться.

Энн смотрела в окно в ожидании, пока появятся родители. Ричард с Элис только что подъехали и торопливо поднимались на крыльцо, минуя репортеров и каким-то образом умудряясь сохранять достоинство, несмотря на вспышки камер. Энн впустила их, стараясь держаться за дверью, чтобы ее не было видно.

– Что случилось? – спросил Ричард встревоженно, переводя взгляд с дочери на детектива. – Вы нашли ее?

Цепкий взгляд Элис пытался охватить все сразу. На ее лице отражались одновременно надежда и страх.

– Нет, – ответила Энн. – Но нам нужна ваша помощь.

Расбах внимательно наблюдал за всеми. Марко молчал.

Энн начала:

– Мы с Марко думаем, надо предложить деньги напрямую похитителю. Значительную сумму. Кто бы ни забрал Кору, возможно, если мы предложим достаточно денег и пообещаем не подавать в суд, он вернет ее, – она повернулась к родителям. Марко стоял рядом с ней. – Нужно что-то делать, – сказала она жалобно. – Мы не можем просто сидеть и ждать, пока он ее убьет! – она в отчаянии вглядывалась в лица родителей. – Нам нужна ваша помощь.

Элис и Ричард обменялись коротким взглядом. Потом Элис ответила:

– Конечно, Энн. Мы сделаем все, что угодно, чтобы вернуть Кору.

– Конечно, – подтвердил Ричард, усиленно кивая.

– Сколько нужно? – спросила Элис.

– А вы как считаете? – Энн повернулась к детективу Расбаху. – Сколько будет достаточно, чтобы ее вернуть?

Расбах задумался, прежде чем ответить. Если ты невиновен, то для тебя естественно желание дать деньги – любую сумму – человеку, который удерживает твоего ребенка. И складывается впечатление, что у этого семейства почти безграничные возможности. Без сомнения, стоит попробовать. Возможно, родители вообще не причастны. А время истекает.

– Что вы сами думаете относительно суммы? – спросил Расбах.

Энн выглядела смущенной, как будто ей было неловко вешать ценник на собственного ребенка. Она и правда не знала. Сколько будет слишком много? Сколько – слишком мало?

– Мы с Марко подумали, может, миллиона два, может, больше? – ее неуверенность бросалась в глаза. Она с беспокойством смотрела на мать с отцом. Не слишком ли много она у них просит?

– Конечно, Энн, – ответила Элис. – Мы сделаем все, что ты попросишь.

– Понадобится время, чтобы собрать такую сумму, – сказал Ричард. – Но мы готовы на все ради Коры. И ради тебя тоже, Энн. Ты знаешь.

Энн кивнула со слезами на глазах. Сначала она обняла мать, потом подошла к отцу и обняла его, а он – ее в ответ. Он держал ее в объятиях, и ее плечи сотрясались от рыданий.

У Расбаха промелькнула мысль о том, насколько все-таки легче живется богачам.

Он заметил, что Ричард смотрит поверх головы дочери на зятя, который не произнес ни слова.

9

Они остановились на трех миллионах долларов. Огромная сумма, но Ричард и Элис Драйзы переживут. У этой пары еще миллионы в запасе. Они вполне могут себе позволить отдать три.

Был ранний субботний вечер, меньше двадцати четырех часов прошло с того момента, как поступило сообщение о пропаже ребенка, и Энн с Марко опять предстояло встретиться с журналистами. Последний раз они общались с прессой в семь утра. Они снова составили заявление за кофейным столиком с помощью детектива Расбаха и вышли на крыльцо, чтобы его зачитать.

На этот раз Энн переоделась в простое, но стильное черное платье. Никаких украшений, кроме жемчужных серег. Она приняла душ, вымыла голову и даже нанесла легкий макияж в попытке казаться уверенной. Марко тоже принял душ, побрился и переоделся в чистые джинсы и белую рубашку. Они выглядели как приятная, достойная супружеская пара, подавленная свалившейся на них трагедией.

Когда они вышли на крыльцо, прямо перед выпуском шестичасовых новостей, их снова встретили вспышки камер. За день интерес к делу возрос. Марко подождал, когда шум уляжется, и обратился к репортерам.

– Мы бы хотели сделать еще одно заявление, – громко произнес он, но не успел начать, как его тут же перебили.

– Как вы объясните ошибку в описании одежды ребенка? – спросил кто-то с тротуара внизу.

– Как можно было перепутать? – допытывался кто-то другой.

Марко бросил взгляд на Расбаха и, не пытаясь скрыть раздражения, ответил:

– Полиция уже должна была дать объяснение по этому вопросу, но я повторю, – он сделал глубокий вдох. – Когда мы укладывали Кору вчера вечером, на ней было розовое боди. Потом, в одиннадцать часов, жена ее покормила, и она срыгнула. Жена в темноте переодела ее в другое боди, мятно-зеленое, но из-за всего этого стресса с похищением мы об этом просто забыли, – голос Марко был холоден.

Толпа репортеров молча переваривала информацию. С недоверием.

Марко, воспользовавшись тишиной, прочитал заготовленный текст:

– Мы с Энн любим Кору. Мы пойдем на все, чтобы ее вернуть. Мы умоляем похитителя отдать ее нам. Мы готовы предложить выкуп в три миллиона долларов, – в толпе прокатился изумленный вздох, и Марко остановился. – Мы готовы предложить три миллиона долларов тому, кто удерживает нашего ребенка. Я обращаюсь к тебе, к тому, у кого сейчас Кора: позвони нам, и мы поговорим. Я знаю, ты, наверное, нас видишь. Пожалуйста, свяжись с нами, и мы найдем способ передать тебе деньги взамен на благополучное возвращение нашей дочери.

Марко поднял голову и сказал прямо в камеры:

– Я обещаю человеку, у которого наша дочь, что мы не пойдем в суд. Мы просто хотим вернуть ее.

Последние слова были отступлением от заготовленного сценария, и детектив Расбах приподнял правую бровь.

– У меня все.

Под яростные вспышки камер Марко опустил листок. Репортеры атаковали его вопросами, но он развернулся и повел Энн обратно в дом. Детективы Расбах и Дженнингс последовали за ними.

Расбах знал: что бы ни заявлял Марко, преступнику, кем бы он или она ни были, не избежать наказания. Воля родителей здесь ни на что не влияет. И преступник, конечно, это тоже знает. Если они действительно имеют дело с похищением ради выкупа, то основная задача – доставить деньги в руки похитителя и вернуть ребенка невредимым так, чтобы никто не запаниковал и не совершил какой-нибудь глупости. Но похищение – преступление из разряда тяжелых, поэтому для похитителя велико искушение, если дело запахнет жареным, убить жертву и выбросить тело, чтобы избежать поимки.

Вернувшись в дом, Расбах произнес:

– Теперь будем ждать.

Марко наконец удается уговорить Энн пойти наверх и попытаться вздремнуть. За целый день она съела только немного супа и несколько крекеров. Периодически ей приходится, уединившись в детской, сцеживать грудное молоко. Но сцеживание едва ли может заменить кормление, и теперь она переполнена, горячие груди набухли и болят.

Ей нужно сделать это еще раз, прежде чем лечь и попытаться заснуть. Не в силах сдержать слезы, она садится в кресло для кормления. Как так получилось, что она сидит здесь и вместо того, чтобы смотреть на малышку у своей груди – ее сжимающиеся и разжимающиеся кулачки, большие голубые глаза с длинными ресницами, устремленные на мать, – сцеживает молоко рукой в пластиковый контейнер, чтобы вылить потом в раковину? Это занимает немало времени. Сначала одна грудь, потом вторая.

Как она могла забыть, что переодела дочь из розового боди в другое? Чего еще она не помнит из той ночи? Она уговаривает себя, что это все шок. В этом все дело.

Она закончила. Поправляет одежду, встает со стула и идет в ванную у лестницы. И, выливая молоко в раковину, смотрит в расколотое зеркало на свое отражение.

Расбах прошел несколько кварталов от дома Конти и оказался на улице модных магазинов, галерей и ресторанов. Стоял очередной жаркий и влажный летний вечер. Он остановился перекусить, прокручивая в голове, что ему известно. В 18:00 неожиданно отменилась няня – следовательно, ребенок к этому моменту был жив. Конти пошли к соседям около семи, а значит, времени между звонком няни и началом вечеринки было, скорее всего, недостаточно, чтобы убить ребенка и избавиться от трупа. К тому же никто не видел, чтобы кто-то из супругов выходил из дома между 18:00 и 19:00 с ребенком или без.

И Марко и Энн утверждают, что Марко ходил проверять ребенка (через задний двор) в двенадцать тридцать. По словам Марко, датчик движения на тот момент работал. Криминалисты нашли свежие следы колес в гараже, не совпадающие с машиной Конти. В 00:35 Пола Демпси видела, как по проулку со стороны дома Конти медленно едет автомобиль с выключенными фарами. Лампочка в датчике движения была явно выкручена.

Отсюда вывод: либо похищение случилось после двенадцати тридцати (в промежуток времени между тем, когда Марко проверил ребенка и когда супруги вернулись домой) и машина, которую видела Пола Демпси, не имеет отношения к делу, либо Марко лжет и выкрутил лампочку сам, а потом вынес ребенка к поджидающей машине. Ребенок не прилетел из кроватки в гараж. Его кто-то вынес, а единственные следы во дворе – это следы Марко и Энн. Водитель, или сообщник, если таковой имелся, скорее всего, не выходил из машины. Марко вернулся на вечеринку к соседям и вышел на задний двор покурить и пофлиртовать с соседской женой.

Одна проблема – няня. Марко не мог знать заранее, что няня не придет. Тот факт, что в доме должна была быть няня, противоречит версии со спланированным похищением в целях выкупа.

Но, возможно, он имеет дело с чем-то более спонтанным.

Мог ли кто-то из супругов убить ребенка случайно, например в приступе гнева либо между шестью и семью (возможно, ребенок пострадал, когда они спорили), либо во время вечеринки, когда они ходили ее проверять? И если так, могли ли они спешно организовать, чтобы кто-нибудь помог избавиться от тела посреди ночи?

Ему не дает покоя это розовое боди. Мать говорит, что бросила его в корзину для грязного белья рядом с пеленальным столиком. Но его нашли на столике под подстилкой. Почему? Возможно, она спьяну запихнула его под подстилку, вместо того чтобы бросить в корзину. Но если ей могло померещиться, что она бросила грязное боди в корзину, может быть, она была пьяна настолько, чтобы уронить ребенка? Может быть, она уронила девочку, та ударилась головой и умерла. Может быть, мать ее задушила. Если случилось именно это, как родители могли за такой короткий срок договориться, чтобы ребенка увезли? Кому они могли позвонить?

Нужно найти возможного сообщника. Расбах собирался достать записи звонков с домашнего и мобильных телефонов Конти и проверить, не звонил ли кто-то из них вчера между шестью и двенадцатью тридцатью.

Если ребенка не убил, случайно или намеренно, кто-то из родителей, есть ли вероятность, что они инсценировали похищение?

Не сложно догадаться, зачем. На кону три миллиона долларов. Возможно, больше. Достаточная мотивация почти для всякого. Особенно учитывая легкость, с которой бабушка с дедушкой предложили безутешным родителям деньги.

Расбах был намерен выяснить все о Энн и Марко Конти, и как можно скорее.

Пришло время допросить соседей.

10

Расбах заехал к Конти, чтобы забрать Дженнингса. Детективы под взглядами репортеров направились к соседям. Оказалось, что мужа, Грэма Стиллвелла, не было дома.

Расбах уже наскоро допросил Стиллвеллов ночью, когда только поступило сообщение о пропаже. Синтия с Грэмом потеряли дар речи, узнав о похищении ребенка соседей. В тот раз Расбах в основном осматривал задний двор, забор между домами и калитку. Но теперь он хотел поговорить с Синтией, хозяйкой вчерашнего ужина, и посмотреть, сможет ли она рассказать ему что-нибудь существенное о своих соседях.

Синтия была красива. Немного за тридцать, длинные черные волосы, большие голубые глаза. Формы, которые способны остановить дорожное движение. К тому же она прекрасно знала о привлекательности и не позволяла остальным этого забывать. На ней была глубоко расстегнутая блузка, облегающие льняные брюки и босоножки на высоких каблуках. Идеальный макияж, хотя ребенка ее гостей украли, пока они веселились у нее дома. Но, несмотря на косметику, было заметно что она устала, как будто мало спала или не спала вовсе.

– Вы что-нибудь нашли? – спросила Синтия Стиллвелл, пригласив детективов в дом. Расбаха поразило сходство интерьеров. Одинаковая планировка; такая же резная деревянная лестница, изгибаясь, вела на второй этаж. И мраморный камин, и окно – в точности такие же. Но на каждом лежал безошибочный отпечаток владельцев. Интерьер Конти был выполнен в приглушенных тонах и полон антиквариата и предметов искусства, у Стиллвеллов все выглядело более современно: белая кожаная мебель, столы из стекла и хромированного металла, яркие цветные акценты.

Синтия села в кресло у камина и элегантно закинула ногу на ногу, болтая сандалией, открывающей идеально ухоженные ступни с алым лаком на ногтях.

Расбах и Дженнингс устроились на скользком кожаном диване, и Расбах ответил с извиняющейся улыбкой:

– Боюсь, мы не вправе обсуждать детали.

Ему показалось, что женщина напротив него нервничает. Он хотел ее успокоить.

– Чем вы занимаетесь, миссис Стиллвелл? – спросил он.

– Я профессиональный фотограф, – ответила она. – В основном, фрилансер.

– Ясно, – сказал он, обегая взглядом стены, на которых висели черно-белые фотографии в красивых рамах. – Ваши?

– Да, мои, – она слегка улыбнулась.

– Ужасная трагедия – похищение ребенка, – сказал Расбах. – Вы, наверно, очень переживаете?

– Не могу перестать об этом думать, – явно расстроенно ответила она и нахмурилась. – То есть они были здесь, когда это случилось. Мы все были здесь, веселились, ни о чем не подозревали. Чувствую себя ужасно, – она облизнула губы.

– Расскажите, пожалуйста, как проходил вечер, – попросил Расбах. – Просто опишите своими словами.

– Хорошо, – она сделала глубокий вдох. – Я устраивала вечеринку на сорокалетие Грэма. Он хотел что-нибудь тихое. Поэтому я просто пригласила Энн с Марко на ужин, потому что мы друзья и иногда ужинаем вместе. Раньше, до появления ребенка, мы часто ужинали, теперь уже не так. Теперь мы их редко видим.

– Вы попросили их оставить ребенка дома? – поинтересовался Расбах.

Она вспыхнула.

– Я не знала, что они не смогут найти няню.

– Насколько я понял, у них была няня, но она все отменила в последний момент.

Она кивнула:

– Да. Но я бы ни за что не запретила им приходить с ребенком, если бы знала, что им не с кем его оставить. Они пришли с видеоняней и сказали, что девочка не сможет прийти, поэтому им нужно подключить экран к розетке и периодически ходить домой проверять.

– И что вы подумали по этому поводу?

– Что я подумала? – переспросила Синтия, удивленно вздергивая брови. Расбах кивнул, дожидаясь ответа. – Я ничего не подумала. Я же не родитель. Решила, что они знают, что делают. Они казались уверенными. А я была слишком занята ужином, чтобы об этом задумываться, – и добавила: – Если честно, присутствие ребенка, возможно, не так бы отвлекало, как эти хождения одного из них каждые полчаса, – она сделала паузу. – С другой стороны, ребенок постоянно плачет.