книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Стелла Странник

Живые тени ваянг

Удивительно, но эта фантастическая, полная трагизма и безвозвратных потерь, история началась в реальном мире, в далекой, почти легендарной, Ост-Индии, а может, даже и по дороге в нее, возле самого доброго мыса в мире – мыса Доброй Надежды. Там она благополучно и закончится, пусть даже и через триста лет, благодаря случайной встрече русской девушки Кати с нидерландской фамилией Блэнк и англичанина Альберта Блэнк со вторым индонезийским именем Буди. Вот почему в романе переплелись три сюжетных линии и судьбы людей из трех стран – России, Нидерландов и Индонезии.


Современный роман «Живые тени ваянг» [1] предназначен для самой широкой читательской аудитории, без возрастных ограничений. Но особенно для тех, кто увлекается историей и приключениями, любит путешествовать в заморские страны. Читатели получат интересную и даже шокирующую информацию о Голландской Ост-Индии и о ее современном маленьком кусочке суши – всемирно известном туристическом острове Бали, который не случайно называют «островом богов» или «островом тысячи храмов».


Там, «в тридевятом царстве, в тридесятом государстве», и придется Кате «развязывать узлы» трехсотлетней давности.

Часть первая

Поездка в Амстердам, или роковая встреча

Глава 1

День первый

Ноябрь 2013 года.


Катя не знала о том, что в один прекрасный день водоворот событий закрутит ее в глубокую воронку, да так, что придется «развязывать узлы» трехсотлетней давности. И не где-нибудь, а именно – «в тридевятом царстве, в тридесятом государстве».

А пока…

Она медленно поднималась по трапу самолета, лихорадочно «прокручивая» последние, не самые радостные события. Тяжелым вопросительным знаком висел в голове вопрос: почему именно Стаса отправляют на стажировку в Лондон? И почему именно сейчас, когда их отношения только-только начинают вступать в ту самую стадию?..

– Простите, вы летите в Амстердам или уже передумали? – интеллигентный старичок невысокого роста в добротном плаще и немного «пижонской» кепке тронул ее за плечо.

– Да-да… конечно… – девушка только сейчас заметила, что остановилась со своими раздумьями посреди трапа.

Она прошла в салон и легко нашла свое место – оно было почти рядом со входом, к тому же – у иллюминатора. «Ну вот, буду любоваться амстердамскими ночными огнями…» – наконец-то появилась в голове и приятная мысль.

Захватывающее зрелище – наблюдать свысока, как внизу простирается море огней – красных, зеленых и синих, ярких, как будто набухших от избытка энергии, и малюсеньких, робких и слабеньких. Последние – «малыши», словно не определились еще в этой суматошной жизни, и потому не обрели устойчивость. Они постоянно мигают, и никогда не знаешь, загорятся ли вновь, если погаснут. А некоторые огоньки взрываются фейерверком и разбрызгиваются по темному небу. Это их «звездный час», потому что уже после этого они никогда не вспыхнут…

Старичок, ну надо же, оказался соседом. Он бережно поднял на полку свой толстенный кожаный портфель и посмотрел на спутницу:

– Помочь?

Небольшая рыжая сумка, сползшая с плеча на колени, была почти невесомой, ее хозяйка не любила таскать тяжелые вещи:

– Нет-нет, спасибо…

И бросила сумку на пол.

– Туристка? – старичок явно не давал сосредоточиться на мыслях, которые сверлили ее мозги.

– Нет, в командировку…

– Вижу, впервые… А я бываю здесь часто. И каждый раз нахожу в этом городе что-то новое… Так трудно его познать за один раз… Удивительное место… Магическое… Да-с… А какие люди прославили его! Декарт, Спиноза, Эразм Роттердамский… Советую обязательно сходить в музеи Рембрандта и Ван Гога. А какой чудный здесь Королевский оркестр! И – балет, балет! Нидерландский балет – один из лучших в Европе! А опера? О, вам повезло! Сейчас здесь на гастролях немецкий театр…

Расслабившись, Катя почувствовала усталость, затягивающую в тяжелый панцирь. Так хотелось тишины, но старичок не останавливался. Он ощущал себя как на трибуне, где начал пусть и интересную, но очень длинную лекцию. И тогда Катя решила отделаться от навязчивого собеседника самым простым способом: она закрыла глаза, загораживаясь от него ресницами, как портьерой.

Перед глазами исчезли предметы, которые она наблюдала до этого: гладкую лысину на макушке сидящего впереди мужчины, кармашек с глянцевыми журналами под столиком, и главное – иллюминатор, манивший всего несколько секунд назад… А потом Катя начала падать в темноту как в бездонную пропасть. Кромешный мрак оглушил ее полной тишиной, как будто кто-то накинул ей на голову плотное черное покрывало. Но вот тишину прорезали нежные звуки колокольчиков, мелодично зазвеневших на разные голоса. Их переливы так напоминали «музыку ветра», что висит перед входом в Катин офис…

Мелодия заструилась, как легкие волны шелка, недавно привезенного ей из Китая. Но вот рядом с нежной тканью стремительно развернулся отрез из мягкой черной кожи – вступили в игру легкие ударники, разноголосые барабаны и барабанчики. А это – плотный гипюр, затянувший в тесный корсет, да так, что стеснило в груди: наполняя пространство щемящими звуками, начала свою партию старинная флейта.

Кате показалось, что накинутое на нее черное покрывало стало превращаться в бархатный театральный занавес, и прямо на нем началось странное представление. Первой вышла ярко-красная маска со зловеще ощерившейся пастью полузверя-получеловека. И трудно было определить, кто это: лев, тигр или… корова. На плечах маски развевался светлый плащ, а из-под него выглядывали окрашенные в золото крылья и длинный хвост, увешенный маленькими колокольчиками.

На второй, уже зеленой, маске, огромная щель вместо рта зияла пустотой, и только длинные клыки светились матовым оттенком. Крючкообразный нос был под стать огромным круглым глазам, выпученным не то от боли, не то – от страха. Такие же «горящие» глаза стреляли электрическими импульсами с третьей маски. Видимо, чтобы не сразить всех наповал, глазницы были чуть прикрыты длинными растрепанными волосами, похожими на застарелую мочалку. Рот этого чудища был набит желтыми, видимо, гнилыми, зубами. А под маской висели две огромные женские груди. Как два безжизненных мешка, они синхронно двигались по занавесу вслед за «мочалкой».

Но самой удивительной была маска с зеленым, вытянутым до устрашающих размеров, птичьим клювом, из которого торчал узкий змеиный язычок. Из-под ярко-зеленого птичьего оперения смотрели на Катю… совершенно «человеческие» глаза-молнии.

Маски медленно проплыли перед занавесом, демонстрируя себя во всей красе, а потом уступили место своим теням, но с очертаниями всего туловища. Тени монстров, как заведенные, размахивали руками и дрыгали ногами, набрасывались друг на друга, пытаясь уложить соперника в потасовке. Никто из них не хотел сдаваться. Но вот, наконец, тень первой маски, той, что с золотыми крыльями, вонзила свой кинжал в одну из грудей «мочалки. Тень демоницы, слабея от полученной раны, схватилась за рукоятку кинжала и качнулась в сторону.

А музыка не смолкала… Напротив, она стала еще громче и тревожнее. И эта тревога, как червь, буравила Катин мозг.

Человек-птица взмахнула крыльями и начала подниматься над другими масками, заслоняя их своим ярким оперением. Потом она повернула голову к Кате и перехватила ее изумленный взгляд. Маска смотрела ей прямо в глаза, и от этого пронзительного взгляда сковывало ужасом, словно ледяным панцирем, девичье сердце.

– А вы летите еще дальше? – спросила маска голосом интеллигентного старичка. – Или выходите в Амстердаме?

– А я тоже… лечу? – успела спросить Катя и открыла глаза.

Услужливый старичок внимательно смотрел на нее:

– Ну-ну… А самолет уже приземляется в Амстердаме…

– Надо же… Совсем вырубилась… – прошептала девушка, ошарашенная увиденным зрелищем – целым представлением. И, сделав паузу, словно раздумывая, все ли из сказанного ею слышал ее сосед, добавила:

– Извините, так устала на работе…

Старичок молча кивнул, а потом перевел разговор в другое русло:

– А мы и не познакомились. Герман Арнольдович, коллекционер…

Он порылся в нагрудном кармашке и достал визитку с красивым замысловатым вензелем.

– Катя. Художник-модельер…

– Неужели? Старичок отчего-то засуетился, проявляя интерес к своей соседке.

Самолет уже снижался, и пора было заканчивать разговор.

– Там номер телефона, если что – позвоните, – успел сказать Герман Арнольдович.

«Да уж, – подумала Катя, – с какой это стати…»

На душе было неспокойно – надо же, она не увидела амстердамские огни! А так мечтала…

В аэропорту Схипхол девушка присела на краешек кресла недалеко от выхода в город. Как хорошо лететь без багажа! Как хорошо не чувствовать себя привязанным, как собачонка, к своим баулам! Включила телефон и набрала амстердамский номер:

– Паула, ты где?

– Буду через пять минут, – ответила бархатным голосом ее подруга.

Пять минут – это пятнадцать, не меньше. И Катя достала из накладного кармана сумки глянцевый журнал, тот самый, с ее фотографией, правда, не на обложке – ну не модель же она, чтобы выпячивать грудь на «лице» номера. Но вот где-то внутри, почти в середине, есть тоже совсем неплохое ее фото под интервью «Дизайн одежды: сочетание несочетаемого». Журнал выпал из рук и заскользил по гладкой плитке в сторону огромного цветочного горшка, в котором красовались яркие сиреневые цветы, похожие на анютины глазки.

– Please take [2]… – молодой мужчина спортивного телосложения, с какой-то мальчишеской хваткой, уже держал журнал в руках.

– Thank you! [3]

Их взгляды встретились, и что-то кольнуло у нее под ложечкой, как бывает после долгой разлуки если не с любимым человеком, то хотя бы – с другом. Незнакомец тоже удивленно вскинул брови и, не удержавшись, спросил:

– You live in this country? [4]

– No, I’m from Russia! [5]

По его лицу пробежала тень разочарования. Видимо, ему очень хотелось, чтобы именно эта девушка была родом из Нидерландов.

– Извини, но ты так напоминаешь мне… – молодой человек замолчал, и Катя не услышала этого слова, – бабушку…

– Ты напоминаешь мне одну женщину, – сказал он уже по-русски. И, чтобы не разочаровать незнакомку, добавил:

– А если я приглашу тебя куда-нибудь? Завтра хочу посмотреть немецкую оперу. Ты как?

– Ты знаешь русский язык? – удивилась она, не ответив на приглашение.

– Да, я изучал его в университете. И был в вашей стране… Ну как, согласна?

Катя посмотрела на незнакомца внимательнее. Вполне приличный молодой человек, интеллигент, скорее всего, из служащих. И есть в нем что-то восточное… Глаза. Да, глаза… Они почти черные, как колодец, и разрез…

– Если только в оперу… – неуверенно пролепетала она, вспомнив совет Германа Арнольдовича. Тем более, что знала – Паула в оперу не пойдет, у нее другие интересы. Вот и получается, что можно принять приглашение первого встречного.

До завершения «пяти» минут оставалось еще минут десять, и этого вполне хватило, чтобы познакомиться и договориться о встрече.

– А вот и я! – Со стороны входа стремительно приближалась к ним фигура дивы Паулы, как всегда, неотразимой – высокой и стройной, с распущенными блондинистыми волосами. Красный кардиган мягко подчеркивал формы, а блестящие лосины, выглядывавшие из-под высоких сапожек, были словно помазаны медом: они притягивали взгляды…

– Паула! Ну наконец-то! Знакомься, это – Буди [6]. Он прилетел на международный симпозиум из Англии. Его самолет приземлился почти одновременно с моим… Кстати, преподает в Лондонском университете Метрополитен[7]…

– О-о-о! – в глазах Паулы скользнул огонек интереса. – Паула, корпоративный психолог…

Она чуть наклонила голову вправо, словно собирая свои мозги в этом полушарии, и торжественно произнесла длинную фразу на английском, которую Катя сказала бы коротко и просто: «Ну, и мы не лыком шиты», если бы ее собеседники знали такое слово – «лыко».

– Вам в город, Буди? – Паула разжала кулак, демонстрируя ключи от «Ягуара». – Могу подбросить!

– Нет-нет! Я уже вижу своих коллег!

Перед выходом из зоны паспортного контроля стояли двое с табличкой «Symposium culturologists»[8].

– До свидания, девушки! Катя, завтра – опера, не забудь…

Дверь возле указателя «Выход в город» почти бесшумно закрылась за их спинами. В лицо ударил прохладный свежий ветерок с запахами совершенно незнакомого для Кати города. Было в нем что-то от морского бриза, который тянулся на Питер с Балтики, но гораздо мягче и теплее, а потом пахнуло пряным ароматом вишни. «Странно, в ноябре с Северного моря дует такой теплый ветер, да еще и с плодовым привкусом… – подумала Катя. – А вишня откуда? Да конечно! Из ближайшей кондитерской…»

Морской бриз вернул ее в прежнее состояние. Катя словно стряхнула с себя нечто невидимое, прилипшее к ней там, в самолете.

По дороге в отель Паула перешла на русский язык. Удивительно, но знала она его отлично, видимо, когда-то была прилежной ученицей:

– И что это за «фрукт» прицепился к тебе? Нужен он? Сегодня идем в ночной клуб! Закадришь себе…

– Паула, я с ним должна в оперу пойти…

– Так ты уже и «должна»! Запомни: в этой жизни никто никому ничего не должен! Понятно? Я говорю тебе не как подруга, а как психолог.

– Ты знаешь, что-то я не хочу сегодня в ночной клуб, – прервала начавшийся монолог Паулы Катя. Она знала, что если речь зашла о профессиональных вопросах, то это – надолго. Паула не успокоится, пока не прочитает лекцию.

– А хочешь, просто посидим у меня дома?

– Это удобно?

– Вполне. Быстро соглашайся, пока я не передумала. Я ведь никого домой не приглашаю…

Паула Янсон жила в престижном районе Амстердама в четырехкомнатной квартире, оставшейся от мужа – Томаса Янсона, известного шоумэна. Три года назад, до рождения сына, счастье застилало ей глаза. Быть женой популярной личности плюс делать карьеру самой, плюс… В общем, были у нее только плюсы. Когда родился Вилли, вместе с ним появился всего один, но очень жирный минус. Сразу же после этого события Томас ушел из ее жизни. Сначала – хлопнув дверью квартиры, а потом – когда захлопнулась перед его лицом крышка гроба: творческий полет закончился быстро и трагически – в прошлом году он умер от передозировки… Пауле остались шикарная квартира, «Ягуар» нового поколения, как и положено в этом случае – цвета свежей крови, и маленький Вилли….

Когда они вошли в квартиру, в просторной детской еще горел свет. На бежевом ковре с высоким ворсом сидел мальчик лет трех в голубой пижаме. Видимо, он готовился ко сну. Малыш складывал из конструктора башню, и потому по всему ковру были разбросаны «стройматериалы» – кубики. Рядом с ним расположилась совсем юная худенькая девушка, больше похожая на девочку-подростка лет тринадцати.

– Вилли!

Услышав голос матери, мальчик от неожиданности выронил пластмассовый кубик. Он медленно повернулся лицом к входящим, и у Кати защемило сердце: сын Паулы был дауном. Она знала таких детей, потому что несколько раз видела их, увлекаясь в студенческие годы благотворительностью. Тогда она посещала специальное заведение для детей с подобными отклонениями и очень удивлялась, как они похожи друг на друга, и мальчики, и девочки. Такой же отрешенный взгляд круглых, чуть заплывших, глаз, такой же маленький нос, такие же пальцы-барабанные палочки…

Вилли посмотрел в сторону вошедших и что-то промычал:

– Мы-мы, ммм…

Девчушка сидела молча. Она просто посмотрела на Паулу и улыбнулась. Видимо, нянька должна была идти домой.

– Хелен, давай я тебя провожу домой, уже совсем поздно.

И, словно отвечая на молчаливый вопрос Кати, добавила:

– Не удивляйся, она немая…

– Подожди, Паула, а разве мальчику не нужна нянька с «голосом»?

– Эх, знала бы ты, сколько они сейчас стоят… Да еще и какие засранки! Могут избить ребенка… А Хелен – здесь, по соседству, да и почти даром… Ну все, прекратим, а то еще и слезы хлынут.

Вилли сейчас будет спать, видишь, он уже носом клюет, а мы давай-ка с тобой пройдем в гостиную…

…Они сидели в белых креслах из мягкой кожи за квадратным журнальным столиком, который стоял на добротных резных ножках посреди комнаты. Паула приготовила легкий салат, разложила по тарелочкам закуски из полуфабрикатов и достала из бара массивную пузатую бутылку коньяка с темно-зеленой этикеткой, демонстрирующей дороговизну напитка.

– И как у тебя со Стасом? Получается? – она поднесла узкий высокий бокал к губам, словно пытаясь насладиться ароматом напитка на расстоянии. – Ведь он стал вроде бы как последней пристанью для тебя?

– А почему ты так решила? – в голосе Кати появились настороженные нотки. Ей не понравились слова Паулы, но еще больше – интонация.

– Как же! Столько заводила романов, а замуж так и не вышла! Посмотри на себя, подруга, ведь ты из тех, о ком говорят: «Ей уже за тридцать».

Катя поставила на стол бокал, который грела в ладони, и тупо посмотрела в огромное зеркало в такой же резной, как и ножки столика, оправе. Оно висело как раз напротив, занимая добрую половину стены. На нее смотрело лицо миловидной девы с вполне правильным европейским профилем. Обычный прямой нос, пусть и не «греческий», темно-коричневые глаза, чуть вьющиеся, почти до плеч, каштановые волосы… Да и одежда ничего – сама сконструировала. Брючки стильные, укороченные и зауженные, цвета шоколада, под цвет глаз и волос, блузка – цвета пряной горчицы, подчеркивает скрытые под ней достоинства…

– Да я не в прямом смысле… Так ты вроде бы и ничего, но немного надо поработать над собой: повысить самооценку, избавиться от комплексов… Да-с, увереннее надо быть, увереннее…

– Паула, я совсем растерялась… Стаса посылают на стажировку… в Лондон, в Английский банк[9]…

– Хм-м… Это плохо… Для тебя плохо, не для него…

– Вот и я о том же…

– Надолго?

– На год.

– Ну все, считай, потерянный он… Сама подумай, такой видный парень, да еще и банкир, да еще и сын хозяина банка… Эх, Катюша… Давай лучше выпьем, как говорят у вас, «за нас, за бабе»!

– Откуда ты знаешь?

– А у нас ваши девочки работают на подиуме. Да и не только «на», но и «под» – тоже…

На Паулу накатилась волна смеха, как будто вспомнила что-то забавное, и она расхохоталась так громко, что зазвенели на столе тарелки.

– Закрыли тему! – Катя проявила совершенно не присущую ей решительность, и Паула замолчала, а потом и вовсе хлюпнула носом:

– Да, за все в этой жизни нам приходится платить. Вот я – посмотри, какую квартиру имею! А машину? Эта модель два года назад признана в Великобритании самой роскошной! [10] А вот в личной жизни – не клеится, да и ребенок… Так что одно получила – другим заплатила…

Паула жадно выпила последние капли коньяка, бултыхавшегося на дне бокала.

– А вот оставить сына… Не смогла! Хотя еще в роддоме мне говорили, что могу написать заявление… Катюш, я на минутку проведаю Вилли, хорошо? Посмотрю только, уснул ли он…

…Сон пришел быстро, Катя едва успела положить голову на подушку. Театральное представление продолжилось. В этот раз на фоне черного бархата появились люди в тех самых масках, которые Катя уже успела хорошо разглядеть. Актеры молча прошли слева направо под перезвон колокольчиков и других необычных инструментов и… растворились в воздухе. И тут нависла над бархатом огромная тень той самой птицы – с орлиным клювом и с человеческим телом. Она прижала руки к груди, раскрыла крылья веером и выдавила из себя гортанные звуки:

– Когда Катарина простит Альберта и вместе с ним приедет в центр земли, туда, где проходит ось мира… Когда они вдвоем пройдут тропой очищения… от матери всех храмов… и положат дар богам… Когда боги скажут, что Альберт получил прощение…

«Да у нее же простреленное горло! – подумала Катя. – Поэтому и звуки такие «проржавевшие», как из трубы!»

– И что тогда? – переспросила она у птицы.

– Когда Катарина простит Альберта… – «заезженной пластинкой» продолжали выплескиваться ржавые звуки…

А колокольчики звенели и звенели, словно с моря дул легкий бриз и играл «музыкой ветра», которую Катя и не думала вешать перед входом в свою спальню.

Глава 2

День второй

Красный «Ягуар» степенно двигался по свежим с утра, умытым легким ночным дождем, улицам. Они раскрыли свои ладони в знаке приветствия и демонстрировали старинные невысокие здания, очень похожие друг на друга, но в то же время имеющие совершенно разные элементы декора. Это все равно, что одна коллекция одежды. Ткани для нее берутся одни и те же, например, лен. И отделка единая, например, вышивка. Но все модели получились бы у Кати разные: у одной – сарафан на бретельках с оборкой по низу юбки, у другой – удобное платье с коротким рукавом и с подчеркнутой талией. Его лучше всего выделить широким поясом с пряжкой, которая должна сочетаться с вышивкой на груди…

Машина проехала по узкому мосту, выложенному серым гранитом, и остановилась рядом со зданием из красного кирпича. Мост был настолько необычным, что Катя невольно повернула голову, засмотревшись на него. Он стоял не на привычных сваях, а на трех трубах огромного диаметра, через которые и бежала вода, и проплывали небольшие лодки. В заводи правильной круглой формы отражалось не только строение из четырех этажей и невысокой мансарды, но и ослепительно голубое, как нежный шелк, небо вместе с ватными белыми облаками.

Высокие прямоугольные окна тоже блестели под солнцем, отражая небесную лазурь – то самое небо, которое упало в «синие глаза Амстердама».

Ярко-красный «Ягуар» доехал до паркинга, который загибался вовнутрь двора, дабы не загородить фасад здания с фирменным знаком Дома моделей, и остановился.

– Волнуюсь немного, – призналась Катя. – Мне же еще и выступать…

Придерживая длинный шлейф матово-молочного платья, она шагнула на асфальт, едва не задев такими же светлыми – в тон платья, туфельками, небольшую лужу.

– Спокойствие… – Паула по-хозяйски огляделась, прежде чем ступить своими еще более изысканными туфлями на тротуарную плитку. – Это я тебе говорю, как твой психолог…

– Тьфу ты, заладила одно и то же. Гордишься своей профессией?

– А то!

Презентация Дома моделей уже начиналась. Она проходила по традиционному сценарию: вот сейчас предоставят слово организаторам, потом – известным кутюрье с мировым именем, и, наконец, гостям с именем поменьше, хоть и тоже – известным.

– … В Зале истории Дома моделей мы уже выставили более ста экспонатов. Среди них – публикации в престижных журналах, призы и дипломы победителей международных конкурсов, и конечно же – эскизы моделей. – Ведущий презентации Поль Бонсель чеканил слова хорошо поставленным голосом. – Среди них достойное место занимают работы художника-модельера из России…

Поль сделал небольшую паузу, видимо, так было задумано по сценарию, и продолжил:

– Представляю вам гостью из Санкт-Петербурга Катарину Блэнк!

Присутствующие зааплодировали. По залу прошел легкий шепоток, как будто прошуршало платье из тяжелого шелка.

– Давай, Катя! – Паула толкнула ее своим острым логтем в бок.

– Удачи!

Катя с едва заметным румянцем – и от волнения, и от легкого коктейля, выпрямила спину, как когда-то учила Анна Павловна Строганова, ее первый «модельный» педагог, и сделала несколько шагов вперед. Она бросила взгляд на зал, чтобы «поймать» излучение коллектива, охваченного единой творческой идеей, и улыбнулась, это излучение почувствовав.

Справа от нее через окно-витрину открывался вид на тот самый мост и то самое небо в заводи – «голубой глаз Амстердама». Легкий тюль светло-розового цвета позволял любоваться городским пейзажем, и только по бокам был прикрыт мягкими складками плотных штор, переливающихся оттенками от розового до бордового. В помещении, предназначенном для таких целей, не могло быть уродливых, приевшихся в офисах, жалюзи. Слева, перед длинными рядами фуршетных столов, прохаживались гости, мелькали девочки в ярких коротких юбчонках с подносами в руках. Чуть поодаль стояли кресла в стиле модерн в тон шторам. На одном из них сидела Паула.

Кате показалось, что присутствующие, как единый организм, в унисон дышали, а их платья и костюмы в унисон шелестели, когда появлялись несколько секунд тишины, как сейчас.

– Дамы и господа! Я рада приветствовать вас на столь замечательном мероприятии – презентации Дома моделей «Европейские традиции»!

Катя взглянула на Паулу, сжимавшую обе кисти рук в кулак – это был их знак.

– Коко Шанель, Джорджо Армани, Пьер Карден, Ив Сен Лоран… Эти имена знают все, их произносят с придыханием… Этим людям подражают, им завидуют, их боготворят… Но так же, как не бывает множества гениальных поэтов, певцов, музыкантов, не может быть и множества кутюрье с известным мировым именем… И все же каждый представитель нашей модной и востребованной профессии – это единичный творец, личность. Если удивляет и ублажает публику, не топчется на месте, а всегда идет вперед. Не вслед за модой, а впереди нее…

Катя бросила взгляд на Поля. Тот с интересом разглядывал журнал… Слушая или не слушая ее?

– В интервью журналу «Studio БАнтураж» я рассказала о сочетании несочетаемого: комфорта и авангардизма, высокого и обычного, нарядного и повседневного. Такой почерк присущ модельерам, призванным подчеркивать неповторимость человека, его внешних данных и внутреннего мира. Так что, на мой взгляд, дизайнер одежды – это и психолог, и абстрактный мыслитель тоже. А какие возможности таят в себе национальные традиции костюма! Из этого родника можно черпать элементы художественного дизайна до бесконечности!

Катя обвела взглядом разодетых дам в изысканных вечерних туалетах и мужчин в элегантных смокингах. «А будет ли это им интересно?» – скользнула по лицу некоторая неуверенность. Секунда – и Катя ее переборола:

– У нас, у русских, говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Так что приглашаю вас посмотреть эскизы моих работ с использованием национальных элементов русского и нидерландского народов…

Ей показалось, что у того самого «единого организма» платье зашелестело особенно громко. Легкое шуршание выражало озабоченность и удивление одновременно. Захочет ли этот «организм» окунуться в «преданья старины глубокой?»

После презентации к Кате подошел Поль. Рядом с ним стоял высокий молодой человек с рыжей копной волос. Этот цвет ничуть не портил его внешности, напротив, он так гармонировал со строгим черным смокингом, с тугой накрахмаленной белоснежной манишкой и черным матовым галстуком-бабочкой. Глаза у молодого человека были тоже с рыжей искринкой, озорные.

Катя бросила взгляд на шелковые лацканы рукавов и чуть не прыснула со смеху: она вспомнила, как на предмете «История костюма» девчонки хохотали, когда узнали, почему эти лацканы шелковые. Оказывается, чтобы легко стряхивать пепел с «курительного пиджака», именно такое предназначение было у него первоначально. Стряхивать с трубки – верх неприличия, так как пепел должен сам падать куда ему заблагорассудится, а стряхивать с лацканов – можно.

– Познакомься, наш коллега из Германии Питер Кельц.

– Вообще-то я нидерландец, но сейчас живу в Германии, – поправил тот Поля. – У меня в Дрездене свой бизнес…

– Катарина, ты поужинаешь с нами? – перебил его Поль. Он словно торопился куда-то, или хотел побыстрее собрать компанию.

– Спасибо за приглашение, у меня этот вечер занят. Я иду в Оперу[11].

– Неужели на «Летучий Голландец»?[12] – Питер опустил глаза, продолжая незаметно разглядывать на Катиной шее подвеску ручной работы с зелеными изумрудами, плавно стекавшую в глубину декольте.

– Да.

– А вы знаете, что именно в Дрездене была первая постановка этой оперы? И было это… М-м… Да, было это…

– В тысяча восемьсот сорок третьем году, – закончил фразу Поль.

– Так давно? – Катя искренне удивилась. – А я читала в детстве эту легенду…

Они постояли еще немного, разговаривая ни о чем и обо всем, как и положено на раутах. «Нужно ли мне идти в оперу? – спрашивала себя Катя. – Может быть, лучше остаться в этой компании?» Но внутренний голос подсказывал ей, что изменять свои планы не стоит, вот и Анна Павловна говорила о том же.

Они обменялись визитками. Катя держала в руке два плотных глянцевых прямоугольничка и с ужасом думала: «Боже! А у меня нет визитки Буди! Да и у него – моей… А если потеряемся?» «Чушь! – ворчал второй внутренний голос. – Есть всего лишь одно здание Нидерландской оперы. Если вы договорились встретиться там – флаг тебе в руки! Вперед – и с песнями!»

Здание театра оказалось современной постройкой из красного кирпича, стекла и бетона. Оно было полукруглым, и стояло, как и Дом моделей, рядом с «голубым глазом Амстердама», по-матросски выпирая грудь почти вплотную к воде. Столько каналов, водоемов, бассейнов и других «водных емкостей», пожалуй, не было ни в одном другом городе мира.

Буди встретил ее возле входа, и они торжественно прошествовали в «музыкальный храм».

– Как прошла презентация?

– Отлично! Чуть не забыла, что иду в оперу. – Катя пробежала взглядом по его лицу, чтобы уловить реакцию на сказанное. Но он не проявил никаких эмоций. Был таким же серьезным и задумчивым. Пожалуй, последнего в нем даже прибавилось.

– У тебя что-то случилось? – Катя задала этот вопрос скорее не для того, чтобы сопереживать ему, ей казалось, того требуют правила этикета. Вспомнились американские фильмы, когда к раненой девушке, зажимающей фонтан крови, подходят люди и спрашивают: «У тебя все в порядке?»

– Нет-нет… Все в порядке…

Катя опять чуть не прыснула: «Вот ведь, только подумала… И что это мне сегодня так весело?»

– Немецкая опера на Рейне – это нечто фантастическое, – произнес Буди. – Сейчас ты сама убедишься в этом. А в Нидерландах ценят искусство. Ты знаешь о том, что здесь недавно поставили «Евгения Онегина»? Это Штефан Херхайм сделал поклонникам русского искусства такой дорогой подарок! А в прошлом году в Амстердаме была постановка оперы Римского-Корсакова «Сказание о невидимом городе Китеже и деве Февронии». Ваш Дмитрий Черняков признан за эту работу лучшим сценографом года…

– Ты столько знаешь…

– Это – моя работа. Ведь ты можешь рассказать то, чего я не знаю об известных кутюрье! – Буди широко улыбнулся, как будто подслушал, что Катя как раз и говорила о них на презентации.

С первыми же звуками увертюры она «улетела» далеко-далеко, на просторы океана. Сначала спокойное, море вдруг забурлило, яростно поднимая гребни волн, и послышался грозный клич Голландца…

– Это валторны и фаготы заиграли… – прошептал Буди.

Катя молчала. Когда-то она слышала звуки этих инструментов, но очень давно, еще в детстве.

– А это на фоне духовых инструментов звучит английский рожок… – продолжал объяснять Буди.

«Какая светлая мелодия, волнующая и завораживающая, – подумала Катя. – Скорее всего, она и ассоциируется с образом главной героини…»

В бухте, куда выбросило штормовой волной норвежских моряков, появился еще один корабль. Таинственный капитан в черном, а это и был Голландец, начал арию о своей роковой судьбе. Только раз в семь лет позволено ему причаливать к берегу в поисках девушки, которая сама захочет сохранить ему верность до самой смерти. От проклятия, которое нависло над капитаном, может избавить только такая невеста, но ее он пока не нашел, несмотря на то, что скитается по морям уже несколько столетий.

Вполне благородный внешне Голландец предлагает норвежскому капитану Даланду неслыханное богатство, если тот отдаст ему в жены свою дочь. И алчный норвежец тут же соглашается на сделку и приглашает незнакомца в свой дом. Удивительно, но здесь уже висит портрет Летучего Голландца – героя легенды, которая полностью захватила воображение Сенты, дочери Даланда.

В это время молодой охотник Эрик просит у Сенты согласия выйти за него замуж. Ей жаль юношу, но она поглощена мыслями о Летучем Голландце. Диалог прерывается – отец привел с собой человека, так похожего на изображенного на портрете героя… И девушка, не раздумывая, дает клятву нежданному гостю, что станет ему женой, преданной до гроба.

Эрик снова умоляет Сенту отказаться от страстного увлечения незнакомцем. Голландец, услышав этот разговор, начинает подозревать Сенту в неверности и собирается отчалить от берега. И девушка, рыдая от отчаяния, взбегает на высокий утес. «Я буду верна тебе до смерти», – кричит она, бросившись в бездну. Шторм еще не утих, и корабль Голландца тоже тонет в морской пучине. Норвежцы на берегу в ужасе, они видят, как Сента и Голландец наконец соединились – в бездонном, как сама любовь, океане…

Катя почувствовала боль в пальцах рук. Как же не заметила она, как вцепилась что есть силы в руку Буди? А он и не выскользнул из ее «мертвой хватки». Надо же…

А в детстве она читала совсем другую легенду. Капитан Ван дер Декен возвращался в Нидерланды из Ост-Индии. На борту его корабля путешествовала молодая пара. Капитану девушка понравилась, и он решил избавиться от соперника. Убил жениха и сделал предложение его невесте. Но та в ответ бросилась за борт. Корабль попал в сильнейший шторм у мыса Доброй Надежды[13], и команда умоляла капитана развернуть судно и переждать бурю в безопасной бухте, но тот, упрямец, лишь посмеялся над трусостью матросов. Непогода усиливалась, и капитан, потрясая кулаками, послал проклятья небу. В тот же момент на палубе корабля появился призрак, но и это не остановило Ван дер Декена. Он выхватил свой пистолет и попытался застрелить наваждение. За столь дерзкий поступок капитан навлек на себя проклятие призрака, и с тех пор вынужден так же блуждать по морю вблизи злополучного мыса.

– Буди, а ты знаешь легенду о Летучем Голландце? – спросила Катя, когда смолкли последние звуки оркестра и утих шквал зрительских аплодисментов.

– Да, конечно.

– Но она же совсем другая… Там капитан Ван дер Декен…

– Это голландская история [14]. А у Вагнера – немецкая. Они совершенно разные… А есть еще история о том, как капитан продал душу дьяволу. Он играл с ним в кости и поставил на кон свою душу. А когда проиграл – его душа стала призраком и вынуждена была вечно скитаться по океанским просторам… Катя, я провожу тебя домой. Ты устала и под впечатлением…

– Да, сильная вещь, – едва слышно сказала Катя, а про себя подумала: «И – загадочная… Не с этой ли историей связаны мои видения с масками? А впрочем, как они могут быть связаны?»

– Буди, как ты думаешь, почему Сента решилась на такой поступок? Неужели из-за любви? Но она ведь до этого не знала Летучего Голландца, значит, и не любила его…

– Катя, это не просто любовь… Это – готовность к самопожервованию ради блага другого человека! А для оценки этого поступка нет никаких критериев. Он может либо быть, либо – не быть…

В лицо опять подул морской бриз. Слегка солоноватый свежий ветерок напоминал о том, что море может быть не только теплым, ласковым и добрым. Оно бывает и холодным, злым и даже жестоким. Какой суровый норов проявляет оно во время штормов! Ну, а тех, кто сам бросается в пучину, как в этой опере, наверное, заглатывает с превеликим удовольствием…

Подъехало такси, но в нем было всего одно свободное место.

– Готовность к самопожертвованию… – повторила Катя. – Может быть, и есть она в сказках да легендах… А в реальной жизни…

Со следующей машиной повезло. Но Катя и Буди всю дорогу молчали, словно «переваривали» полученную информацию. Так и ехали они – каждый в своих мыслях. А когда прощались возле подъезда, он произнес загадочную фразу:

– Легенда о Летучем Голландце может случиться с любым человеком…

– Как это?

– Каждый может получить за свои грехи проклятие… И не только за свои, но и за грехи в прежних воплощениях…

– Но ведь…

– Ох, Катя, Катя… Мы все о трагическом… Хочешь, я тебя развеселю? А знаешь ли ты легенду о «плЫвучем голландце»?

– Что? Первый раз слышу!

Буди рассмеялся:

– Я так и думал! У тебя нет чувства юмора! А «плывучий голландец» – это автобус-амфибия, на котором можно путешествовать по воде – по каналам, перерезающим Амстердам. Сидишь так и посматриваешь по сторонам, а гид тебе рассказывает: «А это – Нидерландская опера, вчера здесь была постановка «Летучего Голландца», и главными зрителями того действа стали Буди и Катя…» Давай завтра грустного голландца заменим на веселого, а?

Паула уже спала, и Катя осторожно прошла на кухню – захотелось перехватить чего-нибудь легкого, вроде салата. Открыла холодильник, а оттуда пошел аромат вишни. «Вот здорово! Вишневый пирог купила! Ну, Паула, знает, чего я хочу». Запах ванильного сахара добавлял лишь пикантности, но не перебивал «вишневую волну». А была она нежной и так таяла во рту…

Сон не шел. Вот так всегда. Когда много информации и впечатлений, идет перевозбуждение нервной системы. А сон – не идет. Так что же сказал Буди о проклятии за свои грехи? «Проклятие», «проклятие»… Это слово вертелось у нее на языке, как будто нужно было его поставить в недостающее звено мыслей. Вот, наконец, и оно! А что за заклинание говорил ей человек-орел? «Когда Катарина простит Альберта…» Может быть, над этим Альбертом, как и над Летучим Голландцем, не над немецким, а над голландским, тоже висит проклятие? Надо спросить у Буди, он все знает…

Последняя мысль пришла к ней уже почти во сне.

Глава 3

День третий

– Убегаю сегодня пораньше, – лицо Паулы нарисовалось перед Катиными глазами, когда та еще и не проснулась. – Позавтракаешь и отдыхай.

– А ты куда?

– О-о-о, у меня такое интересное дело сегодня… Называется «Непостоянство гениев». Ладно, я тороплюсь… Расскажу вечером. О Вилли не беспокойся, Хелен уже здесь. Пока!

Катя приняла душ, привела себя в порядок и босиком прошла на кухню. Там она заварила кофе и села за огромный, из тяжелого дерева, обеденный стол. Завтрак еще не остыл: Паула приготовила омлет с овощами. Мысли путались. Еще позавчера она переживала по поводу того, что Стас улетает в Лондон, а вчера о нем даже и не вспомнила… Может, просто закружилась? Все сразу: и презентация, и – опера…

Возвращаясь в спальню, Катя не удержалась, заглянула в детскую. Комната отличная: просторная, светлая, а главное – оборудована для любимого малыша. Здесь – и невысокая горка, с которой можно скатиться, и машина-бибика, на которой можно порулить, и целый шкаф мягких игрушек… Детский столик, за ним можно и кушать кашку, и рисовать фломастерами или карандашами. Огромный ковер – можно валяться, а можно сидеть, складывать конструктор, их здесь – тоже с десяток.

«И зачем же она ребенка решила взять себе? Ведь сама говорила, что предлагали оставить, – подумала вдруг Катя. – Какая ему разница, на каком ковре и за каким столом сидеть? Там, хотя бы, есть другие дети, пообщаться с ними можно». «Как это – пообщаться? – спросило второе «Я». – Ты же сама себе противоречишь! Как он будет общаться, когда ему, как ты сказала, «все равно»?»

– Вилли! – Катя помахала емурукой, и он тряхнул головой и посмотрел на нее. Из чуть приоткрытого рта вытекла слюнка, и Хелен тут же вытерла ее большой салфеткой, которая была у нее наготове.

«Да уж, а там не станут сидеть перед каждым с платком…» – подумала Катя.

Сегодня Хелен учила Вилли рисовать. Он сидел на детском стульчике за столиком и держал в правой руке толстенный фломастер. На листах ватмана, которые были разбросаны повсюду, красовались жирные разноцветные разводы-завитушки, очень даже похожие на творения сюрреалистов. Если внимательно присмотреться к ним, много чего можно увидеть. Если захотеть. Когда бы их нарисовал известный художник, кто-то бы и восхищался, подметив «тайный смысл», но если больной ребенок – этот смысл теряется за бессмыслицей.

На стене возле детского шкафа, напоминающего один из отделов «Детского мира», висели настенные часы в виде мохнатой головы медведя. Он был совсем не злой, и, казалось, даже, улыбался, рот у него, как и у Вилли, тоже был приоткрыт. И вдруг из этого рта выпрыгнула кукушка с радостным «ку-ку!»

«О боже, уже десять часов, – подумала Катя. – Меня же Буди ждет возле дома…»

Она подошла к окну и отдернула шторы из мягкого желтого шелка с золотистыми разводами. Возле подъезда стояло такси.

– Пока, Вилли, пока, Хелен… До вечера!

И Катя побежала в прихожую, чтобы набросить легкую курточку и обуть свои любимые кожаные сапожки с помпончиками, похожими на колокольчики. Эх, если бы они еще и звенели… Не поймут даму, которой «за тридцать». «Тьфу ты, – вспомнила Катя «занозину», которую засадила ей Паула. – Тебе тоже не меньше! И как это я не сообразила тогда ответить!»

…Она стояла в зале Государственного музея Амстердама и смотрела на эту картину как на огромный фантастический мир, написанный на библейскую тему. Но этот мир предстал перед ней не в вычурно-идеализированном, а в реальном, реальном до боли, свете. Катя становилась свидетелем грандиозной сцены, этого удивительного по своей простоте и жестокости события: отречения апостола Петра от Иисуса Христоса. Казалось, еще немного, и она станет уже не свидетелем, а… участницей этого события.

На переднем плане – служанка, солдаты и отрекающийся Петр, на заднем – Христос со связанными руками. Служанка держит свечу, чтобы присутствующие удостоверились в том, что Петр действительно был с Иисусом. Но тот отрицает это. Иисус Христос лишь наблюдает это предательство.

– Понравилась? – нависшую над героями картины тишину разрезал голос Буди.

– Да, пожалуй… Мне показалось, что «Отречение Петра» – самая сильная и самая выразительная работа этого художника[15].

– Да… И ведь удивительна судьба этой картины. Долгое время она находилась в Париже, потом переехала в Санкт-Петербург…

– Правда?

– Да-да, Екатерина Великая купила ее для своей коллекции… И уже в советское время, где-то в тридцатых годах, когда в Эрмитаже все распродавалось, картину приобрел музей Амстердама…

Буди замолчал, вглядываясь в удивительное полотно, а потом добавил:

– Зато «Возвращение блудного сына» [16] до сих пор находится в Эрмитаже. На мой взгляд, это и есть самое сильное творение художника. Хотя… Кто-то назвал бы «самым-самым» «Ночной дозор» [17]. Если принять во внимание тот факт, что под это полотно специально перестраивали здание музея… А кто-то считает бесценной загадочную до сих пор «Еврейскую невесту» [18]. Говорят, какие-то детали, вроде корзины с цветами, он нарисовал, а потом – замазал.

Буди взглянул на наручные часы:

– О-о-о, надо поторапливаться, у нас сегодня – обширная программа. А знаешь, Катя, я уже несколько раз был в Нидерландах, и не перестаю удивляться, какие имена дала эта страна миру! Шестнадцатый век – Иероним Босх, семнадцатый – Рембрандт Ван Рейн, Йоханнес Вермер, Ян Стейн, девятнадцатый и двадцатый – Винсент Ван Гог и Пит Мондриан. А Мориус Корнелиус Эшер?

Отлично знаю его работы, но ведь он больше – художник-график!

– Да я об именах, вообще-то! А сколько писателей, композиторов! А знаешь, кто основал этот музей? Брат Наполеона Первого, король Голландии Луи Бонапарт! Как тесен этот мир, да? Ну все, Катя, бежим дальше…

За этот третий и последний день пребывания в Амстердаме Катя должна была посмотреть «все остальное». Поэтому к названию этой экскурсии очень подходило известное всем «галопом по Европам». Они побывали в Доме-музея Рембрандта в Еврейском квартале[19], чтобы ощутить истинную обстановку, в которой творил художник. Понятно, что многое всегда потом улучшают и переделывают, но все же… Здесь действительно сохранились и кухня, и жилые комнаты, и мастерская художника. И даже – осталась такой же, как и прежде – опись имущества, составленная нотариусом для его продажи с аукциона.

Интересно, что у всех великих людей есть и пик славы, и «не лучшие времена». А у многих последнего даже гораздо больше – так и заканчивают свое пребывание на грешной земле в нищете.

Катя и Буди посмотрели картины современников Рембрандта, его учеников, и конечно же – учителя – Питера Ластмана. «Хорошее имя – Питер, оно так часто встречается среди нидерландцев», – подумала Катя.

Музей Ван Гога[20] располагался в парке рядом с Рийксму-зеем[21]. Современное и очень модное здание. Из картин этого художника Кате больше всего понравился «Цветущий миндаль» [22]. Оказывается, Ван Гог написал это полотно, когда услышал от любимого брата Тео радостное известие о рождении сына – впоследствии единственного своего племянника. На нежно-голубом фоне расцвел миндаль. Его цветы как будто настоящие, их хочется потрогать, настолько они осязаемы, хочется вдыхать и вдыхать их аромат… А вот «Подсолнухи»[23] были написаны для Поля Гогена, с которым Ван Гог тогда дружил. Однажды к приезду Поля он украсил в своем домике комнату, повесив на стены шесть подсолнухов – три на голубом фоне и три – на желтом. Этот желтый фон очень необычен, он навевает совсем не радостные мысли.

«Почему у многих гениальных людей трагична судьба? – этот вопрос задавала себе Катя и не могла на него ответить. – Вот, например, Ван Гог. В порыве ярости мочку уха себе отрезал, а потом и вовсе оказался в клинике для душевнобольных. А в конечном итоге – самоубийство. Чего ему не хватало? Удовлетворения своим творчеством? Душевного равновесия? А может, несостоявшегося личного счастья?»

Подъезжая к амстердамской бухте, издалека видишь здание цвета морской волны. Оно построено над въездом в тоннель и стилизовано под корабль, нос которого вздымается над заливом. Это Музей Немо [24], место, где можно совершить занимательное путешествие между реальностью и фантазией.

Катя вспомнила, как еще в детстве читала научно-фантастический роман Жюля Верна «Двадцать тысяч льё под водой» [25]. Там выдуманный капитан Немо путешествует на подводной лодке «Наутилус». Примерно такое же путешествие на грани вымысла можно совершить здесь, тоже начиная с кафе «Наутилус», потом продолжить в залах-палубах, где идут игры-рассказы о законах мироздания, тайнах биохимии и генетики, загадках человеческого мозга и сознания…

– Катя, ты не уснула?

– Это я задумалась. Впервые вижу, чтобы музейными экспонатами были мыльные пузыри.

– Аты знаешь, как переводится слово «немо»? «Ничто» – пустое открытое пространство… Вот поэтому-то и есть эти пузыри. Как бы напоминание о том, что детская фантазия с помощью музейных технологий может превратиться в виртуальную реальность.

Через четвертый этаж музея они вышли на ступенчатую крышу, похожую на палубу. С нее открывается панорамный вид на старый город, единственный полноценный вид с такой «смотровой площадки». Архитектор Ренцо Пьяно удивительно точно выбрал место в гавани, вписавшись в которое, музей стал одним из символов Амстердама.

– Смотри, Буди!

Через залив торжественно шествовало какое-то судно. С его стороны доносились звуки духовых инструментов, они-то и создавали праздничную атмосферу. Возможно, там тоже была экскурсия – на палубе толпились люди. А к самой кромке залива приблизились здания Амстердама. Они стояли плотной стеной, возвышаясь над гладкой поверхностью воды, как над зеркалом, в котором можно любоваться собой.

– Катя, мы еще куда-нибудь успеем? Как у тебя со временем?

– Времени очень мало, Буди. Музей тюльпанов [26] мы все равно не посмотрим, он работает только весной. Дом Анны Франк[27] придется оставить на следующий раз. Вдруг еще когда-нибудь посчастливится сюда приехать… Но вот не увидеть Музей мадам Тюссо[28] – это непростительно… Да, самое главное! А «плывучий голландец»? Короче, оставляем «голландца» и мадам. Все!

Когда Катя вернулась домой, Паула уже хозяйничала на кухне:

– Ну ты и пропала! Со своим Буди гуляла?

– Ходили по музеям!

– Да ну? А в ресторане не были?

– Нет.

– Странно. А что же он хочет от тебя?

– Паула, сегодня ночью я улетаю. Вот и вся история… Хочет… хочет… Что он может хотеть, когда меня уже почти нет? Я одной ногой – здесь, другой ногой – в Питере. Да и вообще он мне не пара… Лучше расскажи, что это за «непостоянство гениев», о котором ты утром мне шепнула?

– А-а-а, это? Умрешь – не встанешь! Короче, меня, как корпоративного психолога, пригласили поучаствовать в одном эксперименте. Впервые… заметь, впервые в мире, такое исследование провел нидерландец Симон Риттер[29]. А мои коллеги попробовали его повторить. Более ста студентов они разделили на две группы и дали две минуты на обдумывание проблемы: сделать ожидание в очереди менее скучным. Первая группа приступила к работе сразу, вторую попросили предварительно поиграть две минуты в видеоигру. Смысл был в том, чтобы за время игры подсознание студентов само попыталось найти решение.

– И-и-и?

– Обе группы выдали одинаковое количество идей, хотя… ожидалось, что вторая группа выступит лучше. Слушай дальше… Самое интересное, что студентов попросили выбрать лучшие идеи, изложенные на бумаге. И снова одна группа приступила к заданию сразу, а вторая ушла играть. В итоге вторая группа отобрала в два с лишним раза больше удачных решений, чем первая.

– И кто же оценивал результат? Может быть, он неправильный? – Катя, прищурившись, дала понять Пауле, что тоже может быть довольно серьезным критиком.

– Ты знаешь, какая там была комиссия экспертов? Одни доктора философии… Правда, и я в ихчисле, хоть и не доктор… Но ты же не сомневаешься в моих профессиональных способностях?

– А применительно ко мне какие можно сделать выводы? – не сдавалась Катя. – Мне ведь не столь интересно, что там у других…

– Применительно к тебе? – переспросила Паула. – Ага! Тебе надо отвлекаться и расслабляться! Ха-ха-ха!

И она опять захохотала, как ненормальная.

– А еще эксперимент доказывет, что многое зависит от настроения испытуемых. У кого лучше настроение – у того лучше результат.

– Понятно, – согласилась с ответом Катя. – Но при чем здесь «непостоянство гениев»? Гениев, заметь, а не сереньких людишек!

Паула задумалась, и от напряжения на ее лице появились несколько морщинок:

– Так вот, эти исследования и подтверждают, что даже самые блистательные таланты выдают удивительно заурядные работы. Никто не застрахован от провалов…

– А знаешь, почему? – добавила она после короткой паузы. – Да потому, что одного воображения недостаточно, нужно выбирать лучшее, так сказать, отсеивать. Об этом писал и Ницше в книге «Человеческое, слишком человеческое»…

– Неужели начнешь цитировать? – Катя язвительно улыбнулась.

– Конечно, нет! Но сказать своими словами смогу… А что, тебе неинтересно?

– Да нет, почему же… Ну, говори-говори… – Катя подошла к плите, здесь на сковородке жарились котлеты, и перевернула их.

– Спалишь ужин, подруга.

– Так вот. Ницше считает, что художники и мыслители, то есть творческие люди, заинтересованы в том, чтобы народ верил во внезапное творческое озарение. А на самом деле фантазия гения выдает и гениальные, и средненькие, и вовсе никудышные идеи. А вот разум, заметь, разум – делает их отбор… Вот так!

– Получается, что все великие люди были просто великими тружениками?

– Именно! Отсюда вывод? Ну? Вывод про нас! Катя, не спи!

– Отсюда вывод, что у нас гораздо больше шансов стать гениями!

– О! Вот что значит – моя школа! – Паула показала указательным пальцем на себя, словно в помещении была еще одна такая же дива, и, выложив котлеты на плоское блюдо, поставила его рядом с гигантской салатницей. – А это у меня греческий салат… с помидорами, маслинами и брынзой… Твой любимый…

– Ты знаешь, Катя, – произнесла она, устраиваясь поудобнее на стуле с высокой спинкой, – я живу здесь, в большом городе, и все у меня есть, а будто одна…

– Паула, у тебя так часто меняется настроение! – заметила Катя. – Может быть, тебе нужно сходить…

– Да-да, подруга, договаривай! И к кому же мне обратиться? К психологу? То есть, к самой себе? – Ее указательный палец с длинным ногтем грозил проткнуть тонкую шелковую ткань на груди.

– Ладно, проехали… – произнесла с ноткой сожаления Катя.

– Ну, а что касается одиночества… Так это же синдром «одиночество в мегаполисе». Помнишь, ты мне о нем рассказывала?

– Даже если и он? – не останавливалась Паула. – Может, поэтому и Вилли… вместо кошки…

– Дура ты! – Катя стукнула по столу вилкой.

Но Паула на звук мельхиора не отреагировала и продолжала ныть:

– Случись что со мной, а ребенок никому не нужен…

– Паула, да у тебя – мехлюдия! Явный депрессняк! Это не мне, а тебе нужно «отвлекаться и расслабляться»!

* * *

Через три часа они будут в аэропорту. Вот здесь и произойдет «маленькое-маленькое» событие… Да-да, без него бы и не началась фантастическая история, та самая история, которая повернет стрелки судьбы Катарины Блэнк, молодого художника-дизайнера из Питера, вырвет ее из привычной обстановки и забросит в те самые «преданья старины глубокой», то есть, «за тридевять земель в тридесятое царство».

– Паула, скажи мне что-нибудь хорошее на прощание, только без нравоучений. Ты знаешь, у меня на душе странное ощущение… Будто ожидаю что-то необычное… Ладно – ожидаю! Верю, что произойдет! Только что?

Они уже стояли перед зоной таможенного контроля, как у черты, за которую вот-вот шагнет Катя и – окажется в другом мире. А Паула останется здесь со своими заботами и печалями, и не сможет уже поделиться ими с Катей. За эту черту их не пускают.

– Как подруга, я уже давала тебе советы, как психолог – тоже, тогда скажу как астролог…

– О-о-о!..

– Думаешь, зря жую свой «звездный хлеб»? Да-да, зарабатываю и здесь. Причем, совсем не плохо! Так вот, о звездах… Совсем скоро на небе будет необычная конфигурация планет, которую составят Юпитер, Плутон и Сатурн, и называется она… «Перст судьбы» [30]. Чувствуешь, какой смысл таится уже в самом названии?

– Сейчас начнешь про аспекты… То да се… И улетит мой самолет. Ты скажи резюме. Чего мне ожидать от этого «перста»?

– Он сулит большие реформы… Н-да, тебе же нужно в личной сфере… Правильно? Слушай главное. Люди попадают под влияние «Перста судьбы» не по своей воле. Они оказываются втянутыми в водоворот событий, которые уже развивались до них…

– И какой давности? – выразила интерес к поднятой теме Катя.

– Не важно! Это может быть и сто лет, и триста, и даже – тысяча.

– Да ну? – откровенно удивилась Катя, и перед ее глазами возникло то самое представление с куклами и масками, которое видела она во сне и в самолете, и здесь, в Амстердаме. «А может, это и есть тысячелетний театр?» – промелькнула в голове мысль. Но подумать об этом не давала Паула, выливавшая поток слов, будто у нее прорвало где-то плотину.

– И этот водоворот подталкивает человека к принятию очень важных решений… – она говорила горячо и убедительно, совсем так, как Катя на защите дипломной работы. Словно должна была заставить поверить в свои доводы самую критически настроенную комиссию. – Тот, кто оказался втянутым в этот водоворот, начинает ощущать готовность к глобальным переменам в своей жизни… Он просто жаждет что-то поменять! И не догадывается, бедняжка, что инициатива исходит вовсе не от него, а от внешних обстоятельств. Поняла?

– Да, конечно…

– И вот здесь самое время исправить старые ошибки. Любые! Хоть тысячелетней давности!

Катя опять увидела картинку. Сейчас перед ее глазами пролетела птица с длинным зеленым клювом.

– Есть шанс восстановить прошлые отношения, и даже – простить партнера… – продолжала Паула. – Ну, а если они оба осознанно боролись за свою любовь…

– Катя! – Буди чуть-чуть запыхался, видимо, бежал от самой стоянки такси.

– У нас осталось три минуты! – Паула отчеканила слова тоном директора школы, к которому зашел практикант. Она не любила, когда ее перебивали.

– Вот моя визитка, – не отреагировал на замечание девушки Буди. Он держал в руке заготовленную карточку. – Позвони мне, как будешь дома, хорошо?

Катя дернула замочек накладного кармана на сумке, чтобы достать оттуда визитницу, но от резкого движения «молнию» заклинило.

– О-о-о, кого я вижу! Катарина Блэнк! – словно из-под земли, выросла долговязая фигура Питера Кельца. Лицо молодого человека светилось улыбкой, как и его рыжая шевелюра. – Улетаешь? А у меня тоже скоро самолет… На Дрезден…

– Катарина Блэнк? – лицо Буди начало краснеть и покрываться испариной. Только что отдышавшись, он вновь стал задыхаться и даже – заикаться. – К-к-к-катарина?!

Питер с недоумением посмотрел на него с высоты своего роста:

– А это кто? Не тот ли любитель оперы?

Видимо, его тогда задело, что Катя не просто не приняла приглашение продолжить вечеринку, а отдала предпочтение другому кавалеру.

Замок заклинило окончательно. Пальцы не слушались. Они стали влажными…

– Мне пора… – произнесла она еле слышно и шагнула за ту самую черту, за которую уже не переходят проблемы…

– Подожди, Катарина, – в голосе Буди появились настойчивые нотки, – ты не должна улетать!

– Я никому ничего не должна! – сказала она уже громко, вспомнив уроки Паулы.

Видимо, от этих слов, как от магического заклинания, мгновенно улетучилось волнение. Катя успокоилась. Правда, на душе стало мерзко. Ее раздражало присутствие Питера, так не вовремя появившегося, и эта заклинившаяся «молния»… Да и поведение Буди показалось тоже вызывающим. Его излишняя самоуверенность… Не она ли является его истинным «лицом»?

– А я – должен! Я должен сказать тебе что-то важное…

«Да, конечно, она… Надо же, на глазах у всех… И что же, интересно, ты хочешь сказать? – бежали мелкой дрожью мысли в Катиной голове. – Неужели в любви решил признаться? Раньше надо было, а не в последнюю минуту…»

Она обернулась, чтобы помахать всем рукой, и исчезла за широкой спиной важного господина, который побежал за Катей, чувствуя, что опаздывает на рейс.

Глава 4

Питерские посиделки

Декабрь 2013 года.


За окном шел снег. Огромные сырые хлопья казались еще больше под светом фонаря, – он стоял, как одинокий стражник, возле этого подъезда вот уже лет сто. Свет от фонаря выхватывал всего лишь небольшой сегмент темноты, сегодня особенно насыщенной и оттого – тяжелой.

Катя сидела за столом и набрасывала эскизы. Она решила сделать коллекцию легких женских шубок, взяв за основу те, что носили на Руси в конце семнадцатого века. Именно тогда подул на Русь «ветер» и с Европы, и с Азии. Везли купцы сукно из Англии, бархат, парчу и тафту из Италии, Византии, Турции, Ирана и Китая… А покрой костюма стал голландским, немецким и французским. На богатые укороченные шубки – из соболей, белок, лисиц – мода пришла тоже из-за границы. И назывались они кортелями. Но… как пришла, так и ушла, не попрощавшись… Видимо, и в те времена девица по имени «Мода» была ох какой ветреной…

А на голове у русских женщин были меховые шапки с ярким верхом, украшенные драгоценными камнями и мелкими жемчужинами. Вот откуда «растут ноги» у стразов! Правда, что стразы? Побрякушки! И лепят их в основном на летнюю одежду. А вот тогда было принято от души украшать зимние наряды.

Катя с удовольствием фантазировала. Это очень помогает избавляться, пусть ненадолго, от гнетущих мыслей. А они не оставляли ее в покое. Стас пока еще не уехал, но уже собирается. Буди пропал, как в воду канул. Паула тоже молчит. «Уж не закрутили ли они там роман? – пришла в голову шальная мысль. – Какая ерунда! А впрочем, даже если и так… Мне это уже не интересно».

Скрипнули тормоза подъехавшей машины. Катя вздрогнула от неожиданности и машинально посмотрела в окно. Потом одернула себя: «Стоп, я же никого не жду! Однако, какой длинный вечер…»

Катя пока не знала, что этот вечер гораздо длиннее, чем она думает.

Тишину нарушили щелчок замка и скрип открывающейся входной двери. Скорее всего, отец. Только он может так легко справляться с тугим замком.

– Катя! Ты как? Опять раскисла? Привет! Будем ужинать?

– Привет, пап, у меня все отлично, скоро будет новая коллекция… А у тебя?

– А у меня коллекции не будет! – отец, слегка подрумянившийся на легком морозце, уже сбросил пальто и шапку. Он даже переобуться успел. – У меня будет… защита!

– Да ты что?

– Да-да, все уже решено! Зря я над этой темой столько работал?

– А студенты тебя не разлюбят?

– Уж сказала… Эх, Катюха, Катюха! Что я, девочка, чтобы меня любить? Давай, давай, мечи на стол, а то не хватит сил стать доктором культурологии…

Отец подошел к Кате и заглянул ей в глаза:

– Что-то случилось?

– Нет-нет!

В дверь стукнули.

– Пап, по-моему, Валек, лень ему ключи искать…

Привычки братишки она прекрасно знала. Он не любил делать лишних движений там, где спокойно можно без них обойтись. Как сейчас. Тем более, что замок стал заедать, видимо, требует смазки машинным маслом.

Они сидели втроем за небольшим обеденным столом на мягких стульях с узкой прямой спинкой, обитых бежевым велюром. Стульев было четыре. Но последний пустовал уже три года, с того дня, когда умерла мама. Поэтому каждый раз, когда они садились за стол, Катя думала о маме. Иногда ей хотелось убрать этот стул… Но она этого не делала.

– Голодный, как черт! – Валек торопливо зачерпнул ложкой наваристые щи. – Как там добрый молодец говорил, когда Баба Яга приказала ему сесть на лопату, чтобы в печку задвинуть и зажарить? Сначала ты меня… накорми!

Катя удивленно посмотрела на него. Вот и еще один мужчина растет. Уже в университете учится…

– Эй, сказочник, что там у вас в универе сейчас? Новые программы и эксперименты?

– Отпа-а-ад! – Валек отодвинул от себя пустую тарелку и потянулся за расстегаем с рыбой и рисом. Такие небольшие сдобные пирожки любила готовить мама. Еще с того времени они прочно вошли в их семье в список «коронных блюд». Валек с удовольствием откусил добрую половину расстегая и продолжил свой рассказ:

– Сегодня вот… например… занимались повышением креативности!

– И как это? За уши ее вытягивали? – удивилась Катя.

– Нет, мы в эксперименте участвовали, как подопытные кролики…

– Наверное, голодом морили этих кроликов? – подколола она братишку, намекая на отменный аппетит.

– Нет… Не угадала… Совсем другая тема. Называется «Непостоянство гениев»…

Катя прыснула в салфетку, но тут же взяла себя в руки:

– Это нидерландец Симон Риттер придумал?

– А ты откуда знаешь?

– Так я же в прошлом месяце в Амстердаме была.

– А-а-а, разочарованно произнес Валек, а я только собрался рассказать о Бетховене…

– Подожди, а что там у Бетховена было? Я слышала только о Ницше.

– Оказывается, он самую классную музыку сочинил не в порыве творческого вдохновения… Он ее… постепенно собирал…

– Вот как?

– Да, это – процесс отбора… А вот у Леннона и Маккартни…

Кто-то позвонил в дверь.

– Никогда не дадут закончить… – проворчал Валек и пошел открывать дверь.

– Я никого не жду, – бросила ему в спину Катя, как бы оправдываясь за прерванный рассказ. Редко на брата находила разговорчивость, обычно из него слова не вытянешь…

Они вошли вдвоем – Валек и Буди, как будто так и должно быть, как будто Буди вышел недавно, чтобы купить в гастрономе хлеб. Нет, если бы вместо него были бы даже… Леннон с Маккартни, это еше куда бы ни шло… Ну, Юрий Гагарин – на худой конец. Но – Буди, который…

– Катюша, а что сделала Баба Яга? – отец заметил недружелюбный взгляд дочери и попытался вывести ситуацию в верное русло.

«Что-что? – подумала Катя, – конечно, накормила дорогого гостя…»

– Нул адно, – снисходительно проговорилаона, – познакомьтесь…

– Георгий Дмитриевич, отец Кати…

– Валентин, брат…

– А я – Альберт Буди Блэнк…

Рука отца, которая только что сделала теплое рукопожатие, вздрогнула.

– Как вы сказали?

– Георгий Дмитриевич, как раз об этом я и хотел рассказать Кате, тогда… Еще в Амстердаме… Но она ведь не слушает меня! Я ей и визитку дал…

– Катюша, у тебя есть его визитка?

– Нет, папа… Точнее, не знаю… Мне кажется, я ее не видела. Нет, я ведь ее держала тогда в руке… Папа! Не знаю! Ничего не знаю…

«Может быть, я ее мимо кармана положила… А может… – мысли бегали в ее голове, не в силах собраться вместе и оценить ситуацию. – Альберт? Нет, только не это!»

Катя изменилась в лице. Она судорожно сжимала в руке салфетку и молчала. Наконец, ее мысли собрались в один клубок. Она взглянула Буди в глаза, окунувшись в их такую же, как и этот вечер, черноту:

– А почему ты не позвонил? Или не приехал сразу же? Ведь прошло уже больше месяца…

– Так ты же свою визитку мне не дала… А Паула…

Опять кто-то звонил в дверь. Как будто здесь – семинар начинающих поэтов. Георгий Дмитриевич бросил строгий взгляд на сына. Тот нехотя встал и шаркающими шагами поплелся в прихожую. В это время Буди, не дождавшись, когда его пригласят за стол, осторожно выдвинул мамин стул и сел на него.

– Добрый вечер! – молодой человек атлетического сложения улыбался голливудской улыбкой, словно выиграл в лотерею не меньше миллиона. И даже – не рублей. Потом он заметил незнакомого человека, на лице которого не стояло тавро «миллионер», и выигрыш потихоньку стал уменьшаться. Взглянув на Буди еще раз, он увидел табличку «доктор». И маленькую приписку – «из Азии». Черные волосы и такие же черные глаза однозначно говорили об этом. Правда, совершенно белый цвет кожи выдавал родственные связи с европейцами, а может, был он характерным именно для его национальности…

– Извините, я, кажется, помешал. У вас серьезный разговор?

– Нет-нет, проходи, Стас, – Георгий Дмитриевич с особым радушием выговаривал каждое слово, прокручивая в голове дальнейший план действий. А про себя подумал: «Надо посоветоваться с Катей, чего-то я пока не знаю…»

– Валентин, ты давай-ка чайку налей гостям, мы – на минутку… Катя, можно тебя?

Первой слева была дверь в кабинет, и отец крепко сжал Катину руку:

– Сюда…

Он осторожно прикрыл дверь за собой и строго посмотрел на дочь:

– У тебя с ним роман?

– Папа!

– Если нет – тогда не понимаю, что он здесь делает! Кстати, а почему у него такая же фамилия? Он что, наш родственник?

– Да нет же, папа! Правда, если считать, что Адам – наш родственник, то тогда – да… Дело совсем не в этом…

– А в чем?

– То, что он – Альберт!

– Катя! Тебе не нравится это имя?

– Нравится – не нравится… Ну не могу я сейчас тебе это объяснить, для этого нужно много времени…

– Хорошо, я дождусь, когда это время наступит…

– Папа, Буди… То есть, Альберт – доктор философии Лондонского университета Метрополитен. Вот вы и поговорите о науке. Заодно и протестируешь его… Может, он такой же доктор, как я… космонавт…

Они вернулись в столовую и с удивлением наблюдали, как Стас и Буди нашли общий язык. Видимо, Стас успел похвастаться тем, что стажируется в Лондоне, а Буди сообщил, что в Лондоне работает. Об этом можно было судить по последним фразам их диалога.

– Да что говорить об этом? – видимо, Буди в чем-то был не согласен со Стасом. – Банк Англии – один из старейших в мире, но перешел на десятичный принцип денежного счета гораздо позже, чем русские банки.

– Как это «позже»? – похоже, Стас об этом не знал.

– Позже на… двести пятьдесят лет, – уточнил Буди. – А ты едешь туда стажироваться…

– Так этот банк появился еще раньше Петровской денежной реформы? – Стас был потрясен такой новостью.

– Вот именно! А вообще-то… – Буди сделал небольшую паузу, подыскивая более точные слова, – отличные знания по созданию денег из «воздуха» получишь. Если, конечно, захочешь…

Катя прервала их беседу. Она уже немного успокоилась и брала ситуацию под контроль:

– Стас, у тебя что-то срочное?

– Я собирался сделать тебе предложение!

В его словах проскользнуло раздражение. Видимо, жених ожидал более радушный прием.

Только сейчас она заметила в его руке букет белых роз.

– Собирался? – переспросила Катя. – А сейчас уже… передумал?

Как она ждала эту сцену! Представляла ее именно с белыми розами! Вот он галантно встает на колени и произносит самые важные в этой жизни слова, а она бросается ему на шею и замирает в поцелуе… А потом он поднимает ее на руки и кружится в вальсе…

А вальс-то при чем? Дубль-два. А потом он поднимает ее на руки и несет… в спальню. Розовое атласное покрывало пахнет «Мисс Диорр шери»[31], и кажется, что губы срывают сладкие и ароматные вишни. Плоды темно-бордовые, почти черные, потому что уже переспевшие…

– Стас, давай оставим этот разговор на завтра. Сегодня у нас гость издалека. Хорошо?

Катя проводила его до входной двери и вернулась в столовую с белым несчастливым букетом:

– Мне нужно побыть одной… Папа, я думаю, вы с Буди найдете общий язык. Да?

– Я тоже пошел! – Наконец-то и Валентину представилась такая возможность! Он давно закончил ужин, но никак не мог улизнуть: то гостей надо встречать, то приборы подавать, то чай разливать.

Катя прошла в свою комнату и бросила себя на кровать. Мысли путались.

На кухне продолжалось чаепитие.

– Катя говорила, что вы тоже преподаете? – Буди сделал глоток ароматного темно-коричневого напитка из белой чашки с озорными голубыми горошинами и внимательно посмотрел в глаза Георгию Дмитриевичу.

– Да-да, в Гуманитарном университете профсоюзов, на факультете культуры… Я – культуролог.

– Очень приятно! Мы с вами – коллеги… Но вот с вашим вузом у нас пока нет контактов… Скорее всего, потому, что Метрополитен появился совсем недавно, он создан на основе двух вузов… Но зато у нас учатся иностранные студенты! И много международных офисов по всему миру: в Брюсселе, в Пекине, в Дели, в Гаване…

– Подождите! – Георгий Дмитриевич отставил чашку с чаем и в упор начал разглядывать Буди, – Так вы тоже – за гуманизацию образования?

– Да. И за объединение вузов разных стран в мировое университетское сообщество.

– А мы развиваемся в этом направлении более восьмидесяти лет. И поддерживают нас почетные доктора университета!

Говорят ли вам о чем-то их имена? Дмитрий Лихачев, Георгий Свиридов, Мстислав Ростропович, Даниил Гранин, Андрей Вознесенский… – Георгий Дмитриевич смог бы перечислить всех почетных докторов, но вовремя остановился. Навряд ли они известны преподавателю небольшого английского вуза.

– Я знаю не только их имена, – неожиданно для него прозвучал ответ Буди, – но и некоторые их работы. Например, читал на английском языке поэму Евтушенко «Станция Зима» и его стихи. А Мстислав Ростропович, кстати, является почетным доктором не только вашего вуза, но и нескольких вузов других стран. В Великобритании – Кембриджского и Оксфордского университетов. А «величайшим из ныне живущих музыкантов» провозгласила его именно лондонская газета «The Times»…

Георгий Дмитриевич кивнул. Ему понравился кругозор молодого доктора философии. Однако… Что, если продолжить тестирование? Вот и Катя об этом просила… И глава семьи, заговорщически улыбнувшись, спросил гостя:

– А что может связывать Его Королевское Высочество принца Майкла и ректора Бристольского университета доктора Кингмана?

Буди задумался. Он сжал ручку чайной чашки, словно от этого движения увеличивалось напряжение мозговых клеточек, а потом произнес:

– Думаю, их объединяют идеи гуманизации образования…

– В точку! – Георгий Дмитриевич от удовольствия хлопнул в ладоши и добавил. – И оба они являются почетными докторами нашего вуза!

– Да ну? – Буди искренне удивился. – А вот об этом я не знал.

– Так что же главное в гуманистической сути культуроцентристской концепции?

Георгий Дмитриевич поднял вверх указательный палец, словно шпрехшталмейстер на арене, извещая зрителей о начале головокружительного сальто-мортале, и с воодушевлением закончил мысль:

– Признание духовно ответственного выбора и духовно мотивированного поступка как основы личностной зрелости человека. Да-да, вы со мной не спорьте!

– Я и не спорю. – Буди отодвинул чашку с остывшим чаем. – Развивать только интеллект – этого мало… Кстати, а вы работаете над созданием образа российского интеллигента? Эта тема для вас актуальна?

Георгий Дмитриевич снова улыбнулся незримому третьему собеседнику и ответил:

– Может быть, это будет звучать несколько иначе? Не «создание образа российского интеллигента», а «воспитание студентов на примерах лучших образцов российской интеллигенции»…

Он сделал небольшую паузу, словно припоминая тот случай, о котором хотел рассказать.

– Однажды был у нас с визитом ректор Линнского университета доктор Росс… Буди, да что же это мы? Давайте уж закончим официальную часть посиделок, а то как на симпозиуме!

Он опять что-то вспомнил, потому что начал повторять одно и то же:

– На симпозиуме! Ну надо же! На симпозиуме! – отец Кати весело расхохотался, да так, что не мог остановиться.

Не понимая, в чем дело, Буди с удивлением смотрел на странного собеседника и думал: «Неужели я не уловил смысла какой-то остроты в его словах? Вот что значит «русский юмор»! Меня об этом предупреждали!»

– Почти до слез пробило! – Георгий Дмитриевич провел по глазам салфеткой и посмотрел на Буди. – Слово «симпозиум» произошло от древнегреческого «симпосий», что значит «ритуализированное пиршество, сопровождаемое буйным весельем».

Теперь начал хохотать Буди. Он представил в «буйном веселье» того важного толстого американского доктора, который выступал с докладом на симпозиуме в Амстердаме. Доктор рассказывал о доколумбовой цивилизации майя в Месоамерике, и очень интересно, несмотря на то, что название его доклада, как и фамилия оратора, было таким длинным и трудновыговариваемым…

Катя лежала на кровати с закрытыми глазами, представляя потолок экраном, на котором можно «прокрутить» последние события. Неплохо бы разложить их по полочкам, чтобы определить, какие из них значимы, а какие и вовсе не нужны. Тогда ненужные можно выбросить из головы. А может, и сжечь в топке сердца. Или – вытравить из памяти? Несмотря на то, что потолок был белым, «экран» казался зловеще черным и ничего не показывал. Но вот на нем зашевелились, как и в прошлый раз, ожили тени кукол.

Та, которая была с длинной растрепанной паклей на голове и с огромными висячими грудями, выпучила глаза и широко открыла рот, набитый кривыми зубами:

– Нет, Катарина не простит Альберта… Не будет ему прощения! И тогда…

Ее белая пакля еще больше побелела от злости, а на пальцах рук начали расти длинные когти.

– Ты умерла! – почти прокричала Катя. – Ты же в прошлый раз еще умерла…

Зеленая маска стала раздуваться, как воздушный шар. Она зашлась в приступе хохота, да так сильно, что обвислые груди заколыхались, словно две слабо надутых груши под ударами боксерской перчатки.

– В нашем театре все живые! – взвизгнула она и… растворилась в темноте. И только ее тень корчила рожицы, то открывая, то закрывая рот, и размахивая когтистыми руками.

Катя ждала маску птицы-человека. Ведь именно та сообщила ей, что Катарина простит Альберта. Может быть, от этой птицы можно будет еще что-то узнать?

И вот оно – яркое оперение, отливающее золотом и бронзой! И снова руки, сомкнутые на груди. Но почему в прошлый раз показалось Кате, что это – знак чистосердечного признания? Ведь сейчас так явственно видно, что через пальцы сочится кровь… Раненая птица! Вот почему у нее и голос был гортанным… Да у нее же простреленное горло!

Птица открыла длинный зеленый клюв и прохрипела:

– Катарина простит Альберта…

«Да что же это? – Катя схватилась за голову. – Какая Катарина? Какой Альберт? Если это я, то за что мне его прощать? А если это другая, то что же мог сделать совершенно нормальный человек, и даже – доктор философии, чтобы говорить о его прощении?»

– …И когда они вдвоем пройдут тропой очищения… и положат дар богам…

Заиграла музыка. Но это была не та легкая струящаяся мелодия, как в прошлый раз – с перезвоном колокольчиков, мягких ударных и нежных щипковых. Неожиданно громко и тревожно началась увертюра к опере «Летучий Голландец».

Прелюдия из резких и дерзких звуков извещала о том, что стихия на самом деле разбушевалась: ветер по-волчьи завывал, замолкал и снова ревел, как зверь. Но вот эти звуки постепенно сменились на теплые и нежные, полные умиротворения. «Встречали ль вы корабль? – запела Сента.

«Почему? – подумала Катя. – Почему Сента отказала Эрику? Ведь она любила его! Почему сохранила верность Голландцу, и даже – погибла ради него? Ведь его она почти не знала… Разве что слышала о нем легенды».

И снова грозный фанфарный клич! Суровые и скорбные ноты арии Голландца вселяют смятение. Неужели произойдет трагедия? И не будет другого финала? Но вот на фоне скорби и отчаяния слышится светлый и восторженный голос Сенты. Она уже – на утесе! Нет-нет, Сента, не надо! Но девушка не слышит Катю, она в последний раз оборачивается, словно прощаясь… И ее глубокий пронзительный взгляд обжигает отчаянной страстью!

…А в бездонной пропасти волны яростно разбрасывают пену, то поднимаясь почти до вершины утеса, то опускаясь до самого дна пучины.

Катя вошла в столовую, когда мужчины хохотали над какой-то шуткой.

– Неужели анекдоты «травите»?

Ее вопрос повис в воздухе. Оба молчали. Как же сказать ей об античных пирушках с флейтистками и гетерами, с особенно рьяным поклонением Богу Дионису и с расплескиванием вина из кубков?

– Да ладно… Если вам так уж нравится…

– Катюша, Баба Яга проснулась… – отец явно хотел сменить тему.

– Ах, да… Давайте я заварю свежего чайку!

– Не возражаю! – подал голос Буди. – Мне показалось, что сейчас меня здесь смогут выслушать. Я приехал для того, чтобы пригласить Катю… – Он посмотрел своими бездонными глазами в ее шоколадные озера. Они волновались, они были растеряны.

Но именно в этом волнении они были такими прекрасными… – Катя, я не говорю, что ты это должна сделать… – Буди сделал акцент на нелюбимое Катино слово «должна». – Я просто очень сильно прошу тебя, чтобы ты со мной поехала!

– Зачем? Куда? И когда? У меня столько вопросов… Ничего не понимаю!

– Катюша, успокойся, – отец ласково погладил ее сжатые в «замок» ладони. – Давай послушаем…

Часть вторая

С меткой судьбы, или история повторяется

Глава 1

Пупутан [32]

Сентябрь 1906 года.


В этот день небеса раскололись и упали на маленький остров, который на карте мира изображен южнее экватора – в виде едва заметной точки суши между Индийским и Тихим океанами…

Но сначала был гром. Такого сильного грохота люди никогда не слышали. Он раздавался оглушительными залпами со стороны моря, куда обычно приходят корабли. И с каждым раскатом огромные вихри дыма поднимались в небо и закрывали солнце. Старики говорили, что это злые духи хлопают от радости в ладоши, а каждая ладонь у них размером с парусник. Почему именно в этот день злые духи обрушили на маленький остров свой гнев? Может, не понравилось им, что раджа со своей многочисленной свитой нарушил неписаные законы? Или простые люди мало просили богов о своей защите? А может быть, потому, что именно на этом кусочке суши и поселились боги?

Вскоре гром утих. Но над островом захлопнулась дверца кованого сундука – небеса стали черными и тяжелыми, а потом обрушились на остров…

Боги очень любили праведников, своих преданных служителей, но они не могли их защитить, потому что уснули в своей резиденции – в центре земли, на вершине мировой горы, которая соединяет подземный и небесный миры.

***

Предыстория.

Вначале была пустота. И не было ни земли, ни небес. И не было ни цветов, ни растений, ни величественных деревьев. И не было ни слонов, ни тигров, и даже – обезьян. Только одна черная пустота стояла перед глазами мирового змея Антабоги. И подумал он: «Сделаю черепаху. Будет она мне развлечением…» И начал Антабога медитировать. Он так долго пребывал в этом состоянии, что черепаха действительно появилась, а на ее каменном панцире возлежали две змеи. И дал Антабога имя этой черепахе – Бедаванг. Так и стали ее потом называть: «черепаха, лежащая в основе мира». И сплелись змеи в клубок, и стал он расти и расти, пока не превратился в то самое основание мира, на котором и находится каменная выпуклая крышка – «черный камень» черепахи.

Прошло еще несколько тысячелетий, прежде чем приступил к правлению предводитель злых духов Батара Кала[33], поселившийся вместе с великим удавом Басуки под этим камнем. И создал Батара Кала свет, а потом и мать-землю – Ибу Пертиви[34]. А когда появилась земля, тогда и потекли вокруг нее воды, а над ними раскинулись многослойные небеса с богами-небожителями.

А если это было именно так, то почему свет создал Батара Кала, а не Батара Гуру?[35] Нет, видимо, все было по-другому.

Однажды легендарный герой Рама отправился на выручку своей красавицы-жены Ситы, которую унес в своих когтях царь ракшасов Равана[36]. Рама в одиночку не смог бы победить чудище, и потому обратился за помощью к полководцу Хануману – «белой обезьяне». Тот откликнулся на просьбу героя и послал ему в подмогу полчища своих солдат. Долгой и кровопролитной была эта битва, не выдержали такого напора небеса и обрушились на землю. Свалились вместе с ними и слуги Ханумана. И упали они на маленький-маленький остров, что затерялся в мировом океане южнее экватора. С тех пор и почитают здесь потомков воинов-обезьян, щедро одаривая их сладкими плодами, произрастающими на этой благодатной земле.

Опять не так! А где же боги, которые живут на мировой горе Гунунг Агунг?[37] Ведь никто не станет спорить, что именно здесь проходит ось мира и находится центр земли! Не знают об этом разве что только грудные дети! А знают и они, впитав в себя эту информацию с материнским молоком, просто сказать об этом пока не могут.

А если эта история начиналась по-другому? Например, так. В водах мирового океана лежала огромная черепаха. Она так долго находилась без движения, что выросла на ее панцире густая сочная трава, потом – яркие, как радуга, цветы, и, наконец – могучие вечнозеленые деревья. Появились живописные озера, ведь нужно было орошать плодородную почву, и начали разрастаться сады, усыпая остров ароматными фруктами: бананами и кокосами, манго и дурианами, драконовым фруктом, или питайя, змеиным фруктом, или салаком…

Круглый год над панцирем черепахи светило солнце. А это нравится теплолюбивым животным! И они тоже поселились здесь. Сначала появились обезьяны. Они лакомились фруктами и визжали от удовольствия в знак благодарности за столь щедрые подарки природы. Потом огласили остров чудесным пением птицы. Их многоголосый хор тоже благодарил за обилие пищи и за то, что здесь можно жить круглый год, не покидая острова. Пришли стада слонов, тигров, буйволов, диких коней. Потом – ящерицы, летучие мыши, маленькие черепашки и лягушки. Все они были дружелюбными, а потому и мирно соседствовали друг с другом. А вот хищники так и не завелись: ни крокодилы, ни пантеры… Видимо, знали, что не примет их на крышу своего дома миролюбивая черепаха.

А тем временем панцирь черепахи все больше и больше покрывался растительностью. Густой кроной из голубовато-зеленых листьев уперлись в бирюзовое небо пальмировые пальмы. Взлетели над землей, завиваясь колечками, стебли пальмы ротанг. Выросли стройные исполины – финиковые пальмы с голым стволом и с остролистной «метелкой» на верхушке. Чуть ниже блестели под солнцем темные эллиптические листья мускатного ореха, распустившего светло-желтые, удивительно ароматные цветы. А рядом с ним зеленели бамбуки, фикусы и папоротники. Ну, а там, где было прохладнее, склоны низин заросли хвойными деревьями.

Однажды спустились с небес боги и, увидев эту красоту, громко воскликнули: «Вот он, рай на земле!» И решили они построить здесь земную обитель, невидимую людским глазом, чтобы иногда, путешествуя по свету, останавливаться в ней на отдых. Архитекторы, которым поручили этот необычный заказ, вычислили, где именно проходит ось земли и находится ее центр. И тут же доложили богам, что в этом месте гора недостаточно высока. Тогда Бог Шива срезал верхушку Гималаев и установил ее на самой высокой точке острова, а чтобы сохранить равновесие, не нарушить гармонии, точно такие же две верхушки поставил на двух островах рядом – на том, что на востоке, и на том, что на западе.

Чудесный храм, хранилище мудрости и знаний Мироздания, справедливости и порядка Вселенной появился по подобию космической горы Меру – центра всех духовных наук Вселенной. А самая высокая на этом острове гора, которая вскоре превратилась в мистический вулкан, получила имя Гунунг Агунг, что означает «Великая гора». С тех пор боги располагались здесь на отдых, а если были чем-то недовольны – обрушивали на землю дождь из камней и лавы. Но это случалось редко. Основное время боги любовались белоснежными облаками, нежными розовыми рассветами и фантастическими золотыми закатами.

Но больше всего они любили наслаждаться необычайным ароматом цветов, круглый год обсыпающих своими пятизвездными лепестками раскидистые ветви деревьев. Цветы были самых разных оттенков – розового, цитрусового, персикового, кремового… [38]. Особенно дорожил ими Бог Вишну, и не было дня, чтобы он не любовался цветочным великолепием. Однажды он назвал это дерево Деревом Жизни, да так и закрепилось за ним это имя. А люди, узнав о том, что цветы, никогда не увядающие на этом дереве, находятся под покровительством Бога Вишну, стали украшать ими свои чананг[39] – маленькие корзиночки из пальмовых листьев, наполненные фруктами, сладостями и рисом. А чтобы усилить цветочный аромат, зажигали благовония. Любимые цветы Бога Вишну стали использовать для убранства храмов, домов и улиц городов и деревень во время праздников и церемоний, а многие женщины не захотели расставаться с ними и в будни и стали носить их в своих роскошных черных волосах.

Вскоре боги стали приглашать к себе избранных праведников, тех, кто держал в чистоте свои мысли, слова и поступки, кто жил по совести сам и учил этому других, кто бескорыстно помогал нуждающимся. Когда земная жизнь этих людей подходила к завершению, прилетала волшебная птица Гаруда[40] и подхватывала праведников на свои золотые крылья, чтобы доставить их в обитель богов. А там их души продолжали жить и трудиться на благо землян. Вот так они и были счастливы, созидая и радуясь жизни.

А «божественная троица» Сайт Янг Тига[41] – Брахма, Шива, Вишну – наблюдала за поступками людей с высоты Гунунг Агунга. Далеко не каждому человеку посчастливится быть унесенным птицей Гарудой.

* * *

И вот сейчас эти небеса раскололись над островом и упали на землю.

Над Бадунгом[42], столицей балийского королевства Бадунг, висела кровавая огненная заря. А ведь буквально час назад небесный свод был чистым и светлым, и лишь налившаяся жизненными соками луна висела на фоне розовых облаков. Но вот бледно-розовые небесные краски стали краснеть и, насытившись цветом, в один миг вспыхнули огненной зарей. Кровавые языки взметнулись над самой высокой кокосовой пальмой, которая росла возле пури[43] и выше которой никто не имел права подниматься. Самый знатный вельможа, самый почитаемый священник, и даже наследный принц – никто и никогда не строил своих дворцов выше этой пальмы.

– Интан! [44] – окликнула юную девушку, стоявшую перед воротами дома, невысокая миловидная женщина в ярком саронге[45] и легком кембене[46], прикрывающим грудь. – Иди в дом!

Булан [47], жена известного архитектора Агуса Хериянто[48], несла на голове высокую корзину с фруктами. Собранные на рассвете, они сочнее и слаще дневных. А если еще и пройдет небольшой дождь, как сегодня ночью…

– Мама, там же – Ади![49] – Интан показала рукой в сторону дворца раджи.

Каменные ворота без верха, возле которых она стояла, были толщиной с полметра и намного выше роста человека. И представляли собой широкую зияющую щель, как будто их раскололи и раздвинули. Оттого и назывались они «расколотыми» воротами [50]. Всегда открытые, ворота, однако, ни разу не впустили нежеланных гостей, тех, кто пришел бы без приглашения. Мама говорила, что через эти ворота не проникнет злой дух – он будет уничтожен в захлопнувшихся створках. Значит, можно стоять здесь и ничего не бояться, как в самом безопасном месте. А еще мама говорила, что в воротах спрятана космическая гора знаний, расколотая на две половинки – добро и зло. Значит, одна из этих половинок и поможет в трудную минуту.

Интан уже с утра надела праздничный наряд – Ади обещал подъехать к обеду, а этот розовый саронг с полупрозрачным кембеном ему особенно нравился. Предплечья рук девушки украшали ленты из плотного желтого шелка с золотой тесьмой, а шею – широкое колье из желтого металла. Распущенные черные волосы закрывали сзади спину, а впереди закручивались на концах в мягкие волны. А в волосы, за правым ухом, был подоткнут ярко-розовый цветок – джипун[51], а это означало, что его хозяйка замужем.

В начале этого года состоялась их свадьба. На торжественную церемонию прибыли не только знатные особы и родственники раджи Бадунга[52], но и некоторые приближенные короля Бали[53]. Таким пышным бракосочетание стало потому, что Ади был младшим сыном, а значит, наследником, Агуса Хери-янто, представителя касты кшатрия[54].

Сразу же после свадьбы молодые поселились в новом доме недалеко от пури. На территории, которую занимал семейный дворец, только что закончились отделочные работы в строении для молодоженов, в других же отдельно стоящих помещениях еще работали мастера. Поэтому Ади с Питан переехали, а остальные члены семьи остались пока в старом доме. Молодым так не терпелось уединиться в свежих комнатах с резной отделкой на деревянных дверях, рядом с которыми стоял высокий каменный домашний храм санггах[55], а окна выходили на молодой фруктовый сад. В саду пока еще не созрели фрукты, но там было кое-что поинтереснее – мини-зоопарк, где уже освоились и прекрасно себя чувствовали животные и птицы, рыбы и рептилии.

Над пури продолжала разгораться кровавая заря. Питан не стала свидетельницей происходящих там событий, потому что буквально вчера почувствовала себя неважно и решила отдохнуть в доме родителей. А может быть, так хотели боги? Мама сказала, что совсем скоро Питан должна родить. Кого же носит она под сердцем? Вот бы мальчика! Тогда у ее Ади будет первый сын, а у ее родителей – первый внук.

В это время со стороны Санура[56], юго-восточного побережья Бали, снова прогремели раскаты грома…

– Ади, собирайся, мы с тобой должны идти к радже. – Отец вошел в комнату сына совсем не в том веселом настроении, что было у него несколько дней назад. Еще вчера Ади заметил, что отец изменился. Он подолгу задумывался, если его о чем-нибудь спрашивали, явно, не мог сосредоточиться.

– Папа, что-то случилось?

– Надень белую одежду! – отец отвел глаза в сторону, словно скрывал что-то от сына. – Мы будем участвовать в церемонии.

«Странно, – подумал Ади, – сегодня нет праздника… А почему – белую, как на кремацию? Жаль, что Питан у мамы…»

Во дворце раджи собралась вся знать. Сюда, кроме многочисленного семейства правителя Бадунга, пришли аристократы, религиозные лидеры, интеллигенция – актеры, музыканты, художники и даже балерины. Мужчины – убеленные сединой и юнцы, дамы – преклонного возраста и девицы, и даже дети. Здесь находились лучшие представители каст брахманов [57], кшатрия и вайшья [58].

В переполненные залы дворца входили новые и новые люди. Одни располагались в помещениях, другие проходили во внутренний двор и, беззаботно прогуливаясь перед фонтанами, мирно вели беседы.

Ади совсем не удивился, увидев и свадебных гостей. Вот Анак Агунг Рай[59], владелец нескольких художественных мастерских. У него есть даже своя школа, где дети обучаются мастерству художника и скульптора. А сам он тоже живописец, говорят, нарисовал всех жен раджи… А это Эка Сетиаван[60] – владелец кофейных плантаций. Торгует с Европой. А вон там – Путри[61], дочка Анака Агунг Рая, в белом атласном платье и с лентами в волосах. Ей всего лет десять, а ведет себя, как настоящая принцесса. Когда была у Ади с Интан на свадьбе, чопорно сидела и почти не улыбалась.

– Путри! – Ади так хотел ее поприветствовать, но отец дернул за руку:

– Ади, не шуми, уже раджа едет.

Раджа И Густи Нура Маде Агунг сидел в королевском паланкине – на носилках в виде кресла, которое поддерживали снизу четверо слуг. Его белая одежда, предназначенная для кремации, была видна издалека. И потому плотный, широкоплечий раджа казался скульптурой из мрамора – сидел молча, с задумчивым выражением лица, на котором осталась печать королевского достоинства и даже… высокомерия. Ади обратил внимание и на то, что сегодня раджа был особенно обвешан украшениями из драгоценных камней и золота. Он будто не выбирал, а взял механически первое попавшееся из своего сундука и украсил себя, как праздничное дерево.

В правой руке раджа держал небольшой крис[62], также инкрустированный камнями. Это был самый дорогой и самый искусно выполненный крис, и очень многие жители Бадунга знали, что его сделал известный мастер, поэт и шаман, и на протяжении всего процесса изготовления он читал великие поэмы.

Он ковал клинок из нескольких видов металла, и только в благоприятные дни, соблюдая все духовные нормы, а в конце работы провел обряд оживления криса, так что теперь душа кинжала полна сил.

Лезвие криса, не прямое, а волнообразное, напоминало о том, что это оружие предназначено не для того, чтобы вонзать его в живую плоть, а чтобы в ритуальном танце уничтожать злых духов. Чем больше танцор размахивает крисом, тем больше этих духов попадет под металлическое лезвие. Одним словом, этот крис являлся символом силы и могущества, но никак не средством для убийства людей.

Раджа сжимал рукоятку криса с изображением змеи, которая выбросила навстречу врагу свой раздвоенный ядовитый язычок, а хвост свернула кольцом. Именно таким символом украсил крис старый мастер-кузнец, ведь он считает, что этот символ удваивает силу пусть даже ритуального, но – оружия, и делает его обладателя непобедимым.

Раджа поприветствовал собравшихся и произнес:

– Когда Бали завоевала яванская династия Сингасари, ее силы быстро истощились. Справедливость восторжествовала! Наступил крах и большой династии Маджапахит, под игом которой тоже оказался наш народ. Она пала с приходом на Яву ислама… Зато сколько прекрасных священников, сколько музыкантов, писателей и актеров хлынуло на Бали – весь цвет Явы! А ведь это – ваши предки! Они не позволили зарыть свой талант и сохранили его… Правда, пришлось покинуть родные места… Зато здесь, на Бали, этот талант расцвел еще сильнее! Сегодня стоит выбор и перед нами. Покориться врагам и умереть в рабстве или остаться такими же гордыми и независимыми, – делайте выбор сами. Я могу лишь показать пример…

Нет, не злые духи хлопали в ладоши со стороны Санура, побережья королевства Бадунг. Там стояли нерушимой стеной, загораживая остров от злых демонов, голландские военные корабли, и сами, словно демоны, выбрасывали в мирных жителей шквал огня и дыма. От залпов мощного оружия вспыхнули дворцы знати и скромные хижины простых людей. Языки пламени и клубы черного дыма застилали солнце над Бадунгом.

Потому и обрушились в этот день небеса.

Люди шли в сторону пури – дворца раджи, чтобы в этот трагический час быть вместе. Те, кому уже не было места ни в залах, ни во дворе дворца раджи, выстраивались вдоль дороги. Они-то и увидели первыми колонну марширующих солдат – торжественную, словно на параде. Солдаты чеканили шаг и уже почти приблизились к пури, когда громко и тревожно начали бить барабаны, а потом взметнулся над дворцом высокий столб дыма. Наконец, звуки барабанов смолкли, как будто закончился какой-то ритуал, и перед солдатами предстала странная беззвучная процесссия: разнаряженный раджа восседал на носилках, а за ним следовали придворные, стража, священники и дети. Женщины казались особенно нарядными: на их груди красовались бусы и колье, в ушах – серьги, на руках – браслеты, а в волосах – цветы, любимые цветы Бога Вишну. Они были подоткнуты и за левое, и за правое, ухо, а у некоторых девушек украшали волосы разноцветной диадемой. В руках людей не было огнестрельного оружия, и только узким лезвием поблескивали ритуальные крисы.

Примерно в ста шагах от изумленных голландских солдат по сигналу раджи И Густи Агунга носильщики остановились. И опять он не произнес ни слова, а только посмотрел в сторону жреца. И тот, выполняя священную волю правителя, размахнувшись, вонзил в грудь раджи крис. Жуткая церемония началась.

Участники этой необычной процедуры заранее подготовились к ней: они оделись, как принято для кремации, и провели традиционные предсмертные ритуалы, чтобы освободить себя от пут материи и нечистоты. Люди свято верили в то, что их душу ждет новая жизнь, но уже в другой оболочке, потому и нужно проявить в последние минуты старой жизни силу воли, чтобы в следующем воплощении иметь все те блага, что есть сейчас, а может, и гораздо больше. Поэтому действовали без страха, невозмутимо, не задумываясь, кто попадет под лезвие их кинжалов: друзья или сослуживцы, дальние родственники или самые близкие и любимые… Многие же направляли крис на себя.

Ади давно уже понял, для чего он здесь. Но он никак не мог представить, что надо проткнуть этим лезвием сердце отца, или Анака Агунг Рая, или Эки Сативана, или – Путри… Крис ему подарил отец на День рождения со словами: «Этот маленький кинжал наделен великой силой». И этот клинок висел в доме на почетном месте. Никогда еще на нем не было крови – не только человека, но даже животного… А сейчас…

– Папа, я не смогу!

– Ади, если завтра я не увижу тебя, помни о том, что ты представитель касты кшатрия, где ценится в первую очередь благородство. Когда-то и мои предки приехали на Бали с Явы. Дед говорил, что моя пра-пра-прабабка была голландкой. Это все – легенды. Не думай о прошлом… Береги маму, она коренная балийка, из рода Менгви, а это – очень древний род…

– Ади! – в нескольких шагах от него стояла Путри. Она была совсем не такой, как на свадьбе, и улыбалась ему, улыбалась так широко и простодушно, как будто была уже не принцессой, а обыкновенной провинциальной девчонкой. И тут Путри прижала к груди обе руки. И он увидел, как сквозь пальцы бьет алая кровь…

Отец вонзил себе в грудь крис и упал на кучу трупов. Тела беспорядочно валялись, мужские руки переплелись с женскими ногами, словно лианы в поисках солнечного света. Полуоткрытые остывшие рты будто бы не договорили что-то важное, то, что не успели сказать ни в свои двадцать, ни в свои семьдесят. Глаза детей, потухшие, остекленевшие, остановились в столь неожиданный для них момент, что не успели еще наполниться ужасом и даже – удивлением. Белая одежда, которую многие надели сегодня, покрылась пятнами алого и грязно-красного цвета. Некоторые люди еще шевелились, видимо, в предсмертной агонии. Прижатый к стене, Ади наблюдал, как эта гора растет в ширину и в высоту. А из дворца выходили и выходили люди… Сейчас и они здесь будут лежать.

Голландские солдаты, он успел их тоже рассмотреть, были намного выше ростом, чем балийцы, хотя балийцы довольно высокие, они выше яванцев. Солдаты были одеты в строгое военное обмундирование и обуты в закрытую и зашнурованную обувь на толстой подошве, такую Ади увидел впервые, а на голове у них были фуражки с козырьком. У каждого в руках – оружие, оно совершенно отличалось от крисов и было даже длиннее их. Потом эти солдаты подняли свои подобия крисов и почему-то приложили их к глазам, как бы разглядывая кого-то.

И снова прогремели раскаты грома, но уже не такие глухие, как на Сануре. Звонкие оглушающие хлопки как будто ударили несколько человек, потому что эти люди упали на землю, хотя и никто не вонзал в них металлических лезвий.

Из дворца вышли нарядные актрисы. Они приблизились как можно ближе к солдатам и, сорвав с себя драгоценности, демонстративно швырнули их в лица голландцев. Хрупкая балерина, Ади видел однажды, как она выступала, громко захохотала, а потом тоже упала с бусами в руке, хотя на ней не было крови от криса.

Гора трупов на широкой площади перед пури продолжала расти. Сколько их? Может, тысяча, а может, и три. Солдаты подошли ближе и стали срывать с мертвых и раненых драгоценности. Потом один из них поймал на себе проницательный взгляд Ади и приставил к глазу свое оружие. Прозвучал сильный хлопок, и показалось Ади, что его толкнули в грудь.

И наступила жуткая тишина… Только тихо шелестели деревья, и в унисон им звучали хрустальные мелодии бесконечной, никогда не высыхающей реки: «Вначале была пустота. И не было ни земли, ни небес… Только одна черная пустота стояла перед глазами мирового змея Антабоги…»

Ади не смог стать свидетелем подобного зрелища в другом селении королевства Бадунг – в Пемекутане, где жил король Густи Геде Нгурах[63], а также в соседних королевствах – в Табанане и Клункунге, которые, как и Бадунг, в отличие от северной и восточной территорий Бали, не были пока еще захвачены голландцами.

И наступит день, когда весь остров Бали станет частью Голландской Ост-Индии.

«…И только одна черная пустота стояла перед глазами мирового змея Антабоги…»

К вечеру этого дня Булан, жена архитектора Агуса Хериянто, начала волноваться:

– А где Диан? [64]

– Мама, она еше утром ушла к подружке, к Сари[65]. Хочешь, я схожу за ней?

– Нет-нет, Интан…

Булан собирала мысли, а они опять разбегались: «Уже большая, не заблудится… О нет, она же совсем ребенок, ей только пятнадцать…» Наконец, произнесла:

– Пожалуй, я сама схожу. А ты, дочка, не выходи за ворота, хорошо? И если вдруг увидишь чужих людей – спрячься в ногах! [66]

Дом семьи Сари был недалеко от пури. И поэтому чем ближе к нему приближалась Булан, тем отчетливее видела, как над дворцом раджи клубился черный дым. Он поднимался в небо и превращал розовые кудрявые облака в грозовые тучи. Гром давно уже утих. Не слышно было ни грохота барабанов, ни легкой игры гамелана[67], напоминающей «музыку ветра». А ведь до этого оркестр так часто играл во дворе пури! Булан даже на несколько секунд показалось, что наступила жуткая тишина, и от страха по телу пробежали мурашки.

Возле дома никого не было. И женщина прошла через «расколотые ворота» – чанди бентар. А вот и «защита от злых» – небольшая стена алинг-селинг[68], у них во дворе тоже такая есть. И уже за ней справа от дорожки к входу в дом раскинулся сад, в начале которого стояли несколько статуй добрых и злых духов. Под скульптурой добродушного толстячка в клетчатом саронге лежал на земле ярко-розовый цветок с надломленным стеблем и двумя оторванными лепестками. «Неужели это джипун Диан? И если это так, то жива ли девушка?» – мелькнула в голове Булан страшная мысль. «Таких ярких цветов нет в саду семьи Сари! – появилась еще одна догадка. – Помнишь, в прошлое воскресенье, когда девушка пришла к вам в гости, она сама об этом сказала?»

На дорожке, что вела к семейному храму, лежал чананг. Где бы ни ставили приношения богам, даже – на тротуаре, даже – на проезжей части дороги или центральной площади возле пури, никто на них не наступает. А эту корзиночку кто-то вдавил в землю тяжелой обувью, так что джипун превратился в жалкое бесформенное подобие былой красоты. То, что он тоже розового цвета, об этом Булан уже догадалась.

В саду она никого не увидела. И не слышно было никаких подозрительных звуков… Но вот, кажется, в комнате Сари – строение стояло в глубине сада, что-то стукнуло. И Булан поспешила туда. Она поднялась по ступенькам к входной двери и, не решавшись ее открыть, прислушалась. Опять тишина… И тогда гостья осторожно потянула кольцо массивной металлической ручки.

То, что предстало перед ее глазами, лучше бы никогда не видеть. На полу прямо у двери – подошвы огромных солдатских ботинок, на одном из которых приклеился грязно-розовый лепесток джипуна. Ботинки упирались в стену, которая и была для них самой надежной точкой опоры, и ритмично отталкивались от нее – взад-вперед, взад-вперед… А за ботинками ее взгляд выхватил темно-зеленые солдатские штаны, приспущенные с толстой белой задницы. Пышные половинки, двигаясь в такт ботинкам, почти полностью закрывали худенькое девичье тельце. И только по цвету куска разорванного саронга, что валялся рядом, Булан поняла, что это не Диан.

– Сари? – испуганно вскрикнула она, не зная, как сейчас поступить. А в голову ударила еще одна страшная мысль: «Теперь ты отсюда не уйдешь!»

Девушка молчала. Видимо, насильник наказывал свою жертву, если она подавала голос. Лишь мелькнуло лицо с размазанной грязью и прикушенной губой, из которой сочилась кровь.

В голове Булан что-то помутилось, и обуяла ее такая ненависть к белой заднице, что женщина яростно схватила стоявший на полу кувшин для воды, кажется, в нем бултыхалась жидкость, и… размахнулась… Удара не получилось – кто-то сзади успел оглушить ее.

Когда Булан очнулась, ее кембен был уже разорван, и две больших мужских ладони ощупывали ее открытую грудь, небольшую и по-девичьи упругую. Потом они сорвали бусы из жемчуга, самые дорогие для нее бусы, потому что это был подарок от любимого Агуса. В живот давило тяжелое колено, оно упиралось, помогая хозяину еще глубже войти в ее святое лоно.

«О, великий Шива, прояви ко мне милость и прости меня за то, что йони[69] приняла чужой лингам [70]. Ты всегда ценил тех, кто почитает Линга-йони-мурти[71], поэтому прошу именно тебя: накажи варваров!»

* * *

Еще до того, как поселиться на мировой горе Гунунг Агунг, затеяли Брахма и Вишну спор: кто из них главнее? Долго спорили они и никак не могли прийти к единому мнению. И вдруг перед ними возник огромный огненный столб, такой высокий, что не видно его конца. Приняв его за врага, размахнулись оба божественными кинжалами, но даже и тогда не смогли его уничтожить. И решили они разобраться, в чем же дело. Отправился Брахма искать верхний конец, а Вишну – нижний, но не нашли их, и снова вернулись на прежнее место. И вышел тогда из столба-лингама Шива, демонстрируя, что он и есть самый главный, а Брахме и Вишну указал на то, чтобы они всегда почитали Линга-мурти.

Если это было так, то где же мать-богиня Деви?[72] Ведь без нее не может быть истинного почитания Линга-йони-мурти!

Однажды Шива так разбушевался, что оторвал голову ловкому Богу Дакше[73] и разрушил жертвоприношение. Другие боги очень просили его успокоиться, но не могли унять разозлившегося Шиву. И тогда они обратились за советом к Деви: «Как нам смирить крутой нрав Бога Шивы?» «Нет ничего проще, – ответила им Деви, – начните почитать жертвенный столб юпа-стамбха [74], вот тогда и получите милость Шивы. Так и случилось.

* * *

Уже стемнело. Сегодня – особенно рано: клубы черного дыма, закрывшие солнце, превратились в сплошное черное покрывало.

Оно повисло над Бадунгом, как знак глубокой печали и начало большого траура.

Мама и сестренка так и не вернулись. Интан продолжала их ждать, хотя понимала, что, скорее всего, их она уже не увидит. Потом она услышала тяжелые шаги, кто-то прошел через ворота чанди бентар. Шаги стали отчетливее, видимо, этот человек приближался к дому. Не раздумывая, Интан выбежала из своей комнаты и спряталась, как просила мама, «в ногах», в большой художественной мастерской, отдельно стоящем строении вроде сарая, заставленном стеллажами, ящиками с инструментами и заготовками для скульптур.

Когда еще был жив дед, он любил ваять скульптуры богов. Особенно почитал он Бога Шиву, поэтому и сделал несколько совершенно разных скульптур. На одной из них, традиционной, Шива сидит в позе лотоса и медитирует, на второй – танцует, размахивая шестью руками. Любитель необычного, дед выточил из камня даже Шиву-лингам, возвышающийся над квадратным углублением с канавкой-желобком – йони. Все эти скульптуры стояли на запыленных полках, заставленных фигурами различных мифических героев, и потому Интан не стала их искать. Сейчас для нее совершенно не имело значения, как выглядит Шива, и поэтому она взяла в руки ближайшую к ней скульптуру, левая сторона которой изображала супругу, Парвати, как женскую ипостась, а правая – мужскую, и обратилась к Шиве-Парвати:

– У меня родится сын, и я его назову Вира[75]. Помоги мне!

По двору и саду кто-то топал. Хлопали двери дома, оттуда что-то выносили.

– О, всемогущий Шива, – не сдавалась Интан, – спаси меня и моего ребенка!

И тут наступила тишина. Она была такой жуткой, такой невыносимой… Хотелось выйти во двор, но Интан поборола любопытство. Ей показалось, что прошла вечность. Было по-прежнему тихо… А потом запахло гарью, и мастерская стала наполняться слабыми клубами дыма. Через небольшую щель в задрапированном плотной тканью окне Интан увидела, как в небо взлетели языки пламени – горели «голова» и «руки» дома.

Девушка прижалась к «ногам» родного дома, который хранил тепло семейного очага еще прадеда, а потом – деда, а потом – отца… «Помоги мне, Бог Шива, – шептала она, боясь нарушить эту гробовую тишину. – Когда родится сын Вира, он будет настоящим героем. А еще он будет уважаемым праведником, почитающим тебя…»

Как бы в подтверждение сказанному ребенок сильно толкнул Интан в живот. Потом она почувствовала небольшую тянущую боль. «Вира, ты просишься выйти?» – удивленно спросила она его.

Глава 2

Перед церемонией очищения мира от темных сил

Февраль 1963 года.


С утра шел ливень. Он висел тяжелой сплошной стеной, именно висел, а не шел, и казалось – не будет ему конца и края. Но уже во второй половине дня выглянуло яркое солнце и побежали по светлому синему небу кучерявые облака. В сезон дождей так и бывает: возникает он неожиданно, словно из небытия, и так же стремительно исчезает.

– Бабушка, у меня хорошие новости! – в комнату так быстро вошел, почти забежал, молодой человек в светло-сером саронге, в ярком сурджане[76] – рубашке-косоворотке, и в уденге[77] – традиционной балийской шапочке-повязке. Один конец платка кокетливо торчал вверх вроде гребешка – это было модно среди молодежи.

– Бима[78], да ты меня напугал! – старенькая женщина лет семидесяти, однако с задорными искрами в глазах, сидела за письменным столом и разглядывала какие-то бумаги. Ее гладко зачесанные в невысокую «шишку» волосы, стянутые темно-синей перламутровой заколкой, были совершенно черными, без единой сединки. Словно все прожитые годы ни печаль ее не одолевала, ни, тем более – горе.

– Так вот, я буду участвовать в церемонии Эка Даса Рудра![79]

– В храме Пура Бесаких?[80] – женщина отодвинула от себя бумаги и сняла очки, давая понять внуку, что сейчас для нее гораздо важнее услышанная новость.

– Да-да! Там! И не просто участвовать! Я буду работать!

– Неужели? Молодец, Бима, всего добиваешься сам! Ты у меня – самый любимый внук… – бабушка привстала со стула и нежно потрепала парнишку по голове.

– Ну ты, бабуля, и сказала: самый любимый. Я ведь у тебя – единственный. А как может единственный внук быть самым любимым?

Биме шел уже двадцать второй год, но бабушке он казался ребенком и потому она баловала его как только могла. Несколько месяцев назад Бима женился на светлоликой Ванги [81], но даже это не помогло ему избавиться от усиленной опеки.

– А ты уже нарядилась? – только сейчас он заметил, что бабушка в нежно-голубой кебайя[82], в одной из самых дорогих и любимых ею. Та с легким кокетством молча взглянула на него и поправила ажурные рукава, словно они могли сморщиться или запачкаться от соприкосновения со старой бумагой. Такая привычка сохранилась еще с девичества – очень трепетное отношение к своей одежде, все равно что к живому существу.

– Ты же знаешь, что на День рождения твоего дедушки я всегда нарядная… А где Ванги?

– Сейчас придет, она переодевается.

Молодые жили в отдельном строении их фамильного дома, и это было очень удобно. Ей – помогать молодоженам, особенно – на кухне, им – приглядывать за стареющей женщиной.

– Добрый день, ибу[83] Интан, – совсем еще молоденькая Ванги, ей не было и двадцати, сложила ладони лодочкой для приветствия. Она тоже нарядилась, в ярко-желтую кебайя, надетую поверх коричневого саронга, закрывающего ноги. Ванги подошла к бабушке и обняла ее за плечи:

– Опять разглядываешь свой архив! Будем садиться за стол?

– Подожди, Ванги, я хочу кое-что показать вам. Вот сейчас смотрела старые фотографии…

– А разве мы не все еще снимки видели?

– Нет… Когда Бима был маленьким, а он всегда был маленьким, пока… не женился… Так что эту газету я припрятала подальше. Ну же, не стойте, садитесь на диван.

Почти вплотную к боковой стороне письменного стола стоял небольшой двухместный диванчик, обитый мягкой бежевой тканью, и молодожены уютно устроились на нем. Бима незаметно положил свою руку на ладонь Ванги, и она не стала ее убирать.

– Вот, взгляните… Узнаете?

На пожелтевшей от времени газете под текстом на иностранном языке красовалась фотография совсем юной девушки с длинными распущенными волосами. Незнакомка улыбалась, да так лучезарно, что на правой щеке у нее появилась ямочка, точь в-точь, как сейчас у бабушки. Девушка держала в руках блюдо с водой, в котором плавали цветы. Но самое главное даже не это: ее девственная грудь, как два ровных и высоких холма с темными пипочками на концах, позировала перед камерой, и девушку это ничуть не смущало. Казалось, что для нее быть без одежды на верхней части тела было так естественно… Вместо явно ненужных ей тряпок на шее висели длинные бусы, опускаясь в ложбинку между холмами.

– Бабушка, да это же – ты! Такая молодая… – Бима пристально всматривался в знакомые черты лица. – А почему ты раздетая?

– А мы вот так и ходили, с открытой грудью, особенно – в деревнях. Правда, я жила тогда в столице, в Денпасаре, то есть, в Бадунге, так он назывался, а здесь девушки любили наряжаться – обматывались кембеном. Было очень модно иметь яркий, цветной кембен. А ведь всего пятнадцать лет назад наш первый президент Ахмед Сукарно официально запретил нам ходить обнаженными и раздал всем балийским женщинам вот такие кебайя. Одна из них досталась тогда мне. С тех пор я и полюбила их. – Бабушка еще раз нежно провела по полупрозрачным небесным рукавам.

– А откуда газета? Это ведь не индонезийская! – от волнения у Ванги порозовели нежные щечки.

– Это иностранные репортеры снимали… Случайно газета оказалась у Курта Хайнца, немецкого художника, который приехал на Бали писать этюды. Ах, сколько тогда у нас их было! Вот, например, бельгийский художник Жан[84] прожил на Бали двадцать шесть лет и умер совсем недавно… Столько картин он оставил после себя!

– Ну, а Курт Хайнц? – Бима горел нетерпением услышать главное.

– Ах, да… Так вот, он решил подарить эту немецкую газету нашему музею, но там девушки узнали на снимке меня и пригласили… Вот так я и познакомилась с ним. И Курт дал мне газету. А позже даже портрет написал…

Бабушка элегантно взмахнула рукой и показала на портрет, который висел за ее спиной. Казалось, что он здесь был целую вечность, сколько помнил себя Бима. Стройная молодая женщина с открытым легкому ветерку лицом, с той же ямочкой на щеке и с распущенными волосами, в белой короткой кофточке «в талию»[85] и темно-зеленом саронге стояла на фоне «райского» сада. Сзади нее росло огромное дерево с широкой пышной кроной, усыпанное плодами манго, как елка – игрушками. Их тонкая кожица блестела на солнце, отливая оттенками теплых тонов – от ярко-желтого, переходящего в оранжевый, и до темно-красного. Плоды, собранные в тяжелые гроздья, походили на крупные гроздья винограда, – ветки вот-вот сломаются под их тяжестью. Казалось, что эти плоды испускают медовый аромат, он как будто просачивался сквозь холст… А справа от Интан цвел обсыпанный желтыми цветами джипун. Точно такой цветок был подоткнут за правое ухо.

– Наверное, влюбился, – многозначительно улыбнулся Бима, – если даже портрет написал.

– Не скрою – да. Поэтому и не уезжал на Родину лет… пятнадцать.

– А ты?

– Что я? Я ведь горячо любила только одного мужчину – своего Ади. Поэтому и не вышла замуж еще раз… А мы с ним даже ни разу не отметили его День рождения – 20 февраля. Летом поженились, а осенью – разлучились…

– Не грусти, ты сама же говорила, что люди не умирают. – Бима хорошо помнил ее уроки и был даже доволен, что представился случай не бабушке успокаивать его, а ему – бабушку. – Сейчас дедушкина душа живет новой жизнью, мы просто не видим ее… А если встретимся когда-нибудь? Может такое произойти?

– Конечно, может. Да… – Интан замолчала, задумавшись. – Действительно, не стоит горевать, тем более – сегодня, когда у него День рождения…

А про себя она подумала: «И как же я не буду горевать, когда «черный» сентябрь девятьсот шестого года забрал у меня мужа Ади, отца Агуса Хериянто, маму Булан и сестренку Диан?.. Правда, дал взамен сына Виру, твоего отца, которого потом все стали называть «Вира, родившийся в год пупутана». Вот почему я называю тебя «самый любимый внук»…

– Жалко, что я не помню своего отца… – Бима задумчиво посмотрел на молодую бабушку на фоне сада. – И маму тоже…

– Бима, дорогой, я уже много раз рассказывала тебе о том, как через несколько месяцев после твоего рождения они погибли, защищая остров от японских захватчиков. В тысяча девятьсот сорок втором году… – Бабушка замолчала, о чем-то раздумывая, а потом добавила:

– Ну вот, и о тебе тоже можно сказать: «Бима, родившийся в год захвата Бали Японией»…

– Мы же договорились, что не будем сегодня о грустном, – несмело вставила реплику Ванги. – Ой, что это? – она испуганно вскрикнула и подняла руку, подавая знак замолчать.

– Где? – шепотом спросил Бима, на что Ванги лишь молча указала на потолок. Или на небо?

«Келод»[86] послышался мерный гул. Он был совсем не громким, но монотонным, как будто играли на одной ноте «До»: до-о-о-о…

– Видимо, Батур [87] опять просыпается, – произнесла Интан, – давно этот вулкан не подавал свой голос.

– А-а-а, мы от него далеко… Давайте лучше полюбуемся нашей молодой бабушкой, – предложила Ванги.

Она осторожно взяла в руки старую газету и свела брови на переносице:

– А что это за бусы? Они были красивыми?

– О-о-о, это жемчуг – подарок папы. В нашей семье его очень любили. Жемчуг отгоняет злых духов и оберегает от болезней и несчастий. А сама подумала: «Вот и мама ушла из дома в таких бусах…»

– А на блюде джипун?

– Да, Ванги, это самый любимый мой джипун, ярко-розовый!

– Бабушка, так ты же говорила, что он тебе не нравится! И нам не разрешила посадить розовый джипун в саду, когда достроили дом! – Бима не скрывал удивления.

– Это уже после пупутана я разлюбила красный цвет. И даже – розовый… Ну что? За стол, а то мы здесь так и просидим до ночи, а там куриное сате[88] остывает!

* * *

Через три дня Бима с группой оформителей был уже в Пура Бесаких, в том самом храме, который получил статус матери всех храмов и второе свое название – Храм Матери. Величественный комплекс из нескольких десятков строений занял семь террас западного склона Гунунг Агунга. Учитель говорил, что его строительство началось еще в одиннадцатом веке, а историки утверждают, что камням, заложенным в фундамент, более двух тысяч лет.

Чтобы попасть в главный храм этого комплекса Пура Пенатаран[89], нужно пройти через «расколотые» ворота по длинной дороге со ступеньками вверх, которых так много, что их никто не может пересчитать. Дорога выведет в основной двор, где располагаются гробницы, обернутые красными, черными и белыми тканями и украшенные венками из цветов. А венчается храм огромной статуей Гаруды, под которой стоит трон Тримурти – верховного божества из индуистской троицы: Шивы, Брахмы и Вишну.

По этой дороге со ступеньками Бима уже пробежал не один раз, пытаясь пересчитать их и каждый раз сбиваясь со счета. Но вот подняться от Пура Бесаких на вершину Агунга… Это осталось пока лишь мечтой. Учитель сказал, что если пройти по тропе на вершину горы, окажешься рядом с земной обителью богов. Но эта прогулка займет несколько часов и не входит в программу отряда молодых оформителей. А жаль… Бима очень хотел бы побывать на вершине горы.

– Команг[90], смотри, смотри, змея!

Хрупкий подвижный юноша, со стороны – совсем подросток, пугливо отпрыгнул от края плато, на котором стоял рядом с Бимой. Команг был намного младше всех молодых оформителей, приехавших наряжать храм, и потому над ним легко было подшутить. Ко всему прочему, он был еще и особенно суеверным. Конечно же, его сверстники тоже отлично знали всех богов и делали им ежедневные приношения, тоже любили выступать на церемониях, когда можно наряжаться в костюмы мифических героев и демонов. Но у Команга вера в богов порой доходила до исступления.

– Испугался? Да ты вниз посмотри! Там – змея! – Бима осторожно взял за руку своего нового друга и подошел поближе к краю плато.

Внизу простирался пейзаж, который не смог бы вместиться ни в одно художественное полотно. У подножия горы ярко-зеленые луга с высокой сочной травой перемежались с участками вечнозеленого девственного леса, а прямо под плато устремлялись в небо высокие ступы храмов, как ступеньки в небо. Издалека они походили на конусные детские пирамидки: самой нижней была большая ступа, а самой верхней – маленькая, и венчалась она резным закругленным набалдашником, словно храм, чтобы блеснуть изяществом, надел миниатюрную шапочку. Рядом с высокими храмами со ступами твердо стояли на ногах другие строения, они поддерживали небеса плоскими красными крышами с кокетливо загнутыми четырьмя углами и остроконечной верхушкой. И весь этот храмовый комплекс утопал в зеленом царстве из вековых деревьев с широкой кроной и густыми ветвями. А на этих деревьях всегда шелестят листья – именно они нашептывают людям древние легенды о богах.

«Эх, быть бы великаном, – подумал Бима, – можно было бы побегать по этим ступам…»

Совсем внизу, правее, сиял, словно голубое блюдце под солнцем, бассейн с геотермальной водой. Вот где нужно обязательно искупаться, чтобы очистить душу от грязи! И здесь же тянулась вверх, по-змеиному изогнувшись, дорога, по которой ехали машины. Все они направлялись к Пура Бесаких, видимо, везли статуи и декорации, маски и костюмы для церемоний, и конечно же – еду, ведь всем гостям нужно будет что-то есть и пить.

– Это – змея? – надулся Команг. – А я думал – настоящая…

– Эй, Бима, Команг, идемте, учитель зовет, здесь привезли куклы! – несколько ребят махали руками в сторону одного из храмов, возле которого только что остановился маленький грузовик с кузовом, затянутым тентом.

Когда они подошли к машине, трое ребят – Тирто, Юда и Сламет[91] – выгружали из нее длинные плоские короба из тонких бамбуковых прутьев. В них лежали куклы, специально сделанные для церемонии Эка Даса Рудра, точнее, для представления, которое обязательно будет, и не одно, на этом празднике.

– Смотрите внимательно, короба с готовыми куклами нужно занести в храм, а те, что с заготовками – отставить в сторону. Будете доделывать! – учитель Кетут Райендра[92] был строг, как всегда.

– А здесь – моя кукла! – похвастал перед Комангом Бима. – Вот эта!

На самом верху короба лежала плоская кукла длиной примерно семьдесят сантиметров, присоединенная к бамбуковому стержню. Этим стержнем можно было управлять, и тогда голова ее и торс двигались, как пожелает кукловод. К рукам были прикреплены легкие палочки-чемпурины, которыми тоже можно двигать, и тогда кукла поднимет одну или обе руки, может взмахнуть ею, и не обязательно всей рукой – на локте также находится крепление.

– Ух ты, красивая! – Команга только что приняли в коллектив молодых художников вроде подмастерья-подсобника, и он уже с первого дня начал проявлять к куклам необычайный интерес.

– Все туловище – золотое, а на саронге – тоже золотые узоры! И сколько дырочек! Ты что, каждую вырезал?

– Конечно! – Бима нежно погладил ажурный саронг куклы.

– Видишь, какой узор мелкий? И каждую деталь нужно закрашивать отдельно… А лицо? Здесь есть и нос, и губы… А это – уши!

Плоская голова куклы была действительно искусно вырезана, а лицо имело благородное, немного женственное, выражение, правда, чуть надменное. Тонкая работа даже создавала видимость объема.

– Ты из картона ее сделал? – не унимался Команг.

– Что ты! Кукла – из кожи буйвола… Да, ты, наверное, подумал, что это девушка?

– А разве нет? У нее длинные волосы уложены в высокую прическу…

– А грудь? Видишь, здесь только маленькие пилочки… Это парень, и зовут его Самиаджи[93].

– Эй, Команг, ты уснул? Помогай выгружать машину! – недовольный Юда прервал их разговор.

Несколько часов ушло на то, чтобы разобрать весь реквизит, а для представления нужны не только куклы, но и декорации, а также предметы, без которых не обойтись: ширмы, различные подставки и приспособления. Среди них, например, есть нечто вроде пестика – его кукловод держит между пальцами правой ноги и ударяет им по стальной пластине, чтобы создавать шумовые эффекты или дать знать музыкантам, когда приступать к игре. Но особенно нравилась Биме лампа-бленчонг [94] на кокосовом масле. Она горит в ночи таким трепещущим, необычайным светом… Светильник сделан в виде волшебной птицы Гаруды, той самой птицы, на которой путешествует Бог Вишну, и которая уносит на вершину Гунунг Агунга уходящих в мир иной праведников. Когда еще не было электричества, такие лампы зажигали для того, чтобы освещать помещения, а сейчас же для спецэффекта – для создания таинственной и волнующей атмосферы.

В церемонии Эка Даса Рудра предполагалось участие нескольких тысяч кукол: в каждом спектакле – не меньше двухсот. Так что у приехавших из Денпасара ребят работы было предостаточно. Здесь же находились другие группы оформителей: одни очищали от сухих листьев территорию и натирали до блеска мраморные изделия, а также статуи из белого и черного камня, другие – устанавливали новые скульптуры, привезенные на таких же мини-грузовичках.

Бима перекладывал плоские куклы и любовался ими. Любой, даже тот, кто не разбирается в них, легко бы определил, что это за персонаж: положительный или отрицательный. Любимых героев выдавал их «алус»[95]. У кукол был вытянутый силуэт, тонкая талия, легкий наклон головы с прямым профилем лба и носа, выразительные глаза, закрытый рот. На голове – волосы, уложенные в красивую прическу или изящный головной убор. Его кукла Самиаджи как раз и относилась к такому типу.

Отрицательные герои были сделаны по типу «касар»[96]. Они имели более приземистую фигуру, растопыренные или же сложенные в виде фаллоса, пальцы, выпученные круглые глаза, оскаленный рот с выпирающими клыками или же с желтыми некрасивыми зубами, толстый мясистый нос.

А вот объединяло их то, что все эти куклы были вырезаны с необычайным мастерством: тончайшая ажурная резьба рисунка костюма и головного убора создавали изысканные по своей узорности тени. Иначе и быть не могло: кукол готовили для театрального представления специально к церемонии Эка Даса Рудра.

Когда на храмовый комплекс Пура Бесаких начали ложиться сумерки, пришлось прекратить работу. Лучше продолжить с утра, на рассвете. И юные оформители устроились на бамбуковых плетеных ковриках, где можно, наконец, и расслабиться, вытянув ноги. А ноги гудели еще как: и не оттого, что много протопали, а от неудобной позы, в которой приходилось мастерить.

Бима снял саронг и укрылся им, как покрывалом, от комаров и мошек. Спать совершенно не хотелось: новая обстановка и наплыв информации действовали возбуждающе, будоражили воображение. Некоторые ребята тоже еще не сомкнули глаз, слышно было, как они потихоньку перешептываются. И вдруг на фоне этого тихого говора, звона цикад и редких приглушенных вскриков ночных птиц Бима услышал те самые звуки, которые были в Денпасаре на Дне рождения дедушки. Мерный гул на одной ноте – «До» не прекращался.

– Это ракшасы завывают, – горячо зашептал ему в правое ухо Команд – они всегда по вечерам пляшут вокруг дома и пугают людей. Они все могут: кричать по-обезьяньи, шелестеть крыльями как летучие мыши, и даже превращаться в птиц…

Как бы в подтверждение версии Команга, где-то резко вскрикнула сова. Через несколько минут крик повторился, еще громче и тревожнее. Потом послышался совсем рядом, за окном, шум крыльев. Кто это был? Ведь совы летают бесшумно.

– Команд не нагоняй страха, мы не в школьном лагере.

– Точно говорю, это – ракшасы, – не унимался тот. – Они поедают людей… А могут вселиться в них, а потом терзать их изнутри… Пока люди не сойдут с ума…

– Прекрати! Я уже вышел из того возраста, чтобы пугать меня такими сказками, – Бима уже не знал, как остановить своего друга.

– А прогнать их может только восходящее солнце…

После этой фразы Команд наконец, замолчал, и Бима услышал его мерное посапывание.

Наутро продолжили работу. О звуках, которые ночью раздавались в окрестностях, никто не говорил. Бима тоже не стал «высовываться»: еще подумают, что ракшасов испугался.

Незаметно пролетело несколько дней.

Ребята, как обычно, работали с куклами, когда любопытный Команг спросил у Кетута Райендры:

– Учитель, а когда мы будем делать маски?

– Не скоро, Команг. Этому нужно долго учиться…

– Почему?

– Нужно знать обряды, церемонии, молитвы, магические заклинания… Нужно уметь самому находить материал для маски, видеть сны с новыми масками, советоваться со священником… Короче, много чего нужно знать и уметь…

– О-о-о, я и не думал, что это так трудно… И все равно – хочу научиться!

– Это не трудно, Команг, ведь научиться можно всему. Главное, мастер должен быть очень терпеливым, порой над одной маской он работает не меньше четырех месяцев… Вот Бима у нас – усидчивый… А ты не вытерпишь и десяти минут…

– Четыре месяца? – Команг откровенно удивился. – Да за это время можно столько сделать…

– А я знаю, что такая маска стоит очень дорого, – вступил в разговор Тирто. – Мне брат рассказывал об этом, он учится делать маски.

– Сколько? – загорелся Команг.

– Очень много, – таинственным шепотом ответил Тирто и замолчал.

– Такие маски имеет право делать не каждый мастер, – заметил Кетут Райендра. – Вот маску Баронга[97], например, можно изготовить только с благословения жреца, и то, если эта маска придет во сне, или еще какой случай произойдет… Бывает, что до конца своей жизни мастер так и не сделает ни одной маски Баронга.

Разговор прервал невысокий перенек, он торопливо шел со стороны корпуса, где находились организаторы предстоящей церемонии:

– Пак[98] Кетут! Ваш заказ выполнен! Пришла посылка!

– Спасибо, Сусила[99], за хорошую новость!

Поблагодарив паренька, учитель обратился к ребятам:

– У нас закончились некоторые материалы, и я заказал их. Посылку привезли на лодке в деревню Туламбен[100], здесь недалеко. Коробка совсем легкая, в ней украшения для кукол – бусы, серьги, заколки для волос. Кто хочет пойти?

– Я! – первым поднял вверх руку Команг.

– Нет, надо кого-то постарше…

– Я бы пошел, но вот нога… – Юда поднял правую ногу и показал небольшую ранку, – на острый камень наступил…

– Я предупреждал, чтобы взяли сандалии! – в голосе учителя послышалось раздражение.

– А он не умеет в них ходить, они у него слетают с ног… – Тирто ехидно хихикнул и спрятался за спину Сламета, он знал, что от Юды и тумака можно получить.

– А если мы с Комангом вдвоем пойдем? – в этой роковой фразе Бимы был даже не вопрос, а утверждение.

Кетут Райендра бросил на него проницательный взгляд:

– Хорошо. Отправитесь завтра утром. Только осторожно, на камни не наступите, или – на змею…

Команг вздрогнул, но его лицо оставалось серьезным – он не хотел показывать свой страх перед змеями.

Так и порешили.

Глава 3

Вулкан прогневался

Давно это было. Когда земля цвела цветами, разрасталась могучими деревами, плодоносила диковинными фруктами и тяжелела от расплодившихся животных. Они чувствовали себя как в раю: паслись на сочных зеленых лугах, отдыхали под кронами вековых деревьев, пили воду из целебных живых источников. И благодарили богов за столь щедрые дары. Но однажды земля начала тяжелеть под бременем тварей, переполнивших ее, а потом и вовсе не выдержала и провалилась в недра Паталы[101]. Бог Вишну решил спасти землю и обратился в огромного вепря с телом, похожим на грозовую тучу, с глазами, похожими на звезды. И спустился он в Паталу, и поддел землю клыком, и вытащил ее из водных недр наверх.

В то время могучий асур[102] Хираньякша, сын Дити[103], тоже был в Патале, и он увидел, как гигантский вепрь несет на клыке землю, а с нее течет вода и затопляет подземные чертоги асуров и нагов[104]. И напал Хираньякша на вепря, чтобы отобрать у него землю и завладеть ею.

А Вишну в облике вепря не сдавался. Он затеял с могучим асу-ром Хираньякша смертельную битву, и победил в ней, и вынес землю из Паталы, и поставил ее посреди океана, чтобы никто не мог ее сдвинуть с места и чтобы земля больше никогда не проваливалась.

Прошло много времени, когда царем всех асуров, а также дайтьев[105] и данавов[106] стал могущественный Бали, потомок брата Хираньякша – Хираньякашипу[107]. Благочестием Бали превзошел не только своих предков, но и всех, живущих в трех мирах – небесном, земном и подземном, и обрел власть над Вселенной. А для этого вступил он в борьбу Богом Неба Индрой. Не так просто победить Индру, но Бали добился власти над тремя мирами и стал править в одиночку, не разделяя этой власти с богами.

Но вот пришел к нему Бог Вишну, воплотившийся в карлика Вамена, и попросил у Бали кусок земли, чтобы построить хижину. Столько, сколько он отмеряет своими шагами. Задумался Бали: ну какие же могут быть шаги у карлика? И – согласился. И даже – посмеялся над гостем.

Бали был гордый и щедрый, а еще – и доверчивый, и потому не отказал карлику. Но тут вдруг вырос карлик Вамен до белых облаков и покрыл это небо своим первым шагом. Вторым шагом он покрыл всю землю, остановился, подумал-подумал и… пощадил благородного Бали, сделал третий шаг совсем коротким. Так что остался во владениях Бали подземный мир – Патала, который потом стали называть Бали-сатма. Боги же вернули себе власть над Вселенной, а асуры были изгнаны в подземный мир.

Сейчас уже трудно доказать или опровергнуть эти факты, но вот то, что Бали действительно стал правителем подземного мира, Паталы – этот факт ни у кого не вызывает сомнения.

* * *

С рассветом Бима и Команг вышли на тропу, которую подробно им описал учитель. Заблудиться здесь невозможно – дорога была широкой и утоптанной, видимо, деревенские жители часто ходили на Гунунг Агунг просить у богов снисхождения, а может – купаться в теплом источнике. Тропа пролегала по широкой долине и лишь несколько раз «прорезала» краешек леса. Даже здесь вековые деревья казались великанами – настолько высоко поднимались они в небо, а если уйти в глубь леса, и вовсе попадешь в джунгли.

Бог Солнца Сурья выкатывался из-за горизонта, как гигантский апельсин, и по привычке оглядывал свои владения: все ли в порядке, никому не требуется помощь? Он распахивал свой золотой плащ, поднимал высокий кубок с божественным напитком и расплескивал его по небу. Из ночного темно-синего оно превращалось в светло-голубое, а солнечные лучи, опьяненные тягучим, словно сироп, напитком, становились длинными и острыми. Они устремлялись вниз, на землю, согревая ее. И разрастались кроны деревьев, и поднималась густая трава, и раскрывались яркие, фантастические бутоны цветов.

– Бима, я понял уже, что делать маски очень сложно и… долго. А куклы? Я могу быстро научиться? – Команг шел сзади, не отставая ни на шаг.

– Куклы тоже не так уж быстро получаются, – заметил Бима. – Например, своего Самиаджи я делал больше месяца. Ну, а учиться… Кому-то хватит и года, а кому-то – еще больше…

– Так долго?

– Это гораздо быстрее, чем научиться делать маски.

– Бима, а я знаю, где растет священное дерево[108]… – Команг сообщил эту новость полушепотом, как будто его мог услышать еще кто-нибудь.

– Какое дерево?

– Из которого делают маски… А если я тайком от всех попробую сделать маску Баронга?

– Не получится, Команг! Ты же не знаешь, с какими молитвами нужно подойти к дереву и какие подношения сделать богам… Только после этого можно вырезать из дерева заготовку.

– А потом?

– Потом принести домой, вымочить в воде и положить на несколько месяцев в укромном месте…

– Опять так долго ждать?

– И перед тем, как сделать первый надрез, нужно опять провести специальный ритуал… И в конце работы – тоже. Но главное – нужно знать одну магическую букву. Ее надо написать на маске Баронга, отблагодарив богов.

– А букву для чего? Чтобы маска тоже стала магической?

– Да. Но эта магическая сила не вечная, ее нужно время от времени обновлять на кладбище.

– Я слышал, что маски кладут на могилы, – опять прошептал Команг.

– Не на все. Только на могилу почитаемого человека… И тогда его дух перейдет в маску… А потом и к тому, кто ее наденет… К актеру. Поэтому после представления волосы и бороду Баронга омывают водой, а воду дают зрителям. А потом относят маску в Храм Смерти[109], храм Шивы. А мы с тобой в какой храм сейчас идем?

– В Пура Деса! [110] В храм Брахмы!

– А еще есть Пура Пусех[111], храм Вишну. И эти три храма и составляют комплекс Кахьянган Тига[112].

– Да знаю я! Ты меня постоянно учишь… – Команг говорил громко и с выражением, словно рассказывал у доски стишок.

– Стоп! – перебил его Бима. Он поднял вверх руку и прислушался.

Опять что-то мерно гудело, но уже сзади, за их спиной. «До-о-о-о», – на одной низкой ноте тянулся долгий звук, не переставая.

– Я же говорил, что это ракшасы завывают… – Команг перешел на шепот, словно они его могли услышать.

– Подожди ты! – Бима не дал ему продолжить и снова прислушался. Да, шумело где-то в горах, и он начал беспокоиться.

– Команг, пойдем быстрее, нас ждут в храме… А про ракшасов… Ты же сам говорил, что они исчезают с восходом солнца…

С небольшого холма они увидели деревню. Хижины, спрятавшиеся под соломенными крышами, стояли в небольшой низине, вплотную прижимаясь к рисовым полям. А вот и крыша храма Пура Деса! Она возвышается над деревенскими строениями своими ступами – несколькими ярусами крыш. До деревни – рукой подать, так что вскоре Бима и Команг были уже на месте.

Их встретил священник в белой мантии, не закрывающей плеч и шеи, с длинным ожерельем из пальмовых листьев на загорелой груди и в высокой шапке в виде короны, украшенной золотым орнаментом. Венчал корону блестящий острый наконечник.

– Проходите, – приветствовал он гостей и направился к помещению, из которого доносились ароматы мускатного ореха[113] и душистого лимонного сорго [114]. – Называйте меня Иман Гунтур[115]. А вас как зовут? Вот и хорошо… Ну что же, Бима и Команд передохните с дороги и немного перекусите. Наверное, не завтракали?

Ребята молча переглянулись: неплохо было бы и пожевать чего-нибудь.

Они прошли за священником в помещение вроде столовой и, прикрыв за собой дверь, расположились на плетеных из бамбука ковриках. Здесь уже сидела миловидная девушка в зеленом саронге и нарядной желтой кебайя.

– Угощайтесь! – улыбнулась она и, сложив ладони лодочкой для приветствия, пододвинула к ним металлический поднос с небольшими кулечками в виде конусов из пальмовых листьев.

Юные гости ответили на приветствие и, сдерживая себя, неторопливо развернули кулечки. В них оказался рис с овощами и по брикетику темпе[116]. Блюдо было еще теплым и испускало тот самый аромат, который возбуждал аппетит еще во дворе.

– Кушайте, кушайте, я уже позавтракал. – Иман Гунтур присел рядом и отхлебнул из высокой кружки зеленый чай с корицей. – Как дорога? Не страшно было идти без проводника?

Биму подмывало спросить у священника о шуме, который он слышал по дороге, но так не хотелось отрываться от еды. К тому же, одолевало сомнение: а если хозяин храма подумает, что он просто испугался?

Иман Гунтур сам завел об этом разговор:

– Как там, в Пура Бесаких? Идут приготовления к церемонии?

– О, да, столько людей… и машин…

– Мы говорили президенту Ахмеду Сукарно, что неправильно выбран день церемонии Эка Даса Рудра. Но как перенести ее на другой день, когда уже столько иностранцев успели пригласить? Со всего мира! И вот теперь гневаются боги… Слышали?

– Так это боги? – удивленно воскликнул Бима.

– А кто же еще? Или вы думали, что это ракшасы вас пугают? – Иман Гунтур засмеялся, будто слышал их разговор на тропе.

Девушка вышла, и тут же вернулась с небольшой плетеной коробкой в руках, не длиннее тех, в которых лежали куклы, и молча подала ее Биме. Он бережно подхватил ее, словно там лежали сокровища, и подал знак Комангу: пора идти.

Уже во дворе храма Бима обратил внимание, что небо немного потемнело, как будто бы собирался дождь. «Странно, – подумал он, – с утра было так ясно… Впрочем, тропические дожди начинаются неожиданно».

Они дошли до середины холма, по которому было так легко спускаться к храму. Бима еще раз оглянулся, словно прощаясь с деревней, еще раз пробежал взглядом по зеленым рисовым полям. Он стоял лицом к деревне, когда почувствовал спиной теплую волну воздуха «келод» – со стороны гор. Это тоже показалось странным, ведь с гор обычно дует прохладный ветер… А потом произошло нечто, еще более удивительное: там, впереди, где стоит великан Агунг, а за ним – чуть пониже красавцы Абанг и Батур, прогремел сильный гром. Его раскаты были совсем не такими, как во время грозы. Они походили на огушительный хлопок, как будто лопнул гигантский воздушный шар. Но не на вершине горы, а под горой. После хлопка загрохотали камни, это взбешенный Агунг начал разбрасывать их вокруг себя. Он будто сражался с невидимым врагом, пытаясь уничтожить его. Это было не так просто, и тогда Гунунг Агунг применил другой прием: он взметнул ввысь из своей вершины мощный столб дыма, который сразу же начал закручиваться в крупные кудри, а с них посыпался черный-черный пепел.

Несколько секунд, а может быть, и доли секунды наблюдал такую картину Бима. Вторую волну воздуха со стороны гор уже нельзя было назвать теплой, она обжигала и колола тело, как будто разогрели на костре огромного ежа. Запястье правой руки до боли сжимал Команд а в левой Бима держал короб с бижутерией, как самый ценный предмет – у сердца. Всего одна мысль успела пробежать в голове: «А как же там, в Пура Бесаких, без бус?..» И его накрыл с головой стремительный поток горящего воздуха из преисподней.

Волна раскаленного воздуха была такой мощной, что два маленьких человечка, оказавшихся у нее на пути, стали двумя спичинками для великанского костра. Поток вулканических газов, пепла и камней лизнул огненным языком все, что было в долине: деревенские дома и храмы, людей, которые поклонялись богам, собак, которые до этого выли и скулили, беспокойных, кудахтающих, кур и даже… рисовые поля. Он стремительно пролетел, как и положено ветру, а за ним уже двигался лахар[117]. Вязкий и плотный, как бетон, лахар полностью накрыл долину…

* * *

В Патале, на одной из подземных райских планет, на той, где правил могущественный Бали, в этот день царило оживление. К дворцу непрерывно подъезжали колесницы, запряженные в небесных коней – драконов. И выходили из них нарядные гости. Они прогуливались по саду, наслаждаясь удивительным видом, вдыхали ароматы цветов и фруктов и слушали трели сладкоголосых птиц.

Гости проходили через чанди бентар, затем – через золотые открытые двери дворца в огромный мраморный зал, предназначенный для таких многочисленных собраний. Давно здесь не было такого столпотворения. И вот сейчас, наконец, разленившиеся слуги начистили до блеска полы и зажгли золотые лампы, висевшие на каждой стене почти под потолком. Светильники горели не для того, чтобы освещать помещение – с такой задачей жители подземного мира отлично справлялись самостоятельно: у каждого из них горели на шапке драгоценные камни. Ну, а лампы служили для создания обстановки торжественности, чтобы никто не забывал о величии мира, в котором он живет.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.