книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Джеймс Фенимор Купер

Следопыт, или На берегах Онтарио

Глава I

Душистый дерн укроет плоть.

Небесный свод – мой храм, Господь!

В моем кадиле – ветры гор,

Мне мысль – молитва с давних пор.

Томас Мур. «Священные песни»[1]

Кто не знает, какое впечатление величия исходит от необъятного! Самые возвышенные, самые смелые мысли посещают поэта, когда он заглядывает в бездны неизмеримых просторов, и с особенной живостью ощущает он тогда собственное ничтожество. Не может оставаться безучастным тот, кто впервые зрит перед собой ширь океана, и даже в безбрежности ночи находит наш ум подобие величия, поражающего нас в грандиозных явлениях природы, всю мощь которых не в силах постигнуть наши чувства. Нечто близкое восторгу и благоговейному страху, этому порождению возвышенного, ощущали при взгляде на раскинувшийся перед ними пейзаж и четверо несхожих меж собой персонажей, коим довелось открыть наше повествование. Вчетвером – двое мужчин и две женщины – взобрались они на груду поваленных ветром деревьев, чтобы оглядеться по сторонам. Такие места и поныне зовутся в этих краях ветровалами. Впуская небесный свет в темные, душные лесные трущобы, они образуют как бы оазисы в торжественных сумерках американских нерубленых лесов. Описываемый здесь ветровал находился на косогоре пологого холма, и взору путника, взобравшегося на его верхушку, открывались широкие дали – нечаянная радость для странника, блуждающего в дебрях лесных. Небольшой клочок земли, но благодаря его расположению высоко на склоне холма, над уходящей книзу прогалиной, вид отсюда простирался много дальше, чем можно было предположить. Философы еще не установили природу стихий, производящих в лесу такие опустошения; некоторые ученые видят в этом разрушительное действие ветров, подобных тем, что образуют в океане смерчи, тогда как другие ищут причину во внезапных и сильных электрических флюидах; но самое явление достаточно всем знакомо. На кромке ветровала, о коем здесь идет речь, слепые стихии так нагромоздили дерево на дерево, что двое странников не только сами вскарабкались на высоту в тридцать футов, но и увлекли за собою – где уговорами, а где и вовремя оказанной помощью – обеих своих спутниц. Огромные стволы, сломанные и раскиданные как попало мощными порывами ветра, лежали навалом, словно бирюльки, меж тем как их ветви, все еще благоухающие увядшей листвой, переплетались, давая рукам надежную опору. Один вывороченный из земли великан торчал мощным комлем кверху, и на его разлапых корнях сохранился толстый слой земли, который и послужил своего рода удобными подмостками для наших четверых путников, озиравших окрестность.

Пусть читатель не ждет здесь от меня описания людей из высших слоев общества. Это были всего лишь странники, блуждающие в дебрях лесных; но, даже отвлекаясь от этого, надо сказать, что ни обычный их жизненный уклад, ни положение в свете не приобщили их к преимуществам избранного круга. Двое – мужчина и женщина – были местные уроженцы, исконные хозяева этой земли, ибо они принадлежали к небезызвестному индейскому племени тускароров; что же касается их спутников, то мужчина, судя по его внешнему виду, всю жизнь скитался по морям, и лишь в качестве простого матроса, да и сопровождающая его девушка вышла из той же непритязательной среды, однако юность и миловидность, а также скромные и живые манеры придавали ее облику тот отпечаток ума и душевного изящества, который сообщает прекрасному полу двойное очарование. Вот и сейчас ее выразительные голубые глаза светились восторгом, а милое личико подернулось той легкой задумчивостью, какую вызывают в одаренных натурах сильные ощущения – даже в тех случаях, когда они приносят нам одну лишь незатуманенную радость.

И в самом деле, кто бы мог остаться равнодушным к картинам окружающей природы? К западу, в том направлении, куда были обращены лица путников и где, собственно, и открывались необъятные дали, взор блуждал по лиственному океану, отливающему всеми оттенками зелени представленной здесь роскошной растительности и расцвеченному богатейшей гаммой красок, столь обычных для сорок второго градуса широты. Вяз со своей изящной плакучей кроной, все многочисленные разновидности клена, а также благородные породы американского дуба и широколиственная липа, известная в местном просторечии под именем мочальницы, – все эти деревья, переплетаясь верхними сучьями, образовали как бы необозримый лиственный шатер, простирающийся в сторону заходящего солнца и теряющийся в облаках на горизонте, подобно тому как волны морские сливаются с небесной синевой у основания небосвода. Тут и там небольшой просвет между лесными исполинами, образовавшийся либо по капризу природы, либо по воле бушующих стихий, позволял какому-нибудь дереву не столь мощной осанки пробиться к солнцу и вознести свою скромную вершину чуть ли не на уровень зеленого полога. К таким деревьям принадлежали береза – немаловажная особа в менее благословенных местах, трепетная осина, различные виды орешника, а также другие представители меньшой лесной братии; они казались чем-то вроде худородных невзрачных гостей, затесавшихся в общество родовитых и знатных вельмож. Тут и там стройный гладкий ствол сосны, прорвав этот полог, высоко возносил над ним свою главу, словно изящный обелиск, искусно воздвигнутый над лиственным долом.

Бескрайние просторы и почти безупречная гладь зеленого океана и создавали здесь впечатление величия. И без того нежная игра красок, приглушенная переливами светотени, рождала ощущение совершенной красоты, тогда как торжественное спокойствие природы настраивало чувства на благоговейный лад.

– Дядюшка, – вскричала приятно изумленная девушка, обращаясь к старшему спутнику, за локоть которого она почти неощутимо держалась, очевидно не доверяя достаточно крепкой, но несколько шаткой опоре под ногами, – разве это не похоже на ваш любимый океан?

– Вздор и детские фантазии, Магни! – Так дядюшка в шутку называл племянницу (воздавая дань ее девичьей привлекательности, он образовал это имя от слова «магнит»). – Только ребенку придет в голову сравнивать какую-то пригоршню листьев с Атлантическим океаном. Все эти маковки деревьев, если их собрать в охапку, сгодятся разве что на скромный букетик, чтобы украсить грудь Нептуна.

– Хорошо сказано, дядюшка, но вы, кажется, хватили через край. Здесь на мили и мили кругом нет ничего, кроме листьев. А что особенного в вашем океане?

– Сравнила! – рассердился дядюшка, нетерпеливо выдергивая у нее локоть, ибо руки он глубоко засунул в карманы красного суконного камзола, какие были в ходу у тогдашних модников. – Что за сравнение, Магии! Ну где, скажи, тут пенистые волны? Где голубая вода, и соленые брызги, и буруны, и опять же, – где киты, и свирепые тайфуны, и непрерывное бултыханье волн на этом несчастном клочке леса, дитя мое?

– А найдете вы на море эти зеленые султаны деревьев, благословенную тишину и пьянящий запах листьев и все это зеленое очарование? Найдете вы что-либо подобное на море, дядюшка?

– Вздор, Магни! Кабы ты хоть что-нибудь смыслила, ты знала бы, что зеленая вода – проклятье для матроса! Все равно что зеленый новичок на вахте.

– Но при чем же тут зеленые деревья? Чш-ш-ш! Слышите? Это ветерок дышит в листве.

– Уж если тебе нравится ветер, девочка, послушала бы ты, как воет в снастях норд-вест! А где у вас тут штормы и ураганы, где муссоны и пассаты[2] в этой богоспасаемой лесной стороне? Я уж не говорю про рыбу – ее здесь и в помине нет.

– Что ж, здесь тоже бывают нешуточные бури, это видно с первого взгляда. А лесные звери – разве их сравнить с рыбами!

– Это как сказать, – заявил дядюшка с непререкаемой авторитетностью бывалого матроса. – Чего нам не порассказали в Олбани[3] про хищных зверей и что будто мы с ними столкнемся, а ведь нам не попалось ничего такого, что испугало бы даже тюленя. Я так полагаю, что никакие дикие звери не могут сравниться с акулой южных широт.

– Посмотрите-ка, дядюшка! – воскликнула племянница, которую больше занимала величественная красота бескрайнего леса, чем доводы ее почтенного родственника. – Вон там, над верхушками деревьев, вьется легкий дымок. Неужто здесь люди живут?

– А ведь верно! – подтвердил старый моряк. – Дым говорит о присутствии людей, а это стоит тысячи деревьев. Надо показать его Разящей Стреле – с такого дикаря еще станется: проскочит мимо гавани, так ее и не заметив. Там, где дымок, должен быть и камбуз[4].

И дядюшка, вынув руку из кармана, тронул стоявшего рядом индейца за плечо и показал ему на чуть заметный виток дыма, который вырывался из лесной чащи примерно за милю от них и, расплываясь почти невидимыми струйками, бесследно исчезал в дрожащем воздухе.

Тускарора был одним из тех внушительного вида воинов, которые чаще встречались среди коренного населения страны в прошлом веке, нежели в нынешнем; он достаточно терся среди колонистов, чтобы познакомиться с их обычаями и даже языком, но почти не утратил первобытной величавости и естественного достоинства, присущих вождям индейского племени. К старому моряку он относился дружелюбно, но с заметной сдержанностью, ибо индеец, встречавшийся с офицерами на военных постах, где бывал частым гостем, не мог не понимать, что перед ним лицо подначальное. От невозмутимой замкнутости тускароры веяло таким сознанием своего достоинства, что Чарльз Кэп – ибо так звали нашего моряка – не решался даже в минуты безудержного бахвальства обращаться с индейцем запанибрата, хоть их путешествие длилось уже больше недели. Но сейчас этот дымок, курившийся над лесной глухоманью, так же взволновал моряка, как, бывало, внезапное появление паруса в море, и впервые за время их знакомства он отважился тронуть индейца за плечо.

Зоркий глаз тускароры сразу же различил в воздухе колечки дыма. С минуту он стоял, слегка привстав на носки и раздувая ноздри – точь-в-точь олень, почуявший в воздухе смутную угрозу, – и вперив в пространство недвижный взгляд, словно ученый пойнтер, ждущий хозяйского выстрела. Потом, опустившись на пятки, издал чуть слышное восклицание, столь же характерное для индейца, как и его воинственные вопли; больше он ничем не выдал своего волнения. Лицо его сохраняло неподвижность маски, и только быстрые черные орлиные глаза внимательно обшаривали лиственную панораму, точно стараясь не упустить ничего заслуживающего внимания. И дядя и племянница понимали всю опасность предпринятого ими путешествия по нехоженым, диким местам, но ни тот, ни другая не могли судить, добро или зло вещает им эта неожиданная близость человека.

– Где-то здесь охотятся онеиды или тускароры, Разящая Стрела, – сказал Кэп, называя своего спутника-индейца его английским именем. – Неплохо бы к ним присоединиться. Эх, соснуть бы ночку на удобной койке!

– Вигвам нет, – ответил Разящая Стрела с обычной невозмутимостью. – Слишком много дерево.

– Но должны же здесь быть индейцы. Может, кто из ваших старых земляков, мастер Разящая Стрела?

– Не тускарора, не онеида, не мохок – бледнолицый!

– Черта с два! Ну, знаешь, Магни, такое даже моряку не сморозить. Мы, старые морские волки, носом отличаем дух матросского табачка от солдатской люльки или логово неопытного новичка от койки заправского матроса; но даже старейшему адмиралу во флоте Его Величества не отличить по дыму из камбуза королевское судно от простого угольщика.

Мысль, что где-то по соседству в этой глуши обретаются человеческие существа, взволновала его прелестную спутницу; румянец еще живей заиграл на ее свежих щечках, и глаза заблестели; но и она растерянно повернулась к своему родичу и сказала нерешительно (обоим им не раз приходилось дивиться необыкновенным познаниям тускароры, его, можно сказать, вещему инстинкту):

– Огонь бледнолицего! Но он не может этого знать, дядюшка!

– Десять дней назад, дорогая, я бы в этом поклялся, а сейчас уже не поручусь. А дозвольте вас спросить, Разящая Стрела, с чего вы взяли, будто это дым бледнолицего, а не краснокожего?

– Сырой дрова, – ответил воин наставительно, словно учитель, объясняющий арифметическую задачу бестолковому ученику. – Много сырость – дым большой; много вода – дым черный.

– Но разрешите заметить, мастер Разящая Стрела, дым ничуть не черный и совсем его даже не много. На мой взгляд, к примеру сказать, это такой же легкий кудрявый дымок, какой вьется над капитанским чайником, когда за неимением ничего другого кипятишь его на старой стружке, которой устилают трюм.

– Много вода, – повторил индеец, выразительно кивая головой. – Тускарора хитрый – не разводи огонь из вода. Бледнолицый слишком читай книга, он что хочешь жечь станет. Много книга, ничего не знай.

– Что ж, это он правильно сказал, я с ним согласен, – подтвердил Кэп, не видевший в учености большого проку. – Он в тебя метит, Магни, в твои книжки. Вождь по-своему неглупый малый… А далеко ли еще, Разящая Стрела, по вашим расчетам, до этой лужицы, под названием Великое Озеро? Мы уже который день к ней пробираемся, а все конца не видно!

Тускарора посмотрел на моряка с видом спокойного превосходства.

– Онтарио что небо, – сказал он, – одно солнце, и великий путешественник его увидай.

– Что ж, я и есть великий путешественник, не стану отпираться, но из всех моих путешествий это самое нудное и бестолковое. И добро бы оно к морю вело, а ведь мы в обратную сторону плетемся. Нет, ежели бы эта шайка пресной воды была под самым нашим боком да так она велика – уж пара зорких глаз должна бы ее увидеть, ведь с этого наблюдательного пункта видимость на добрых тридцать миль.

– Гляди, – сказал Разящая Стрела, с величавой грацией простирая вперед руку, – Онтарио!

– Дядюшка! Вас научили кричать: «Земля!», а не «Вода!», вот вы ее и не замечаете! – воскликнула племянница, смеясь, как смеются школьницы своим задорным шуткам.

– Полно, Магни! Неужто бы я не узнал свою родную стихию, если бы приметил ее на горизонте?

– Так ведь Онтарио не ваша стихия, дядюшка, вас тянет на соленую воду, а это пресная.

– Я же тебе не какой-нибудь молокосос юнга, а старый закаленный моряк! Я узнаю воду, даже если увижу ее в Китае!

– Онтарио! – горделиво повторил Разящая Стрела, опять показывая рукой на северо-восток.

Кэп впервые за время их знакомства посмотрел на тускарору с легким презрением, однако проследил взглядом за рукой и глазами индейца, устремленными на то, что казалось лишь клочком пустого неба, чуть повыше лиственной равнины.

– Вот-вот, этого-то я и ожидал, когда уходил с побережья на поиски какой-то пресноводной лужи! – снова заворчал Кэп, пожимая плечами, словно человек, окончательно пришедший к какому-то выводу и не желающий тратить слова попусту. – Возможно, это и есть Онтарио, но оно с таким же успехом уместилось бы у меня в кармане. Надеюсь, когда мы до него доберемся, нам можно будет развернуться там на нашей лодке… Однако, Разящая Стрела, если где-то рядом есть бледнолицые, не мешало бы нам с ними повидаться.

Тускарора в знак согласия низко склонил голову, и весь отряд начал спускаться с корней поваленного дерева. Едва спрыгнув наземь, Разящая Стрела сказал, что отправится к огню и выяснит, кто его зажег, а жене и остальным своим спутникам посоветовал вернуться к лодке, которую они оставили на соседней реке, и там его подождать.

– Ну нет, вождь, это бы еще годилось при промере глубины или на небольшой прогулке по взморью, – возразил старый Кэп, – в неизвестной же местности страшновато отпускать лоцмана так далеко от корабля. С вашего позволения, я пойду с вами.

– Чего хочет брат мой? – спросил индеец степенно, нисколько не обижаясь на столь ясно высказанное недоверие.

– Не расставаться с вами, Разящая Стрела, только и всего! Я пойду с вами и переговорю с этими незнакомцами.

Тускарора не стал возражать, но тем наставительнее приказал вернуться к лодке своей покорной и терпеливой жене, только изредка решавшейся вскидывать на него свои большие черные глаза, в которых читались уважение, и страх, и любовь, преданная и нежная.

Но тут запротестовала Магни. Отважная и решительная в минуты невзгод и испытаний, она все же была женщина, и мысль остаться одной, без защитников, в этой дикой пустыне, всю необъятность которой она только что измерила глазами, показалась ей такой страшной, что она выразила желание пойти с дядей.

– Прогулка будет мне только полезна, достаточно я насиделась в лодке, – уверяла она, и ее личико, побледневшее было от испуга, как она ни крепилась, чтобы скрыть свое волнение, снова расцвело румянцем. – Среди этих людей, возможно, есть и женщины.

– Что ж, не возражаю, пойдем. Это всего в каком-нибудь кабельтове[5] отсюда. Мы вернемся еще за добрый час до захода солнца.

Обрадованная девушка, чье настоящее имя было Мэйбл Дунхем, присоединилась к мужчинам, тогда как Июньская Роса – ибо так звали жену Разящей Стрелы – покорно побрела к реке; она так привыкла к повиновению и лесному сумраку, что совсем не испытывала страха.

Трое остальных, осторожно выбравшись из бурелома, вышли на опушку и направились в ту сторону, где курился дымок. Разящей Стреле достаточно было посмотреть разок-другой, чтобы выбрать нужное направление, тогда как старик Кэп долго и обстоятельно сверялся с карманным компасом, прежде чем углубиться в лесную чащу.

– Плыть, доверившись собственному носу, может, и годится для индейца, Магни, но наш брат, опытный моряк, знает цену этой стрелке, – говорил дядюшка, тащась по следам легко ступающего тускароры. – Америку бы вовек не открыли, поверь, если бы Колумб полагался только на свой нюх. Что, дружище Разящая Стрела, приходилось тебе видеть такую штуковину?

Индеец обернулся, мельком взглянул на компас, который Кэп держал перед собой, словно проверяя по нему курс, и ответил с обычной серьезностью:

– Глаз бледнолицый. Тускарора довольно голова. А теперь, Соленый Вода, – так индеец величал своего спутника, – нет язык, пусть будет один глаз.

– Он говорит, дядюшка, что нам следует помалкивать; опасается, должно быть, людей, с которыми нам предстоит встретиться.

– Индеец всегда осторожен, когда идет в дозор. Ты заметила, как он осмотрел затравку у своего ружья? Не мешает и мне проверить пистолеты.

Спокойно отнесясь к этим приготовлениям, ибо она привыкла к ним за долгое странствование в лесной глуши, Мэйбл шла быстрым упругим шагом, не уступающим легкостью походке индейца, следуя по пятам обоих мужчин. Первые полмили странники ограничивались молчанием, но дальнейший их путь потребовал новых мер предосторожности.

В лесу, как обычно под густым навесом ветвей, глаз видел только высокие стволы деревьев. Все живое здесь было устремлено к солнцу, и они шли под лиственным шатром, словно под естественными сводами, опиравшимися на миллионы неотесанных колонн. Но за каждой такой колонной или деревом мог притаиться недобрый человек, охотник, а то и враг, и, по мере того как Разящая Стрела быстро подвигался туда, где, как подсказывало ему безошибочное чутье, должны были находиться люди, поступь его становилась все неслышнее, глаза все зорче пронизывали лесной сумрак и он все осторожнее жался к деревьям.

– Гляди, Соленая Вода! – прошептал он с торжеством, указывая пальцем куда-то в глубь леса. – Огонь бледнолицый.

– Клянусь Богом, – пробормотал Кэп, – индеец прав! Вон они, сидят себе за жратвой, да так спокойно, словно это не лесная трущоба, а каюта трехпалубного корабля.

– Разящая Стрела только отчасти прав, – шепнула ему Мэйбл. – Там два индейца и один белый.

– Бледнолицый, – повторил Разящая Стрела и поднял вверх два пальца. – Краснокожий, – и поднял один палец.

– Отсюда не разберешь, – рассудил Кэп, – кто из вас прав. Один из них наверняка белый, и какой же он приятный малый! Сразу скажешь, что из порядочных, да и из себя молодец, не какой-нибудь увалень; другой, видать, краснокожий – и от природы и оттого, что краски на себя не пожалел; зато уж третий – ни два ни полтора, ни бриг ни шхуна[6].

– Бледнолицый, – повторил Разящая Стрела и снова поднял два пальца. – Краснокожий, – и поднял один палец.

– Должно быть, он прав, дядюшка, вы же знаете, какой у него верный глаз! Но как бы нам выяснить, кто они – друзья или враги? А вдруг это французы?

– А вот я им покричу, и мы увидим, – сказал Кэп. – А ну-ка, Магни, спрячься за дерево – как бы этим негодяям не взбрело на ум дать по нам бортовой залп из всех орудий, не вступая в переговоры. Я мигом выясню, под каким флагом они плавают.

Дядюшка приложил ладони рупором ко рту, чтобы окликнуть незнакомцев, но Разящая Стрела внезапным движением помешал его намерениям, выведя из строя его инструмент.

– Краснокожий – могиканин, – объявил тускарора. – Хорошо. Бледнолицый – ингиз[7].

– Приятная новость! – прошептала Мэйбл; она без удовольствия думала о возможной кровавой схватке в этом глухом лесном закоулке. – Пойдемте к ним, дядюшка, и скажем, что у нас самые мирные намерения.

– Очень хорошо, – сказал тускарора. – Краснокожий – спокойно, он знай. Бледнолицый скоро-скоро – и огонь. Пусть иди скво[8].

– Это еще что за притча! – вскричал Кэп в крайнем изумлении. – Послать малышку Магни лазутчиком, а нам, двум олухам, расположиться здесь и ждать сложа руки, как она там причалит к берегу? Да чем такое допустить, я…

– Это мудрый совет, дядя, – сказала храбрая девушка, – и я ни капли не боюсь. Ни один христианин, увидев женщину одну, не станет в нее стрелять, – я к ним явлюсь как бы вестницей мира. Давайте я пойду вперед, как предлагает Разящая Стрела, и все будет прекрасно. Вас еще никто не видел, а меня незнакомцы не испугаются.

– Очень хорошо, – повторил Разящая Стрела, которому, видно, нравилось присутствие духа молодой девицы.

– Такое поведение не пристало моряку, – возразил Кэп. – Впрочем, здесь, в лесу, никто, конечно, не узнает. И если ты в самом деле не против, Мэйбл…

– Да что вы, дядюшка! Я нисколько не боюсь, тем более что вы будете рядом и за меня вступитесь.

– Ну, так и быть. Но возьми у меня один из пистолетов.

– Нет, лучше я положусь на свою молодость и слабость, – сказала девушка смеясь (от волнения щеки ее зарделись как маков цвет). – Беззащитность женщины – самый верный ее оплот среди добрых христиан. Я никогда не зналась с оружием и впредь не хочу ничего о нем знать.

Дядя не стал настаивать, и, провожаемая мудрыми наставлениями тускароры, Мэйбл собрала все свое мужество и одна-одинешенька пошла к людям, сидевшим у костра. Сердце тревожно колотилось у нее в груди, но она шла твердым шагом, ничем не выдавая своего волнения. В лесу стояла нерушимая тишина, ибо те, к кому Мэйбл приближалась, были слишком заняты удовлетворением своего естественного аппетита, или, проще сказать, волчьего голода, чтобы позволить себе отвлечься от столь важного дела чем-нибудь посторонним. Но в сотне шагов от костра Мэйбл случайно наступила на сухую хворостинку, и едва слышный хруст, раздавшийся под ее легкой стопой, заставил могиканина, за коего признал индейца Разящая Стрела, и его товарища, относительно которого мнения разошлись, с быстротой молнии вскочить на ноги. Оба они оглянулись на свои карабины, прислоненные к дереву, но при виде девушки ни один из них не протянул руки к оружию. Индеец ограничился тем, что сказал белому несколько слов, после чего воротился к своей трапезе так спокойно, как будто ничего не произошло, тогда как его товарищ отошел от костра и направился навстречу девушке.

Когда незнакомец приблизился, Мэйбл увидела, что ей предстоит разговор с человеком одного с ней цвета кожи, но платье его представляло такую причудливую смесь костюмов двух наций, что ее взяло сомнение, и она отложила решение этого вопроса до более близкого знакомства. Это был молодец средних дет, скорее некрасивый, но с таким располагающим, бесхитростным лицом, что Мэйбл он показался чуть ли не красавцем, – во всяком случае, страх ее как рукой сняло. И все же она остановилась, повинуясь если не велению своей натуры, то обычаю своего пола, возбранявшему ей слишком явно торопиться навстречу незнакомому мужчине, да еще при тех обстоятельствах, в каких она волею случая оказалась.

– Не бойтесь ничего, милая девушка, – сказал охотник, ибо, судя по одежде, таково было его занятие. – Вы встретили в этой пустыне честных христиан, готовых радушно принять каждого, кто хочет мира и справедливости. Я человек небезызвестный в этих краях, – смею надеяться, что и до ваших ушей дошло одно из моих многочисленных прозваний. Французы и индейцы по ту сторону Великих Озер знают меня как La Longue Carabine[9]. Могикане, справедливое и честное племя – вернее, то, что от него осталось, – зовут меня Соколиным Глазом, тогда как для солдат и лесников по эту сторону озер я известен как Следопыт, ибо я никогда не собьюсь со следа, зная, что в лесу меня поджидает друг, нуждающийся в моей помощи, или же минг[10].

В речах незнакомца не чувствовалось бахвальства, а лишь законная гордость тем, что, каким бы именем его ни звали люди, они не могли сказать о нем ничего дурного. На Мэйбл слова его оказали магическое действие. Услышав последнее его прозвище, она радостно всплеснула руками и восторженно повторила:

– Следопыт!

– Да, так меня зовут, милая девушка, и не всякий лорд столь заслуженно носит свои титулы, как я мое прозванье, хотя, по чести сказать, я еще больше горжусь своим умением обходиться без всяких следов и троп.

– Стало быть, вы тот самый друг, которого батюшка обещал послать нам навстречу!

– Если вы дочь сержанта Дунхема, то даже Великий Пророк делаваров[11] не высказал бы истины более очевидной.

– Я Мэйбл, а там, за купой деревьев, скрывается мой дядюшка Кэп и тускарора, которого мы зовем Разящая Стрела. Мы рассчитывали встретить вас не раньше чем дойдя до озера.

– Я предпочел бы видеть вашим проводником более прямодушного индейца, – сказал Следопыт. – Не очень-то я доверяю тускарорам: это племя слишком удалилось от могил своих предков, чтобы по-прежнему чтить Великого Духа. К тому же Разящая Стрела – честолюбивый вождь. А Июньская Роса с вами?

– Да, жена его сопровождает, и какое же это милое, кроткое создание!

– И преданное сердце, чего не скажешь о ее муже. Но неважно: нам подобает со смирением принимать предначертанное свыше, покуда мы шествуем тропою жизни. Вашим проводником мог оказаться кто-нибудь и похуже тускароры, хотя в нем слишком много крови мингов, чтобы можно было считать его другом делаваров.

– Так, значит, хорошо, что мы встретились! – воскликнула Мэйбл.

– Во всяком случае, очень неплохо: ведь я обещал сержанту благополучно доставить его дочку в крепость, хотя бы и ценою своей жизни. Мы оставили нашу лодку на подступах к водопаду и на всякий случай пошли вам навстречу. И хорошо сделали: Разящая Стрела вряд ли справился бы с быстриной.

– А вот и дядюшка с тускаророй. Наши отряды могут теперь соединиться.

И действительно, убедившись, что переговоры протекают мирно, Кэп и Разящая Стрела подошли ближе. Мэйбл в нескольких словах сообщила им все, что узнала сама, после чего вся компания присоединилась к путникам, сидевшим у костра.

Глава II

О раб земной! До той поры,

Пока нечистые дары

Ты не принес в свой храм,

Весь мир перед тобой склонен,

Ты – царь, и вознесен твой трон

К высоким небесам.

Джон Вильсон. «На посещение Хайлэнд Глен»

Могиканин продолжал насыщаться, тогда как его белый товарищ встал и, учтиво сняв шапку, поклонился Мэйбл. Это был цветущий юноша, полный здоровья и сил; его платье, хоть и не строго флотского образца, как у Кэпа, говорило, что и он более привычен к воде, чем к земле. В то время настоящие моряки были обособленной кастой, резко отличавшейся от других сословий; их представления, равно как язык и одежда, так же ясно указывали на их занятие, как взгляды, речи и одежда турка обличают в нем правоверного мусульманина. Хотя Следопыт был еще мужчина в самой поре, Мэйбл говорила с ним без всякого стеснения, возможно потому, что зарядилась храбростью для этого знакомства; встретившись же глазами с молодым человеком, сидевшим у костра, она невольно потупилась, смущенная восхищением, которое прочла – или вообразила, что прочла, – в его приветственном взгляде. И в самом деле оба они отнеслись друг к другу с тем естественным интересом, какой возникает у молодых впечатлительных людей, когда их роднит одинаковый возраст, сходные жизненные обстоятельства, привлекательная наружность и необычная обстановка их встречи.

– Перед вами, – сказал Следопыт, глядя на Мэйбл с открытой своей улыбкой, – те друзья, которых ваш почтенный батюшка выслал вам навстречу. Это великий делавар, изведавший на своем веку немало славы, но и немало злоключений. Он носит, разумеется, индейское имя, подобающее вождю, но, так как его трудно выговорить тем, кто незнаком с его наречием, мы переиначили его на английский лад – Великий Змей. Это не значит, что он коварен в большей мере, чем полагается краснокожему, а только что он мудр и хитер, как и подобает воину. Разящая Стрела прекрасно меня поймет.

Пока Следопыт произносил свою речь, оба индейца испытующе оглядывали друг друга; тускарора подошел первым и вступил с соотечественником в дружелюбный, по видимости, разговор.

– Люблю смотреть, как двое краснокожих приветствуют друг друга в лесной чащобе! – продолжал Следопыт. – Не правда ли, мастер Кэп, это все равно, как будто два дружественных судна обмениваются салютами в открытом море. Но, раз уж мы заговорили о воде, позвольте представить вам моего юного друга Джаспера Уэстерна, который хорошо знаком с этой стихией, так как всю свою жизнь провел на Онтарио.

– Рад познакомиться, дружище, – сказал Кэп, сердечно пожимая руку своему пресноводному коллеге, – хотя в школе, куда вас отдали, вам еще многому предстоит поучиться. Это моя племянница Мэйбл – я зову ее Магии по причине, всего значения которой ей не понять, хотя вы, должно быть, достаточно преуспели в нашей науке, чтобы знать, что такое компас.

– Причину угадать нетрудно, – отвечал молодой человек, невольно устремляя темные смелые глаза на вспыхнувшее лицо девушки, – и, мне думается, что матрос, идущий с таким компасом, как ваша Магни, никогда не собьется с курса.

– Что ж, видно, наши матросские словечки вам знакомы и употребляете вы их с толком и к месту, но, сдается мне, вы видели на своем веку больше зеленой, чем голубой воды.

– Не удивляйтесь, что мне знаком язык береговых жителей, – нашему брату редко приходится больше чем на двадцать четыре часа терять землю из виду.

– Жаль, жаль, молодой человек. Плавающей птице негоже засиживаться на берегу. Ведь, по правде сказать, ваше озеро, мастер Уэстерн, как я полагаю, окружено со всех сторон землей.

– Но, дядюшка, разве то же самое нельзя сказать и об океане? Он тоже со всех сторон окружен землей, – с живостью отозвалась Мэйбл; она испугалась, как бы дядюшка с места в карьер не пустился рассуждать на любимую тему с самоуверенностью неисправимого педанта.

– Ошибаешься, девочка, это как раз земля окружена океаном – я всегда твержу это тем, кто на берегу. Ведь они живут, в сущности, посреди моря, хоть сами того не подозревают; живут, можно сказать, Божьим изволеньем, ведь воды-то на свете больше, чем земли, не говоря уж о том, что она коварнее. Но такова слепота человеческая: какой-нибудь удалец, и не нюхавший моря, иной раз вообразит себя умнее того, кто обогнул мыс Горн. То-то и оно: земля наша попросту остров, тогда как все прочее – вода.

Молодой Уэстерн был преисполнен уважения к бывалому моряку – его уже давно томили мечты о морском плавании, но он, естественно, чувствовал привязанность к обширному озеру, на котором вырос и которое в его глазах было не лишено своей неповторимой красоты.

– То, что вы говорите, сударь, – заметил он скромно, – может, и верно в рассуждении Атлантического океана, ну, а мы здесь, на Онтарио, питаем уважение и к суше.

– Это потому, что она зажала вас в кулак, – возразил Кэп, смеясь собственной шутке. – Но, как я вижу, ваш Следопыт, как вы его зовете, уже спешит сюда с дымящимся подносом и приглашает нас откушать с ним. Вот уж что верно, то верно – дичиной в море не побалуешься. Мастер Уэстерн, услуживать молодой девице в ваши лета так же не обременительно, как выбирать сигнальный фал[12]. И, если вы позаботитесь о тарелке и кружке для моей Мэйбл, пока я буду закусывать со Следопытом и индейцами, она, конечно, сумеет оценить ваше внимание.

Сказав это больше для красного словца, мастер Кэп и не подозревал, сколь уместно его замечание. Джаспер Уэстерн самым ревностным образом принялся услуживать Мэйбл, и девушка весьма оценила рыцарское внимание, оказанное ей юным матросом при первом же их знакомстве. Джаспер усадил ее на ствол упавшего дерева, отрезал ей самый лакомый кусок дичины, наполнил ее кружку чистой родниковой водой и, усевшись напротив, старался предупредить каждое ее желание, сразу же расположив ее к себе своей ласковой простодушной заботой – этой данью уважения, от которой не откажется ни одна женщина, но которая особенно лестна и приятна, когда исходит от юного сверстника и когда сильная, мужественная сторона воздает его беспомощной и слабой. Как и большинство мужчин, мало бывавших в женском обществе, молодой Уэстерн вкладывал в свою любезность столько серьезной, искренней и дружеской теплоты – пусть и без отпечатка светского обращения, которого не чужда была Мэйбл, – что эти обаятельные качества с лихвой восполняли в ее глазах недостаток галантности. Предоставим же неопытным и бесхитростным молодым людям знакомиться ближе – скорее на языке чувств, чем внятно выраженных мыслей, – и обратимся к другой группе сотрапезников, среди которых дядюшка, старавшийся, как всегда, не ударить лицом в грязь, успел уже стать центральной фигурой.

Вся компания расселась вокруг деревянного подноса с бифштексами из дичи, поставленного для всех, и в завязавшейся беседе, естественно, отразились характеры тех, из кого состояло это разнородное общество. Индейцы молчали и тем усерднее налегали на еду – пристрастие американских уроженцев к жаркому из дичины поистине не поддается удовлетворению, – тогда как оба белых застольника проявили общительность и словоохотливость, причем каждый из них весьма упорно и пространно отстаивал свою точку зрения. Но так как их беседа поможет читателям войти в курс дела и прольет свет на многое в дальнейшем рассказе, не лишне привести ее здесь.

– Ваша жизнь, разумеется, имеет свои приятные стороны, мастер Следопыт, – заметил Кэп, когда голод путников поутих и они начали есть с разбором, выискивая на подносе что повкуснее. – В ней те же превратности счастья, что у нас, моряков, свой риск и свои удачи, но у нас кругом вода, а ваш брат видит только землю.

– Полноте, да мы видим сколько угодно воды в наших походах и поездках, – возразил его белый собеседник. – Мы, жители границы, управляемся с веслом и острогой не хуже, чем с карабином и охотничьим ножом.

– Охотно вам верю. А только умеете ли вы брасопить реи или выбирать швартовы? А владеете ли вы штурвалом и умеете ли бросать лот, есть ли у вас понятие о риф-штерте и стень-вынтрепе?[13] Весло – почтенная вещь, не спорю, когда вы в челноке, но на корабле от него мало проку.

– Что до меня, то я уважаю всякое занятие человека и верю, что названные вами вещи имеют свое разумное назначение. Тот, кто, подобно мне, жил среди многих племен, понимает, до чего разнородны человеческие нравы и обычаи. Раскраска у минга не похожа на раскраску делавара, и ошибется тот, кто захочет увидеть воина в одежде скво. Я не стар годами, но давно живу в лесу, и человеческая натура мне знакома. Я не питаю уважения к учености горожан – никогда я не встречал среди них такого, кто умел бы целиться из ружья или разбирался бы в лесных тропах.

– Тут, мастер Следопыт, мы сходимся в мнениях. Шататься по улицам, слушать проповеди или посещать воскресную службу еще не значит быть человеком. Отправьте малого в море, если хотите раскрыть ему глаза на мир, пусть поглядит на чужие племена и на то, что я называю лицом природы, если хотите, чтобы он научился понимать сам себя. Возьмите хотя бы моего зятя. Он в своем роде славный малый, ничего не скажешь, но пехтура есть пехтура, и, хоть ты двадцать раз называйся сержантом, дело от этого не меняется. Когда он посватался к моей сестре Бриджет, я сказал этой дурехе, как и обязан был сказать, кто он есть и чего ей ждать от такого муженька. Но эти девчонки, ежели забьют себе что в голову, с ними просто сладу нет. Правда, сержант вроде бы вышел в люди, у себя в крепости он, кажется, крупная шишка, но ей-то, бедняжке, какой от этого прок, когда она уже четырнадцать лет как в гробу.

– Ремесло солдата – честное ремесло, лишь бы он сражался на правой стороне, – сказал Следопыт. – А как французишки все вор на воре, а его священное величество и наши колонии всегда за правое дело стоят, то у сержанта и совесть спокойна, и слава добрая. Я никогда не спал лучше, чем когда задавал мингам взбучку, хотя, по чести сказать, не в моих правилах сражаться, как индеец. У нашего Змея свой обычай, а у меня свой; мы сражаемся бок о бок уже много-много лет, и каждый из нас уважает обычай другого. Я говорю ему, что на свете только одно небо и только одна преисподняя, чему бы ни учила его религия, но тропы туда ведут разные.

– Вы рассуждаете разумно, и он обязан вам верить; но дороги в ад, по-моему, ведут большей частью сушей. Бедняжка Бриджет всегда называла море чистилищем: ведь, расставаясь с сушей, уходишь от ее соблазнов. Сомневаюсь, чтобы это можно было сказать о здешних озерах.

– Что в городах и поселках заводится всякий грех, я охотно допускаю; но наши озера окружены лесами, а в таком храме каждый день хочется возносить молитвы Богу. Что люди даже в лесной глуши бывают разные, я тоже согласен: делавары и минги – это день и ночь. А все же я рад нашему знакомству, друг Кэп, хотя бы уже потому, что вы можете рассказать Великому Змею, что озера бывают и соленые. Мы с ним одна душа и одно сердце с первого же дня, и если могиканин верит мне так же, как я ему верю, то он немало узнал от меня о жизни белого человека и о законах природы; но я заметил, что никто из краснокожих не дает веры тому, что на свете есть соленые озера и реки, текущие вспять.

– А все оттого, что в голове у вас полнейший ералаш и обо всем-то вы судите шиворот-навыворот, – заметил Кэп, снисходительно покачивая головой. – Вы толкуете о своих озерах и перекатах, точно это морские корабли, а об океане, его отливах и приливах – словно это рыбацкий челнок. Разящая Стрела и Змей сомневаются в том, что существует соленая вода, но это же чистейшая бестолочь, хотя и мне, признаться, кажется басней, будто существуют какие-то внутренние моря, а тем более, будто вода в море может быть пресной. Я проделал такой долгий путь, отчасти чтобы собственными глазами и собственным нёбом в этом убедиться, а не только чтобы услужить сержанту и Магии, хоть сержант и муж моей сестры, а Магии для меня все равно что родная дочь.

– Вы заблуждаетесь, вы заблуждаетесь, вы очень заблуждаетесь, друг Кэп, недооценивая могущество и мудрость, явленную Богом в его творении, – возразил Следопыт с истовой убежденностью. – Бог сотворил солонцы на потребу оленю, и он же создал для человека, как белого, так и краснокожего, прозрачные родники для утоления жажды. Неразумно думать, будто не в его власти создать озера чистой воды для Запада или нечистой для Востока.

На Кэпа при всей его самоуверенности педанта произвела впечатление суровая простота Следопыта, но ему не хотелось мириться с фактами, которые он уже много лет отрицал как невозможные. Не желая признать себя побежденным и в то же время чувствуя свое бессилие в споре с человеком, прибегающим к столь непривычным для него доказательствам, подкрепленным в равной мере силой веры, правдолюбия и правдоподобия, он постарался увильнуть от ответа.

– Ладно, ладно, дружище Следопыт, – сказал он, – прекратим этот спор. И уж раз сержант прислал вас, чтобы переправить нас на это самое озеро, уговоримся попробовать его воду на вкус. Об одном только вас предупреждаю: я не хочу сказать, что вода не бывает пресной на поверхности озера. Даже в Атлантическом океане, в устьях больших рек, она местами пресная; я покажу вам, как взять пробу воды на глубине нескольких морских саженей[14]. Вы, должно быть, понятия не имеете, как это делается. Тогда и видно будет, что к чему.

Следопыт и сам был рад оставить бесполезный спор, и вскоре разговор у них перешел на другое.

– Мы здесь не слишком высокого мнения о своих талантах, – заметил он после некоторой паузы, – и прекрасно понимаем, что у людей, живущих в городах или у моря…

– …на море, – поправил его Кэп.

– …на море, если вам угодно, друг, – иные возможности, чем у нас, в этой глуши. И все же у каждого из нас свое призвание, я бы даже сказал – свое природное дарование, не тронутое тщеславием и корыстью. Скажем, у меня талант по части стрельбы, поиска следов да еще охоты и разведки; и, хоть я и владею веслом и острогой, тут я себя мастером не считаю. Вот Джаспер, беседующий с сержантовой дочкой, другого склада человек, он чувствует себя на воде как дома. Индейцы и французы на северном берегу зовут его Пресная Вода, из уважения к его таланту. Он лучше управляется с веслом и снастью, чем с кострами на лесной тропе.

– Что ж, ваши таланты, как я погляжу, достойны уважения, – сказал Кэп. – Костер ваш, к примеру, поставил меня в тупик, несмотря на все мои знания и опыт в морском деле. Увидев дымок, Разящая Стрела сразу же догадался, что костер разложил белый, а это для меня премудрость, какую можно приравнять разве что к управлению кораблем, когда идешь темной ночью между песчаными отмелями.

– Да это сущие пустяки, – возразил Следопыт, заливаясь беззвучным смехом (по выработавшейся у него привычке, он во всем старался избегать излишнего шума). – Мы все свои дни проводим в великой школе природы и походя усваиваем ее уроки. Если бы мы не были искушены в этих тонкостях, от нас было бы мало проку, когда мы ищем след или пробираемся сквозь чащу с важным донесением. Пресная Вода, как мы его зовем, так любит всякую сырость, что, собирая валежник для костра, прихватил две-три зеленые ветки – вон их сколько валяется вместе с буреломом. А сырое дерево дает черный дым, что, должно быть, и вам, морякам, известно. Все это пустяки, сущие пустяки, хоть и кажется бог весть какой премудростью тому, кто ленится смиренно и благодарно изучать разнообразные пути Господни.

– Ну и верный же глаз у Разящей Стрелы, если он уловил такое незаметное различие!

– Плохой бы он был индеец, кабы не знал таких вещей! Особенно сейчас, когда весь край охвачен войной, индеец не станет ротозейничать. У каждого цвета кожи своя натура, и у каждой натуры свой закон и цвет кожи. Я, к примеру, много лет убил на то, чтобы изучить все тонкости лесной грамоты: то, что знает индеец, не так легко дается белому, как положенные ему науки; хотя о них я меньше всего берусь судить, ведь я всю свою жизнь прожил в лесной чащобе.

– Вы оказались способным учеником, мастер Следопыт, сразу видно, как вы в этом разбираетесь. Но мне думается, человеку, выросшему на море, тоже нетрудно это раскумекать, надо только взяться за дело засучив рукава.

– Это как сказать. Белому человеку плохо дается сноровка краснокожего, как и краснокожему нелегко дается обычай белого. Натура есть натура, и от нее, как я понимаю, нелегко отказаться.

– Это вы так думаете, а мы, моряки, объехавшие весь свет, знаем: люди везде одинаковы – что китайцы, что голландцы. Сколько я заметил, у всех народов в почете золото и серебро и все мужчины уважают табачок.

– Плохо же вы, моряки, представляете себе индейцев! А захочется ли вашему китайцу песни смерти петь, в то время как в тело ему вгоняют острые щепки и полосуют его ножами, и огонь охватывает его нагие члены, и смерть глядит ему в лицо? Доколе вы не покажете мне китайца или христианина, которого на это станет, вам не найти бледнолицего с натурою индейца, хоть бы с виду он и был храбрец из храбрецов и умел читать все книги, какие были когда-либо напечатаны.

– Это, верно, дикари проделывают друг над дружкой такие дьявольские штуки, – заявил Кэп, опасливо поглядывая на аркады деревьев, уходящие в бездонную глубь леса. – Ручаюсь, что ни одному белому не приходилось бывать в такой переделке.

– Ну нет, тут вы опять ошибаетесь, – хладнокровно возразил Следопыт, выбирая на подносе кусочек дичины понежнее и посочнее себе на закуску. – Хотя мужественно сносить такие пытки под силу только краснокожему, белые тоже от них не избавлены, такие случаи бывали, и не раз.

– По счастью, – заметил Кэп, откашливаясь (у него вдруг запершило в горле), – никто из союзников Его Величества не посмеет подвергать таким бесчеловечным истязаниям преданных верноподданных Его Величества. Я, правда, недолго служил в королевском флоте, но все же служил, а это что-нибудь да значит; что же до каперства[15] и захвата в море неприятельских судов и грузов, тут я немало поработал на своем веку. Надеюсь, по эту сторону Онтарио нет индейских племен, которые заодно с французами, а кроме того, вы, кажется, сказали, что озеро у вас нешуточных размеров?

– Нешуточных – на наш взгляд, – ответил Следопыт, не скрывая улыбки, удивительно красившей его загорелое обветренное лицо. – Хотя, помнится, кто-то называл его жалкой речушкой. Но оно недостаточно велико, чтобы укрыться за ним от врага. У Онтарио два конца, и кто не решится переплыть на другой берег, может обойти кругом.

– Вот это-то и беда с вашими пресноводными лужами, – взъелся на него Кэп, откашлявшись так громко, что даже сам испугался, как бы себя не выдать. – А попробуйте обогните океан – такого подвига еще никто не совершил, – что на каперском, что на простом судне.

– Уж не хотите ли вы сказать, что у океана нет концов?

– Вот именно: ни концов, ни боков, ни дна. Народ, надежно ошвартованный на его берегу, может не бояться племени, бросившего якорь у него на траверзе[16], хотя бы то были кровожадные дикари, лишь бы они не знали искусства кораблестроения. Нет, люди, населяющие берега Атлантического океана, могут не опасаться за целость своей шкуры и своего скальпа. Человек там может вечером спокойно лечь спать в надежде проснуться наутро с собственными волосами, если только он не носит парика.

– У нас тут другие порядки. Лучше я воздержусь от подробностей, чтобы не пугать молодую девушку, хотя она, кажется, так усердно слушает Пресную Воду, что ей ни до кого дела нет. Кабы не мое лесное образование, я бы не очень решился разгуливать по этой местности между нами и крепостью, принимая во внимание, что нынче творится на границе. По эту сторону Онтарио сейчас, пожалуй, не меньше ирокезов, чем по ту. Вот потому-то, приятель Кэп, сержант и обратился к нам за помощью и попросил проводить вас до крепости.

– Как! Неужто злодеи осмеливаются крейсировать под дулами орудий Его Величества?

– А разве вороны не слетаются на труп убитого оленя под носом у охотника? Естественно, что сюда просачиваются индейцы. Между поселениями и крепостью постоянно толкутся белые, вот те и рыщут по их следу. Когда мы направлялись сюда, Змей все время шел по одному берегу реки, а я – по другому, чтобы выследить эти банды, ну, а Джаспер, как отважный матрос, в одиночку перегонял пирогу. Сержант со слезами рассказал ему, какая у него славная дочка, как он по ней стосковался и какая она умница и скромница, и наш парень готов был сгоряча ринуться за ней хоть в лагерь мингов и с голыми руками полезть в драку.

– Что ж, спасибо, спасибо! Такие чувства делают ему честь. Хотя не думаю, чтобы он подвергался большому риску.

– Всего лишь риску, что кто-нибудь его подстрелит из укрытия, когда он поведет пирогу вверх по быстряку да будет огибать крутые излучины, следя, нет ли где водоворота. Из всех рискованных путешествий самое рискованное, по-моему, плыть по реке, окруженной засадами, а с этим-то и пришлось столкнуться Джасперу.

– Какого же черта сержант послал за мной и втравил нас в это идиотское плавание – шутка ли сказать, сто пятьдесят миль пути! Дайте мне открытое море и врага, который не играет в прятки, и я готов с ним сразиться в любое время и на любых условиях: хочешь – борт о борт, хочешь – с большой дистанции. Но быть убитым врасплох, как снулая черепаха, – это, извините, меня не устраивает. Кабы не малышка Магии, я бы сию же минуту снялся с якоря и повел свой корабль обратно в Йорк, а вы уж сами разбирайтесь, какая в Онтарио вода – соленая или пресная.

– Этим дела не поправишь, приятель моряк. Обратная дорога не в пример длинней и разве лишь немногим спокойнее. Доверьтесь нам, мы вас доставим в целости и сохранности или пожертвуем индейцам наши скальпы.

По обычаю моряков, Кэп носил свою тугую косицу в кошельке из кожи угря, тогда как на темени у него пробивалась изрядная плешь; машинально он огладил себе лысину и косу, словно проверяя, все ли в порядке. Это был храбрый служака, не раз глядевший в глаза смерти, но только не в том ее жутком обличье, какое ему выразительно и немногословно обрисовал новый знакомец. Однако отступать было поздно, и он решил не подавать виду, что боится, и только про себя отпустил несколько теплых слов по адресу своего зятя, сержанта, который, по обычной своей дурости и беспечности, втравил его в эту грязную историю.

– Я не сомневаюсь, мастер Следопыт, – сказал он, дав этим промелькнувшим мыслям окрепнуть в решенье, – что мы благополучно войдем в гавань. А далеко еще до крепости?

– Миль шестнадцать без малого. Но их и за мили считать нельзя. В реке течение быстрое. Лишь бы минги нам не помешали.

– А лес так и будет за нами гнаться – и по штирборту, и по бакборту[17], как это было, когда мы сюда плыли?

– Что вы сказали?..

– Я говорю – мы так всё и будем путаться среди этих проклятущих деревьев?

– Нет, нет, вы поедете в лодке: Осуиго очищена войсками от плавника[18]. Вашу пирогу будет быстро сносить по течению – знай только посматривай!

– Да кой же леший помешает мингам, про которых вы тут толковали, подстрелить нас из засады, пока мы будем обходить мысок или лавировать среди подводных камней?

– Им помешает Господь! Он уже многих спасал и не от таких напастей. Немало было случаев, когда этой голове грозила опасность лишиться всех своих волос, да и с кожею в придачу, кабы меня не хранил Господь. Я никогда не пускаюсь в драку, друг моряк, не вспомянув моего верного союзника, – он больше постоит за тебя в битве, чем все батальоны шестидесятого полка, построенные в боевом порядке.

– Ваши рассуждения годятся для разведчика, ну, а нам, морякам, подавай открытое море и видимость до самого горизонта, и нам не до размышлений, когда мы идем в дело. Наша работа – бортовой залп против бортового залпа, деревья и скалы тут только помеха.

– Вам, поди, и Бог в помеху, как я погляжу. Верьте моему слову, мастер Кэп, в любом сражении надо иметь Бога на своей стороне. Взгляните на Великого Змея. Видите у него этот шрам вдоль левого уха? Знайте же, только пуля из моего длинного карабина спасла его скальп; она просвистела как раз вовремя: еще минута, и мой друг распрощался бы со своей боевой прической. И, когда могиканин теперь жмет мне руку в знак того, что он ничего не забыл, я говорю ему: брось, дружище, я тут совершенно ни при чем. Бог дымком дал мне знать, что мой брат в беде. А раз я в нужную минуту оказался на нужном месте, мне уже никакая помощь не требуется. Когда над твоим другом занесен томагавк[19], соображаешь и действуешь быстро, как оно и было в том случае, а иначе дух Змея в эту минуту охотился бы в блаженной стране его праотцев.

– Да уж будет вам, будет, Следопыт! Пусть меня лучше освежуют от носа до кормы, чем слушать эти ваши растабары. У нас всего несколько часов до захода солнца, и, чем зря терять золотое время, давайте уж пустимся вплавь по вашей речушке. Магни, дорогая, готова ты в поход?

Магни вскочила, вся залившись краской, и начала быстро собираться в дорогу. Она не слышала ни слова из приведенного здесь разговора, так как Пресная Вода, как обычно называли молодого Джаспера, рассказывал ей о крепости – этой еще отдаленной цели ее путешествия, – о ее отце, которого она не видела с самого детства, и о том, как протекает жизнь в пограничном гарнизоне. Незаметно для себя она так увлеклась его рассказами и мысли ее были так поглощены этими новыми, захватывающими сведениями, что те малоприятные предметы, о коих толковали рядом, не дошли до ее сознания. Между тем за суматохой сборов все беседы прекратились, а так как у проводников багаж был самый немудрящий, вся партия в несколько минут приготовилась к выступлению. Но, прежде чем покинуть лесную стоянку, Следопыт, к удивлению даже своих товарищей проводников, набрал охапку валежника и бросил в догорающий костер, позаботившись накидать туда и сырых веток, чтобы от них повалил густой черный дым.

– Когда хочешь скрыть свой след, Джаспер, иногда не вредно оставить после себя костер на биваке. Если в пределах десяти миль отсюда бродит дюжина мингов и некоторые из них с высоких холмов и деревьев оглядывают окрестность, высматривая дымок, пусть увидят его и сбегутся сюда, и пусть на здоровье обгладывают наши объедки.

– А вдруг они нападут на наш след и погонятся за нами? – спросил Джаспер (его забота о безопасности спутников заметно возросла, с тех пор как он познакомился с Магни). – Ведь мы оставим за собой широкий след к реке.

– Чем шире, тем лучше. Подойдя к реке, даже хитрющий минг не скажет, в каком направлении пошла пирога: вверх или вниз по течению. Во всей природе одна только вода не хранит следов, да и то если после тебя не осталось сильного запаха. Разве ты этого не понимаешь, Пресная Вода? Пусть даже минги выследили нас ниже водопада, это значит, что они сразу же ринутся на дымок и, конечно, подумают, что тот, кто поднимался вверх по реке, так и будет идти в одном направлении. Им, может быть, известно только то, что какой-то отряд вышел из крепости; но даже продувному мингу не придет в голову, что мы пришли сюда единственно ради удовольствия тут же повернуть обратно, а главное – в тот же самый день и рискуя оставить здесь свои скальпы.

– Надеюсь, – добавил Джаспер (теперь они разговаривали вдвоем, направляясь к ветровалу), – минги ничего не знают о сержантовой дочке; ведь ее приезд держится в строжайшем секрете.

– И здесь они тоже ничего не узнают, – ответил Следопыт, показывая товарищу, как тщательно он наступает на отпечатки, оставленные на листьях ножкой Мэйбл. – Разве только наш морской окунь таскал племянницу с собой по ветровалу, точно юную лань, резвящуюся подле старой матки.

– Подле старого быка, хочешь ты сказать!

– Ну, как тебе понравилось это заморское чучело? Мне нетрудно поладить с таким матросом, как ты, Пресная Вода, и я не вижу большой разницы в наших призваниях, хотя твое место на озере, а мое – в лесу. Но этот старый болтун… Послушай-ка, Джаспер, – продолжал Следопыт, закатываясь беззвучным смехом, – давай испытаем матросскую закваску старого рубаки, прокатим его по водопаду.

– А как быть с хорошенькой племянницей?

– Ни-ни! Ее это не должно коснуться. Она-то, во всяком случае, обойдет водопад по берегу. А нам с тобой не мешает проучить морского волка, чтобы лучше закрепить наше знакомство. Мы проверим, способен ли его кремень еще высекать огонь, и пусть он узнает, что и наш брат на границе не прочь пошутить.

Юный Джаспер улыбнулся, он тоже любил шутку, и его тоже задела надменность Кэпа. Но миловидное личико Мэйбл, ее грациозная фигурка и очаровательные улыбки стояли преградой между ее дядюшкой и предполагаемым испытанием.

– Как бы сержантова дочка не испугалась, – сказал Джаспер.

– Не испугается, коли она отцовской породы. Да и не похожа она на трусиху. Предоставь это дело мне, Пресная Вода, я сам им займусь.

– Нет уж, Следопыт, ты только потопишь его и себя. Если переправляться через водопад, я вас одних не пущу.

– Что ж, будь по-твоему. Не выкурить ли нам по этому случаю трубку согласия?

Джаспер рассмеялся и утвердительно кивнул, на чем их беседа и кончилась, так как отряд добрался до пироги, о которой здесь уже не раз упоминалось, и от слов перешел к делу.

Глава III

Тогда здесь не пестрел ковер

Распаханных и сжатых нив,

Стеной стоял могучий бор,

И бурных рек гремел разлив,

И мчал поток, и пел ручей,

И ключ звенел в тени ветвей.

Брайант. «Индеец на могиле своих отцов»

Известно, что реки, впадающие в южные воды Онтарио, отличаются узким и глубоким руслом и спокойным, неторопливым течением. Однако существуют исключения из этого правила, так как иные реки порожисты, а на других встречаются водопады. К последним рекам и относится Осуиго, по которой плыли наши путешественники. Осуиго образована слиянием Онеиды и Онандаги, двух рек, рождающихся в озерах. На протяжении нескольких миль она течет по открытой холмистой равнине и, достигнув края этой естественной террасы, низвергается футов на десять – пятнадцать и на этом новом ложе тихо и плавно катит свои воды дальше, пока не изольет их в обширный бассейн Онтарио. Пирога, в которой Кэп со своими спутниками плыл от Стэнвикса, последнего военного поста на Мохоке, лежала на прибрежном песке, и теперь вся компания на нее погрузилась, исключая Следопыта, задержавшегося на берегу, чтобы столкнуть легкое суденышко на воду.

– Поставь ее вперед кормой, Джаспер, – посоветовал наш лесовик молодому матросу, который взял весло у Разящей Стрелы и стал на место рулевого. – Пусть ее сносит вниз. Если кто из разбойников мингов явится сюда за нами, они станут искать следы в тине, увидят, что нос лодки повернут против течения, и подумают, что мы поплыли в ту сторону.

Приказание было выполнено; и, с силою столкнув лодку с берега, статный, крепкий Следопыт, мужчина в расцвете лет и здоровья, легко прыгнул на нос, даже не накренив пирогу своей тяжестью. Как только лодка вышла на стрежень, ее повернули, и она бесшумно заскользила вниз по течению.

Суденышко, на котором Кэп и его племянница совершали свое долгое и богатое приключениями путешествие, было обычной пирогой, какие индейцы сооружают из бересты. Чрезвычайная легкость при большой устойчивости и отличной управляемости делает эти челны незаменимыми в водах, где плавание затруднено мелями и перекатами, а также обилием плавника.

Обоим мужчинам, составлявшим первоначальный экипаж пироги, не раз пришлось по пути, выгрузив весь багаж, переносить ее за сотню ярдов, но ее можно было даже в одиночку свободно нести на руках, а между тем она была длинна и достаточно широка для пироги. Человеку непривычному она показалась бы валкой, но довольно было нескольких часов, чтобы с ней освоиться. Мэйбл и ее дядя так приноровились, что чувствовали себя в ней, как у себя дома. Хотя прибавилось еще три пассажира, дополнительный груз не оказал на лодку заметного действия. Ширина круглого днища позволяла ей вытеснять достаточное количество воды и не давать большой осадки. Пирога была сработана на совесть. Ее ребра были скреплены ремнями, и, несмотря на кажущуюся хрупкость и ненадежность, она свободно могла бы взять и вдвое больший груз.

Кэп устроился на низенькой скамейке посредине пироги. Великий Змей стал на колени рядом с ним. Разящей Стреле пришлось уступить свое место кормчему, и они оба с женой поместились впереди. Мэйбл прислонилась к своим узлам и баулам за спиной у дяди, тогда как Следопыт и Пресная Вода стояли во весь рост – один на носу, другой на корме – и широкими, ровными, бесшумными взмахами окунали весла в воду. Говорили приглушенными голосами; теперь, когда лес отступил и все больше давала себя знать близость крепости, каждый чувствовал, что надо соблюдать осторожность.

Осуиго в этом месте – неширокая, но многоводная угрюмая река, прокладывающая свое извилистое ложе между нависающими деревьями, которые местами, образуя непроницаемый навес, почти скрывают от нее свет ясного неба. Тут и там какой-нибудь накренившийся лесной исполин так низко склонялся над ее берегами, что надо было следить, как бы не задеть головой за сучья; что же до меньших деревьев, окаймлявших берега, то вода почти на всем протяжении омывала их нижние ветви и листья. Все здесь являло как бы живое воплощение великолепной картины, нарисованной нашим замечательным стихотворцем, и мы недаром привели ее в качестве эпиграфа к этой главе; черная суглинистая земля, обогащенная вековым перегноем, река, до краев полнящаяся водой, и «стоящий стеной могучий бор» – все это так живо вставало здесь воочию, как перо Брайанта представило его нашему воображению. Короче говоря, весь пейзаж воплощал в себе благостное богатство природы, еще не покорившейся прихотям и требованиям человека, плодородной, исполненной самых заманчивых посулов и не лишенной прелести живописного даже в своем первобытном, девственном состоянии. Не надо забывать, что описываемые события происходили в 175… году, то есть задолго до того, как западный Нью-Йорк был приобщен к цивилизации. В то отдаленное время две линии военных коммуникаций соединяли обитаемую часть Нью-Йоркской колонии с пограничной полосой, примыкающей к Канаде; они пролегали – одна через озеро Шамплен и Джордж, другая – по Мохоку, Вудкрику, Онеиде и названным выше рекам. Вдоль обеих линий были построены форты и только на последнем перегоне, на расстоянии ста миль – от последнего поста у истоков Мохока и до устья Осуиго, – никаких укреплений не было, и вот этот-то участок мы в значительной мере и имели в виду, описывая те места, по которым путешествовали Кэп и Мэйбл под защитой Разящей Стрелы.

– Меня иной раз тоска берет по мирному времени, – говорил Следопыт, – когда можно было бродить по лесу в поисках только такого противника, как дикие звери и рыба. Сердце сжимается, как вспомнишь, сколько чудесных дней мы провели со Змеем на берегах этих ручьев, питаясь дичью, лососиной и форелью, не думая о мингах и скальпах. Тоска меня берет по этим благословенным дням – ведь я не считаю своим призванием убивать себе подобных. Надеюсь, что и сержантова дочка не видит во мне негодяя, находящего удовольствие в том, чтобы восставать на род людской.

С последними словами, в которых прозвучал скрытый вопрос, Следопыт оглянулся назад, и, хотя и самый пристрастный друг не решился бы назвать красивой его загорелую, резко очерченную физиономию, даже Мэйбл нашла что-то обаятельное в его улыбке – в ней, словно солнечный луч в капле воды, отражалась вся непосредственность и правдивость, которой дышало это честное лицо.

– Не думаю, чтобы батюшка послал за мной такого человека, – ответила она Следопыту, подарив его такой же чистосердечной, но только во много раз более пленительной улыбкой.

– Нет, не послал бы, нет! Сержант душевный человек, и не в одном походе, не в одной битве стояли мы рядом, как он сказал бы, плечом к плечу, хотя я предпочитаю, чтобы было где развернуться, когда поблизости бродит французишка или минг.

– Так это вы молодой друг, про которого батюшка так часто поминал в своих письмах?

– Вот именно, что молодой: сержант опередил меня на тридцать лет – да, на целых тридцать лет у него передо мной преимущество.

– Но только не в глазах его дочери, дружище Следопыт, – вставил Кэп; с тех пор как вокруг снова заплескалась вода, у него заметно улучшилось настроение. – Лишних тридцать лет вряд ли покажутся преимуществом девятнадцатилетней девушке.

Мэйбл покраснела и отвернулась, чтобы избежать взоров своих визави в носовой части лодки, но тут же встретила восхищенный взгляд юноши, стоявшего на корме. И в эту самую минуту, на крыльях ветерка, который не зарябил бы и лужицы, по аллее, образованной прибрежными деревьями, издалека донесся глухой, тяжелый гул.

– Ага, узнаю родные звуки! – насторожился Кэп, точно собака, заслышавшая отдаленный лай. – Это, верно, шумит прибой у берегов вашего озера.

– Ошибаетесь, ошибаетесь, – сказал Следопыт, – это река кувыркается по скалам в полумиле отсюда, ниже по течению.

– Как, на этой реке есть водопад? – оживилась Мэйбл, и кровь еще жарче прилила к ее щекам.

– Черт подери, мастер Следопыт, или вы, Пресная Вода (так Кэп уже величал Джаспера, желая показать, что он освоился с пограничными порядками), не лучше ли нам изменить курс и подойти ближе к берегу? Там, где есть водопад, можно ждать и порогов; а если нас втянет в воронку, нам уже никакой Мальстрем[20] не понадобится.

– Доверьтесь нам, доверьтесь нам, друг Кэп, – отвечал Следопыт. – Мы, правда, всего лишь пресноводные матросы, а про меня и этого не скажешь, но пороги, перекаты и водопады для нас дело привычное, и мы постараемся спуститься вниз, не посрамив своего высшего образования.

– Спуститься вниз! Черта с два! – воскликнул Кэп. – Уж не собираетесь ли вы перемахнуть через водопад в этакой скорлупке?

– То-то и есть, что собираемся. Дорога к крепости лежит через водопад, а ведь куда проще переправиться на пироге, чем разгрузить ее, а потом и лодку и груз тащить на руках добрую милю по берегу.

Мэйбл, побледнев, оглянулась на молодого матроса, ибо в эту самую минуту новый порыв ветра донес до нее глухой рев воды, звучавший особенно грозно теперь, когда причина этого явления была установлена с достаточной ясностью.

– Мы считали, – спокойно заметил Джаспер, – что, высадив на берег женщин и индейцев, мы, трое белых, привычных к воде, прогоним лодку без всякого риска, нам это не впервой.

– И мы надеялись на вас, друг моряк, как на каменную гору, – заявил Следопыт, подмигивая Джасперу через головы всей компании. – Уж вам-то не в новинку кувыркание воды, а ведь надо же кому-то и за поклажей присмотреть – как бы наряды сержантовой дочки не смыло водой, потом ищи их и свищи.

Озадаченный Кэп не нашелся что ответить. Предложение переправиться через водопад представилось ему даже более рискованным, чем могло бы показаться человеку, менее знакомому с опасностями судоходства; ему слишком хорошо была известна ярость стихий и беспомощность человека, отданного в их власть. Правда, гордость его восставала при мысли о бесславном бегстве, тем более что его спутники не только без страха, но с полным душевным спокойствием собирались плыть дальше. И все же, несмотря на самолюбие и приобретенную привычку к опасности, он, может быть, и покинул бы свой пост, когда бы индейцы, сдирающие скальпы, так прочно не засели у него в голове, что по сравнению с этой угрозой лодка представлялась ему чем-то вроде спасительного убежища.

– А как же Магни? – спохватился он; мысль о любимой племяннице пробудила в нем новые угрызения совести. – Не можем же мы высадить на берег Магни, если поблизости бродят враждебные нам индейцы!

– Не тревожьтесь! Ни один минг и близко не подойдет к волоку, – уверенно ответил Следопыт. – Это слишком открытое место для их подлых каверз. Натура есть натура, индейцу свойственно появляться там, где его меньше всего ждут. Не бойтесь встретиться с ним на торной дороге: ему нужно только захватить вас врасплох. Эти бестии спят и видят, как бы обмануть человека если не так, то этак. Причаливай к берегу, Пресная Вода. Мы высадим сержантову дочку на то поваленное дерево – ей даже башмачки замочить не придется.

Джаспер причалил к берегу, и вскоре пассажиры вышли из лодки, кроме Следопыта и обоих матросов. Невзирая на свое профессиональное самолюбие, Кэп с радостью пошел бы посуху, но он не решался так безоговорочно признать свое поражение перед пресноводным коллегой.

– Черт меня побери, – объявил он экипажу, едва пассажиры ступили на твердую землю, – если я вижу в этой затее хоть каплю здравого смысла. Это все равно что прокатиться в лодке по лесной речушке. Невелика хитрость вместе с пирогой сверзиться с Осуижского водопада. Такой подвиг одинаково доступен и неопытному новичку, и бывалому матросу.

– Ну уж нет, зря вы обижаете наш Осуижский водопад, – запротестовал Следопыт. – Пусть это не Ниагара и не Дженеси, не Кэху и не Глен и даже не Канадские водопады, а новичок натерпится тут страху. Не мешало бы сержантовой дочке залезть вон на ту скалу и полюбоваться, как мы, темные лесные жители, берем с маху препятствия там, где не удается обойти их стороной. Смотри же, Пресная Вода, не подкачай, ты единственная наша надежда – на мастера Кэпа рассчитывать нечего, он у нас за пассажира.

Как только пирога отошла от берега, Мэйбл, трепеща от волнения, побежала к скале, на которую ей указал Следопыт. Она сетовала своим спутникам на дядюшку, зачем он подвергает себя такому бессмысленному риску, а сама то и дело поглядывала на стройную и сильную фигуру рулевого, который, выпрямившись во весь рост, стоял на корме, управляя движениями пироги. Но, едва девушка достигла вершины скалы, откуда открывался вид на водопад, как из груди ее невольно вырвался сдавленный крик, и она поспешила закрыть лицо руками. Впрочем, уже через минуту она опустила руки и долго стояла как зачарованная, не смея дохнуть, – безмолвная свидетельница того, что совершалось перед ее глазами. Ее спутники-индейцы равнодушно присели на пень, едва удостаивая взглянуть на реку, тогда как Июньская Роса, присоединившись к Мэйбл, следила за движениями пироги с любопытством ребенка, радующегося прыжкам акробата.

Как только лодка выбралась на быстрину, Следопыт опустился на колени, продолжая работать веслом, но много медленнее, чем рулевой, словно сообразуясь с его движениями и стараясь ему не мешать. Джаспер стоял прямой, как стрела, не сводя глаз с какой-то точки за водопадом, очевидно выбирая место, где пирога могла бы проскочить.

– Держи западнее, западнее держи, – бормотал Следопыт, – туда, где пенится вода. Проведи линию между верхушкой того дуба с надломленным стволом и засохшей лиственницей справа.

Пресная Вода не отвечал: лодка шла по самому стрежню, и усилившееся течение с головокружительной быстротой несло ее к водопаду. В эту минуту Кэп с восторгом отказался бы от славы, которую мог принести ему этот подвиг, лишь бы очутиться в безопасности на берегу. Он слышал приближающийся рев воды, который все еще доносился как бы из-за завесы, но с каждой минутой становился явственнее и громче; видел сверкающий внизу жгут воды – он как бы перерезал лес, и на всем ее протяжении кипела и ярилась свирепая стихия, отливая зеленью и словно распадаясь на отдельные частицы, утратившие всякую силу сцепления.

– Право руля! Право руля! – заорал он, уже не владея собой, в то время как пирога приближалась к водопаду. – Держи ее правее, болван!

– Как же, как же, держи карман! – ответил Следопыт, закатываясь ликующим беззвучным смехом. – Держи левее, мой мальчик, держи левее!

Все остальное произошло в мгновение ока. Пресная Вода с силой взмахнул веслом, пирога скользнула в протоку, и несколько секунд Кэпу казалось, что их швырнуло в кипящий котел. Он увидел, как нос пироги зарылся в воду, увидел у самого борта пенящийся, ревущий поток, почувствовал, как легкое суденышко под ним швыряет, словно ореховую скорлупку, а затем, к величайшему своему удивлению и не меньшей радости, обнаружил, что они плывут по тихой заводи ниже водопада в своей пироге, направляемой размеренными ударами Джасперова весла.

Следопыт, все еще смеясь, поднялся с колен, пошарил вокруг себя и, вооружившись роговой ложкой и оловянным ведерком, начал прилежно вымерять воду, которую пирога зачерпнула, проходя через водопад.

– Четырнадцать ложек, Пресная Вода, четырнадцать полных, с краями, ложек. А ведь помнится, раньше ты обходился десятью.

– Мастер Кэп так ерзал на скамье, что трудно было удерживать лодку в равновесии, – с полной серьезностью отвечал Джаспер.

– Что ж, возможно. Тебе, разумеется, видней. Но только раньше ты обходился десятью ложками.

– Гм! – оглушительно кашлянул Кэп, прочищая горло.

Он ощупал косичку, словно проверяя, цела ли она, и оглянулся, чтобы на расстоянии оценить миновавшую опасность. И тут он понял, что их спасло. Большая часть водного потока низвергалась с высоты десяти – двадцати футов, но примерно посредине вода, проточив в скале узкую расщелину, падала не отвесно, а под углом в сорок – сорок пять градусов. По этой-то стремнине пирога и скользнула вниз, лавируя среди обломков скал, пенящихся водоворотов и яростного клокотания взбесившейся стихии, сулившей утлому челну, на неискушенный взгляд, неминуемую гибель. А между тем именно легкость пироги облегчала ей спуск: несясь по гребням волн, направляемая верным глазом и мускулистой рукой кормчего, она, словно перышко, даже не замочив глянцевитых боков, перепархивала с одной пенистой кручи на другую. Надо было только избежать нескольких опасных рифов и твердо держаться курса, остальное довершило стремительное течение[21].

Мало сказать, что Кэп был удивлен: к его восхищению удалью рулевого примешивался глубокий страх – неудержимый страх моряка перед гибельными скалами. Однако он воздержался от выражения своих чувств как от недостойной уступки пресноводным бассейнам и речному судоходству.

Прочистив горло вышеуказанным «гм», Кэп тут же пустился в рассуждения в духе своего обычного самохвальства.

– Что ж, ничего не скажешь, фарватер[22] вы знаете, мастер Пресная Вода. В таких местах главное – знать фарватер. У меня были рулевые старшины, которые не хуже вашего проделали бы этот номер, лишь бы им известен был фарватер.

– Ну нет, дело тут не только в фарватере, друг моряк, – возразил Следопыт. – Нужны железные нервы и немалая сноровка, чтобы вести лодку к цели, обходя камни и скалы. В наших местах не найдешь другого гребца, который мог бы так уверенно, как Пресная Вода, проскочить через Осуижский водопад, хоть и были случаи, когда одному-двоим это с грехом пополам удавалось. Я бы и сам не взялся, разве только уповая на милость провидения. Нужны железная рука Джаспера и верный глаз Джаспера, чтобы при такой попытке обойтись без вынужденного купанья. Четырнадцать ложек, в конце концов, не так уж много, хоть я и предпочел бы, чтобы их было десять, ведь за нами сверху наблюдала сержантова дочка.

– Но ведь, собственно, это вы управляли пирогой. Я слышал, как вы отдавали команду.

– Человек слаб, приятель моряк: во мне все еще сказывается натура бледнолицего. Ежели бы вместо меня в лодке сидел Змей, он не проронил бы ни звука, что бы он ни думал про себя. Индеец умеет держать язык за зубами. Это мы, белые, воображаем, будто знаем все лучше других. Я понемножку избавляюсь от этого недостатка, но нужно время, чтобы выкорчевать дерево, которому перевалило за тридцать лет.

– Воля ваша, сэр, я не вижу тут никакого подвига. То ли дело проскочить в лодке под Лондонским мостом, а ведь на это отваживаются каждый день сотни людей, и даже, если хотите знать, благородные дамы. Его Королевское Величество собственной персоной тоже как-то проехал в лодке под Лондонским мостом.

– Избави меня Бог от благородных дам и королевских величеств (дай им Бог здоровья) в моей лодке, когда придется переправляться через водопад! Этак недолго их всех утопить. Похоже, Пресная Вода, что нам придется прокатить сержантова шурина по Ниагарскому водопаду, надо ведь показать ему, на что способны люди на границе.

– Черта с два, мастер Следопыт, вы, конечно, шутите! В жизни не поверю, чтобы берестяная лодочка переправилась через этот мощный водопад.

– А я вам скажу, мастер Кэп, что вы в жизни так не ошибались. Да это же проще простого, я сколько раз видел своими глазами. Если живы будем, непременно вам покажу, как это делается. Я так считаю, что даже самый большой океанский корабль может спуститься по водопаду при условии, что он до него доберется.

Кэп не заметил лукавого взгляда, которым обменялись Следопыт с Джаспером, и на некоторое время притих. А между тем стоило ему подумать, и он догадался бы, что трудность не в том, чтобы спуститься по Ниагарскому водопаду, а в том, чтобы по нему подняться.

К этому времени путники достигли места, где Джаспер оставил свою пирогу, спрятав ее в кустах, и вся компания расселась по лодкам: Кэп, его племянница и Джаспер заняли одну, а Следопыт и Разящая Стрела с женой – другую. Что до могиканина, то он пошел вперед по берегу, высматривая со всей осторожностью и зоркостью своего племени, нет ли поблизости врагов.

Только когда пирога снова вышла на быстрину и понеслась по течению, подгоняемая редкими, но сильными гребками Джасперова весла, Мэйбл опомнилась и отхлынувшая кровь снова прилила к ее щекам. Ужас сковал девушку и лишил ее языка, когда она следила за переправой через гибельную пучину, но даже страх не помешал ей восхищаться отважным кормчим. Впрочем, надо сказать, что то присутствие духа, с каким Пресная Вода совершил свой подвиг, не оставило бы равнодушным и менее впечатлительное и отзывчивое существо, нежели Мэйбл. Он стоял неподвижно, несмотря на бешеные прыжки и курбеты пироги, и от тех, кто наблюдал это зрелище с берега, не укрылось, что только своевременный рывок весла, потребовавший всех его сил и всего умения, спас лодку, которой грозило вот-вот разбиться о скалу, омываемую каскадами кипящей воды, то отливавшей от утеса, обнажая его бурую поверхность, то накрывавшей его прозрачной пеленой с таким постоянством и такой методичностью, словно игрой стихии управляла невидимая машина. Язык не всегда в силах выразить то, что видишь глазом; Мэйбл же увидела достаточно даже в минуты охватившего ее страха, чтобы в памяти у нее навсегда запечатлелась картина: лодка, прядающая по волнам, и неподвижный, невозмутимый рулевой. Однако не только в этом заявило себя то коварное чувство, которое, незаметно подкравшись, притягивает женщину к мужчине: забота Джаспера вливала в Мэйбл спокойствие и уверенность; впервые после того, как они оставили Стэнвикский форт, она почувствовала себя в этом утлом суденышке легко и беспечно.

Вторая пирога неотступно держалась рядом, и общим разговором руководил правивший ею Следопыт; Джаспер ограничивался тем, что отвечал на вопросы. Он так осторожно орудовал веслом, что это удивило бы всякого знавшего обычную его небрежную уверенность, если бы нашелся свидетель, который понаблюдал бы его теперь со стороны.

– Мы имеем понятие, что такое женская натура, и не решились бы переправить сержантову дочку через водопад, – говорил Следопыт, глядя на Мэйбл, хоть и обращаясь к дядюшке. – Правда, я знавал женщин в наших местах, которые с легкой душой пустились бы в это путешествие.

– Мэйбл такая же трусиха, как ее мать, – заметил Кэп, – и правильно вы сделали, дружище, что уважили ее женскую слабость. Малышка никогда не плавала по морю.

– Еще бы, еще бы, я так и подумал. А вот судя по тому, какой вы бесстрашный, сразу видно, что вам сам черт не брат! Мне однажды пришлось побывать в такой переделке с неопытным новичком, и что же вы думаете – болван выпрыгнул из лодки в ту самую минуту, как она клюнула носом, чтобы спуститься вниз. Представляете, чего парень натерпелся?

– И что же стало с беднягой? – осведомился Кэп.

Он не знал, как понять Следопыта: при всей его кажущейся безобидности в тоне проводника слышался какой-то задор, который давно заставил бы насторожиться всякого более чуткого собеседника, чем наш бывалый моряк.

– Он и правда бедняга, и к тому же плохой пограничник, а вот решил удивить нас, темных неучей. Что с ним случилось? Скатился по водопаду вверх тормашками, только и всего. В общем, оконфузился парень, как это иной раз бывает с нашими судейскими или генералами.

– Так ведь им же не приходится прыгать с пироги, – отозвался Джаспер улыбаясь.

Видно было, что его тяготит разговор о водопаде и он охотно предал бы забвению весь этот эпизод.

– Ну, а вы не скажете, что вы думаете о нашем головоломном прыжке? – обратился Следопыт к Мэйбл, заглядывая ей в глаза, так как лодки шли борт о борт.

– Он был опасен и смел, – сказала Мэйбл. – Пока я глядела на вас, мне было тяжело и досадно, хотя теперь, когда все обошлось благополучно, я могу только восхищаться вашей выдержкой и отвагой.

– Только не думайте, что мы это сделали, чтобы покрасоваться перед хорошенькой девушкой. Молодые люди не прочь щегольнуть друг перед другом своей удалью и храбростью, но мы с Пресной Водой не из таких. Я по натуре человек прямой, и душа у меня простая, без всяких вывертов – спросите хоть Великого Змея; а уж тем более не к лицу мне такие замашки, когда я занят службой. Что до Джаспера, насколько я знаю, ему было бы приятней переправиться через водопад втихомолку, чтобы никто не видел, чем на глазах у сотни зрителей. Мы с ним старые друзья, и я никогда его не считал за бахвала и зазнайку.

Мэйбл наградила Следопыта улыбкой, и обе лодки по этому случаю еще долго шли рядом; юность и красота были столь редким явлением на отдаленной границе, что даже трезвые и привычные к узде чувства лесного жителя не устояли перед цветущей прелестью юной девицы.

– Мы думали о пользе дела, – продолжал Следопыт. – Так было лучше во всех отношениях. Если бы мы понесли пирогу на руках, это отняло бы уйму времени, а когда имеешь дело с мингами, главное – выиграть время.

– Но ведь сейчас нам нечего бояться: лодки идут быстро и, по вашим же словам, мы через два часа будем в крепости.

– Хотел бы я видеть ирокеза, который осмелится хотя бы волосок тронуть на вашей головке, красавица! Все мы здесь и ради сержанта, а еще больше, сдается мне, ради вас самой, только и думаем, как бы уберечь вас от беды. Но послушай, Пресная Вода, кто это там ниже по реке стоит на скале у второй излучины, подальше от кустов?

– Это Великий Змей, Следопыт. Он делает нам знаки, но я их не понимаю.

– Ну конечно, это Змей. Он хочет, чтобы мы пристали к берегу. Что-то стряслось, иначе он при своей выдержке и сметке не стал бы нас тревожить. Ну, товарищи, куражу не терять! Мы мужчины и встретим подлые замыслы дикарей, как подобает нашему цвету кожи и разумению. Эх, всегда я презирал похвальбу, ни к чему хорошему она не приводит, – и видите, не успел похвалиться, что мы в безопасности, как приходится тут же бить отбой.

Глава IV

С природой спор ведет искусство:

В садах – зеленые беседки,

Кудрявый плющ увил их густо,

Шиповник протянул к ним ветки.

Спенсер. «Королева фей»

Осуиго ниже водопада более быстрая и своенравная река, чем в верхнем плесе. Местами она течет с величавым спокойствием, присущим глубоким водам, но кое-где ее пересекают отмели и пороги, и в описываемые нами дни, когда природа еще пребывала в нетронутом состоянии, некоторые участки реки были небезопасны для плавания. От гребцов здесь не требовалось больших усилий, но там, где течение становилось бурным и на пути встречались отмели и скалы, для кормчего необходимы были не только осмотрительность и зоркость, но и большое хладнокровие, быстрая смекалка и крепкая рука, чтобы избежать гибели. Могиканину это было известно, и он благоразумно выбрал тихое местечко, чтобы без риска для друзей остановить пироги и сообщить нечто важное тому, кому это знать надлежало.

Как только Следопыт увидел вдали характерный силуэт старого приятеля, он, поманив за собою Джаспера, сильным гребком повернул нос лодки к берегу. Спустя минуту обе пироги несло вниз под укрытием прибрежных кустов. Все теперь приумолкли – кто от испуга, а кто из привычной осторожности. Когда лодки поравнялись с Чингачгуком, он знаками подозвал их к берегу. И тут у Следопыта с его приятелем индейцем произошел короткий, но многозначительный разговор на языке делаваров.

– Вождь, конечно, не принял бы сухое дерево за врага, – для чего же он приказал нам остановиться?

– В лесу полно мингов.

– Мы уже два дня, как это подозреваем, но известно ли это вождю наверняка?

Могиканин без слов подал приятелю высеченную из камня головку трубки.

– Она лежала на свежей тропе, что вела к гарнизону.

Гарнизоном называли на границе любое военное укрепление, независимо от того, стояли там войска или нет.

– Это мог обронить и какой-нибудь солдат; много наших балуется трубками краснокожих.

– Гляди, – сказал Великий Змей, поднося свою находку к глазам приятеля.

Вырезанная из мыльного камня, трубка была отделана тщательно и даже с некоторым изяществом. Посредине чашечки выделялся крестик, выточенный с усердием, не допускавшим никакого сомнения в назначении рисунка.

– Ну и дьявольщина! Ничего хорошего это не предвещает, – сказал Следопыт, разделявший вместе со многими колонистами суеверный страх перед религиозной эмблемой, воплощавшей для них козни иезуитов, – страх столь сильный и столь распространенный в протестантской Америке тех времен, что он оставил свой отпечаток на ее моральных представлениях, сохранившихся у нас и поныне. – Только индейцу, развращенному хитрыми канадскими священниками, могло прийти в голову вырезать это на своей трубке. Ручаюсь, что негодяй молится на свой талисман всякий раз, как собирается обмануть невинную жертву или замышляет какую-нибудь чудовищную пакость. Похоже, что трубку только что обронили. Верно, Чингачгук?

– Когда я нашел ее, она еще дымилась.

– Удачная находка! А где же тропа?

Могиканин указал на след, вившийся в ста шагах.

Дело принимало серьезный оборот. Оба главных проводника, посовещавшись, поднялись по откосу и с величайшим вниманием принялись исследовать тропу. Это заняло у них минут пятнадцать, после чего Следопыт вернулся один, а его краснокожий приятель исчез за деревьями.

Простодушие, искренность и честность, которыми дышало лицо Следопыта, сочетались в нем с величайшей уверенностью в себе и в своих силах, невольно передававшейся и окружающим. Но сейчас его открытая физиономия выражала озабоченность, которая всем бросилась в глаза.

– Ну, что слышно, мастер Следопыт? – спросил Кэп, снизив свой самодовольный зычный бас до осмотрительного шепота, более подходившего для тех опасностей, которые подстерегали его в этой глуши. – Неужто неприятель и в самом деле помешает нам войти в порт?

– Что такое?

– Неужто эти размалеванные клоуны бросили якорь у гавани, куда мы держим курс, в надежде нас от нее отрезать?

– Может быть, в ваших словах и есть резон, но я ни черта в них не пойму; в трудную минуту чем проще человек выражается, тем легче его понимают. Я знать не знаю ни портов, ни якорей, а знаю только, что шагах в ста отсюда вьется след, проложенный мингами, свежий, так непросоленная дичь. Там, где побывал один из этих гадов, могла побывать их и дюжина, а путь они держат к гарнизону, и, значит, ни одна душа не пройдет теперь по прогалине на подступах к крепости без риска угодить к ним на мушку.

– А разве нельзя дать из крепости бортовой залп по негодяям и расчистить окрестность на расстояние прицельного огня?

– Нет, здешние форты не то, что в наших поселениях. В Осуиго всего-то два-три легких орудия, поставленных против устья реки; к тому же бортовой залп по дюжине мингов, залегших в лесу и за камнями, был бы дан впустую. Но есть у нас один выход, и неплохой. Мы здесь в относительной безопасности. Обе пироги укрыты под высоким откосом и кустами; ни одна душа не видела, как мы высадились, разве кто выследил нас с противоположного берега. А стало быть, здесь нам нечего бояться. Но как заставить этих кровожадных извергов отправиться обратно вверх по реке?.. А, знаю, знаю! Если это и не принесет большой пользы, то и вреда не причинит. Видишь каштан, Джаспер? Вон тот, с раскидистой кроной, у последней излучины реки. Смотри на наш берег.

– Около поваленной сосны?

– Вот именно. Захвати с собой кремень и трут, проберись туда по откосу и разложи костер. Тем временем мы осторожно отведем лодки ниже по реке и найдем себе другое убежище. Кустов здесь хватит. Мало ли эти места видели засад!

– Слушаюсь, Следопыт, – отозвался Джаспер, собираясь идти. – Минут через десять будет тебе костер.

– И на сей раз, Пресная Вода, не пожалей сырых веток, – напутствовал его Следопыт, заливаясь своим особенным смехом. – Сырость помогает, когда нужен густой дым.

Зная, как опасна малейшая проволочка, юноша быстро направился к указанному месту. Мэйбл заикнулась было, что он подвергает себя слишком большому риску, но ее доводы не возымели действия; весь отряд начал готовиться к перемене стоянки, так как с того места, где Джаспер собирался разжечь костер, можно было увидеть лодки. Торопиться не было надобности, и готовились не спеша, с оглядкой. Обе пироги выбрались из кустов и уже через несколько минут стали спускаться по течению. Когда каштан, возле которого возился Джаспер, почти скрылся из виду, пироги остановились, и все глаза обратились назад.

– А вот и дым! – воскликнул Следопыт, заметив, что ветер отнес по реке облако дыма и легкой спиралью взвил его кверху. – Добрый кремень, кусочек стали и охапка листьев дают отличный костер. Надеюсь, Пресная Вода не позабыл о зеленых ветках, сейчас они не помешают.

– Слишком большой дым – слишком большой хитрость, – рассудительно заметил Разящая Стрела.

– Святая истина, тускарора, но мингам известно, что в окрестности стоят войска. У солдата на привале только и заботы, как бы пообедать, и он меньше всего думает об опасности и осторожности. Нет, нет, мой мальчик, побольше дров, побольше дыма; все будет отнесено за счет недотепы шотландца или ирландца, который больше заботится о своей картошке или овсянке, нежели о том, что индейцы могут его обойти или подстрелить.

– А у нас в городах считают, что солдатам на границе знакомы повадки индейцев, – заметила Мэйбл, – они будто бы и сами не уступают в хитрости краснокожим.

– Пустое! Далеко им до этого, опыт их ничему не научил. Они по-прежнему заняты муштрой и шагистикой. Здесь, в лесной глуши, выкидывают артикул, будто у себя дома, на своих парадах, о которых они вечно рассказывают. У одного краснокожего больше хитрости в мизинце, чем у целого полка, прибывшего из-за моря, – я называю это лесной сноровкой. Но дыма, как я вижу, даже больше, чем нужно, и нам не мешает укрыться. Парень, кажется, собирается поджечь всю реку. Как бы минги не решили, что здесь целый полк на биваке.

Говоря это, Следопыт вывел пирогу из-за кустов, и спустя несколько минут дерево и дым от костра исчезли за поворотом. К счастью, неподалеку показалась небольшая заводь, и обе пироги, подгоняемые веслами, вошли в нее.

Трудно было бы найти лучшее место для стоянки, принимая во внимание цель, какую себе ставили наши путешественники. Густой кустарник навис над водой, образуя навес из листьев. Отлогий бережок, усыпанный мелким гравием, манил к отдыху. Увидеть беглецов можно было только с противоположного берега, но он зарос густой чащей кустарника, а позади тянулось непроходимое болото.

– Укрытие достаточно надежное, – сказал Следопыт, самым дотошным образом осмотрев расположение стоянки, – но не мешает сделать его еще лучше. Мастер Кэп, от вас ничего не требуется, кроме полной тишины. Приберегите на другое время свои морские познания и таланты, а мы с тускаророй кое-что предпримем на случай возможных неприятностей.

Следопыт с индейцем вошли в заросли и, стараясь не шуметь, нарезали крупные ветви ольшаника и других кустарников; эти деревца, как их можно было вполне назвать, они втыкали в речной ил, заслоняя ими пироги, стоявшие на мелководье. За десять минут выросла целая изгородь, образовав непроницаемый заслон для тех, кто мог бы увидеть путников с единственно опасного наблюдательного пункта. Эта нехитрая маскировка потребовала от обоих «садовников» немалой сноровки и изобретательности. Надо сказать, что все благоприятствовало нашим друзьям: извилистые очертания берега, удобная заводь, мелкое дно и прибрежные кусты, окунавшие в воду свои верхушки. Следопыт предусмотрительно выбирал изогнутые лозы, росшие здесь в изобилии. Срезанные у самого корня и высаженные в речной ил, они вполне естественно клонили свои верхушки к воде и на первый взгляд казались кустами, растущими в земле. Короче говоря, заводь была так искусно замаскирована, что разве только настороженный взгляд задержался бы на ней в поисках засады.

– Никогда я не бывал в более надежном укрытии, – сказал Следопыт, тщательно осмотрев проделанную работу. – Листья новых насаждений смешиваются с ветвями кустарников, что свисают у нас над головой; даже художник, гостивший недавно в крепости, не мог бы сказать, которые из них здесь по Божьему велению, а которые по человечьему произволению… Но тише! Сюда спешит Пресная Вода и, как рассудительный малый, идет водой, предпочитая доверить свои следы реке; сейчас будет видно, чего стоит наше убежище.

Джаспер возвращался со своего задания и, не видя нигде пирог, решил, что они обогнули излучину реки, укрывшись от тех, чье внимание мог бы привлечь костер. Из привычной осторожности он шел по воде, чтобы след, оставленный путниками на берегу, не имел продолжения. Если бы канадские индейцы и наткнулись на тропу, проложенную Следопытом и Змеем, когда те поднимались на берег и спускались к реке, то след этот должен был затеряться в воде. Молодой человек, бредя по мелководью, дошел до излучины, а потом, держась кромки берега, спустился вниз по реке.

Беглецам, притаившимся за кустами, достаточно было приникнуть к густой листве, чтобы увидеть в просветы все, что делается на реке, тогда как тот, кто находился даже в двух шагах от зеленой чащи, был лишен этого преимущества. Если взгляд его и падал случайно на такой просвет, то зеленый откос и игра теней на листьях скрадывали очертания прятавшихся позади людей. Нашим странникам, наблюдавшим за Джаспером из своих лодок, видно было, что юноша растерялся и не может понять, куда скрылся Следопыт. Обойдя излучину и совершенно потеряв из виду зажженный им костер, молодой человек остановился и начал внимательно, пядь за пядью, оглядывать берег. Время от времени он делал десяток шагов и снова останавливался, чтобы возобновить свои поиски. Так как здесь было совсем мелко, он вошел поглубже в воду и, проходя мимо насаждений Следопыта, чуть не коснулся их рукой. И все же он ничего не обнаружил и уже почти миновал это место, когда Следопыт, слегка раздвинув ветки, негромко окликнул его.

– Что ж, отлично, – сказал Следопыт, заливаясь своим беззвучным смехом. – Мы можем себя поздравить – хотя глаза бледнолицых и краснокожих так же отличаются друг от друга, как подзорные трубы разной силы. Я готов побиться об заклад с сержантовой дочкой, – скажем, на роговую пороховницу против вампума[23],– что весь полк ее отца мог бы здесь пройти, не заметив обмана. Вот если бы по реке вместо Джаспера прошли минги, вряд ли бы их обманула наша плантация. Зато уж с того берега даже им ничего не разобрать, так что она еще сослужит нам службу.

– А не кажется ли вам, мастер Следопыт, – спросил Кэп, – что нам следует, не откладывая дела в долгий ящик, сразу же тронуться в путь и удирать на всех парусах, как только эти мерзавцы повиснут у нас на корме? У нас, моряков, преследование в кильватер[24] считается безнадежным делом.

– Никуда мы не поедем, пока не узнаем, с какими новостями явится Змей; покуда на руках у нас хорошенькая сержантова дочка, я не двинусь с места, хотя бы мне предложили весь порох, что хранится на складах крепости. В случае погони нас ждет верный плен или верная смерть. Если бы нежная лань, которую поручили нашим заботам, могла бежать по лесу, как дюжий олень, может, и имело бы смысл бросить здесь лодки и двинуться в обход лесом; мы еще до рассвета дошли бы до крепости.

– Давайте так и сделаем, – воскликнула Мэйбл с внезапно вспыхнувшей энергией. – Я молодая, проворная, бегаю и прыгаю, как коза, дядюшке нипочем за мной не угнаться! Не считайте же меня обузой! Мне страшно подумать, что все вы ради меня рискуете жизнью.

– Полноте, полноте, красавица, никто не считает вас обузой. Да кому же в голову придет подумать о вас что-нибудь дурное! Каждый из нас готов подвергнуться вдвое большему риску, чтобы услужить вам и честному сержанту. Разве я неправ, Пресная Вода?

– Чтобы услужить ей! – воскликнул Джаспер с чувством. – Меня ничто не заставит покинуть Мэйбл Дунхем, покуда я не увижу ее в полной безопасности, под крылом ее отца.

– Золотые твои слова, дружище, благородные и мужественные слова! Так вот же тебе моя рука и мое сердце в том, что я полностью с тобой согласен. Красавица, вы не первая женщина, какую я провожаю по лесной глуши, и всегда все обходилось хорошо, кроме одного только случая. Но то был поистине злосчастный день. Не дай мне бог снова пережить такой!

Мэйбл переводила взгляд с одного своего рыцаря на другого, и слезы выступили у нее на глазах. Порывисто протянув руку каждому из них, она сказала дрогнувшим голосом:

– Я не имею права подвергать вас опасности. Батюшка будет вам благодарен и я, да благословит вас Бог! Но не надо лишнего риска. Я вынослива и не раз ходила за десятки миль пешком просто так, из детской прихоти. Почему же мне не сделать усилие, когда на карте стоит моя жизнь, вернее, ваши драгоценные жизни?

– Да это же кроткая голубка, Джаспер! – объявил Следопыт, не выпуская пальчиков Мэйбл, пока девушка из природной скромности не отняла у него руку. – И до чего же она прелестна! Живя в лесу, грубеешь, Мэйбл, а порой и ожесточаешься сердцем. И только встреча с таким существом, как вы, воскрешает в нас юные чувства и светит нам весь остаток жизни. Думаю, что и Джаспер вам это скажет. Как мне в лесной чащобе, так и ему на Онтарио редко приходится видеть подобное создание, которое смягчило бы его сердце и напомнило ему о любви к себе подобным. Ну-ка, скажи, Джаспер, так это или не так?

– Мне, по правде сказать, сомнительно, чтобы можно было еще где-нибудь встретить такую Мэйбл Дунхем, – возразил молодой человек галантно, однако выражение искреннего чувства на его лице ручалось за его правдивость красноречивее всяких слов. – И не только в лесах и на озерах не сыскать такой, но даже в поселках и городах.

– Давайте оставим тут наши пироги, – снова взмолилась Мэйбл. – Что-то мне говорит, что нам не безопасно здесь задерживаться.

– Такая прогулка не по вашим силенкам, девушка, лучше оставим этот разговор. Вам пришлось бы прошагать двадцать миль ночью, в непроглядной тьме, не разбирая дороги, перелезая через корни и пни, пробираясь по болотам и кочкам. Мы оставили бы в траве слишком широкий след и, подойдя к крепости, вынуждены были бы прокладывать себе дорогу с оружием в руках. Нет, подождем могиканина.

Уважая мнение того, к кому они в эту трудную минуту обращались за советом и руководством, никто больше не возвращался к этому вопросу. Весь отряд разбился на группы. Разящая Стрела с женой сидели поодаль под кустами и тихо переговаривались; индеец говорил повелительным тоном, а жена отвечала ему с той униженной покорностью, которая так характерна для подчиненного положения подруги дикаря. Следопыт и Кэп, сидя в пироге, рассказывали друг другу свои многообразные приключения на суше и на море.

В другой лодке сидели Джаспер и Мэйбл, и дружба их за один этот час сделала, должно быть, большие успехи, чем при других обстоятельствах это возможно было и за год.

Несмотря на опасность, минуты летели незаметно; особенно удивились молодые люди, когда Кэп объявил, сколько времени уже прошло с тех пор, как они ждут.

– Кабы здесь можно было курить, – заметил старый моряк, – я был бы предоволен таким кубриком[25]. Наше судно находится в тихой гавани и крепко ошвартовано – его не снесет никакой муссон. Одно горе – нельзя выкурить трубку.

– Еще бы – нас сразу же выдал бы запах табака. Какой смысл отводить глаза мингам, принимая все эти меры предосторожности, если они учуют нас носом? Нет, нет, откажитесь от своих привычек и даже от законных потребностей; берите пример с индейцев: чтобы разжиться одним скальпом, они готовы целую неделю голодать… Ты ничего не слышишь, Джаспер?

– Это возвращается Змей.

– Вот и отлично! Сейчас мы узнаем, чего стоят глаза могиканина.

Могиканин появился с той же стороны, откуда пришел и Джаспер. Но, вместо того чтобы направиться на поиски друзей, он, обойдя излучину, чтобы его не увидели с другого плеса, сразу же зашел в кустарник, росший на берегу, и, обернувшись назад, стал внимательно что-то разглядывать.

– Змей видит этих гадов! – прошептал Следопыт, залившись своим ликующим беззвучным смехом, и толкнул локтем Кэпа. – Так же верно, как то, что я белый человек и христианин, они клюнули на нашу наживку и засели в кустах у костра.

Воцарилось полное молчание: все следили не отрываясь за каждым движением Чингачгука. Минут десять могиканин неподвижно стоял на скале, но тут, видимо, что-то важное привлекло его внимание – он внезапно отпрянул назад, испытующе и тревожно оглядел берег и двинулся вниз по реке, ступая по неглубокой прибрежной воде, смывавшей его следы. Он, очевидно, торопился и был чем-то сильно озабочен, ибо то и дело оборачивался, а затем снова устремлял свой пытливый взор туда, где, по его предположениям, могла быть спрятана пирога.

– Окликни его! – прошептал Джаспер, горя нетерпением узнать, чем встревожен делавар. – Окликни, а не то он пройдет мимо.

– Как бы не так, как бы не так, паренек, – возразил его товарищ. – Нечего пороть горячку! Если бы что случилось, Змей двигался бы ползком. Господи, благослови нас и просвети своей мудростью! Похоже, что Чингачгук, у которого такое же безошибочное зрение, как у собаки чутье, и в самом деле нас не видит и не замечает нашего тайника.

Однако Следопыт торжествовал прежде времени: не успел он произнести эти слова, как индеец, прошедший было мимо зеленой кущи, внезапно остановился, внимательно оглядел искусственные насаждения Следопыта, поспешно повернул назад, наклонился и, осторожно раздвинув ветки, предстал перед путниками.

– Ну, как там проклятые минги? – спросил Следопыт, едва друг его подошел достаточно близко, чтобы можно было тихо переговариваться.

– Ирокезы… – поправил его рассудительный индеец.

– Неважно, неважно: ирокезы, черти рогатые, минги, мингвезы, да любое их иродово племя – дело от этого не меняется. Для меня все эти негодяи – минги. Подойди-ка поближе, вождь, нам надо серьезно потолковать.

Друзья отошли в сторону и долго беседовали на языке делаваров. Узнав все, что ему было нужно, Следопыт вернулся к товарищам и поделился с ними полученными сведениями.

Могиканин шел по следу враждебных индейцев, направлявшихся к крепости, пока их внимание не привлек дым от разложенного Джаспером костра. Тут они сразу же повернули обратно. Чингачгуку пришлось спрятаться, пока весь отряд не пройдет мимо, так как индейцы легко могли его обнаружить. К счастью для могиканина, ирокезы были так взбудоражены своим внезапным открытием, что не обратили обычного внимания на лесные приметы. Во всяком случае, все они прошли мимо него вереницей, пятнадцать человек общим числом, легко ступая по следам друг друга, и Чингачгук тут же двинулся за ними. Достигнув места, где тропа могиканина и Следопыта сливалась с общей тропой, ирокезы спустились на берег, должно быть, в ту самую минуту, когда Джаспер скрылся за речной излучиной. Теперь они ясно увидели низко стелющийся дым костра. Рассчитывая подойти к нему украдкой, ирокезы снова углубились в лес и исчезли между деревьями, а Чингачгук, как он полагал, никем не замеченный, воспользовался этим, чтобы спуститься к воде и подойти к излучине. Здесь он остановился, как уже было описано, и подождал, пока ирокезы не окружили костер, – впрочем, они не стали долго мешкать.

О намерениях ирокезов Чингачгук мог судить только по их движениям. По-видимому, они скоро догадались, что костер разложен лишь для отвода глаз, и, наспех обследовав это место, разделились на две партии: одна партия вернулась в лес, а человек шесть – восемь спустились к реке и по следу Джаспера направились к прежней стоянке путников. О том, что они предпримут, добравшись туда, можно было только гадать, ибо Змей, понимая всю опасность положения, счел своевременным вернуться к своим друзьям. Судя по кое-каким жестам ирокезов, он предполагал, что они спустятся вниз по реке. Но то была лишь догадка.

Когда Следопыт рассказал все это своим спутникам, каждый из его белых товарищей отозвался на его слова так, как диктовал ему жизненный опыт; каждый в поисках средств спасения обращался к своему привычному ремеслу.

– Давайте выведем пироги на середину, – горячо предложил Джаспер. – Течение здесь быстрое, да и мы не пожалеем сил, и никто из злодеев за нами не угонится.

– А как же нежный цветок, что распустился на поляне, – ужель ему суждено до срока увянуть в лесу? – возразил его друг, впадая в поэтический речитатив, который он, живя среди делаваров, невольно перенял у них.

– Каждый из нас скорее умрет! – воскликнул юноша, и щедрый румянец залил его щеки до самых висков. – Мэйбл и жена Разящей Стрелы лягут на дно пироги, а сами мы, как должно мужчинам, отразим натиск врага.

– Ежели что касается весла или гребка, никто с тобой не сравнится, Пресная Вода, но по части подлости и хитрости минги не знают себе равных; лодка быстро летит по волнам, но пуля летит быстрее.

– Наше дело – грудью встретить опасность, ведь на нас положился заботливый отец!

– Но наше ли дело забывать о благоразумии?

– О благоразумии? Как бы слишком большое благоразумие не заставило нас забыть о мужестве!

Вся группа стояла на узкой песчаной полоске берега. Следопыт, утвердив в песке приклад «оленебоя», обеими руками держался за дуло карабина, касавшееся его плеч. В то время как Джаспер обращал к нему эти незаслуженные горькие упреки, ни один мускул не дрогнул на лице старшего товарища, и оно сохраняло свой ровный румянец загара, как будто ничего не произошло. Однако от молодого человека не ускользнуло, что пальцы друга, словно тисками, сжали железное дуло: только этим он себя и выдал.

– Ты молод и горяч, – возразил Следопыт с достоинством, яснее всяких слов говорившим о его нравственном превосходстве, – а между тем вся моя жизнь протекла среди подобных приключений и опасностей, и мой опыт и мои знания могут противостоять нетерпению мальчика. Что касается мужества, Джаспер, то я воздержусь от запальчивого и несправедливого ответа на твое запальчивое и несправедливое обвинение, так как верю, что в меру своих знаний и опыта ты рассуждаешь как честный человек. Но послушай совета того, кто уже имел дело с мингами, когда ты был еще ребенком, и знай, что легче обойти их коварство разумом, чем одолеть безрассудством.

– Прости меня, Следопыт, – сказал юноша, в порыве раскаяния схватив руку старшего товарища, которую тот не стал отнимать. – Я искренне и смиренно прошу у тебя прощения. Глупо и несправедливо было с моей стороны осуждать человека, чье сердце так же непоколебимо в добре, как несокрушимы скалы на берегах моего родного озера.

Только теперь щеки Следопыта окрасились ярче, и торжественное достоинство, в которое он облекся, уступив естественному порыву, сменилось выражением сердечной искренности, неразлучной с каждым его чувством. На рукопожатие юного друга он ответил таким же горячим пожатием, словно между ними только что не повеяло холодком: суровые черточки, залегшие меж его глаз, исчезли, и по лицу разлилось обычное выражение ласкового добродушия.

– Добро, Джаспер, добро, – сказал он смеясь. – Я на тебя не сержусь, да и никто не в обиде на твою давешнюю горячность. У меня сердце отходчивое – белому человеку не пристало злопамятство, – но я не посоветовал бы и половину твоих упреков обратить к Змею – он хоть и делавар, но краснокожий, а с ними шутки плохи.

В эту минуту чье-то прикосновение заставило Следопыта обернуться: Мэйбл стояла в пироге выпрямившись; ее легкая, ладная фигурка чуть подалась вперед в позе напряженного внимания. Приложив палец к губам и отвернув голову, девушка приникла к просвету в листве, тогда как удочкой, зажатой в другой руке, она чуть коснулась плеча Следопыта. Не сходя со своего наблюдательного поста, проводник мгновенно припал к глазку в листве и шепнул Джасперу:

– Это гады минги. Держите ружья на взводе, друзья, но не шевелитесь, словно вы не люди, а мертвые пни.

Джаспер быстро, но не производя ни малейшего шума, скользнул к пироге и с ласковой настойчивостью заставил Мэйбл лечь на дно, хотя даже ему не удалось бы заставить девушку склонить голову так низко, чтобы не следить за приближением врага. Позаботившись о Мэйбл, он стал с ней рядом и поднял ружье на изготовку. Разящая Стрела и Чингачгук подползли к зеленой завесе и, высвободив руки, залегли в кустах неподвижно, как змеи, стерегущие свою жертву, тогда как Июньская Роса, уткнув голову в колени и накрывшись холстинковым подолом, замерла на месте. Кэп вынул из-за пояса пистолеты, но сидел в растерянности, по-видимому, не зная, что делать. Следопыт застыл на своем посту: он заранее выбрал позицию, откуда удобно было целиться в неприятеля и наблюдать за его маневрами. Он и теперь сохранял обычное хладнокровие, которое не давало ему теряться в самые трудные минуты.

А положение и впрямь было серьезное. В ту минуту, как Мэйбл коснулась удочкой плеча своего проводника, у речной излучины, ярдах в ста от их убежища, показались три ирокеза. Они шли в воде, обнаженные по пояс, в боевой раскраске, в боевом вооружении. Видно было, что они не знают, в какую сторону податься. Один указывал рукой вниз по течению, другой – вверх, а третий как будто предлагал переправиться на другой берег.

Глава V

Смерть везде, смерть во всем,

Ей подвластно все кругом.

Шелли. «Смерть»

Это была одна из тех минут, когда сердце останавливается и кровь застывает в жилах. О намерениях своих преследователей путники могли судить только по их жестам да по отрывочным возгласам, выдававшим ярость и разочарование. Ясно было, что часть их повернула обратно к крепости и что, следовательно, хитрость с костром не удалась; но это соображение отступало на второй план перед непосредственной опасностью, угрожавшей путникам, так как индейцы, двигавшиеся вниз по реке, могли открыть их с минуты на минуту. Эти мысли с необычайной ясностью, словно по наитию, промелькнули в голове у Следопыта; надо было принимать какое-то решение, а приняв его, действовать единодушно. Следопыт сделал знак Джасперу и обоим индейцам подойти поближе и шепотом обратился к ним со следующими словами:

– Будьте наготове, будьте наготове! Этих дьяволов всего-навсего трое, тогда как нас пятеро мужчин, из коих четверым такие передряги не в новинку. Пресная Вода, ты возьмешь на себя того, кто раскрашен наподобие смерти; Чингачгук займется вожаком, а Разящей Стреле я поручаю самого молодого дикаря. Смотрите же, ничего не спутать: было бы грешно всадить две пули в одного индейца, когда в опасности дочка нашего сержанта. Я буду держаться в резерве, на случай, если появится новый гад или если у кого-нибудь из вас дрогнет рука. Не открывать огня, пока я не дам сигнала. Стрелять будем только в крайности, чтобы не всполошить остальных злодеев, – они, конечно, где-то поблизости. Джаспер, мой мальчик, при малейшем движении у нас в тылу, сразу же выводи пирогу с сержантовой дочкой и греби к гарнизону что есть силы. Авось Господь тебя не выдаст.

Не успел Следопыт отдать команду, как приближение индейцев потребовало от путников полной тишины. Ирокезы медленно шли по воде, стараясь держаться нависшего над водой кустарника, как вдруг шорох листьев и потрескивание сучьев под ногами возвестили, что по берегу идет другой отряд – на одной линии с первым и шаг в шаг с ним. Так как искусственные насаждения увеличивали расстояние до берега, оба отряда, только дойдя до них, увидели друг друга. Индейцы остановились и вступили в разговор буквально над головами у притаившихся путников. Ничто не защищало наших друзей от взоров неприятеля, за исключением листьев и веток, столь гибких, что они поддавались малейшему движению воздуха, – их в любую минуту могло развеять и унести сильным порывом ветра. К счастью, оба отряда краснокожих – и в воде и на земле – глядели поверх листьев, смешавшихся в сплошной полог и не вызывавших у них подозрений. Быть может, самая смелость выдумки Следопыта способствовала ее успеху. Разговаривали индейцы серьезно, приглушенными голосами, очевидно, боясь непрошеных слушателей. Говорили на наречии, понятном как обоим индейцам, так и Следопыту. Даже Джаспер уловил кое-что из этой беседы.

– Река смыла след на иле, – сказал один из индейцев, стоявших в воде так близко от искусственной завесы, что его можно было бы ударить острогой, лежавшей в лодке Джаспера. – Река смыла след так, что даже ингизская собака и та не учуяла бы его.

– Бледнолицые удрали в своих пирогах, – заявил индеец, стоявший на берегу.

– Быть того не может – ниже по реке их ожидают ружья наших воинов.

Следопыт многозначительно переглянулся с Джаспером и, сжав зубы, затаил дыхание.

– Пусть мои юноши смотрят зорко, словно у них орлиные глаза, – сказал старый воин, стоявший в реке. – Мы всю эту луну провели на военной тропе, а раздобыли один скальп. С бледнолицыми девушка, а кое-кто из наших храбрецов нуждается в жене.

По счастью, Мэйбл этого не слышала. Джаспер же нахмурился еще сильнее прежнего, и на щеках у него вспыхнула краска негодования.

Разговор умолк. Слышно было, как ирокезы берегом пошли вперед, осторожно раздвигая ветки кустарника, и вскоре шаги их затихли в отдалении. Те же, что стояли в реке, все еще оглядывали берег, и глаза их благодаря причудливой боевой раскраске казались раскаленными углями. Минуты две-три спустя они тоже отправились дальше, но словно нерешительно и с заминкой, как люди, что-то потерявшие. Вот они миновали искусственный заслон, и Следопыт уже раскрыл было рот, чтобы залиться тем ликующим беззвучным смехом, которым благословила его природа и привычка, но торжество его оказалось преждевременным: дикарь, шедший позади, еще раз оглянулся и внезапно остановился как вкопанный: судя по его напряженной позе и пытливому взгляду, что-то в кустарнике привлекло его внимание.

К счастью для притаившихся путников, воин, в котором пробудилось подозрение, был молод и еще не завоевал доверия своих товарищей. Понимая, что юноше в его годы приличествует скромность и почтительность, он как огня боялся насмешки и презрения, какие вызвала бы поднятая им ложная тревога. Поэтому он не стал звать товарищей, продолжавших свой путь по реке, а в одиночестве подошел к кустам, не сводя с них словно зачарованного взгляда. Несколько листьев, обращенных к солнцу, слегка поникли, и это незначительное отклонение от привычных законов природы сразу же привлекло внимание индейца; чувства дикаря так искушены и обострены, в особенности на военной тропе, что ничтожные мелочи, казалось бы не имеющие никакого значения, зачастую являются для него путеводной нитью. С другой стороны, именно незначительность замеченного им непорядка в природе помешала ему поделиться с товарищами своим открытием. Если он и в самом деле натолкнулся на что-то важное, пусть лучше никто не оспаривает его славы; в противном же случае он избежит насмешек, до которых так чувствителен молодой индеец. Впрочем, как и всякий лесной житель, юноша был настороже в ожидании возможной опасности или засады и двигался осмотрительно и с оглядкой. Все эти многообразные колебания привели к тому, что молодой ирокез замешкался и, прежде чем он приблизился к кустам настолько, что мог дотронуться до них рукой, обе группы его товарищей ушли вперед на полсотни шагов.

Несмотря на свое трудное положение, путники не сводили глаз с ирокеза, на лице которого отражалась борьба разноречивых чувств. Юношу прежде всего манили успех в деле, в котором даже старейшины племени потерпели неудачу, и слава, какая редко выпадает столь незрелому воину, впервые ступившему на боевую тропу; вместе с тем его одолевали сомнения, ибо поникшие листья, казалось, снова встрепенулись, освеженные дыханием ветерка; а в довершение всего прочего его не покидало опасение, нет ли за всем этим скрытой угрозы. Однако так незначительно было действие летнего зноя на лозы кустарника, наполовину погруженные в воду, что, когда ирокез дотронулся до них рукой, ему показалось, что он обманулся в своих предположениях. Желая в этом удостовериться, он осторожно раздвинул ветви и ступил в укрытие, и тут его глазам предстали подобно бездыханным изваяниям спрятавшиеся за ними фигуры. Не успел индеец вскрикнуть и отпрянуть назад, как Чингачгук занес руку, и тяжелый томагавк обрушился на бритую голову врага. Ирокез только вскинул руками, зашатался, рухнул в воду, и поток подхватил его тело, бившееся в предсмертных судорогах. Делавар сделал было героическую попытку вытащить ирокеза за руку в надежде раздобыть его скальп, но тут кровавую струю вместе с корчащейся жертвой закружило и унесло быстриной.

Все это было делом одной минуты: события так быстро сменяли друг друга, что люди, менее знакомые с тактикой лесных сражений, чем Следопыт и его товарищи, не знали бы, что и предпринять.

– Нельзя терять ни секунды, – негромко, но с величайшей серьезностью заявил Джаспер, выдергивая из воды бутафорские кусты. – Делайте то же, что и я, мастер Кэп, если хотите спасти племянницу, а вы, Мэйбл, растянитесь во весь рост на дне пироги.

Сказав это, он сразу схватился за нос лодки, и – по щиколотку в воде – потащил ее вверх по течению, держась ближе к кустарнику и торопясь добраться до речной излучины, чтобы своевременно укрыться от неприятеля. Кэп сзади помогал ему. Вторая пирога, стоявшая у самого берега, должна была отойти следом. Делавар спрыгнул на узкую полоску песчаного берега и затерялся в лесу – на его обязанности лежало следить за неприятелем на этом участке военных действий, тогда как Разящая Стрела сделал своему белому спутнику знак взяться за нос пироги и следовать за Джаспером. Но, дойдя до излучины, Следопыт почувствовал, что пирога вдруг стала легче, и, оглянувшись, не увидел позади тускароры и его жены. У него сразу же мелькнула мысль об измене, но нельзя было терять время, так как заунывный вопль, донесшийся снизу, возвестил яснее всяких слов, что труп молодого ирокеза догнал его товарищей, спустившихся ниже по реке. Прогремел выстрел, и Следопыт увидел, что Джаспер, обогнув излучину, пересекает реку, стоя на корме пироги, тогда как Кэп, сидя на носу, изо всех сил помогает ему грести.

Достаточно взгляда, промелькнувшей мысли, и решение принято – такова повадка человека, искушенного в превратностях пограничной войны. Вскочив на корму своей пироги, Следопыт сильным гребком вывел ее на быстрину и начал переправляться на тот берег, но только держась ниже по течению, чем его товарищи, подставляя себя под пули ирокезов, – он знал, что соблазн завладеть его скальпом перевесит для них все другие соображения.

– Не спускайся ниже, Джаспер! – скомандовал отважный проводник, рассекая воду долгими, сильными и ровными гребками. – Держись курса и приставай к ольшанику на том берегу. Береги сержантову дочку, а злодеев мингов предоставь нам со Змеем.

Джаспер помахал ему веслом в знак того, что понял команду, а между тем выстрел следовал за выстрелом, и все они метили в одинокого гребца в ближайшей пироге.

– Ну что ж, разряжайте ружья, дурачье, простачье, – сказал Следопыт (постоянное одиночество в лесу приучило его говорить с самим собой за отсутствием других собеседников). – Изводите патроны, стреляя по неверной цели, а я тем временем буду шаг за шагом увеличивать расстояние между нами. Я не стану поносить вас, подобно какому-нибудь делавару или могиканину, ведь моя натура – натура белого человека, а не индейца, хвалиться же в час битвы недостойно христианина, но себе самому я вправе сказать, что вы немногим лучше, чем горожане, стреляющие по воробьям у себя в саду. Вот это еще куда ни шло! – воскликнул он, встряхивая головой, когда пуля отхватила прядь волос у самого его виска, – Но пуля, просвистевшая на дюйм от цели, так же бесполезна, как та, что не вылетала из дула. Браво, Джаспер! Надо спасти сержантову дочку хотя бы и ценою наших скальпов.

В эту минуту Следопыт, почти поравнявшийся с ирокезами, находился на середине реки, тогда как вторая пирога, управляемая мускулистыми руками Кэпа и Джаспера, приближалась к берегу в указанном месте. На сей раз старый моряк оказался на должной высоте: он был в родной стихии, нежно любил племянницу, да и о себе не забывал, а кроме того, не раз бывал в огне, хотя и в другого рода сражениях. Несколько сильных ударов весла – и лодка скользнула в чащу кустарника. Джаспер помог Мэйбл сойти на берег, и на какую-то минуту все три беглеца почувствовали себя в безопасности.

Не то Следопыт. Своим отважным решением он подверг себя величайшему риску, а тут, в довершение беды, когда его сносило течением под пули ирокезов, к последним, спустившись с откоса, присоединились их товарищи, шедшие по берегу. Осуиго в этом месте достигает кабельтова ширины, и лодка, плывшая посредине реки, находилась в сотне ярдов от стрелявших, то есть на расстоянии точного прицела.

В этом отчаянном положении только исключительное присутствие духа и замечательная сноровка выручили Следопыта. Он знал, что лишь неустанное движение может его спасти: редкий индеец, стреляя по неподвижной мишени, промахнулся бы на таком расстоянии; но и не всякое движение было спасительным. Опытные охотники за оленями, индейцы умели, конечно, менять линию прицела по прямой в соответствии с маневрами убегающего зверя, и Следопыту приходилось двигаться зигзагами, то дрейфуя по течению со скоростью пущенной из лука стрелы, то резко меняя курс и правя к берегу. По счастью для него, ирокезы не могли перезаряжать свои ружья, стоя в воде, а тем, кто оставался на берегу, кустарник мешал следить за движением пироги. Умело пользуясь этими преимуществами и маневрируя под огнем, Следопыт быстро подвигался вниз по реке и по направлению к противоположному берегу, но тут внезапно, если и не совсем неожиданно, появилось новое препятствие в виде отряда, оставленного ирокезами в засаде для наблюдения за рекой.

Это были те самые дикари, о которых упоминали их товарищи в приведенном выше диалоге. Человек десять числом, искушенные в своем кровавом ремесле, они расположились у того места, где река, протекая по мелкому каменистому дну, образует пороги, или, по местному названию, «броды». Следопыт видел, что, если спуститься к бродам, его неминуемо снесет на ирокезов, так как бороться с течением здесь было невозможно, а, кроме того, дорогу преграждали скалы. На этом пути смерть или плен были бы неминуемой развязкой. Итак, оставалось одно – добраться до западного берега, так как все неприятельские отряды были сосредоточены на восточном. Но это был подвиг, превосходивший человеческие силы, к тому же борьба с течением грозила настолько задержать движение пироги, что индейцы имели бы дело не с движущейся, а с неподвижной мишенью. В эту ответственную минуту Следопыт, недолго раздумывая, принял решение и со свойственной ему энергией стал тут же приводить его в действие. Вместо того чтобы спуститься по протоке, он направил пирогу к отмели, а там, схватив ружье и котомку, пустился вброд и давай перепрыгивать с камня на камень, пробираясь к западному берегу. Между тем стремительное течение подхватило пирогу, то швыряя ее на скользкие камни, то погружая в воду, то вынося наружу, пока не прибило к берегу в нескольких ярдах от места, где засели ирокезы.

Однако Следопыт не ушел от опасности. И если в первые минуты восхищение его смелостью и находчивостью, которые так ценятся у индейцев, ввергло его врагов в оцепенение, то жажда мести и стремление обрести драгоценный трофей вскоре вернули их к действительности. Выстрел гремел за выстрелом, смешиваясь с грохотом воды, пули свистели над его головой, а он неуклонно шел вперед, и если его грубая одежда пограничника была кое-где задета, то сам он не получил ни единой царапины.

Следопыту местами приходилось идти по глубокой воде, достигавшей ему чуть ли не до подмышек; он держал ружье и котомку с амуницией высоко над ревущей водой, и это так его утомило, что он обрадовался, набредя на большой камень или, вернее, на невысокий риф, выдававшийся над водой таким образом, что верхушка его оставалась сухой. На этот-то камень, став за ним, как за временным укрытием, он и положил свою порошницу. Западный берег был всего лишь в пятидесяти футах, но, взглянув на тихую, быструю и сумрачную воду, поблескивавшую меж камней, Следопыт понял, что добраться туда сможет только вплавь.

Индейцы на короткое время прекратили стрельбу; они столпились вокруг пироги и, найдя в ней весла, готовились переправиться через реку.

– Следопыт! – окликнул чей-то голос из ближайших кустов на западном берегу.

– Чего тебе, Джаспер?

– Не унывай! С тобой друзья! Ни единому мингу не удастся безнаказанно переправиться через реку. Но не лучше ли тебе оставить и ружье на том камне и скорее плыть к нам, прежде чем эти негодяи отойдут от берега?

– Настоящий лесовик не расстанется с ружьем, покуда у него есть порох в порошнице и пуля в подсумке. Сегодня мне, Пресная Вода, еще ни разу не пришлось взвести курок, а я не хочу расставаться с этими гадами, так и не подарив им ничего на память. Немного сырости не повредит моим ногам; я вижу среди этих мерзавцев Разящую Стрелу и не прочь отослать ему честно заработанную плату. Надеюсь, Джаспер, у тебя хватило догадки не приводить сюда сержантову дочку, ведь здесь пули так и рыщут.

– Она в безопасности, по крайней мере сейчас. Конечно, все зависит от того, сумеем ли мы удержать мингов на расстоянии. Теперь они знают, что нас немного, и если переправятся сюда, то кое-кого из своих людей оставят на том берегу.

– Все, что касается лодок, – это по твоей части, мой мальчик, хотя дай мне весло, и я готов поспорить с любым мингом, когда-либо охотившимся на лосося. Если они переправятся ниже бродов, почему бы нам не переправиться выше – не сыграть в «третий лишний» с этой волчьей сворой?

– Так я же говорю тебе, что часть их людей останется на том берегу. И потом, Следопыт, неужто ты подставишь Мэйбл под ирокезские пули?

– Сержантову дочку нужно спасти, – сказал Следопыт со спокойной твердостью. – Ей, бедняжке, не к чему становиться под пули ирокезов, рисковать своим красивым личиком и нежным телом. У нее не наше с тобой призвание. Так что же нам делать? Хорошо бы задержать их хотя бы часа на два, если возможно. А там попытаем счастья в темноте.

– Это было бы неплохо, Следопыт, но разве у нас достанет сил?

– С нами Господь, мой мальчик, с нами Господь. Неужто провидение отвернется от такого невинного создания, как сержантова дочка, да еще в такую трудную минуту? Между водопадом и гарнизоном, сколько мне известно, нет ни одной лодки, кроме этих двух пирог, и, мне думается, ни один краснокожий не посмеет переправиться сюда под дулами таких ружей, как твое и мое. Я не стану хвастать, Джаспер, но на этой границе мало кто не знает, что «оленебой» бьет без промаха.

– О твоем искусстве, Следопыт, наслышан стар и мал, но, чтобы перезарядить ружье, нужно время. Кроме того, ты не на земле, за хитрым укрытием, тебе придется работать без обычных удобств. Если бы к тебе попала наша лодка, разве ты не переправился бы на берег, сохранив ружье сухим?

– Спроси у орла, умеет ли он летать, – ответил Следопыт, посмеиваясь, как обычно, своим беззвучным смехом и оглядываясь на тот берег. – Но сейчас вам нет смысла садиться в лодку под пули, я вижу, эти аспиды опять берутся за свое.

– Это можно сделать без всякого риска. Мастер Кэп отправился к нашей лодке. Он бросит в воду ветку, чтобы проверить течение, – оно идет в сторону твоего камня. Гляди, вот ветка уже плывет; если доплывет до тебя, подними руку, и за ней последует лодка. А не поймаешь лодку, неважно: ее подхватит протокой пониже и принесет к берегу – никуда она от меня не уйдет.

Джаспер еще не кончил говорить, как показалась плывущая ветка; все усиливающееся течение влекло ее на Следопыта, который схватил ее и помахал ею в воздухе, как было условлено. Кэп принял сигнал и тут же спустил на воду пирогу со всей осторожностью и всеми ухватками заправского моряка. Пирогу отнесло в том же направлении, что и ветку, и спустя минуту она была уже в руках у Следопыта.

– Честь тебе и слава, Джаспер, – сказал он смеясь. – У тебя хватка настоящего жителя границы. Но твоя стихия – вода, а моя – лес. А теперь пусть мерзавцы минги покажут, на что они горазды, – это их последний шанс целиться в ничем не защищенного человека.

– Нет, нет, толкни лодку к берегу наперерез течению и бросайся в нее сам, как только она отойдет, – с живостью возразил Джаспер. – Не рискуй зря!

– Я предпочитаю стоять лицом к лицу с моими врагами, как и должно мужчине, особенно когда они сами подают мне пример, – с гордостью возразил Следопыт. – Я не рожден краснокожим, а белому человеку больше подобает драться в открытую, чем из засады.

– А как же Мэйбл?

– Твоя правда, мой друг, твоя правда. Сержантову дочку надо выручить из беды. Я не мальчишка, чтобы рисковать понапрасну… Так, значит, ты думаешь, что лодку снесет прямо на тебя?

– Вот именно. Но толкни ее хорошенько.

Следопыт сделал все, что требовалось, пирога легко прошла разделявшее друзей расстояние, и Джаспер схватил ее, как только она подошла к берегу. Вытащить ее на отмель и залечь в укрытие было делом одной минуты, после чего друзья обменялись крепким рукопожатием, словно встретились после долгой разлуки.

– А теперь, Джаспер, посмотрим, решится ли кто из мингов пересечь реку под дулом «оленебоя». Тебе-то сподручнее орудовать веслом, гребком и парусом, нежели карабином, но у тебя отважное сердце и верная рука, а это как раз то, что надобно в бою.

– За Мэйбл я голову положу, – спокойно сказал Джаспер.

– Да, да, сержантову дочку надо спасти. Ты мне по сердцу, мой мальчик, и сам по себе, но особенно я ценю в тебе, что ты думаешь об этой хрупкой тростиночке в минуту, когда от тебя требуется все твое мужество. Глянь-ка, Джаспер, трое этих негодяев и в самом деле садятся в лодку! Должно быть, думают, что мы удрали, – вряд ли у них хватило бы храбрости под самым дулом «оленебоя»!

И верно, ирокезы, видимо, готовились переправиться через реку, решив, что их враги, которых нигде не было видно, обратились в бегство. Так, разумеется, и поступили бы на их месте другие белые люди, но у наших друзей на руках была Мэйбл, и оба они были слишком искушены в лесной стратегии, чтобы не попытаться отстоять единственный более или менее верный шанс на ее спасение.

Как и сказал Следопыт, в пироге было три ирокезских воина; двое на коленях держали ружья наготове, собираясь вот-вот выстрелить, а третий греб, стоя на корме. Надо заметить, что, прежде чем отважиться на переправу, ирокезы оттащили лодку выше по течению, в более спокойную воду на подступах к порогам. С первого же взгляда было видно, что индеец, правивший пирогой, мастер своего дела: под широкими, размеренными взмахами его весла лодка так плавно скользила по кристальной глади воды, словно парила в воздухе.

– Ну как, стрелять? – спросил Джаспер, с нетерпением ждавший битвы.

– Спокойнее, спокойнее, мой мальчик! Ведь их всего трое. Если мастер Кэп умеет обращаться с пугачами, что у него за поясом, мы можем дать им причалить к берегу, – по крайней мере, пирогу свою вернем.

– А Мэйбл?

– Не бойся за сержантову дочку. Ведь ты, говоришь, спрятал ее в дупле дерева за кустами ежевики. И, если ты так хорошо скрыл ее след, как уверяешь, она может просидеть там хоть месяц, смеясь над мингами.

– Как знать: плохо, что она так далеко от нас.

– Ничего тут нет плохого, Пресная Вода. Или ты хотел бы, чтоб над ее хорошенькой головкой свистели пули? Нет, нет, ей там лучше, там она в безопасности.

– Как знать: мы тоже считали себя в безопасности, когда сидели за кустами, а чем это кончилось?

– Ну и что же из того? Негодяй минг поплатился за свое любопытство, эти тоже поплатятся.

В эту самую минуту грянул выстрел, и индеец, стоявший на корме, высоко подпрыгнув, свалился в воду вместе с веслом. Легкий виток дыма поднялся над кустами на левом берегу и рассеялся в воздухе.

– Это Змей свистит! – воскликнул Следопыт торжествующе. – Другого такого мужественного и преданного сердца не сыщешь даже среди делаваров. Жаль, конечно, что он вмешался, но ведь он не знал, чем мы тут дышим.

Лишившись кормчего, лодка, подхваченная быстриной, понеслась прямо на пороги. Оба индейца, бессильные бороться с течением, дико озирались по сторонам. К счастью для Чингачгука, внимание ирокезов было привлечено к судьбе товарищей, попавших в беду, а иначе ему трудно было бы и, пожалуй, даже невозможно спастись от их мщения. Никто не двинулся с места, разве только чтобы спрятаться за ближайшие кусты, – все взгляды были обращены на обоих индейцев. Понадобилось меньше времени, нежели требуется, чтобы рассказать об этих событиях, как лодку уже пошло швырять и кружить среди камней, меж тем как оба дикаря легли ничком – единственное, что можно было сделать, чтобы сохранить равновесие. Но и это не помогло: ударившись о скалу, легкое суденышко перевернулось, и оба воина свалились в реку. Вода в бродах обычно неглубокая, за исключением проток, вырытых течением, и жизни их ничто не угрожало, но ружья свои они потеряли, и пришлось им кое-как, где вброд, а где и вплавь, добираться до дружественного берега. Пирогу же выбросило на скалу посреди реки, где она до поры до времени и застряла без всякой пользы как для той, так и для другой стороны.

– А теперь, Следопыт, дело за нами, – сказал Джаспер, увидев, что оба ирокеза бредут по колено в воде. – Я беру себе того, что выше по течению, а тебе оставляю другого.

Но юноша был, видимо, взволнован описанными происшествиями, рука его дрогнула, и пуля, должно быть, пролетела мимо, так как оба ирокеза подняли руки и, выражая свое презрение, помахали ими в воздухе. Следопыт не стал стрелять.

– Нет, нет, Пресная Вода, – сказал он, – я не проливаю крови попусту. Моя пуля не для баловства аккуратно обернута кожей и забита шомполом, а только на самый крайний случай. Я не люблю мингов, как оно и следует тому, кто долго жил с делаварами, их заклятыми прирожденными врагами, но я никого из этих аспидов не стану убивать, если не увижу ясно, что это необходимо для дела. Просто так, из озорства, я и оленя не трону. Когда живешь в лесной глуши наедине с Господом Богом, чувствуешь, что это единственно правильные и справедливые мысли. Одного убитого индейца с нас пока хватит, тем более что «оленебою», может, еще представится случай выручить Змея – ведь вот же не побоялся человек дать знать этим злодеям, что он тут, у них под самым боком. Но так же верно, как то, что я неисправимый грешник, вон один из них крадется по берегу в эту самую минуту, точно наш гарнизонный мальчишка, прячущийся за поваленное дерево, чтобы подстрелить белку!

Острый взгляд Джаспера без труда заметил на другом берегу фигуру, на которую указывал Следопыт. Один из молодых вражеских воинов, по-видимому разбираемый желанием отличиться, потихоньку отделился от своих и приблизился к кустам, где укрылся Чингачгук. Обманутый кажущимся безразличием неприятеля, а может быть, и занятый какими-то своими приготовлениями, Великий Змей неосторожно высунулся наружу и попался на глаза молодому воину. Это явствовало из того, что он готовился выстрелить, – самого могиканина с западного берега не было видно. Река в этом месте текла излучиной, и восточный берег образовал такую широкую дугу, что, хотя Чингачгук был недалеко от ирокезов, считая по прямой, его отделяло от них берегом несколько сот ярдов, да и от Следопыта с Джаспером было до него примерно столько же по прямой, сколько от них до ирокезов. И если ширина реки в этом месте была без малого двести ярдов, то примерно такое же расстояние отделяло обоих наблюдателей от крадущегося ирокеза.

– Змей, должно быть, там, – заметил Следопыт, не отрывая глаз от юного воина. – Но чем же он так занят, что позволяет гаденышу мингу пялиться на него, – ведь ясно, что малый замышляет убийство.

– Посмотри, – прервал его Джаспер. – А вот и труп убитого индейца. Его прибило к скале, лежит – голова запрокинута.

– Да, так оно и есть, мой мальчик, так оно и есть! Человек – что плавучее бревно, когда дыхание жизни от него отлетело. Этот ирокез больше никому не причинит зла; но вон тот гаденыш дикарь охотится за скальпом моего самого верного, испытанного друга…

Следопыт так и не кончил: подняв свое необычайно длинное ружье вровень с глазами, он точным и уверенным движением выстрелил, почти не прикладываясь. Ирокез на противоположном берегу как раз прицелился в свою жертву, когда его настиг роковой свинец – посланец «оленебоя». Ружье дикаря выстрелило, но в воздух, а сам он свалился в кусты, по-видимому раненый, если не убитый.

– Подлый гаденыш сам накликал на себя беду, – сурово пробормотал Следопыт, опустив ружье и старательно его перезаряжая. – Мы с Чингачгуком дружны с детских лет, вместе воевали на Хорикэне, Мохоке, Онтарио, на всей этой кровью политой земле между французами и нами: неужто же дурак вообразил, что я позволю пристрелить на моих глазах лучшего моего друга в какой-то дрянной засаде!

– Что ж, мы поквитались со Змеем за его услугу. Но негодяи встревожены, Следопыт, и прячутся по своим укрытиям, увидев, что мы можем настичь их на том берегу.

– Пустяковый выстрел, Джаспер, о нем и говорить не стоит. Спроси в шестидесятом полку – там тебе скажут, на что способен «оленебой» и как он себя показал, когда пули градом сыпались у нас над головами. А этот выстрел выеденного яйца не стоит, бездельник сам навлек его на себя.

– Глянь, что это, собака или олень плывет?

Следопыт встрепенулся. Действительно, по реке выше бродов, куда его сносило течением, плыл какой-то предмет неясных очертаний. Впрочем, при более внимательном взгляде обнаружилось, что это человек, по-видимому, индеец, но только в каком-то чудном головном уборе. Опасаясь подвоха или военной хитрости, оба приятеля удвоили внимание и глаз не сводили с пловца.

– Он что-то толкает перед собой, а голова – ну в точности дрейфующий куст, – сказал Джаспер.

– Все это их шаманские штучки, мой мальчик, но пусть это тебя не смущает, христианская честность восторжествует над их подколодной хитростью.

По мере того как пловец приближался, оба наблюдателя стали уже сомневаться в верности своего первого впечатления, и, только когда он проплыл две трети разделявшего их расстояния, глаза у них наконец открылись.

– Да это же Великий Змей, честное слово! – воскликнул Следопыт, заливаясь счастливым смехом, восхищенный удавшейся хитростью своего друга. – Привязал к голове целый сад, сверху пристроил порошницу, а ружье приторочил к бревну и гонит перед собой. Ах ты, мой милый! Каких только мы с ним не устраивали проказ под носом у проклятых мингов, жаждавших нашей крови, еще в окрестностях Тайя и на большой дороге.

– А вдруг это не Змей, Следопыт! Я не вижу на этом лице ни одной знакомой черточки!

– Сказал тоже! Какие могут быть черточки у индейца! Нет, нет, мой мальчик, все дело в раскраске, а эти цвета ты увидишь только у делавара. Это его боевая раскраска, Джаспер, все равно как на твоем судне, что на озере, полощется флаг с крестом святого Георгия[26], у французишек развевается по ветру грязная салфетка с пятнами от рыбьих костей и жареной дичины. Вон и глаза видать, мой милый, и это глаза нашего вождя. Но, Пресная Вода, как ни свирепо горят они в бою и как ни тускло мерцают, выглядывая из-за листьев, – тут Следопыт легонько, но выразительно коснулся пальцем рукава собеседника, – мне случалось видеть, как из них градом катились слезы. Верь мне: несмотря на красную кожу, у него есть душа и сердце, хотя его душа и сердце устроены не так, как у белого человека.

– Всякий, кому знаком вождь, никогда в этом не сомневался.

– Но я-то знаю возразил Следопыт с гордостью. – Ведь мы с ним делили горе и радость; как бы тяжко ни карала его судьба, он никогда не терял мужества; и знал, этакий проказник и бедокур, что женщины его племени любят веселую шутку. Но что это я разливаюсь соловьем, словно городская кумушка перед соседками! У Змея острый слух. И не то чтоб он на меня рассердился: Змею известно, как я его люблю и всегда хвалю за спиною. Но душа у делавара стыдливая, и, только посаженный на кол, он сквернословит, как последний грешник.

Тут Змей доплыл до берега – как раз к тому месту, где сидели оба его дружка, – видно, он еще на том берегу углядел их; выйдя из воды, он только встряхнулся, как собака, и издал свое обычное: «У-у-ух!»

Глава VI

Все перемены – дело рук Творца,

Мир – воплощенный Бог.

Джеймс Томсон. «Гимн»

Когда вождь вышел на берег, Следопыт обратился к нему на его родном наречии.

– Хорошо ли это, Чингачгук, – сказал он с укоризной, – одному ввязываться в драку с дюжиной мингов! Правда, «оленебой» обычно меня слушается, но попасть в цель на таком расстоянии не просто, тем более что у этого нехристя только и видно было над кустами, что голову да плечи, и менее опытный стрелок мог бы промахнуться. Не мешало бы тебе об этом подумать, вождь, не мешало бы подумать!

– Великий Змей – могиканский воин, на военной тропе он видит только врагов. Воды еще не начинали течь, а его отцы уже колотили мингов.

– Я знаю твою натуру, я знаю твою натуру и уважаю ее. Никто никогда не услышит от меня жалоб на то, что краснокожий верен своей натуре, но осмотрительность так же подобает воину, как и храбрость: ведь, если бы эти черти ирокезы не глядели на своих товарищей, упавших в воду, тебе бы несдобровать.

– Что это делавар затеял? – воскликнул Джаспер, заметив, что Чингачгук круто повернулся и опять пошел к реке с явным намерением снова полезть в воду. – Уж не рехнулся ли он и не собирается ли плыть назад за какой-нибудь забытой пустяковиной?

– Ну нет, это на него не похоже; обычно он так же осмотрителен, как и храбр, и только давеча на него что-то нашло и он забыл и думать о себе… Послушай, Джаспер, – добавил Следопыт, отводя юношу в сторону в ту самую минуту, как плеск воды поведал им, что индеец бросился вплавь, – послушай, парень, Чингачгук не белый человек и не христианин, как мы с тобой, а могиканский вождь: у него свои законы и обычаи, и если ты водишься с людьми, которые не всем на тебя похожи, умей уважать чужую натуру и чужой нрав. Королевский солдат ругается и пьет, и было бы напрасной тратой времени стараться его исправить; ребенок падок на сладости, а женщина – на наряды, и бороться с этим бесполезно; натуру же индейца и его повадки еще труднее побороть, и, надо думать, Бог создал его для некой мудрой цели, хотя ни мне, ни тебе в этих тонкостях не разобраться.

– Что бы это значило? Гляди, делавар подплыл к трупу, который выбросило на камень. Ради чего он идет на такую опасность?

– Ради чести, ради славы, ради доблестного подвига, все равно как знатные джентльмены за морем оставляют свои уютные дома, где им, как говорится, только птичьего молока не хватает – я имею в виду не маменькиных сынков, конечно, – и бросают все, чтобы ехать сюда бить дичь и колошматить французов.

– A-а, понимаю: твой приятель отправился за скальпом!

– Эта его цель в жизни, пусть ею тешится. Мы, белые, не станем увечить мертвого врага; ну, а в глазах краснокожего это великая честь. Верь не верь, Пресная Вода, а я знавал белых людей с громкими именами и немалыми достоинствами, у которых были еще более странные представления о чести.

– Дикарь останется дикарем, Следопыт, с кем бы он ни водил компанию.

– Это только так говорится, парень; как я сказал, у белых тоже бывают странные представления о чести, противно разуму и Божьей воле. Я много думал об этом один в лесной тиши и пришел к выводу, мой мальчик, что уж раз миром правит провидение, значит, людям их наклонности даны для мудрой и разумной цели. Кабы индейцы были никчемный народ, Бог не создал бы индейцев. Я иной раз думаю: если б удалось нырнуть на самое дно и заглянуть в корень вещей, оказалось бы, что даже племена мингов созданы для разумной и благой цели, хотя, признаюсь, у меня не хватает смекалки догадаться, для какой именно.

– Змей чересчур рискует, чтобы добыть скальп, – боюсь, это плохо кончится.

– Но он не так смотрит, Джаспер. Для него один-единственный скальп значит больше, чем целое поле сражения, усеянное трупами, – вот как он представляет себе войну и честь солдата! Помнишь молодого капитана шестидесятого полка? В нашей последней стычке он жизни не пожалел, чтобы захватить у французов трехфунтовую пушку, считая это для себя делом чести; а я знавал совсем молоденького прапорщика – истекая кровью, он завернулся в полковое знамя да так и затих, бедняга, воображая, что ему лежится мягче, чем на бизоньих шкурах.

– Что ж, удержать знамя – это, я понимаю, заслуга!

– А для Чингачгука скальп врага – его полковое знамя. Он сохранит его и будет показывать еще и детям своих детей… Впрочем… – тут Следопыт осекся и, грустно покачав головой, раздумчиво добавил: – Бедняга! На старом стволе не осталось ни единого ростка! Нет у могиканина детей, что порадовались бы его трофеям, нет и племени, которое чтило бы его дела. Один как перст на свете и хранит верность взглядам, в которых его растили и воспитали. Согласись, Джаспер, в этом есть что-то честное и достойное уважения, какая-то настоящая порядочность.

В толпе ирокезов послышались возмущенные крики, за которыми последовала частая ружейная пальба. Неприятельским воинам так не терпелось отнять у делавара его жертву и помешать его намерению, что человек двенадцать бросились в воду, а кое-кто доплыл даже футов за сто до кипящей быстрины, точно и в самом деле рассчитывал добраться до торжествующего врага.

Однако Чингачгук, хладнокровно внимая угрозам, проклятьям и пению пуль, от которых он, казалось, был заговорен, с привычной ловкостью продолжал свою работу. Но вот он ее закончил и, размахивая трофеем, издал победный клич, прозвучавший так неистово и дико, что еще долгую минуту своды молчаливого леса и глубокая долина, проложенная быстрым течением реки, полнились ужасными воплями, и бедняжка Мэйбл поникла головой в неудержимом страхе, а у ее дядюшки мелькнуло желание бежать без оглядки.

– Такого мне еще не приходилось слышать от этих извергов! – воскликнул Джаспер, с ужасом и отвращением затыкая уши.

– Для индейцев это музыка, мой милый, это их барабан и флейта, их трубы и литавры. Они, должно быть, любят эти звуки, пробуждающие в них свирепые и кровожадные чувства, – спокойно ответил Следопыт. – Мальчишкой я тоже их боялся, а теперь они для меня – что свист козодоя или крики пересмешника. Эти вопли уже не действуют мне на нервы, хотя бы здесь собралось несметное множество этих орущих чертей – отсюда и до самого гарнизона. Я не хвалюсь, Джаспер, а просто хочу сказать, что только слабые люди поддаются действию криков. Так можно запугать женщин и детей, но не зрелых мужчин, разведывающих лесную чащу и лицом к лицу встречающих врага. Надеюсь, Змей теперь доволен, вон он идет со скальпом у пояса.

Джаспер отвернулся, чтобы не видеть делавара, выходившего из реки, – такое отвращение внушил юноше этот его последний подвиг; Следопыт же смотрел на друга с невозмутимостью философа, умеющего не замечать того, что представляется ему мелким и неважным. Направляясь за кусты, чтобы выжать одежду и перезарядить ружье, делавар с торжеством посмотрел на товарищей, и на этом эпизод, так всех взволновавший, был закончен.

– Джаспер, – сказал Следопыт, – сходи-ка за мастером Кэпом, позови его сюда к нам. Время не терпит, а нам надо еще посоветоваться, как быть дальше, – ведь минги не будут сидеть сложа руки, а непременно что-нибудь предпримут.

Молодой человек отправился за Кэпом, и вскоре все четверо мужчин собрались на берегу, чтобы выработать общий план действий: с того берега их не было видно, тогда как сами они внимательно следили за противником.

День клонился к вечеру, и надвигавшаяся ночь обещала быть темнее обычного. Солнце уже село, и густые сумерки средних широт должны были смениться непроглядной тьмой. На это, собственно, и возлагали надежды наши путники, хотя и здесь таилась опасность – ведь тот самый мрак, который должен был благоприятствовать их спасению, грозил скрыть от них коварные маневры врага.

– Друзья, – сказал Следопыт, – нам надо спокойно обдумать наши планы, чтобы каждый знал, что ему предстоит делать в соответствии с его способностями и опытом. Спустя какой-нибудь час в лесу будет стоять тьма кромешная, и, если мы хотим еще сегодня добраться до гарнизона, нам надо воспользоваться этим преимуществом. Что скажете вы, мастер Кэп? Хоть вы не самый из нас опытный по части лесных походов и сражений, ваш возраст дает вам право первым говорить на таком совете.

– Не забывайте, Следопыт, что я близкий родственник Мэйбл, с этим тоже надо считаться.

– Ну, как сказать, как сказать… Неважно, чем вызвано уважение и сердечная склонность – родственными чувствами или свободным предпочтением ума и сердца. Я не буду говорить от имени Змея – ему уже не пристало думать о женщинах, – но мы с Джаспером готовы грудью стать за сержантову дочку против мингов, как это сделал бы ее храбрый отец. Скажи, мальчик, разве я не правду говорю?

– Мэйбл может на меня рассчитывать, я отдам за нее всю мою кровь, до последней капли, – ответил Джаспер сдавленным от волнения голосом.

– Ладно, ладно, – сказал дядюшка. – Не будем обсуждать этот вопрос, я вижу, все вы готовы постоять за молодую девушку, и ваши дела докажут это лучше всяких слов. По моему суждению, все, что от нас требуется, – это погрузиться на судно, как только стемнеет, чтобы неприятельские дозорные нас не увидели, а затем идти к гавани на всех парусах, пользуясь благоприятным ветром и приливом.

– Это легко сказать, но трудно сделать, – возразил проводник. – На реке мы будем меньше защищены, чем в лесу, а, кроме того, ниже по реке нас ждут Осуижские броды, а я не уверен, что даже Джаспер сможет провести через них лодку в полной темноте. Что ты скажешь, Джаспер, голубчик?

– Я, как и мастер Кэп, предпочел бы идти в пироге. У Мейбл с ее нежными ножками не хватит сил тащиться по болотам да спотыкаться о корни деревьев в такую темь, какая ожидается сегодня, а, кроме того, у меня на сердце покойнее и глаз вернее, когда я на воде, а не на земле.

– Сердце у тебя еще ни разу не дрогнуло, парень, сколько я тебя знаю, да и глаз достаточно верный для того, кто больше жил под ярким солнцем, чем в лесу. А жаль, что на Онтарио нет деревьев: как порадовалось бы сердце охотника, глядя на такую ширь! Что до вашего предложения, друзья, тут есть что сказать и «за» и «против». Как известно, на воде нет следа…

– А что вы скажете о кильватерной струе? – прервал его Кэп, верный своему упрямому педантизму.

– Что такое?

– Продолжай, – сказал Джаспер. – Мастер Кэп воображает, будто он на океане. Итак, на воде нет следа…

– Да, Пресная Вода, по крайней мере у нас здесь это так. Я не берусь судить, как бывает на море. Кроме того, пирога легко и быстро плывет по течению, и для нежных ножек сержантовой дочки это будет чистый отдых. Но зато на реке нет другого укрытия, кроме туч над головой; через броды и днем-то переправляться небезопасно, а тем более ночью; и до гарнизона шесть полных миль, считая по реке. Опять же ночью и на земле следов не видно. К великому моему огорчению, я и сам не знаю, Джаспер, что в этом случае посоветовать.

– Если бы нам со Змеем удалось вызволить вторую пирогу, – отозвался молодой матрос, – мне думается, на воде мы были бы в большей безопасности.

– Да-да, конечно! И, в сущности, это можно сделать, пусть только стемнеет как следует. Сержантова дочка не то что наш брат, для нее это, пожалуй, самый лучший выход. Были бы здесь одни мы, мужчины, лихие да отчаянные сорвиголовы, – я не отказался бы сыграть в прятки с этими канальями на том берегу. Ну что ж, Джаспер, – продолжал Следопыт, возвращаясь к своей обычной серьезности, ибо меньше всего была ему присуща всякая рисовка и бравада, – возьмешься доставить нам лодку?

– Я возьмусь за все, что нужно для благополучия и спокойствия Мэйбл.

– Что ж, это хорошие чувства, узнаю тебя, мой мальчик! Змей и так уже разделся чуть ли не догола – он тебе поможет. Если вы пригоните лодку, это отнимет у наших врагов их главный козырь – им уже не так легко будет нам пакостить.

Договорившись по этому существенному вопросу, все члены отряда приступили каждый к своим обязанностям. На лес быстро спускалась ночная тень, вскоре уже нельзя было видеть, что делается на другом берегу. Надо было торопиться – коварство индейцев способно было измыслить столько средств для переправы через реку, что Следопыт не мог дождаться минуты, когда можно будет тронуться в путь. Джаспер и делавар, избегая малейшего всплеска воды, пустились вплавь, вооруженные только охотничьими ножами и томагавком. Тем временем Следопыт вывел Мэйбл из ее убежища и, приказав ей и Кэпу спуститься берегом пониже порогов, сел в единственную оставшуюся у них лодку, чтобы переправить ее туда же.

Сделать это оказалось нетрудно. Лодка подошла к самому берегу. Кэп и Мэйбл уселись на свои обычные места, а Следопыт, стоя на корме, крепко ухватился за куст, чтобы пирогу не снесло течением. Для путников потянулись долгие минуты томительного ожидания: чем кончится смелая попытка их товарищей?

Как уже видно из рассказанного, прежде чем добраться до той части порогов, которую можно было перейти вброд, Джасперу и могиканину предстояло переплыть глубокую протоку со стремительным течением. С этой задачей они справились без труда и, плывя бок о бок, одновременно коснулись дна. Почувствовав под ногами твердую почву, оба взялись за руки и с величайшей осторожностью побрели в ту сторону, где, по их предположениям, застряла лодка. Тьма уже сгустилась; не надеясь что-либо увидеть, оба храбреца положились на инстинкт, который помогает дровосеку находить дорогу, когда солнце уже давно село, но ни одна звезда еще не показалась на небе, и всякий, кто не привык ориентироваться в лесном лабиринте, видит кругом только непроходимую чащу. При этих обстоятельствах Джаспер полностью подчинился делавару, чей опыт давал ему решительное преимущество перед юным матросом. И все же нелегко было в этот поздний час искать дорогу в грозно бурлящей воде, сохраняя в памяти ясное представление обо всей картине этих мест.

Когда им показалось, что они вышли на середину реки, оба берега маячили вдали неразличимой темной массой, и только косматые верхушки деревьев смутно выделялись на фоне облаков. Раз-два, попав в глубокую воду, они меняли направление, зная, что лодка застряла на мелководье. И вот, руководясь одним лишь этим фактом, как своего рода компасом, Джаспер с товарищем с четверть часа блуждали по пояс в воде, но и к концу этого времени, которое молодому человеку показалось вечностью, видимо, ни на йоту не приблизились к своей цели. И как раз в ту минуту, когда делавар хотел уже остановиться и предложить товарищу вернуться на землю, чтобы предпринять затем новую вылазку, он различил в темноте смутный силуэт человека, который шел впереди них на расстоянии вытянутой руки. Догадавшись, что ирокез здесь по тому же делу, что и они сами, могиканин шепнул на ухо Джасперу:

– Это минг, Великий Змей покажет брату, как быть хитрым.

Молодой человек тоже заметил таинственную фигуру, и его озарила та же догадка. Понимая, что разумнее всего довериться делавару, который ринулся вслед за исчезнувшей фигурой, Джаспер пошел за ним, немного отступя.

Через минуту индеец снова вынырнул из темноты, теперь он шел уже навстречу. Рокотание воды в камнях заглушало все другие звуки, и делавар, обернувшись к Джасперу, сказал:

– Положись на хитрый Великий Змей.

– Ух! – воскликнул таинственный незнакомец и прибавил на родном наречии: – Я нашел пирогу, но мне одному не справиться. Помогите мне снять ее со скалы.

– Охотно, – сказал Чингачгук, понимавший его наречие, – веди нас, мы идем за тобой.

Ирокез за грохотом реки не мог уловить особенностей чужого голоса и произношения. Ничего не подозревая, он двинулся вперед, увлекая за собой остальных; вскоре все трое дошли до пироги. Ирокез ухватился за один ее конец, Чингачгук стал посредине, а Джаспер обошел кругом и взялся за другой конец – дикарь не должен был заподозрить присутствия бледнолицего, о чем он мог бы заключить по оставшейся на нем шапке и по характерным для белого очертаниям головы.

– Подняли! – сказал ирокез со свойственной индейцу повелительной интонацией.

Трое мужчин без малейшего усилия подняли пирогу в воздух, с минуту подержали на весу, чтобы вылить всю воду, и опустили ее на речную зыбь. Все трое крепко вцепились в борта, чтобы лодку не снесло течением, а ирокез, державшийся за нос, повел ее к левому берегу, туда, где друзья ждали его возвращения.

Как делавар, так и Джаспер понимали, что ирокез здесь не один, и что где-то рядом бродят его соплеменники – недаром появление Джаспера и Чингачгука не удивило ирокеза, – и необходимо соблюдать величайшую осторожность. Люди менее смелые и решительные, пожалуй, не отважились бы так дерзко смешаться с врагами – слишком велика была опасность: но храбрые жители границы не ведали страха, привыкли рисковать жизнью и слишком хорошо понимали, что лодку нельзя оставлять неприятелю, – они пошли бы и на больший риск, чтобы удержать ее в своих руках. Джаспер считал столь важным для спасения Мэйбл либо захватить пирогу, либо привести ее хотя бы во временную негодность, что вытащил нож и держал его наготове, чтобы распороть суденышко в случае, если им с делаваром придется от него отказаться.

Ирокез, возглавлявший шествие, медленно брел по воде, держа путь к своим, и, не выпуская лодки из рук, увлекал за собой своих упирающихся спутников. Была минута, когда Чингачгук уже замахнулся томагавком, чтобы размозжить голову своему ничего не подозревавшему соседу, но опомнился, сообразив, что предсмертный крик врага или его всплывший труп могут вызвать общий переполох. Правда, уже в следующую минуту он пожалел о своей нерешительности, так как трое тащивших лодку внезапно оказались в окружении отряда ирокезов из четырех-пяти человек, тоже вышедших на поиски пироги.

После обычного характерного возгласа, выражающего удовлетворение, только что подошедшие дикари также ухватились за лодку. Для всех собравшихся здесь она была желанной добычей: если одни видели в ней средство напасть на врага, то другие надеялись с ее помощью уйти от погони. Неожиданное усиление вражеской стороны давало ей явный перевес, и на мгновение даже ловкий и находчивый делавар растерялся. Пятеро ирокезов настолько ясно понимали свою общую цель, что, не тратя времени на разговоры, взялись все вместе и дружно потащили лодку – они намеревались воспользоваться захваченными ранее веслами и, посадив в нее трех-четырех воинов с ружьями и порошницами, отправить их на тот берег. Только отсутствие лодки помешало им осуществить это намерение сразу же после наступления темноты.

Таким образом, кучка сошедшихся друзей и противников подошла к восточной протоке, которую, как и у западного берега, нельзя было перейти вброд. Тут все остановились, чтобы решить, как лучше переправить лодку. Один из четырех ирокезов был вождем, и то уважение, с каким индейцы относятся к превосходству опыта, положения и боевых заслуг, вынуждало остальных молчать в ожидании, что скажет старший.

Эта остановка была особенно опасна для Джаспера – в нем могли признать белого. Выручало только то, что он заранее предусмотрительно бросил в пирогу свою шапку, а рубашку и куртку оставил на берегу, и общие очертания его фигуры не слишком бросались в глаза. То, что он зашел за корму лодки, тоже делало его менее заметным – все взоры были, естественно, обращены вперед. Другое дело Чингачгук. Отважный воин, в полном смысле слова, был окружен противником, он и шагу не мог ступить, чтобы не наткнуться на кровного врага. И все же он ничем не выдавал своего волнения, хотя все его чувства были на страже в ожидании минуты, когда можно будет бежать или нанести смертельный удар. Он ни разу не позволил себе оглянуться назад из опасения быть узнанным и с непоколебимым терпением индейца выжидал, когда настанет время действовать.

– Пусть все мои молодые воины, за исключением тех, что находятся по обоим концам лодки, плывут к берегу за своим оружием, – распорядился вождь.

Индейцы беспрекословно повиновались, и только Джаспер остался у кормы, а ирокез, нашедший лодку, – у носа утлого суденышка, тогда как Чингачгук так быстро нырнул в воду, что никто не заметил его исчезновения. Плеск и шум, поднятые пловцами, и их перекликающиеся голоса вскоре возвестили, что четверка индейцев уплыла к берегу. Убедившись в этом, делавар вынырнул из воды и, заняв свое прежнее место, стал готовиться к решительным действиям.

Человек с меньшей выдержкой, пожалуй, тут же и нанес бы решительный удар, но Чингачгук знал, что на порогах осталось еще немало ирокезов, и как опытный воин не хотел подвергать себя напрасному риску. Он подождал, пока индеец, находившийся у носа пироги, не столкнул лодку в более глубокое русло протоки, после чего все трое поплыли к восточному берегу. Но вместо того, чтобы помочь ирокезу, делавар и Джаспер, едва почувствовав усилившийся напор течения, стали всячески противиться продвижению лодки к левому берегу. Правда, они делали это не открыто, с инстинктивной осторожностью людей, еще не тронутых цивилизацией, так что ирокез, плывший впереди, думал, что борется с сильным течением. Под действием противоборствующих сил лодку, разумеется, сносило быстриной, и через какую-нибудь минуту она очутилась в еще более глубоком месте ниже бродов.

Только тут ирокез догадался, что какая-то непонятная сила тормозит движение пироги, и, оглянувшись назад, увидел, что его спутники вместо помощи оказывают ему сопротивление.

Какое-то чутье – вернее, та вторая натура, которую родит в человеке долгая привычка, – подсказало молодому ирокезу, что он среди врагов. Рванувшись к делавару, он вцепился ему в горло, и оба индейца, бросив лодку на произвол судьбы, схватились, как два тигра. Борясь не на жизнь, а на смерть в непроглядной тьме туманной ночи среди коварной стихии, готовой поглотить того, кто забудет о стерегущей его смертельной опасности, они уже не помнили ничего, кроме своей лютой ненависти и желания одолеть заклятого врага.

Лодка, отброшенная волнением, поднятым обоими противниками, словно пушинка, подгоняемая дыханием ветерка, осталась в полном распоряжении Джаспера.

Первым побуждением юноши было броситься на помощь делавару, но, прислушавшись к тяжелому дыханию двух индейцев, которые продолжали душить друг друга, он особенно ясно понял необходимость завладеть пирогой и со всей возможной быстротою повернул к западному берегу. Добравшись до него, он вскоре нашел ожидавших его спутников и разыскал свое платье. Достаточно было нескольких слов, чтобы объяснить им, в каком положении он оставил делавара и как удалось ему завладеть лодкой.

Выслушав объяснения Джаспера, все затаив дыхание стали ловить малейший шорох, доносившийся по реке, в тщетной надежде узнать, чем кончилось ужасное единоборство. Но ничто не нарушало ночного безмолвия, кроме неугомонного клокотания бурливой реки: враг на том берегу умышленно притаился и не подавал признаков жизни.

– Возьми это весло, Джаспер, – сказал Следопыт, по-видимому, спокойно, хотя спутникам показалось, что в его голосе звучат новые, меланхолические нотки. – Последуешь за нами в своей пироге. Нам больше небезопасно оставаться здесь.

– А как же Змей?

– Судьба Великого Змея в руках его собственного божества; будет он жить или умрет – зависит от воли провидения. Мы ничем ему не поможем, а рискуем слишком многим, пребывая здесь в праздности, словно кумушки, сетующие на свои горести. Темнота – единственное наше спасение…

Долгий, громкий, пронзительный вопль на другом берегу прервал его.

– Что это за дикий визг, мастер Следопыт? – спросил Кэп. – Так могут вопить только бесы, а не добрые христиане и не человеческие существа.

– Они никакие не христиане, не выдают себя за христиан и не желают быть ими; напротив, назвав их бесами, вы попали в самую точку. Это крики ликования, они говорят о торжестве. Верно, мингам удалось завладеть телом Змея – живого или мертвого.

– Что же нам делать? – воскликнул Джаспер; совесть мучила его при мысли, что несчастье можно было предотвратить, если бы он не покинул товарища в беде.

– Мне жаль, голубчик, но мы бессильны помочь Змею, и чем скорее оставим эти места, тем лучше.

– Так и не сделав попытки его спасти? И не зная наверное, жив он или мертв?

– Джаспер прав, – нашла в себе силы сказать и Мэйбл, хотя голос ее звучал глухо и сдавленно. – Я не боюсь, дядюшка, и готова ждать, пока мы не узнаем, что сталось с нашим другом.

– А ведь она дело говорит! – подхватил Кэп. – Моряк ни за что не покинет друга в беде, и мне приятно слышать, что то же правило существует и у пресноводных жителей.

– Вздор, вздор! – воскликнул проводник, решительным рывком выводя пирогу в фарватер. – Вы не боитесь, оттого что не знаете… Если вам дорога жизнь, думайте, как бы скорее добраться до крепости, а делавара оставьте на волю провидения. Горе мне со Змеем: повадился олень бегать на солонцы, тут-то его и подстережет охотник.

Глава VII

И это Ярроу? И о ней,

О пенистой стремнине,

Мечту хранил я столько дней,

Погибшую отныне.

Глухая тишина вокруг.

Как много в ней печали.

О, хоть бы менестреля вдруг

Здесь песни прозвучали!

Вордсворт. «На посещение Ярроу»

Эта ночь была исполнена величия, и, когда пирога, торопясь покинуть негостеприимный берег, вышла на быстрину и стремительно понеслась по течению, Мэйбл с присущей ей впечатлительностью восторженно бескорыстной натуры почувствовала, как кровь горячее заструилась в ее жилах и прилила к щекам. Облака рассеялись, и ночь стала прозрачнее, но лес, нависший над рекой, одел ее берега такой непроницаемой темнотой, что лодка плыла как бы в поясе мрака, скрывавшем ее от посторонних глаз. И все же на душе у путников было неспокойно; даже Джаспер, тревожась за девушку, невольно вздрагивал при каждом подозрительном шорохе в лесу и то и дело озирался, плывя в своей пироге рядом с остальными. К веслам оба гребца прибегали редко и, окуная их в воду, избегали малейшего всплеска, так как всякий шум в бездыханной тишине этого места и часа мог выдать их присутствие сторожким ушам ирокезов.

Все эти обстоятельства только усиливали необычайную романтичность ночного приключения, самого волнующего, какое выпало на долю Мэйбл за ее недолгую жизнь. Энергичная девушка, привыкшая полагаться на себя и гордившаяся тем, что она дочь солдата, не испытывала особенного страха; однако сердце ее билось учащенно, прекрасные голубые глаза светились решимостью, хотя за темнотой никто этого разглядеть не мог, а разгоряченные чувства с особенной остротой воспринимали великолепие и необычайность этой ночи.

– Мэйбл, – тихонько окликнул ее Джаспер, когда обе лодки так сошлись корма с кормой, что юный матрос удерживал их одной рукою. – Скажите, Мэйбл, вам не страшно, вы верите в нашу готовность сделать все для вашей защиты?

– Вы знаете, Джаспер, я дочь солдата, мне было бы стыдно сказать, что я боюсь.

– Положитесь на меня, на всех нас. Ваш дядя, Следопыт, делавар, будь он здесь с нами, и я – мы не посмотрим ни на какую опасность и никому вас не дадим в обиду.

– Я верю вам, Джаспер, – сказала девушка, опустив руку в воду и рассеянно перебирая в ней пальцами. – Я знаю, как любит меня дядюшка – первая его мысль всегда обо мне и лишь потом о себе; и я верю, что все вы, друзья моего отца, с радостью поможете его дочери. Но я не такая слабенькая и глупая девчонка, за какую вы меня принимаете. Хоть я и горожанка и, как все городские, склонна видеть опасность там, где ее нет и в помине, обещаю вам, Джаспер, – никакие мои пустые страхи не помешают вам выполнить ваш долг.

– Сержантова дочка права, и она достойна такого отца, как честный Томас Дунхем, – отозвался Следопыт. – Эх, красавица вы моя, и не счесть, сколько раз мы с вашим батюшкой ходили в расположение противника, бывали и на флангах, и в тылу, а ночи-то были потемнее этой, и мы каждую минуту рисковали попасть в засаду. Я стоял с ним рядом, когда его ранило в плечо, и вы услышите от него при встрече, каково нам было переправляться через реку, унося от неприятеля наши скальпы.

– Он все, все рассказал мне, – ответила Мэйбл с горячностью, быть может, даже излишней в их теперешнем положении. – У меня есть письма, где он об этом пишет, и я от всего сердца вам благодарна. Господь воздаст вам, Следопыт; и нет такой вещи, которой не сделала бы дочь, чтобы вознаградить спасителя ее отца.

– Да, таковы все вы, милые, чистые создания! Я знавал таких и раньше, о других мне приходилось слышать. Сержант немало порассказал мне про свою юность, про вашу матушку, и как он ее добивался, и сколько выпало на его долю огорчений и разочарований, пока он ее не добился.

– Матушке так и не пришлось его вознаградить за все страдания, она рано умерла, – сказала Мэйбл, и голос ее пресекся.

– Я и это от него слышал. Честный сержант ничего от меня не скрывал, хоть и был намного старше. Наши походы так нас сроднили, что он смотрел на меня как на сына.

– Что ж, Следопыт, может, сержант и в самом деле не прочь с тобой породниться? – отозвался Джаспер словно бы в шутку, но легкая хрипота в его голосе выдавала, как натянута эта шутка.

– А хоть бы и так, Пресная Вода, что тут худого? Сержант не однажды видел меня и на тропе, и в разведке, и в рукопашном бою с французами. Мне порой приходит в голову, паренек, что каждому из нас не мешает жениться; когда человек постоянно живет в лесу только в обществе недругов и зверей, у него пропадает чувство близости с себе подобными.

– Судя по тому, что мне довелось увидеть, – возразила Мэйбл, – я сказала бы, что, долго живя в лесу, человек не может научиться лицемерию и порокам городских жителей.

– Трудно, Мэйбл, жить в присутствии Бога и не восчувствовать его доброты. Случалось мне посещать богослужения в наших гарнизонах, и я старался, как и подобает доброму солдату, присоединить мой голос к общей молитве. Пусть я и не рядовой английского короля, мне приходится сражаться в его битвах и служить ему. Старался я вместе с другими чтить Бога на гарнизонный лад, но так и не пробудил в душе ту светлую радость и сердечную теплоту, что сами приходят, когда я бываю в лесу наедине с моим Богом. Там ты стоишь, словно перед лицом Творца: все вокруг так свежо и прекрасно, словно только что вышло из Его рук, и никто не донимает тебя премудростями церковных вероучений, которые только сушат душу. Нет, нет, истинный храм – это лес, здесь твои мысли свободны и воспаряют даже выше облаков.

– Вашими устами говорит истина, мастер Следопыт, – сказал Кэп, – и она знакома всякому, кто много времени проводит в одиночестве. В чем, к примеру сказать, причина, что все плавающие в море так взыскательны к себе по части совести и религии, если не в том, что они меньше других якшаются с грешными жителями земли? И не сосчитать, сколько раз случалось мне стоять на вахте где-нибудь под экватором или в Южном океане, когда ночь озарена небесными огнями, – а в такие часы, сердечные вы мои, человеку особенно свойственно определяться по пеленгам[27] – в рассуждении своих грехов. Вот и вяжешь, и вяжешь выбленки, пока ванты и талрепы[28] твоей совести форменным образом не затрещат от напряжения. Я согласен с вами, мастер Следопыт: ежели где искать верующего человека, так только в море или в лесу.

– Дядюшка, а как мне приходилось слышать, моряков не считают благочестивыми людьми.

– Вздор и клевета, девушка! Лучше спроси моряка, какого он в душе мнения о ваших земляках – священниках и прочих, и ты сразу поймешь, что к чему. Ни на кого столько не брешут, как на моряков. А все потому, что они не сидят дома, чтобы отбрехиваться, и не платят священникам положенной дани. Они, может, меньше разбираются в тонкостях религии, чем некоторые иные на берегу, но что касается сути дела, тут вам, сухопутным жителям, не угнаться за моряками.

– Я плохой судья в этом вопросе, мастер Кэп, – ответил Следопыт, – но мне думается, многое из того, что вы говорите, правда. Мне не нужны громы и молнии, чтобы напоминать о Боге, и не столько в горе и опасности вспоминаю я его доброту, сколько в ясные, тихие, погожие дни, когда голос Его доходит до меня и в треске мертвого сучка, и в пении птицы, а не только в реве ветра и грохоте волн. Ну, а как ты, Пресная Вода? Бури трепали тебя не меньше, чем мастера Кэпа, какое ты испытывал при этом чувство?

– Боюсь, что я слишком молод и неопытен, чтобы судить о подобных вещах, – уклончиво ответил Джаспер.

– Но ведь что-то же вы чувствуете, – с живостью подхватила Мэйбл. – Не можете вы – да и никто не может – жить среди таких опасностей и не искать опоры в религии!

– Бывает – не стану отпираться, – что и мне приходят в голову такие мысли, но, пожалуй, не так часто, как следовало бы.

– Не придирайся к молодому человеку, Мэйбл, – вступился Кэп. – Я, молодой человек, не осуждаю вас за невежество, оно естественно в вашем положении, ничего не попишешь! Вот если вы поедете со мной и совершите два-три морских рейса, это сослужит вам службу до конца ваших дней; Мэйбл и все девушки на берегу станут вас уважать, хотя бы вы сравнялись годами с одним из этих лесных кряжей.

– Нет, нет, это вы бросьте, – возразил великодушный, справедливый Следопыт. – У Джаспера нет недостатка в друзьях здесь, в нашей местности, смею вас уверить. Конечно, увидеть свет ему не помешает, как и всякому другому, но мы не станем уважать его меньше, хоть бы он всю свою жизнь безвыездно прожил в наших краях. Пресная Вода – славный, честный малый, и я всегда крепко сплю, когда он на вахте, точно бы дежурю и бодрствую я сам. А если хотите знать, пожалуй, и крепче. Сержантова дочка вряд ли считает, что нашему парню нужно отправляться в море, чтобы там из него сделали человека.

Мэйбл ничего не ответила на этот окольный вопрос и даже отвернулась к западному берегу, как будто окружающая темнота недостаточно скрывала ее лицо. Но Джаспер почувствовал, что ему надо как-то объясниться; его гордость мужчины и юноши восставала против мысли, будто он не заслуживает уважения своих товарищей или улыбок своих сверстниц. И все же он никоим образом не хотел обидеть дядюшку Мэйбл; такое умение владеть собой рекомендовало его даже больше, нежели скромность и мужество.

– Я не хвалюсь тем, чего у меня нет, – сказал он, – и не выдаю себя за знатока морского дела и судоходства. Мы на наших озерах правим кораблем по звездам и по компасу, ведя его от мыса к мысу и, так как нам ни к чему цифры и вычисления, не утруждаем себя ни тем ни другим. Однако есть и у нас свои трудности, как я часто слышал от людей, годами плававших в море. Перво-наперво берег у нас всегда на виду и главным образом с подветренной стороны, а это, как говорят, закаляет матроса. Штормы в наших водах налетают внезапно и достигают такой силы, что приходится заходить в порт в любое время дня и ночи.

– Но у вас есть лоты[29],– прервал его Кэп.

– Мы от них не видим большого проку и почитай что не пользуемся ими.

– Ну, так, значит, диплоты[30].

– Слышал я, что есть и такие, но на глаза они мне не попадались.

– Черта с два! Торговое судно без диплота! Нет, друг мой, никуда вы не годитесь! Слыхано ли, чтобы у матроса не было диплота?

– Так я же и не притязаю на особое умение, мастер Кэп…

– Исключая переправы через пороги и водопады, – подхватил Следопыт, вступаясь за Джаспера. – В этом деле, даже вы должны признать, мастер Кэп, наш парень достиг немалой сноровки. По моему разумению, каждого человека должны хвалить или ругать в зависимости от его призвания: если мастер Кэп только помеха при переправе через Осуижский водопад, то я говорю себе, что в открытом море он на своем месте; а если от Джаспера мало проку в открытом море, я не забываю, что он с его крепкой рукой и верным глазом незаменим при переправе через водопад.

– Не поверю, ни за что не поверю, чтобы Джаспер мог быть помехой в открытом море! – воскликнула Мэйбл с такой горячностью, что ее нежный звонкий голос прозвучал неожиданно громко в торжественной тишине этой своеобразной сцены. – Я хочу сказать, что не может человек быть помехой в другом месте, если здесь на него можно положиться, как на каменную гору. Хотя, конечно, в знании кораблей и морского дела ему трудно тягаться с дядюшкой.

– Вот-вот, потакайте друг другу в своем невежестве! Нас, моряков, так мало на берегу, что вечно вы берете перевес и никогда не отдаете нам должного. Зато, когда надо вас оборонять или вам требуются заморские товары, подавай вам моряков!

– Но, дядюшка, ведь не жители суши нападают на наши берега, – вы, моряки, имеете дело с такими же моряками!

– Глупости ты говоришь! А где неприятельские войска, что высадились на ваших берегах? Где французы и англичане, дозволь спросить тебя, племянница?

– Вот то-то, где они? – подхватил Следопыт. – Это лучше всего скажет вам тот, кто живет в лесу, мастер Кэп. Я часто прослеживал их походы по костям, добела вымытым дождями, да по могильным холмам – годы и годы спустя после того, как эти люди вместе со своей гордыней стали прахом и тленом. Трупы генералов и солдат, рассеянные по нашей земле, говорят о том, что бывает с людьми, погнавшимися за славой и пожелавшими возвыситься над себе подобными.

– Признаться, Следопыт, для человека, промышляющего своим ружьем, вы странные высказываете взгляды. Ведь запах пороха для вас – самый привычный запах и самое привычное занятие – выслеживать врага.

– Если вы думаете, что я все свои дни провожу в войне с себе подобными, значит, вы не знаете ни меня, ни моей жизни. Человеку, живущему в лесу, да еще в пограничной местности, приходится считаться с обстоятельствами. Я за них не в ответе, ведь я всего-навсего простой охотник, разведчик и проводник. Мой настоящий промысел – охота за дичью для армии, как в военное время, когда я участвую в ее походах, так и в дни мира. Обычно я сдаю дичь армейскому чиновнику – сейчас его здесь нет, он в поселении. Нет, нет, не война и кровопролитие – мое призвание в жизни, а милосердие и мир. И все же мне приходится грудь с грудью встречать врага, а что до мингов – я смотрю на них, как человек смотрит на змей: этих гадин надо давить каблуком, где только ни попадутся.

– Вот так так! Для меня это новость! А я-то принимал вас за заправского военного, вроде наших корабельных канониров[31]. Но возьмите моего зятя. Шестнадцати лет он пошел в солдаты и считает, что это такое же почтенное занятие, как морское дело, а это такой вздор, что мне и спорить с ним неохота.

– Батюшка смолоду научен уважать ремесло солдата, – отозвалась Мэйбл. – Он унаследовал его от своего отца.

– Верно, верно, – сказал Следопыт, – наш сержант – военная косточка и по натуре, и по призванию, и на все он смотрит поверх прицела. Забрал себе в голову, будто армейский мушкет благороднее охотничьего карабина. Такие заблуждения вырабатываются у людей как следствие укоренившейся привычки. Предрассудки у нас – повальная болезнь.

– Да, но только на берегу, – отпарировал Кэп. – Всегда, как ворочусь из обратного рейса, прихожу к этому выводу. А уж в последний мой приезд в Йорк я не встретил ни одного человека, с которым мы не говорили бы на разных языках, чего ни коснись. Большинство идет по ветру, а кто не хочет идти в кильватерном строю, делает поворот оверштаг[32] и кренится на противоположный борт.

– Вы что-нибудь понимаете, Джаспер? – шепнула Мэйбл юноше, который по-прежнему неотлучно следовал за ними в своей пироге.

Джасперу послышался в ее вопросе затаенный иронический смешок.

– Между Пресной и Соленой Водой не такая уж разница, чтобы они не могли сговориться. Не бог весть какая заслуга, Мэйбл, понимать язык нашего ремесла.

– Уж что-что, а даже религия, – продолжал Кэп, – нынче не стоит на месте, как это было в моей молодости. Ее вытравливают[33] и выбирают с берега, и кренят, и раскачивают – немудрено, что ее когда и заедает. Все меняется, кроме одного только компаса, но и тут бывают разновидности.

– А я-то думал, – сказал Следопыт, – что христианство и компас не меняются.

– Они и не меняются на корабле, не считая, конечно, что бывают их разновидности. Религия на борту ни на йоту не изменилась с тех пор, как я первый раз обмакнул кисть в смоляную бочку. На борту религия в одном положении – что сейчас, что когда я был юнгой. Не то на берегу. Поверьте, мастер Следопыт, трудно нынче найти человека на суше, который смотрел бы на эти вещи, как сорок лет назад.

– Но ведь Бог не изменился, дело его не изменилось, его святое слово не изменилось, и, стало быть, те, кому должно славить и чтить его имя, тоже не должны меняться!

– То-то и есть, что на берегу все меняется. Нет ничего хуже этих вечных перемен! У вас на земле все в движении, и только кажется, будто каждая вещь стоит на своем месте. Посадишь дерево, уедешь, а вернешься годика через три – его и не узнать, так оно изменилось. Растут города, появляются новые улицы, перестраиваются пристани, меняется лицо всей земли. А ведь корабль приходит из Индии точь-в-точь такой же, каким уходил в дальнее плавание, если не считать, что он нуждается в покраске, да обычных износов и повреждений, да поломок и крушений, перенесенных в пути.

– Правда ваша, мастер Кэп, и это крайне огорчительно. То, что у нас теперь зовется прогрессом, улучшением и новшествами, только уродует и корежит землю. Славные дела Господни повсечасно уничтожаются и рушатся у нас на глазах, рука человеческая повсюду занесена ввысь, словно в издевку над Божьей волей. К западу и к югу от Великих Озер уже явлены нам страшные знамения того, к чему все мы неминуемо идем. Сам-то я не бывал в тех краях, но от людей слышал.

– О чем это ты толкуешь, Следопыт? – скромно спросил Джаспер.

– Я говорю про края, уже отмеченные карающим перстом Божьим в поучение и наставление нашим безрассудным и расточительным землякам. Зовутся они прериями. И я слышал от делаваров, самых правдивых людей на свете, что десница Божия тяжко легла на эти места: там будто бы и звания нет деревьев. Эта страшная Божья кара, постигшая невинную землю, должна показать людям, к каким пагубным последствиям приводит безрассудное желание все уничтожать.

– А я видел поселенцев, которые не нахвалятся своими прериями, – им там не нужно тратить силы, чтобы расчищать землю. Ты охотно ешь хлеб, Следопыт, а ведь пшеница в тени не вызревает.

– Зато вызревают честность, и простые желания, и любовь к Богу, Джаспер! Даже мастер Кэп тебе скажет, что голая равнина похожа на необитаемый остров.

– Вполне возможно, – откликнулся Кэп. – Необитаемые острова тоже приносят пользу – они помогают нам уточнять наш курс. Если же меня спросите, я не вижу большой беды в том, что где-то на равнинах нет деревьев. Как природа дала человеку глаза и сотворила солнце, чтобы светить ему, так из деревьев строят корабли, а кое-когда и дома; ну, а помимо этого, я не вижу в них большого проку, особенно когда на них нет ни плодов, ни обезьян.

На это замечание проводник ничего не ответил и только еле внятным шепотом призвал всех к молчанию. Пока эта бессвязная беседа вполголоса текла прихотливой струйкой, лодки медленно плыли по течению под темной сенью западного берега, и весла в руках гребцов лишь помогали им держаться верного направления и правильного положения на речной зыби. Сила течения то и дело менялась – местами вода казалась неподвижной, а встречались плесы, где река мчалась со скоростью двух и даже трех миль в час. Через пороги она неслась с быстротой, казавшейся непривычному глазу бешеной. Джаспер полагал, что им потребуется два часа, чтобы спуститься к устью, и они со Следопытом договорились идти по течению, по крайней мере, до тех пор, пока не минуют первые опасности пути. Беседовали путники вполголоса, соблюдая величайшую осторожность; хотя в обширном, почти бескрайнем лесу царило полное безмолвие, природа говорила сотнею голосов на красноречивом языке ночной глуши. В воздухе трепетали вздохи десятков тысяч деревьев; журчала, а иногда и ревела вода; время от времени потрескивала ветка или скрипел ствол, когда сухой сук терся о дерево. Все живые голоса умолкли. На мгновение, правда, Следопыту почудилось, будто до них донеслось завывание далекого волка – они еще попадались в этих лесах, – но то был звук до такой степени неясный и мимолетный, что его могло родить и разыгравшееся воображение. Однако, когда Следопыт призвал товарищей к молчанию, его чуткое ухо уловило потрескивание переломившейся сухой ветки – как ему показалось, оно донеслось с западного берега. Всякий, кому знаком этот характерный звук, вспомнит, как легко его улавливает ухо и как безошибочно отличает оно шаг человека, наступившего на сучок, от всякого другого лесного шума.

– Кто-то ходит по берегу, – сказал Следопыт Джасперу, понизив голос – Неужто окаянные ирокезы переправились через реку со своими ружьями да еще и без лодки?

– Скорее, это делавар. Он, всего вернее, пойдет берегом за нами следом и, конечно, сумеет нас найти. Хочешь, я подгребу поближе и разузнаю?

– Валяй, мой мальчик, только греби осторожно и не выходи на землю, если есть хоть малейшая опасность.

– Благоразумно ли это? – спросила Мэйбл порывисто, не соразмерив от волнения свой звонкий голос с окружающей тишиной.

– Крайне неблагоразумно, красавица, если вы намерены говорить так громко. Ваш милый, нежный голосок ласкает мне ухо – нам здесь привычнее слышать грубые голоса мужчин, – но сейчас мы не можем позволить себе это удовольствие. Ваш батюшка, честный сержант, скажет вам при встрече, что молчание вдвойне похвально, когда ты на тропе. Ступай же, Джаспер, и докажи нам лишний раз свою испытанную осторожность.

Прошло десять томительных минут после того, как ночь поглотила челн Джаспера; он так бесшумно оторвался от пироги Следопыта и растворился в темноте, что Мэйбл опомниться не успела и долго не могла взять в толк, что юноша в самом деле отправился выполнять поручение, казавшееся ее разгоряченной фантазии столь опасным. Все это время путники, продолжая плыть по течению в своей пироге, сидели не дыша и напряженно ловили малейший звук, доносившийся с берега. Но кругом царил все тот же торжественный и, можно сказать, величественный покой, и только плеск реки, обтекавшей какие-то мельчайшие препятствия, да музыкальный шелест листьев нарушали сон притихшего леса. Но вот опять вдалеке затрещали сучья, и Следопыту почудились на берегу чьи-то приглушенные голоса.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал он, – ведь часто уши доносят то, что подсказывает сердце, но мне послышался на берегу голос делавара.

– Вот еще новости! Разве у дикарей мертвецы бродят после смерти?

– Еще бы! Они даже носятся взапуски в своих блаженных селениях, но только там – и нигде больше. Краснокожий кончает счеты с землей, испустив последний вздох. Когда приходит его час, ему не дано помедлить у своего вигвама.

– Что-то плывет по воде, – прошептала Мэйбл; с момента исчезновения второй пироги она глаз не сводила с темного берега.

– Это пирога, – обрадовался Следопыт. – Видно, все в порядке, иначе парень давно бы дал о себе знать.

Спустя минуту обе пироги сошлись на речной зыби, и только тогда обозначились в темноте какие-то тени. Сперва глазам наших путников предстал силуэт Джаспера, стоящего на корме, но на носу спиной к ним сидел еще какой-то человек, и, когда молодой матрос повернул лодку, и Следопыт и Мэйбл увидели его в лицо, оба узнали делавара.

– Чингачгук, брат мой! – воскликнул Следопыт на языке индейца, и голос его дрожал от сильного волнения. – Могиканский вождь! Душа моя ликует! Мы часто стояли с тобою рядом там, где гремела битва и лилась кровь, и я уже боялся, что этому больше не бывать.

– Ух! Минги – просто скво! Три скальпа висят у моего пояса. Им не под силу сразить Великого Змея делаваров. В их сердцах не осталось ни капли крови, а мысли их уже на обратной тропе, что ведет через воды Великого Озера.

– Ты побывал среди них? А что случилось с тем воином, с которым ты схватился в реке?

– Он стал рыбой и лежит на дне среди угрей. Пусть братья выловят его своими удочками. Следопыт, я сосчитал наших врагов, я трогал их ружья.

– Ха! Так я и думал, что он ни перед чем не остановится! Этот отчаянный малый побывал во вражеском стане, и сейчас мы всё узнаем. Говори, Чингачгук, а я перескажу все новости нашим друзьям.

И делавар с присущей ему серьезностью поведал в самых общих чертах о том, что он узнал вскоре после того, как его видели последний раз борющимся с врагом в реке. Больше он ни словом не упомянул ни о той битве, ни о своем противнике, ибо воину не приличествует подробно и без обиняков распространяться о своих подвигах. Одержав победу в ужасном поединке, он поплыл к восточному берегу, незаметно вышел из воды и под покровом ночи, никем не узнанный, смешался с врагами, не возбудив в них подозрения. Кто-то его окликнул, но он назвался Разящей Стрелой, и больше его не трогали. Из случайных замечаний ему стало ясно, что отряд дикарей должен был захватить Мэйбл и ее дядюшку, которого ирокезы ошибочно считали значительным лицом. Делавар также узнал достаточно, чтобы удостовериться в измене Разящей Стрелы, – это он выдал своих спутников врагу по причине, пока еще неясной, так как Кэп с ним еще не рассчитался за его услуги.

Из всего этого рассказа Следопыт сообщил друзьям только то, что могло рассеять их опасения; он пояснил им, что придется сделать последнее усилие, пока ирокезы еще не пришли в себя после понесенных потерь.

– Они будут ждать нас у переката, можете не сомневаться, – продолжал он, – и там решится наша судьба. Оттуда рукой подать до гарнизона, вот я и надумал высадиться с Мэйбл на берег и повести ее окольными тропками, а остальные пусть попытают счастья на перекате.

– Ничего у тебя не выйдет, Следопыт, – с живостью возразил Джаспер. – У Мэйбл не хватит сил для лесного перехода в такую ночь. Посади ее ко мне в лодку, я жизнью ручаюсь, что переправлю ее через перекат даже в эту темень.

– Я не сомневаюсь в твоей доброй воле, мой мальчик. Но разве только глаз провидения, а не твой собственный, мог бы провести вашу пирогу через Осуижский перекат в такую ночь, как эта.

– А кому удастся провести Мэйбл лесом, как ты предлагаешь? Разве ночь в лесу не такая же темная, как и на воде? Или ты считаешь, что я знаю свое дело хуже, чем ты свое?

– Хорошо сказано, мой друг, но если я в темноте собьюсь с дороги – хотя никто не скажет, что это когда-либо со мной случалось, но пусть я даже собьюсь с дороги, – не страшно, если мы с Мэйбл заночуем в лесу, тогда как на перекате достаточно неудачного поворота или случайного крена лодки – и вы с сержантовой дочкой очутитесь в воде, и уж ей тогда несдобровать.

– Что ж, пусть сама Мэйбл решает. По-моему, в лодке она будет чувствовать себя в большей безопасности.

– Я всецело доверяюсь вам обоим, – сказала Мэйбл, – и не сомневаюсь, что каждый из вас сделает все, чтобы доказать моему батюшке свою преданность. Признаться, мне не хочется выходить из лодки – ведь и в лесу мы можем наткнуться на индейцев, как это уже было. Но пусть лучше дядюшка решает.

– Не очень-то мне нравится плутать по лесам, – заявил Кэп, – когда водой у нас прямая дорога и мы можем попросту плыть по течению. К тому же, мастер Следопыт, не говоря уж о дикарях, вы, видно, забыли про акул!

– Акулы! Какие могут быть в лесу акулы?

– А почему бы и нет? Акулы, медведи, волки – неважно, как это назвать, а важно, что они кусаются.

– Господи боже ты мой! Человече! Бояться зверей, которые водятся в американских лесах! Ну, я еще понимаю – дикая кошка, да и то опытный охотник шутя с ней справится. Есть основания бояться мингов, их дьявольского коварства, но не пугайте никого нашими медведями и волками!

– Да, да, мастер Следопыт, все это пустяки для вас, вы небось любого зверя сумеете назвать по имени. Тут главное – привычка: что одному трын-трава, от того другому не поздоровится. В южных широтах я знавал моряков, которые часами плавали среди акул – этаких чудовищ в пятнадцать – двадцать метров длины – и чувствовали себя так же спокойно, как крестьянин, выходящий из церкви в ясный воскресный полдень.

– Это удивительно! – воскликнул Джаспер, еще не уяснивший себе весьма существенной особенности своей профессии – врать почем зря.

– А мне говорили, будто встретиться в воде с акулой – верная смерть!

– Я забыл сказать вам, что наши парни брали с собой вымбовку[34], аншпуг[35] или простой лом, чтобы щелкать по носу этих бестий, когда те за ними увязывались. Нет, нет, не по нутру мне ни медведи, ни волки, хотя кит для меня все равно что селедка, если ее посолить да высушить. Нам с Мэйбл лучше держаться пироги.

– Я бы предложил Мэйбл перейти ко мне, – подхватил Джаспер. – Места здесь хоть отбавляй, а даже Следопыт вам скажет, что на воде у меня глаз вернее, чем у него.

– Изволь, мой мальчик, сделай одолжение. Вода – это твое призвание, и никто не станет отрицать, что ты достиг в нем совершенства. Ты прав, говоря, что сержантова дочка будет с тобой в большей безопасности, и, хоть мне и грустно с ней расставаться, я слишком забочусь о ее благе, чтобы не подать ей мудрый совет. Подойди к нам поближе, Джаспер, и я вверю тебе то, что ты должен считать бесценным сокровищем.

– Я так и считаю, – сказал юноша и, не теряя ни минуты, подвел свою пирогу к пироге Следопыта.

Мэйбл перебралась из одной лодки в другую и присела на своих пожитках, составлявших весь груз лодки Джаспера.

Как только все устроилось к общему согласию, пироги разъехались на некоторое расстояние, и снова заработали весла. По мере приближения к опасному перекату разговоры постепенно умолкали, и путники настраивались на серьезный лад. Все были готовы к тому, что ирокезы постараются их обогнать и станут дожидаться именно в этом месте: было маловероятно, что кто-нибудь дерзнет переправиться через перекат этой непроглядной ночью, и минги, по мнению Следопыта, замыслили устроить засаду на обоих берегах в чаянии захватить беглецов при первой же их попытке высадиться. Он не сделал бы давеча своего предложения, если бы не рассчитывал превратить надежды дикарей на успех в вернейшее средство расстроить их планы. Теперь, однако, все зависело от искусства тех, кто правил пирогами: стоит какой-нибудь из них налететь на скалу, и она разлетится в щепы или перевернется, а тогда путников ожидают все опасности, какими угрожает им река, и Мэйбл неизбежно попадет в руки преследователей. Все это понуждало к величайшей осмотрительности, и каждый из беглецов был так поглощен своими мыслями, что никому не хотелось говорить и все ограничивались самыми необходимыми замечаниями.

Лодки бесшумно скользили по речной зыби, когда вдали зашумел перекат. Кэп с трудом усидел на месте, заслышав эти зловещие звуки, которые доносились откуда-то из бездонного мрака, позволявшего различать только смутные контуры лесистого берега да сумрачное небо над головой. Слишком еще живо было впечатление от сегодняшней переправы через водопад, и приближающаяся опасность не только сравнялась в представлении старого моряка с тем головоломным прыжком, но под действием неуверенности и сомнений казалась ему даже большей. Но он заблуждался. Осуижский перекат весьма отличается от водопада того же имени как по своему характеру, так и по силе течения; перекат – это всего-навсего бурная протока, поблескивающая среди отмелей и скал, тогда как водопад и в самом деле заслуживает своего названия, как было показано выше.

Мэйбл тоже тревожилась, однако новизна впечатлений и доверие к своему защитнику помогали ей сохранять самообладание, которого она, может быть, лишилась бы, если б больше понимала всю серьезность положения или лучше была знакома с беспомощностью человека, осмелившегося бросить вызов мощи и величию природы.

– Это и есть перекат, о котором вы говорили? – спросила она Джаспера.

– Да, он самый, и я очень прошу вас довериться мне. Мы только недавно знакомы, Мэйбл, но в наших суровых условиях один день иной раз идет за несколько… Мне кажется, я уже много лет вас знаю.

– И у меня такое чувство, Джаспер, словно вы мне не чужой. Я целиком полагаюсь на ваше умение и на ваше желание все для меня сделать.

– Не будем же терять мужества! Эх, зря Следопыт ведет лодку посредине реки! Протока проходит ближе к восточному берегу. Но кричать ему бесполезно, он все равно не услышит. Держитесь же крепче, Мэйбл, и ничего не бойтесь!

В тот же миг стремительным течением их увлекло на перекат, и в продолжение трех-четырех минут, скорее ошеломленная, чем испуганная, Мэйбл ничего не видела и не слышала, кроме сверкающего разлива пены и грохота бушующих вод. Раз двадцать их суденышку угрожало столкновение с ослепительной курчавой волной, явственно видной даже в окружающем мраке, но оно неизменно увертывалось, послушное железной руке, управлявшей каждым его движением. Лишь на секунду Джаспер утратил власть над хрупкой ладьей: вырвавшись из узды, она вдруг завертелась, но, покоренная отчаянным усилием гребца, сразу же вернулась в утерянный фарватер. Вскоре Джаспер был вознагражден за свои труды, увидев, что лодка плывет в спокойной, глубокой воде ниже переката, с честью выдержав испытание и не зачерпнув и ложки воды.

– Все в порядке, Мэйбл, – радостно объявил юноша. – Опасность миновала. У вас и в самом деле есть надежда еще этой же ночью встретиться с отцом.

– Слава богу! И этим великим счастьем мы обязаны вам, Джаспер!

– Мне и Следопыту в равной мере… Но куда же делась вторая лодка?

– Что-то белеет на воде вблизи от меня. Уж не лодка ли наших друзей?

Несколько взмахов весла, и Джаспер подгреб к таинственному предмету. Это и в самом деле была вторая лодка, перевернувшаяся кверху дном. Как только это стало очевидным, юный матрос принялся искать потерпевших и, к большой своей радости, увидел Кэпа – течением его сносило прямо на них. Старый моряк не столько боялся утонуть, сколько попасть в руки дикарей. Не без труда удалось втащить его в пирогу, и поиски на этом закончились: Джаспер был уверен, что Следопыт предпочтет вброд перейти неглубокую протоку, чем расстаться с любимым ружьем.

Остаток пути был короток, хотя наших странников угнетали тревога и окружающая темнота. Спустя немного времени они услышали глухой рокот, напоминающий раскаты отдаленного грома, за которым следовал шум и плеск откатывающейся воды. Джаспер пояснил своим спутникам, что это слышен прибой на озере. Вскоре показалась низкая волнистая гряда отмелей, и к одной из них, образовавшей бухту, лодка направила свой бег и бесшумно скользнула на прибрежную гальку. А затем они быстро шли куда-то. Мэйбл с трудом понимала, что с ней происходит. Спустя несколько минут пройдены были сторожевые посты, перед путниками распахнулись ворота, и Мэйбл очутилась в объятиях незнакомца, который назывался ее отцом.

Глава VIII

Земля любви и тишины,

Где нет ни солнца, ни луны.

Где ласковый поток бежит.

Где горний свет на всем лежит.

Мир призраков. Он погружен

В спокойный, бесконечный сон.

Джеймс Хогг. «Траур королевы»

Долог сон усталого путника, когда после испытаний и опасностей дороги обретает он желанное убежище и сладостный покой. Мэйбл только еще поднялась со своего убогого сенника – ибо на какое еще ложе может рассчитывать дочь сержанта в отдаленной пограничной крепости, – а уже весь гарнизон, послушный призыву ранней зори, построился на учебном плацу. Сержант Дунхем, на чьей обязанности лежал надзор за всеми этими обычными повседневными делами, как раз завершил утренние занятия и уже подумывал о завтраке, когда его дочь, покинув свою комнатку, вышла на свежий воздух, ошеломленная и обрадованная своеобразием и безопасностью своего нового положения, с сердцем, преисполненным благодарности.

Осуиго был в описываемое время одним из последних форпостов английских владений на Американском континенте. Здесь только недавно была построена крепость, занятая батальоном шотландского полка, куда после его прибытия в эту страну влилось много местных жителей. В силу этого новшества отец Мэйбл и занял в гарнизоне скромный, но ответственный пост старшего сержанта. В крепости служило также несколько молодых офицеров, уроженцев колонии. Как и многие сооружения такого рода, форт был рассчитан на то, чтобы отражать набеги дикарей, но вряд ли мог бы устоять против правильной осады. Перевозка тяжелой артиллерии в эти отдаленные места была сопряжена с такими трудностями, что самая эта возможность, как маловероятная, не была принята в расчет инженерами, строившими этот оборонительный пункт. Здесь имелись бревенчатые бастионы, засыпанные землей, сухой ров, высокий палисад, довольно обширное учебное поле и деревянные казармы, служившие одновременно жильем и укреплениями. На площади стояло несколько легких орудий, которые можно было переносить с места на место, где бы ни возникла надобность, а с угловых башен грозно глядели две тяжелые чугунные пушки на устрашение врагам.

Когда Мэйбл покинула свою удобную, стоявшую на отшибе хижину, куда с разрешения начальства поместил ее отец, и вышла на свежий воздух, она оказалась у подножия бастиона, который, казалось, приглашал ее наверх, чтобы бросить взгляд на то, что еще вчера было скрыто ночною темнотою. Взбежав по склону, поросшему дерном, легконогая жизнерадостная девушка оказалась на вышке, откуда словно на ладони открылось ей то новое, что отныне ее окружало.

К югу простирался лес, где она провела столько томительных дней и пережила так много опасных приключений. От крепостного палисада его отделяло широкое открытое пространство, опоясывающее форт кольцом. Еще недавно здесь росли деревья, которые пошли на постройку крепостных сооружений. Этот гласис[36] – ибо таково было стратегическое назначение вырубки – занимал площадь в сотни акров, но уже за его пределами исчезали всякие признаки цивилизации. Далее, куда ни кинь глазом, тянулся лес, тот нескончаемый дремучий лес, который был теперь так знаком Мэйбл, с его затаившимися лоснящимися озерами и сумрачными буйными ручьями, со всем богатством и щедростью первозданной природы.

Обернувшись в другую сторону, наша героиня почувствовала, что щеки ее коснулось свежее дыхание ветра – впервые, с тех пор как она покинула далекое побережье. И тут ей представилась новая картина; хоть Мэйбл и была к ней подготовлена, от неожиданности она вздрогнула, и легкий возглас восхищения сорвался с ее уст, в то время как глаза ее жадно впитывали всю эту красоту. На север, восток и запад, по всем направлениям – короче говоря, во всю половину открывшейся перед ней панорамы – зыбилось озеро. Вода здесь была ни зеленоватого оттенка стекла, который так характерен для американских водоемов, ни темно-голубого, как в океане; скорее, она отливала цветом янтаря, что, однако, не мешало ей быть прозрачной. Нигде – до самого горизонта – не видно было земли, кроме ближнего берега, который тянулся направо и налево непрерывным контуром леса, с широкими заливами и невысокими мысами и отмелями. Местами берег был скалистый, и, когда медлительная сонная вода заливала его гроты и пещеры, оттуда раздавались гулкие звуки, напоминавшие отдаленные раскаты орудийного выстрела… Ни один парус не белел на поверхности озера, ни одна крупная рыбина не играла на его груди, и даже самый пристальный и долгий взгляд напрасно искал бы на его необъятных просторах хотя бы малейших следов человеческого труда или корысти. Бесконечные, казалось, лесные пространства граничили здесь с необъятной водной пустыней. Казалось, природа, задумав создать грандиозное, поставила две свои главные стихии в смелом контрасте друг подле друга, презрев другие, более мелкие эффекты, и умиленный наблюдатель с восторгом переходил от созерцания широкого лиственного ковра к еще более обширному зеркалу воды, от неумолчных, но тихих вздохов озера – к священному покою и поэтическому уединению леса. Бесхитростная, как и любая обитательница глухого захолустья этой отдаленной колонии, наивная и простодушная, как и всякая милая и добрая девушка, Мэйбл Дунхем не лишена была чувства поэтического и умела наслаждаться красотами нашей земли. Хоть она, можно сказать, не получила никакого образования, ибо девушки ее страны в те далекие дни довольствовались начатками знаний, она была более развита, чем обычно бывают развиты молодые женщины ее круга, и делала честь своим наставникам. Вдова штаб-офицера, однополчанина Томаса Дунхема, взяла девочку к себе после смерти ее матери, и под присмотром этой женщины Мэйбл приобрела некоторые вкусы и понятия, которые иначе навсегда остались бы ей чужды. В семье своей покровительницы она занимала положение не столько служанки, сколько скромной компаньонки, и результаты этого сказались на ее манере одеваться, на ее речи и даже чувствах и восприятиях, хотя ни в чем она, возможно, и не достигала уровня дамы из общества. Утратив более грубые черты и привычки своего первоначального состояния, она вместе с тем и не приобрела светского лоска, который мог бы помешать ей занять в будущем то положение, какое, по-видимому, было предначертано ей случайностью рождения и достатка. Все же остальное примечательное и самобытное в ее характере было у нее от природы.

При названных обстоятельствах читатель не должен удивляться, узнав, что Мэйбл разглядывала открывшуюся перед ней картину с чувством наслаждения более высоким, чем обычное удовольствие. Она воспринимала красоты пейзажа, как восприняло бы их огромное большинство, но наряду с этим чувствовала и его величие, и его поэтическое одиночество, и торжественное спокойствие, и красноречивое безмолвие – все то, чем очаровывает нас девственная природа, еще не потревоженная трудами и борьбой человека.

– Как красиво! – невольно воскликнула она, с наслаждением вдыхая свежий воздух, живительно действовавший ей на душу и тело. – Как красиво и вместе с тем как необычайно!

Но тут восклицание Мэйбл и вызвавшее его течение мыслей были прерваны чьим-то легким прикосновением к ее плечу; думая, что это отец, девушка обернулась и увидела рядом с собой Следопыта. Спокойно опираясь на свой длинный карабин, он, по обыкновению, беззвучно смеясь, обвел широким жестом вытянутой руки обширную панораму озера и леса.

– Здесь перед вами два наших царства – мое и Джаспера, – сказал он. – Озеро принадлежит ему, лес – мне. Наш малый любит похвалиться обширностью своих владений, но я говорю ему, что деревья занимают на земле не меньше места, чем его излюбленная вода. Вы, однако, Мэйбл, годитесь и для того, и для другого. Как я замечаю, страх перед мингами и наш ночной поход нисколько не отразились на вашем хорошеньком личике.

– Я вижу Следопыта в новой роли: ему угодно расточать комплименты глупенькой девочке!

– Не глупенькой, Мэйбл, нисколько не глупенькой. Сержантова дочка не была бы достойна своего отца, вздумай она говорить или делать глупости.

– А стало быть, ей не надо льститься на коварные, угодливые речи. Но как же я рада, Следопыт, что вы снова с нами. Хоть Джаспер и не особенно тревожился, я боялась, как бы с вами или вашим другом не приключилось чего-нибудь на этом ужасном перекате.

– Джаспер слишком хорошо нас знает, чтобы подумать, будто мы могли утонуть. Мне такая смерть на роду не написана. Разумеется, плыть с моим длинным ружьем было бы затруднительно, а мы с «оленебоем» в стольких переделках побывали вместе – и на охоте, и в стычках с дикарями и французами, – что расстаться с ним я ни за что не решусь. Но мы отлично перешли реку вброд, там достаточно мелко, за исключением нескольких омутов и яров, и вышли на берег, даже не замочив наши ружья. Пришлось, правда, переждать, потому что ирокезы нас караулили. Но, как только негодяи завидели фонари, с которыми сержант и другие вышли вас встречать, я понял, что они уберутся – ведь можно было предположить, что нам будет выслана помощь. Мы с час терпеливо сидели на камнях, пока не миновала опасность. Терпение – одно из величайших достоинств настоящего лесного жителя.

– Как я рада это слышать! Я так о вас беспокоилась, что с трудом уснула, несмотря на всю свою усталость.

– Да благословит Бог вашу доброту, Мэйбл! Да, таковы они, преданные нежные сердца! Признаюсь, я тоже обрадовался, увидев фонари, спускающиеся к реке, – ведь это было добрым знамением того, что вы в безопасности. Мы, охотники и проводники, грубый народ, но и у нас есть чувства и мысли не хуже, чем у любого генерала в армии. Мы с Джаспером предпочли бы умереть, но не допустили бы, чтобы с вами что-нибудь случилось, поверьте!

– Большое вам спасибо, Следопыт, за все, что вы для меня сделали. Благодарю вас от чистого сердца, и будьте уверены, я все, все передам отцу. Я уже многое ему рассказала, но еще далеко не достаточно.

– Полноте, Мэйбл! Сержант знает, что такое лес и краснокожие, настоящие краснокожие, так что нечего ему и рассказывать. Ну что ж, вот вы и встретились с вашим батюшкой. Надеюсь, старый честный сержант не обманул ваших ожиданий?

– Я нашла в нем близкого, родного человека. Он принял меня так, как только отец может принять свое дитя. Скажите, Следопыт, а вы давно с ним знакомы?

– Это смотря как считать. Мне было двенадцать лет, когда сержант первый раз взял меня с собой в разведку, а с тех пор прошло добрых двадцать лет. Мы с ним немало исходили троп, когда вас еще и на свете не было, и, если бы я не так хорошо управлялся с ружьем, вас, пожалуй, и сейчас не было бы на свете.

– Что вы хотите этим сказать?

– Это не потребует многих слов. Индейцы напали на нас из засады, сержант был тяжело ранен, и, кабы не мое ружье, пришлось бы ему расстаться со своим скальпом. Однако же во всем полку не найдется такой шапки волос, какой сержант может похвалиться даже в свои преклонные годы.

– Вы спасли жизнь моему отцу, Следопыт! – воскликнула Мэйбл, схватив его жилистую руку в обе свои и от всего сердца ее пожимая. – Да благословит вас за это Господь, как и за все ваши прочие добрые дела!

– Ну нет, это сильно сказано, хотя скальп его я действительно спас. Человек может жить и без скальпа, и я не стану утверждать, будто я спас его жизнь. Джаспер – другое дело, он может сказать это про вас. Кабы не его крепкая рука и верный глаз, пирога не прошла бы через перекат в такую ночь, как вчера. Малый создан для воды, как я – для леса и охоты. Сейчас он внизу, в нашей бухте, возится с лодками и глаз не сводит со своего любимого судна. На мой взгляд, во всей округе нет такого пригожего молодца, как Джаспер Уэстерн.

Впервые после того, как Мэйбл вышла из своей кельи, она посмотрела вниз, и глазам ее представилось то, что можно было бы назвать передним планом замечательной картины, которой она только что любовалась. Там, где Осуиго изливала свои сумрачные воды в озеро, берега были сравнительно высокие, но восточный берег был выше и больше выдавался к северу, нежели западный. Крепость стояла на бровке высокого обрывистого берега, а внизу, у самой реки, тянулся ряд бревенчатых зданий, не имевших оборонного значения и служивших складами для товаров, предназначенных как для самой крепости, так и для переброски в другие порты Онтарио, с которыми здесь была налажена постоянная связь. У обоих берегов устья Осуиго противодействующие силы северных ветров и быстрого течения образовали две симметричные и правильные по форме галечные отмели, которые под действием жестоких бурь на озере закруглились в бухточки. Бухта на западном берегу глубже вдавалась в берег и, как более многоводная, служила для местных жителей своего рода крохотным живописным портом. Вдоль узкого побережья между крепостью, стоявшей на высоком берегу, и водами бухты и тянулись упомянутые склады.

Несколько яликов, понтонов и пирог сохло на берегу, а в самой бухте стояло суденышко, то самое, что давало Джасперу право именоваться матросом. Оно было оснащено, как куттер[37] вместимостью в сорок тонн, да и изяществом строения и щегольской окраской напоминало военное судно, хотя и не имело квартердека[38]. Куттер был оснащен так разумно и целесообразно и отличался такой красотой и соразмерностью пропорций, что даже Мэйбл им залюбовалась. Строился он по чертежам искуснейшего кораблестроителя, присланным из Англии по особой просьбе коменданта крепости. Темная окраска придавала судну вид военного корабля, а развевавшийся на нем длинный вымпел показывал, что оно принадлежит к судам королевского флота. Имя ему было «Резвый».

– Так вот он, корабль Джаспера! – воскликнула Мэйбл, для которой вид этого ладного судна естественно сопрягался с его хозяином. – А много ли еще на озере кораблей?

– У французов целых три: один, мне говорили, настоящий военный корабль, другой – это бриг, а третий – такой же куттер, как «Резвый», а зовется «Белка», по-ихнему конечно. Похоже, что «Белка» точит зубы на нашего красавца «Резвого»: стоит ему отправиться в рейс, и она тут как тут – преследует его по пятам.

– Так, значит, Джаспер бежит от французов, хотя бы и в образе белки и на воде!

– А много ли толку от храбрости, когда ее нельзя проявить в деле! Джаспер храбрый малый, это знают все на границе, но у него нет на борту ни одного орудия, кроме маленькой гаубицы, и весь его экипаж состоит из двух человек, не считая его самого да мальчишки-юнги. Он как-то взял меня с собой пошататься по озеру и так дерзко проскользнул под самым носом у «Белки» – из чистого удальства, заметьте, – что дошло до ружейной перестрелки; а у французов и пушки и пушечные порты[39], они носу не кажут из Фронтенака, не посадив, помимо «Белки», человек двадцать экипажа на сопровождающее судно. Нет, нет, наш «Резвый» создан летать по озеру, а не сражаться. Майор говорит, что нарочно не дает ему людей и оружия, чтобы он не вообразил себя боевым судном, – тогда ему быстро обрежут крылышки. И хоть я и неуч в этих делах, а все же мне думается, он прав, хотя Джаспер и держится другого мнения.

– А вон и дядюшка! Видно, вчерашнее купание только пошло ему на пользу и он с утра пораньше решил обследовать ваше внутреннее море.

И действительно, Кэп, давая знать о своем появлении несколькими громовыми покашливаниями, показался на бастионе. Кивнув племяннице и Следопыту, он с нарочитой обстоятельностью принялся оглядывать расстилавшееся перед ним водное пространство. Для большего удобства наш моряк взобрался на старую чугунную пушку, скрестил руки на груди и широко расставил ноги, как будто стоял на качающейся палубе. Остается добавить для полноты картины, что в зубах он держал свою короткую трубку.

– Ну как, мастер Кэп, – спросил Следопыт в простоте душевной, ибо от него ускользнула презрительная усмешка, постепенно утверждавшаяся на лице непримиримого морехода, – разве озеро не красиво и разве не достойно оно называться морем?

– Так, значит, это и есть ваше хваленое озеро? – вопросил Кэп, обводя своей трубкой весь северный горизонт. – Нет, скажите, это и есть ваше озеро?

– Оно самое. И, по мнению того, кто видел на своем веку немало озер, мы гордимся им по праву.

– Так я и знал! По размерам пруд, а на вкус – что вода из корабельной бочки. Стоило тащиться посуху в такую даль, чтобы увидеть какой-то несчастный недомерок! Впрочем, я заранее это знал!

– А чем вам, собственно, не угодило наше озеро, мастер Кэп? Оно большое и красивое, да и вода в нем вполне пригодна для питья, и те, кому недоступна ключевая вода, на нее не жалуются.

– И это вы называете большим озером? – изумился Кэп, снова проделав в воздухе то же движение трубкой. – Какое же оно большое, скажите на милость? Разве сам Джаспер не признался, что в нем всего только двадцать лиг[40] от берега до берега?

– Но, дядюшка, – вмешалась Мэйбл, – ведь кругом не видно ни клочка земли, кроме берега, где мы стоим. Я только так и представляю себе океан.

– Этот маленький прудик похож на океан! Ну, знаешь, Мэйбл!.. И такую чепуху мелет девушка, у которой в роду было немало моряков! Ну чем, скажи, оно напоминает море? Есть ли между ними что-нибудь общее?

– А как же: здесь повсюду вода, вода и вода, ничего, кроме воды, на мили расстояния, куда ни кинь глазом.

– А разве в реках, по которым мы плавали на этих ваших пирогах, не то же самое – «вода, вода и вода на мили расстояния, куда ни кинь глазом»?

– Верно, дядюшка, но на реках есть отмели, реки узкие, и на их берегах растут деревья.

– А мы с тобой, что ли, не на берегу стоим, и мало ли здесь деревьев, и разве двадцать лиг, говоря по чести, большое расстояние? А какой черт когда-либо слышал про берега на океане?

– Но, дядюшка, и здесь не видно другого берега, не то что на реке!

– Ты совсем зарапортовалась, Магни! А как же Амазонка, Ориноко, Ла-Плата – разве это не реки? Ведь и там не увидишь противоположного берега. Послушайте-ка, Следопыт, у меня мелькнуло сомнение: вдруг эта полоска воды даже не озеро, а самая обыкновенная речка? Я вижу, вы здесь, в лесах, не шибко разбираетесь в географии!

– Ну нет, это вы зарапортовались, мастер Кэп! В Онтарио впадают две изрядные реки, а то, что перед вами, – это и есть наш старик Онтарио, и, по моему суждению, хоть я и неуч по этой части, краше нашего озера трудно сыскать на свете.

– Дядюшка, ну а если б мы стояли на пляже в Рокавее, что бы мы увидели там такое, чего не видим здесь? Там тоже по одну сторону берег, и отмели, и деревья…

– Ну что ты заладила одно и то же, Магни! Молодым девицам упрямство не к лицу. Тоже сравнила: то – речной берег, а то – морское побережье. А что до отмелей, на море их видом не видать, разве что под водой прячутся.

Мэйбл не нашлась что ответить на столь глубокомысленное замечание, и, окрыленный своей победой, Кэп с нескрываемым торжеством продолжал:

– И одно дело деревья там, а другое дело – здесь. На морском побережье тут тебе и города, и деревни, и фермы, и богатые поместья, а где и дворцы, и монастыри! И тем более маяки. Вот именно, маяки. А попробуй найди что-нибудь такое здесь! Нет, нет, мастер Следопыт, никогда я не слышал про море, где не было бы маяка, а у вас я не вижу даже порядочного бакена.

– Зато здесь есть нечто получше, гораздо лучше: лес, величественные деревья – настоящий храм Божий.

– Что ж, лес на озере – это еще куда ни шло. Но какой был бы прок в океане, если бы вся земля вокруг заросла лесом? Кому бы тогда нужны были корабли, – ведь лес можно сплавлять плотами, вот и пришел бы конец всякой торговле, а что такое жизнь без торговли! Я, как тот философ, считаю, что и человека-то для торговли выдумали. Удивляюсь, Магни, как ты не видишь, что и вода здесь не та, что в море! У вас небось китов и в помине нет, мастер Следопыт?

– Насчет китов что-то не слышал, да ведь мне, по правде сказать, из всей водной твари известна только рыба, что водится в реках да в горных ручьях.

– Ни дельфинов, ни косаток, ни даже какой-нибудь плюгавенькой акулы?

– Не могу вам сказать, мастер Кэп. Повторяю, тут я совершенный неуч.

– Ни сельдей, ни альбатросов, ни летающих рыб? – продолжал Кэп, испытующе поглядывая на Следопыта, словно боясь хватить через край.

– Летающая рыба! Мастер Кэп, мастер Кэп, не думайте, что если мы – простые жители границы, то уж понятия не имеем о природе и какие она себе положила пределы. Я знаю, что бывают летающие белки…

– Летающие белки?.. Черта с два, мастер Следопыт! Вы что, принимаете меня за юнгу, совершающего свой первый рейс?

– Я ничего не скажу про ваши плавания, мастер Кэп, хоть и думаю, что их было немало, но уж касательно природы в лесу, тут я говорю о том, что сам видел, и никто меня не собьет.

– И вы хотите меня уверить, что видели летающую белку?

– Если вам желательно постичь всемогущество Божие, мастер Кэп, советую вам этому поверить, да и еще многому в том же роде, потому что это вернее верного.

– А все же, Следопыт, – заметила Мэйбл с укором, но так ласково и лукаво посмотрев на Следопыта, что тот от всего сердца простил ей эту маленькую шпильку, – сами же вы толкуете о всемогуществе Бога, а насчет рыб отказываетесь верить, что они могут летать.

– Я этого не говорил, я этого не говорил. И, если мастер Кэп ручается своим словом, я готов думать, что это так, как бы оно ни казалось странным. По-моему, человек должен верить во всемогущество Божие, как это порой ни трудно.

– А почему бы моей рыбе не иметь крыльев, как вашей белке? – спросил Кэп, обнаруживая на сей раз способность рассуждать логично. – Но рыбы и в самом деле умеют летать, и это так же верно, как разумно…

– Вот этого я бы не сказал, – заспорил Следопыт. – Зачем награждать крыльями тварь, живущую в воде, раз они ей все равно ни к чему?

– Уж не думаете ли вы, что рыбы такие ослы, что летают под водой, когда им в кои-то веки дадены крылья?

– Я этого не говорю, потому что не знаю. Но что рыба летает в воздухе, еще более чудно: почему бы ей не летать там, где она родилась и выросла, – так сказать, в родных палестинах?

– Видишь, Мэйбл, что значит круглое невежество! А рыба для того и вылетает из воды, чтобы удрать от своих врагов в воде. Так что вот вам и факт, и объяснение!

– В таком случае, вы, пожалуй, правы, – сдался Следопыт. – И долго такая рыба может продержаться в воздухе?

– Поменьше, чем голубь, но вполне достаточно для маленького променада. Что же до ваших белок, дружище Следопыт, лучше мы этот разговор замнем. Сдается мне, это был маневр с вашей стороны, чтобы похвалиться вашим любимым лесом. А что за штуковинка стоит внизу на якоре?

– Это куттер Джаспера, дядюшка, – заторопилась Мэйбл. – Правда, красивый? И название хорошее – «Резвый».

– Ну что ж, для озера сойдет. Но вообще так себе посудина. И бушприт[41] наклонный. Кто это видывал на куттере наклонный бушприт!

– А может, на озере так и следует, дядюшка?

– Вполне допускаю. Признаться, я запамятовал, что это озеро, а не море, меня сбивает сходство.

– Вот видите, дядюшка! Значит, Онтарио все-таки похоже на море?

– Для тебя и для Следопыта – сам я не вижу ни малейшего сходства, Магни! Посади меня хоть на самую середину этого прудка, в самой капельной скорлупке и в самой непроглядной тьме, я все равно скажу, что это озеро, а никакое не море. Да и моя «Доротея» (таково было название судна, на котором служил Кэп) не дастся в обман. Стоит ей сделать несколько галсов[42], и она тут же разберется, что к чему. Я как-то повез ее в один из этих большущих южноамериканских заливов, так она, бедняжка, только и путалась у всех в ногах, все равно как деревенский дурачок, ежели привести его в церковь, где много народу и все рвутся к выходу… Стало быть, Джаспер плавает на этой посудине? Прежде чем мы расстанемся, Мэйбл, надо мне будет увязаться за парнем в очередной рейс – просто так, для смеху. Неудобно будет сказать, что я видел этот пруд, но так на нем и не плавал.

– За оказией дело не станет, – сказал Следопыт. – Сержант собирается ехать с отрядом – сменить сторожевой пост на Тысяче Островов. Он сказал, что намерен взять и Мэйбл, вот вам и случай прокатиться.

– Это правда, Мэйбл?

– Кажется, да, – сказала девушка, только чуть-чуть покраснев, так что ее собеседники ничего и не заметили. – Впрочем, наверно сказать не могу, мне еще мало довелось беседовать с батюшкой. А вот он и сам идет, лучше его спросите.

Было нечто в наружности и в характере сержанта Дунхема, внушавшее уважение, невзирая на его скромное звание. Высокий и плечистый, он был серьезного и даже мрачноватого склада, и во всех его поступках и помышлениях сказывался человек долга, пунктуальный и исполнительный; даже Кэп при всей своей заносчивости и самоуверенности не решался обращаться с ним свысока, как вошло у него в обыкновение с друзьями сержанта. Говорили, что комендант крепости, шотландский барон майор Дункан оф Лунди, старый ветеран, выделяет Дунхема и ценит его опыт и испытанное усердие больше, чем знатное происхождение и богатство других своих подчиненных. У сержанта не было никаких надежд на производство в офицеры, но он с таким достоинством нес свою службу, что с ним считались в полку. Привычка иметь дело с рядовыми, которых надо было держать в ежовых рукавицах, подавляя их малейшие попытки к своеволию, наложила отпечаток на все поведение сержанта, и лишь немногие решались противостоять его властному авторитету. Если капитаны относились к нему как к старому товарищу, то лейтенанты редко отваживались оспаривать его мнение по военным вопросам, тогда как прапорщики чуть ли не трепетали перед ним. Неудивительно, что предупреждение Мэйбл сразу положило конец этой своеобразной беседе, хотя Следопыт, как все знали, был, пожалуй, единственным человеком на всей границе, который, не будучи дворянином, позволял себе говорить с сержантом не только как с равным, но даже с некоторой дружеской фамильярностью.

– Доброго утра, братец Кэп, – сказал сержант, поднявшись на бастион с обычной своей внушительной важностью и откозыряв по-военному. – Утренняя служба, братец Кэп, помешала мне заняться тобой и Мэйбл, но сейчас у меня два часа свободных, и мы можем познакомиться поближе. Не замечаешь ли ты, братец, что девочка очень напоминает ту, что так рано покинула нас?



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Стихотворные эпиграфы выполнены Р. Сефом, за исключением особо оговоренных.

2

Муссоны – сезонные ветры, зимой дующие с суши на море, а летом – с моря на сушу. Пассаты – ветры, постоянно дующие в близких к экватору частях океана.

3

Олбани – один из старейших городов Северной Америки (сейчас административный центр штата Нью-Йорк).

4

Камбуз – корабельная кухня.

5

Кабельтов – морская мера длины, равная 185 метрам.

6

Бриг – двухмачтовое судно с прямыми парусами, то есть с такими, которые обычно стоят поперек судна; шхуна – судно с косыми парусами, то есть с такими, которые стоят вдоль судна.

7

Иигиз – англичанин.

8

Скво – женщина.

9

Длинный Карабин (фр.).

10

Минги – бранное имя, которым делавары называли гуронов – североамериканское индейское племя, поддерживавшее французов во время англо-французских войн за американские колонии (1750–1760).

11

Делавары – североамериканское индейское племя, поддерживавшее англичан во время англо-французских войн за американские колонии.

12

Сигнальный фал – снасть, с помощью которой поднимают сигнальные флаги.

13

Реи – горизонтальные брусья, подвешенные к мачте за середину и поддерживающие прямые паруса. Брасопить реи – с помощью специальных снастей – брасов – поворачивать реи в горизонтальной плоскости. Швартов – канат, удерживающий судно у пристани. Риф-штерт – снасть, растягивающая нижний край косого паруса. Стень-вынтреп – снасть, служащая для подъема и спуска стеньги – второй снизу части составной мачты.

14

Морская сажень – одна сотая часть кабельтова, 1,85 метра.

15

Капер – в ту пору вооруженное частное судно, получившее во время войны разрешение своего правительства на захват неприятельских торговых судов.

16

На траверзе – направление, перпендикулярное к курсу судна.

17

Штирборт и бакборт – соответственно правый и левый борта у судна.

18

Плавник – деревья, плавающие в реке или в море или же выброшенные на берег.

19

Томагавк – боевой топор индейцев.

20

Мальстрем – опасный водоворот у северных берегов Норвегии.

21

Чтобы читатель не принял это описание за плод досужей фантазии, автор спешит оговориться, что ему известен случай, когда по этому водопаду была доставлена в полной сохранности тридцатифунтовая пушка. (Примеч. автора.)

22

Фарватер – наиболее глубокая часть русла реки, по которой обычно ходят корабли.

23

Вампум – индейское ожерелье или пояс из ракушек.

24

Кильватер – след, оставляемый кораблем на воде; идти в кильватер – идти следом за кораблем, непосредственно позади него.

25

Кубрик – жилое помещение для команды судна.

26

Старый английский флаг: красный крест на белом поле.

27

Определяться по пеленгам – определять место судна в море, измеряя пеленги – углы направления на какие-либо неподвижные предметы вне судна.

28

Ванты – канаты, удерживающие мачту в вертикальном положении. Выбленки – ввязанные между вантами деревянные перекладины, служащие для того, чтобы влезать на мачту. Талрепы – приспособления для натягивания вант.

29

Лот – прибор для измерения глубины: размеченная веревка с грузом на конце.

30

Диплот – лот для измерения больших глубин, снабженный особо тяжелым грузом, в 20–30 килограммов.

31

Канониры – судовые артиллеристы.

32

Поворот оверштаг – поворот, при котором судно на какое-то время оказывается носом против ветра.

33

Вытравливать, травить – отдавать, отпускать канат.

34

Вымбовка – деревянный или металлический рычаг для вращения ворота.

35

Аншпуг – такой же рычаг для перемещения тяжелых предметов.

36

Гласис – наружный пологий скат земляного вала крепости.

37

Куттер – одномачтовый военный корабль с косыми парусами.

38

Квартердек – приподнятая палуба в задней части судна.

39

Пушечный порт – отверстие в борту судна для стрельбы из пушек.

40

Лига – старая морская мера расстояния, около 5,5 километра.

41

Бушприт – горизонтальный или наклонный брус на носу судна, служащий для крепления некоторых парусов.

42

Галс – курс судна относительно ветра; сделать несколько галсов – несколько раз повернуть судно так, чтобы ветер дул то в один, то в другой борт.