книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Елена Ларина

Мужчина для классной дамы

или

История Тани Никитиной, родившейся под знаком Рака

Ошибки женщины почти всегда происходят от ее веры в добро…

О. Бальзак

Пролог

Мы сидим в большой уютной комнате. За окном – зимний вечер. Мы встречаем Рождество.

Мы – это двенадцать подружек, которые десять лет назад ходили в астрологический кружок «Зодиак». Тогда, расставаясь, мы договорились собраться – прошло десять лет, и вот мы здесь.

А ведь, кажется, мы почти не изменились! Только Мэри из девочки превратилась в роскошную женщину. Хозяйка виллы тоже выглядит потрясающе, впрочем, как всегда, Надя Шарапова похудела, а у Марианны появилось во взгляде что-то новое.

Все жутко рады, что вырвались из круговерти будней, из той колеи, которая так или иначе загоняет жизнь каждого человека в определенные рамки. Все в восторге от представившейся возможности остановиться на минутку, отдышаться, оглянуться…

Мы уже выпили за Рождество, налопались всяких вкусностей, заготовленных Евой, и приступили к тому самому, для чего мы здесь собрались. Мы рассказываем друг другу истории любви…

– …Все здесь? Кворум налицо, – торжественно провозглашает душа компании Света Чернова. – А сейчас слово предоставляется…

Крутится импровизированная «рулетка». От шампанского слегка кружится голова. Я закрываю глаза, а когда открываю, широкое горлышко бутылки указывает прямо на меня.

– …Комсомолке, спортсменке, активистке и просто красавице Татьяне Александровне Никитиной!

Я на секунду задумываюсь: рассказывать все, как на духу, или что-нибудь приукрасить, как обязательно бы сделала моя подруга Катя? Нет, не по мне это. Не умею сочинять, придумывать. Буду говорить так, как было. Это моя жизнь, и я ею горжусь.

Будни замужней женщины

День начинается, как обычно. Утро как утро, ничего особенного. Я просыпаюсь от мерзкого электронного писка будильника.

– Паша, проснись! Ну просыпайся, уже восемь.

– Сама вставай, – любимый отвернулся к стене.

Дело в том, что Паше уже пора подниматься, а мне еще только через полчаса – сегодня занятия со второго урока. Если мне надо вставать раньше, то я ставлю часы на кухне – не так громко, но я все равно услышу, потому что сплю чутко, а Павлу мешать не будет.

Тут к будильнику присоединяется телефонная трель. Господи, ну восемь часов же!

– Паш, это не мне звонят, это тебе.

– Мне в такую рань никто не звонит.

Мы оба знаем, что это не так: продавцы его ночных точек – круглосуточных ларьков – иногда звонят утром, в конце рабочего дня.

– Ты что, трубку взять не можешь? Давай по-быстрому! – ворчит сонный муж, натягивая на голову одеяло.

Такие утренние звонки, а иногда даже и ночные, стали случаться все чаще. Все чаще из-за них мы ругаемся, потому что Паша почему-то не хочет отвечать на них, предоставляя мне право разговаривать с какими-то жуткими мужиками с кавказским акцентом.

Я вылезаю из кровати и бегу к телефону.

– Алло, а Павла можно? – Так и есть, голос в трубке невозможно коверкает русские слова.

– Сейчас, минутку… – я закрываю микрофон телефона рукой и испуганно шепчу мужу: – Подойдешь? Это какой-то мужчина – он уже звонил, хочет поговорить с тобой.

– Скажи, чтобы перезвонил… потом, – и еще что-то нецензурное, уже в подушку.

Я непроизвольно краснею. «Лицо кавказской национальности» в трубке терпеливо ждет. На все мои вопросы Павел из-под одеяла раздраженным голосом бурчит, что все нормально, что это по работе и что волноваться абсолютно, ну вот абсолютно нет ни малейшей причины, и вообще так все осточертело, ну когда же наконец его оставят в покое и дадут наконец выспаться?… В ванной долго стою под упругими струями душа, пытаясь успокоиться. Чуть теплый поток воды, рассыпаясь в воздухе на сотни, тысячи веселых капель, бьет прямо в лицо, плечи, грудь, весело барабанит по коже…

Ну вот, опять пол залит, сейчас Паша будет ворчать. Растираясь полотенцем и чувствуя прилив энергии, решаю сварганить настоящий завтрак – не кофе с бутербродами, а что-нибудь посолиднее… Я очень стараюсь быть хорошей женой, надеясь, что мое примерное поведение как-то поможет Павлу решить его проблемы, о которых он мне ничего не рассказывает. Тем более что последнее время я страшно хочу есть, прямо мания какая-то. В лицее еле доживаю до большой перемены.

Кидаю взгляд на часы. Полдевятого, ох, проспит Паша! Обещаю себе: все, сегодня точно пойду в консультацию. Я страшно боюсь, что меня отправят к эндокринологу – у меня большая задержка, и это только я надеюсь на беременность… А если это какие-то гормональные проблемы и меня будут долго и муторно лечить, как в пятнадцать лет? Ох… Павлу, что ли, сказать? Нет, пока все окончательно не прояснится, не буду, а то получится, как у моей любимой Масяни (обожаю Масяню!): «Идиот, у меня не начинается! Идиот!… Милые, хорошие мои! Как я вас всех люблю! Началось!» Вспомнив любимый мультик, я улыбаюсь – Масянька всегда поднимает мне настроение. Павлик ее терпеть не может: «Вульгарно! Дурной тон!»

Я бросаю на сковородку стручковую зеленую фасоль, ветчину, помидорку и засыпаю сверху сыром… Красота получается! И кофе я сейчас сварю человеческий, надоел раствориый.

– Павел, вставай! Теперь-то уж точно пора… Чувствуешь, как вкусно пахнет?

За окном ярко светит солнце. Небось в середине дня оно совсем растопит остатки снега, и все поплывет… Надо достать плащ и легкие ботинки, в демисезонном пальто уже несколько дней жарко. Куда же я его в сентябре засунула? На антресоли, наверное.

– Соня, вставай! Помоги мне, солнышко! Надо плащ достать сверху!

– Что, какой плащ? Ты с ума сошла, сколько времени? – полусонный муж, потягиваясь, появляется в проеме кухонной двери. Какой он у меня все-таки красивый – плечи атлета, «кирпичики» накачанного пресса, мускулистые ноги… – Ты чего мне не говоришь, время-то сколько уже, я сейчас опоздаю, блин!

Вот, снова на меня кричит! Я готова расплакаться. Опять не угодила! Я чувствую себя виноватой, сную туда-сюда по кухне. Муж вяло ковыряется в тарелке, задумавшись о чем-то своем. Стараясь не мешать, мою посуду.

Дожевывая на ходу, Паша ищет свой портфель, надевает замшевый светло-коричневый пиджак и туфли в тон.

– Я пошел, пока, – бросает он мне уже у двери.

– А прощальный поцелуй? – Я подбегаю к нему, шутливо подставляю щеку.

– Мне некогда, – Павел чуть заметно морщится, но потом останавливается и небрежно чмокает меня куда-то в область шеи. – Ну все, пока, детка, приеду часов в пять.

Дверь захлопывается. Я с трудом подтаскиваю тяжелую стремянку к антресолям. Ага, вот и плащ. Вроде чистый… Слезая с проклятой стремянки, чуть не падаю и подворачиваю ногу. Подскакивая на одной ноге и взвизгивая от боли, я наконец тоже отбываю на работу.

Ничего, еще не опаздываю, сейчас быстренько, быстренько… В центр за полчаса – запрос– то! Эх, надо было Павла попросить подождать и подбросить меня до центра. Хотя неизвестно еще, что дольше – пробки или метро. Но бежать нет сил. До метро я еще добираюсь скорым шагом (в детстве была игра – мерить расстояние «лилипутиками» или «великанами», вот я и скачу «великанами»), но на эскалаторе стою, дышу, прихожу в себя.

Ничего, успела. Я влетаю в учительскую за журналом за секунду до звонка, мотаю головой – вот она я, здесь! А что до своего класса я доберусь лишь через пару минут, так это уже мелочи.

Я преподаю английский в достаточно престижном и, как любят выражаться мои подопечные, навороченном лицее, занимающем массивное серое здание в одном из тихих дворов Фонтанки.

Урок проходит, как обычно. Десятиклассники переводят – каждый по предложению – текст о смене времен года и наступлении весны. Ладно, я согласна, что «сезоны» – не самая волнующая тема, но она присутствует в выпускных и, самое главное, вступительных экзаменах наравне с другими! Так что я мягко начинаю тормошить ученичков, пытаюсь их расшевелить. Хватит текст переводить, пусть рассказывают подготовленные дома устные темы!

Надя Попова повествует о переходе от зимы к весне, о сумасшедшем весеннем вихре и влюбленности, а я с головой ухожу в свои мысли. Неужели и впрямь будет ребенок? Да не будет, а есть, уже живет во мне! Или нет… Ох, как я боюсь врачей! И страшусь их приговора… А вдруг я страшно больна? И умру… Как же Паша один останется, у него в Питере никого, считай, нет, кроме меня?

В учительской на перемене людно. Спокойно попить кофе и подготовиться к следующему занятию можно, только если есть «окно», а у меня сейчас уроки подряд идут… Хотя дырки в расписании, конечно, неудобны, но мне нравится сидеть одной, когда учительская толпа схлынула по своим кабинетам, школа затихает и можно пристроится на диванчике с книжкой. Или помечтать…

Вот уже второй год все мои мечты так или иначе касаются нашей с Павлом семейной жизни. Казалось бы, о чем еще можно мечтать, когда любимый человек и так рядом и жизнь идет потихоньку своим чередом? Но мысли приходят сами собой: о нашем будущем, о детях (если честно, то я бы хотела иметь по меньшей мере двоих), о том, как дружно и весело заживет наша семейка, когда в доме появится малыш. А еще я постоянно думаю о муже. Может быть это смешно, но с самого первого дня нашего знакомства я, где-то в глубине сознания, не забываю о нем ни на минуту. Наверно, так и должно быть, когда по-настоящему любишь. Правда, в последнее время к тихой радости от воспоминания о том, что на свете живет человек, которого я люблю, примешивается боль оттого, что в наших отношениях с этим человеком есть какой-то разлад. Но теперь-то все изменится… Ребенок должен скрепить наши отношения. Да и я, возможно, стану меньше приставать к Павлу с пустяками, ведь у меня появится столько неотложных дел.

В женской консультации жду в утомительной очереди и от усталости уже не волнуюсь. Поэтому сообщение о беременности обрушивается на меня огромным пыльным мешком. Слова «восемь с половиной недель беременности» доходят до меня медленно, словно сквозь вату, и я просто продолжаю сидеть в гинекологическом кресле, судорожно комкая в руках колготки. Пожилая докторша с неодобрением посматривает на меня, а я не могу произнести ничего. Дышать тяжело. Счастье так огромно, так долгожданно и навалилось настолько неожиданно, что я только хлопаю глазами. Вид, должно быть, у меня чрезвычайно глупый, но в эту минуту мне не до этого. Из ступора меня выводит голос врача.

– Вот вам, девушка, направления на анализы. Аборт рекомендую делать у нас. С готовыми анализами в кассу две тысячи, с чеком за направлением ко мне. Дешевле вы вряд ли найдете, если, конечно, не предпочитаете без наркоза в порядке живой очереди. И советую поторопиться, все-таки почти девять недель.

Смысл слов эскулапа в юбке до меня доходит отнюдь не сразу. Я соскакиваю на холодный пол и как есть, босиком бросаюсь к врачихиному столу.

– Какой аборт, почему? Со мной что-то не в порядке?

– Так вы собираетесь рожать? Так бы сразу и сказали, а то молчит, как проштрафившаяся школьница. Вроде взрослая дама, – тут докторша в первый раз за прием смотрит на меня внимательно и вдруг улыбается. – Нынче редко рожают, – более миролюбиво объясняет она, – из десяти дай бог двое хотят ребенка, а остальные как заслышат про роды, так сразу на аборт бегут. И одевайтесь, ради бога.

Я выхожу на улицу и полной грудью вдыхаю свежий мартовский ветер. Мимо меня проходит молодая женщина с детской коляской. Неужели следующей весной я буду вот так же гулять по улицам, заботливо посматривая на мирно посапывающего малыша?! Он будет самым красивым, самым умным, самым-самым. Или это будет девочка? Моя малышка… Мартовское солнышко приятно согревает лицо, многоголосье птичьего гама, кажется, заглушает постоянный гул Московского проспекта. Сегодня я наконец-то чувствую, что в город пришла весна.

Я иду – да что там, лечу, радостно подпрыгивая, хоть докторша и запретила, домой в таком радостном настроении, какого у меня не было уже давно. Дело в том, что всю зиму я только и думала о своей, пока еще совсем короткой, но уже не очень-то счастливой семейной жизни. Что-то с самого начала пошло не так в нашем маленьком, только на двоих с мужем, интимном мирке. Павел красиво ухаживал за мной, но после свадьбы стал холоден и замкнут. Пытался не показывать вида, но я знала, что его раздражает, когда я говорю о чем-то, не касающемся лично его. Надо признаться себе самой: наше общение в последнее время сходит на нет. «Паша, иди ужинать. – Ага. – Вкусно? – Да, спасибо, детка». Ну почему же он все вечера молчит, уставившись в телевизор? Почему, когда я рассказываю о самом интересном – о забавной школьной жизни, об успехах своих безалаберных учеников, он упорно читает детектив или бульварную газету? А после наших перебранок по утрам мне порой хочется повеситься…

Но теперь… Я уверена, что теперь все должно измениться. У нас будет ребенок!

Я возвращаюсь в нашу любимую квартиру на улице Типанова, в которой из-за вечного молчания и угрюмого вида Павла мне было так одиноко последние месяцы. Все будет по-другому! Павел, я в этом ни одной секунды не сомневаюсь, будет счастлив, как счастлива я сама. У нас будет столько забот в ближайшие месяцы!

Одну комнату надо будет переделать в детскую. Я представляю себе, как мы с Пашей будем ходить по магазинам и подбирать веселые обои с мишками, или нет, с зайчатами. Как будем покупать кроватку и все-все, что нужно: пеленки, распашонки, малюсенькие ботиночки и курточки… Мне становится так хорошо и весело от этих мыслей, что я не выдерживаю и громко смеюсь. Взъерошенная ворона, сидящая на крыше чьего-то автомобиля, неодобрительно смотрит на меня и громко возмущенно каркает.

Наш сталинский двор серый и мокрый от стремительно тающего снега. Огромный полосатый соседский кот Василий дремлет, разомлев под весенним солнышком. Солнце везде: дрожит в грязных многочисленных лужах, в еще не намытых окнах, по мокрым крышам домов тоже скачут светло-желтые зайчики. Воробьи с шумом поднимаются в воздух – я вспугнула небольшую стайку забавных птичек, спокойно до моего появления возившихся у скамейки.

Засмотревшись на птиц, я ненароком ступаю в воду, делаю шаг, спеша покинуть гостеприимную лужу и выбраться на сухое пространство, и… зацепляюсь каблуком за ржавую железяку, одну из тех, которых так много валяется по весне в питерских дворах. Я падаю прямо на поребрик, вдоль которого тянется лужа.

Этого еще не хватало! Разлеглась тут, как Волочкова! Тоже мне – умирающий лебедь! Браниться я могу только на себя, что и делаю, пока поднимаюсь с земли, пока разглядываю разбитую коленку и порванные колготки, пытаюсь носовым платком очистить пальто и иду до подъезда. Весеннее настроение куда-то улетучилось, кружится голова, ломит поясницу, видимо, я очень сильно потянула бок, слегка мутит.

– Что случилось? – Павел встречает меня в дверях квартиры. Ласков, нечего сказать. Он оглядывает меня, чуть усмехаясь.

Муж явно собирается уходить. Белый плащ, наброшенный прямо на черный обтягивающий джемпер, потрясающе идет ему, и я в который раз любуюсь крепкой и стройной фигурой своего мужа. Я перевожу дыхание.

– Ничего страшного, просто споткнулась. Паша, нам надо поговорить.

– Вечером, все вечером. Видишь же, я спешу.

Раздражение отчетливо слышится в голосе Павла, но я предпочитаю этого не заметить. Я не могу ждать до вечера. Я несла эту новость, как драгоценный дар, и мне хочется поделиться с мужем своим счастьем немедленно.

– Паша, остановись на секундочку. Поговорим сейчас.

Кажется, Павел удивляется моей неожиданной твердости, по крайней мере снимает плащ и в ботинках нехотя идет на кухню. Ничего, потом вытру.

– Ну что там у тебя случилось? Да сними ты наконец это грязное пальто!

Он вальяжно перекидывает ногу на ногу, руками обхватывает колено – его излюбленная поза.

– Паша, у нас будет ребенок. Я сейчас была в женской консультации, и мне сказали, что срок девять недель.

Я поднимаю глаза и… замолкаю. Всегда невозмутимое, чуть насмешливое лицо Павла сейчас обезображено отвратительной гримасой, мерзкое и какое-то даже старое лицо. Я никогда не видела его таким.

– Ты же говорила, что предохраняешься, – он пытается говорить спокойно.

– Да, но ведь бывают всякие непредвиденные обстоятельства, – я все еще на что-то надеюсь. – Ты не рад?

– Я? – Он недобро смеется, этот смех острыми когтями царапает сердце. – Да я счастлив! Помимо тебя в доме будет еще одно непрерывно орущее существо. – Он понимает, что сказал лишнее, и неловко трет переносицу. Ах, так! Зато я теперь не собираюсь молчать.

– Ты на что-то намекаешь? – Бок болит все сильнее, в пальто жарко и душно. – Тебя раздражает моя болтовня? Может быть, и я сама тебя тоже раздражаю?

– Послушай, – Павел пропускает мой выпад мимо ушей, – давай поговорим как взрослые люди. Я учусь, мои дела только-только начали идти в гору, в конце концов, я еще не готов быть отцом. Ты можешь сделать сейчас аборт, а ребенка мы заведем позже. К этому нужно подготовиться.

– Я уже готова.

– А я еще нет! – Его лицо снова искривляется.

Вот ведь как бывает: живешь с человеком и не знаешь, что однажды такое знакомое, такое любимое лицо может стать абсолютно чужим. И таким… некрасивым! К реальности меня возвращают последние слова мужа.

– …Я ухожу. Приеду часов в девять. Подумай пока о том, что я сказал. Вечером поговорим. Мне кажется, я должен тебе многое объяснить, чтобы ты понимала, что этому ребенку, – муж делает особенный упор на слове «этому», – сейчас не место в нашей семье!

Хлопает дверь. Вот так. Он мне, оказывается, так доверял! А я снова подвела, не справилась, не смогла – я обманула его.

Я, как в детстве, сворачиваюсь калачиком на дедовском мягком диване. Нет сил даже на то, чтобы стянуть с себя пальто. Слезы идут изнутри, не дают дышать, застилают глаза, забиваются в нос. Я стараюсь утешить себя тем, что все равно рожу этого ребенка во что бы то ни стало. В конце концов, мне нельзя расстраиваться, ведь я жду ребенка! Это мой ребенок, я не позволю сделать с ним ничего плохого. Мне тепло и уютно, бок еще тянет, но так хорошо лежать в своей комнате и чувствовать, как родные стены успокаивают, убаюкивают, словно несут по волнам.

Натянув пальто на голову, незаметно для себя я засыпаю.

Как все начиналось

Познакомилась я с Павлом случайно, в сберкассе, когда пыталась заполнить квитанцию, чтобы заплатить небольшой штраф за то, что перешла улицу на красный свет. Остановивший меня гаишник явно намекал, что штраф можно заплатить и ему, без всяких квитанций, но я совершенно не выношу подобных вещей и поэтому предпочитаю законные пути.

Однако часто прямые пути на поверку оказываются самыми трудными – разумеется, я сразу же запуталась в бесчисленных пунктах квитанции. Потратив кучу времени и перепортив кучу бумаги, я окончательно расстроилась и уже было утратила надежду расстаться со своими деньгами, как вдруг услышала за спиной приятный негромкий голос:

– Девушка, давайте попробуем вместе. Может быть, тогда дело пойдет быстрее, как вам кажется?

Рядом со мной стоял высокий молодой мужчина. Мне он сразу же показался чрезвычайно красивым. Слегка вьющиеся довольно длинные темно-русые волосы откинуты назад, веселые серые глаза улыбаются, черная футболка подчеркивает широкие плечи.

С помощью Павла – а это был, конечно, он – с квитанцией я справилась быстро. Потом мы ели мороженое в открытом кафе, бродили по летнему городу. Белая ночь сменилась мягким утром, когда я открыла дверь своей квартиры. А дома долго еще не могла уснуть, вспоминая ласковые серые глаза нового знакомого. Уже через день я встретила Павла в библиотеке, и тоже случайно! Снова было мороженое и на этот раз ледяное шампанское, снова прогулка по набережным ночной Невы… А потом опять – случайная встреча в метро. Я тогда решила, что это, несомненно, судьба.

Тем более что – бывают же чудеса на свете – Павел снимал комнату в моем доме! О себе даже после свадьбы он рассказывал немного. Родился Паша в Краснодарском крае, в огромной казачьей станице. Получив аттестат, он попросту сбежал из дома. Почти сутки добирался по цветущей степи до железнодорожной станции, а уж поезд привез его в Питер. Северный город покорил Павла с первого взгляда. Белые ночи и бурные грозы, запах бензина и незнакомых цветов, а главное – кипение жизни, которая вовсе не затихает, как в родной станице, с наступлением темноты. Да и где она, эта темнота, в самом начале июля на берегах северной реки?


– Проснись, – я вижу над собой лицо Павла, он трясет меня за плечо. – Я пришел, поговорить надо, – добавляет он, увидев, что я открыла глаза. Я присматриваюсь. Вроде бы он снова прежний – спокойный, уравновешенный, красивый и все еще любимым мной.

Может быть, за то время, что мы не виделись, он успел все обдумать? В конце концов, мужчине всегда трудно смириться с мыслью, что теперь он будет не единственным у своей любимой. Это нормально, это можно понять. Я пытаюсь улыбнуться мужу, в ответ он мрачно смотрит на меня, роется в кармане и вытаскивает какой-то обрывок бумаги. Обрывок он протягивает мне.

– Что это? – Я недоуменно смотрю на листок, фиолетовые слова расплываются, ползут в разные стороны.

Листок оказывается долговой распиской, в которой говорится, что Павел должен каким-то людям ОГРОМНУЮ сумму денег.

Муж садится рядом на диван, красивые пальцы смущенно теребят манжет плаща. Его запах обволакивает меня, так хочется прижаться к нему, обнять, еще немножко поплакать – самую малость – и успокоиться в его крепких руках.

– Я взял в долг, чтобы открыть новую точку, но она пока не приносит дохода… Ну не раскрутил я ее пока… – Павел выглядит раздавленным. – Эти азеры теперь требуют у меня денег… Что делать, Таня? Что делать? – И муж утыкается мне в колени, как беззащитный котенок. Ночью мы сидим на кухне и, как в прежние времена, говорим. Я ощущаю сильную слабость, но у мужа такой потерянный вид, такие мрачные глаза, я просто обязана помочь ему сейчас!… Утром Павел уходит на работу, нежно обняв и поцеловав меня на прощание. А я… я принимаю решение. Я хочу спасти Павла… Я не могу поступить иначе. Уже днем я сижу у нотариуса и оформляю генеральную доверенность на моего мужа. В этих делах я – бестолочь, а Павел умный, он знает, что и как надо делать, чтобы выпутаться из этой жуткой истории, которая грозит нашему будущему. Стоимости квартиры должно хватить, чтобы с лихвой покрыть его долг. Я не задумываюсь пока, что буду вынуждена покинуть квартиру, где жила моя семья, где росла я и где мне было так хорошо и спокойно всегда. Теперь главное – Павел.


Павел очень обрадовался моему решению. Бережно пряча бумаги в папку, а потом в портфель, сказал, что разменом будет заниматься сам, что я решила все его проблемы, что я – прелесть, умница и вообще самая-самая лучшая женщина в мире! И я тогда была просто счастлива, счастлива тем, что спасаю любимого человека.

Вечером Паша уехал в Тверь, в командировку.


События следующего дня ввергли меня в какой-то немыслимый круговорот событий, выход из которого оказался весьма неожиданным. На работе я пробыла недолго. Все началось еще в метро. Резкая боль внизу живота заставила меня согнуться пополам. Какой-то старичок, посмотрев на мое позеленевшее лицо, уступил место. К тому времени, как я добралась до лицея, боль немного утихла. Вспоминая вчерашнее падение и ругая свою неосторожность, с грехом пополам я провела первый урок, но когда на перемене ко мне в учительской подошла завуч Нонна Михайловна, то первыми ее словами были:

– Милочка, что с вами? На вас же лица нет!

– Я плохо себя чувствую, – честно призналась я, едва не вскрикнув от нового приступа боли, – и если вы позволите, Нонна Михайловна, то я бы хотела уехать домой.

– Конечно, в конце четверти это не очень хорошо, – Нонна Михайловна деловито поджала малиновые губы, но потом милостиво разрешила: – Но если вам действительно так плохо, тогда конечно… Но учтите, вам придется потом нагонять упущенное.

– Да, конечно, – мне уже было все равно. Боль была такая сильная, что ничто уже не могло напугать меня больше. Что же это такое? Ведь это может повредить ребенку! Нужно немедленно добраться до дома и вызвать врача.

Я, чуть пошатываясь, выхожу на улицу. Сил идти к метро нет, и я ловлю машину. В десять часов утра это оказывается довольно просто, и уже через полчаса дряхлая «пятерка» с каким-то скрежетом притормаживает у моей парадной. Боль снова немного утихает. Я утешаю себя, обзываю паникершей и пытаюсь не думать о возможных последствиях.

Звоню в дверь, никто не открывает. Ну конечно, Павел не может быть дома – он в отъезде. Открываю замок сама. Ставлю сумочку, бросаю ключи. Коридор прихожей плывет и дробится. Только бы дойти до кровати… Каждый шаг отдается тупой ноющей болью в области поясницы и живота. Нет, надо вызывать «Скорую», но-шпой здесь не обойтись, да и можно навредить ребенку. Новый приступ боли заставляет меня опуститься на пол. Кажется, мое тело распиливает огромная пила. С трудом дотягиваюсь до телефонной трубки.

«Скорая» приезжает довольно быстро. Белые халаты наполняют квартиру специфическим запахом и какой-то неизбежностью, они суетятся, что-то спрашивают… Голоса сливаются в один сплошной гул, они, словно пчелы, кружат, гудят сверху. Моя рука оказывается в чьей– то руке. После укола внезапно наступает покой, боль не исчезает, а отходит куда-то в сторону, и так хочется спать.

Ужас. Мне кажется, что я качусь по бесконечному конвейеру в пасть громадному огнедышащему чудовищу. Я не могу сделать ни одного движения, меня словно что-то тащит, влечет к себе зловонная зубастая морда. Нечеткий, страшный образ темной пасти с огнем в глубине, и я лечу в эту пропасть, и конца полету не видно.

Кошмары во сне и наяву

Очнулась я вечером этого же дня и по типичному запаху хлорки и лекарств сразу поняла, что нахожусь в больнице. За окном хлестал дождь, я была одна в палате. Мне тут же вспомнились и утренняя боль, и кровь на ногах, и шприц в руках врача. Кое-как я поднялась с постели и с трудом вышла в коридор.

– Очнулась? Давно пора, – я увидела пожилую женщину в голубом медицинском халате.

– Я хотела спросить…

– Все вопросы – к врачу, он будет завтра. А теперь – спать. Пойдем, провожу.

Вслед за дежурной медсестрой на подкашивающихся ногах я покорно вернулась в палату.

– Набирайся сил, девочка, – женщина смотрела на меня с сочувствием, – тебе нужен покой.

Слишком уж ласковый тон медсестры насторожил меня. «Неужели?… – пронеслось в голове. – Нет, не может быть! Бог не допустит! Ведь я так…»

Сестра энергично встряхивает пузырек, наполняет шприц какой-то мутной жидкостью. Я делаю неимоверное усилие над собой.

– Мой… мой ребенок?…

– Врач все утром скажет, ложись, – медсестра заботливо уложила меня в постель, по-матерински подоткнула одеяло. – Давай руку, вот так.

Успокоение снова течет мне в кровь, волны качают.

– Спи.

Она ушла. Неведение и страх отступили, укол делал свое дело, глаза мои слипались, но сквозь наступающую пелену сна я чувствовала, как к горлу подступает ком и в душе оживает кошмарное, невыносимое ожидание невосполнимой утраты. Нет, нет, я не хочу об этом думать. Все будет хорошо, все будет…

Утром во время осмотра врач мне объяснил, что ребенка я потеряла, вероятно, из-за ушиба, что такое случается, что ничего страшного, я молодая и еще успею родить. Он говорил очень спокойно и доброжелательно, слегка похлопывая меня по руке.

Внутри меня как будто что-то оборвалось, выключилось. Сейчас я хотела только одно– го – домой. В свою родную квартиру, где даже стены, кажется, способны сочувствовать. Туда, где прошло мое безоблачное детство и где каждая вещь может успокоить, ободрить, придать сил. Я подняла на врача полные слез, умоляющие глаза и смогла только выдавить из себя:

– Пожалуйста, отпустите меня домой. Доктор немного опешил, но потом не выдержал и выписал меня под расписку. «Но главное – если будет хуже, то сразу звоните в „неотложку“! Вроде – тьфу-тьфу-тьфу! – все хорошо обработали, но всякое бывает…»

Следующие несколько дней прошли в каком-то кошмарном бреду. Я не выходила на улицу и почти не вставала с постели. Павел звонил один раз. Сказал, что вернется скоро.

Особенно тяжело было ночью. Стоило мне закрыть глаза, как перед моим мысленным взором всплывали кровавые ошметки, и огненное чудовище возвращалось, раззевая клыкастую пасть.

Боясь сойти с ума, я решила не спать по ночам. Не хватало еще, чтобы у меня начались видения! Но такое вынужденное бодрствование не очень-то помогло. Как бы я ни пыталась отвлечься – взять книжку, включить телевизор, – тут же находилось нечто, что болезненным уколом напоминало мне о том, что случилось. Я обнаружила, что не только фильмы, в которых есть дети, но и любые семейно-любовные картины с хэппи-эндом в конце повергают меня в глубочайшую тоску.

На третий день поднялась температура. К вечеру градусник уже показывал тридцать девять и пять. Голова кружилась, тело обмякло, руки и ноги стали ватными, а в мозгу не осталось ни одной мысли. Я вызвала «неотложку». Хмурый врач быстренько осмотрел меня, вколол какой-то укол и предложил лечь в больницу. Я отказалась. «Если умру, так хоть дома», – мелькнуло в голове. Настаивать врач не стал. После его ухода я легла в постель и очнулась только на следующий день. От звонка. Я вынырнула из забытья, как из темного озера невероятной глубины. Так, наверно, чувствует себя Лохнесское чудовище, поднимаясь на поверхность. Но тут телефон перестал звонить, трубку кто-то поднял, я прислушалась. Мужской голос. В ушах еще звенело. Паша!…


Держась за стены, я выползла на кухню. Муж уже закончил разговор и сидел за столом, с аппетитом поедая кусок готовой пиццы. На столе – бутылка вина. От запаха еды меня затошнило.

– О, привет! А вот и я! Не стал тебя будить… Будешь? – он вопросительно уставился на меня.

– Паш… ты… – я не выдержала и зарыдала.

– Ну-ну, Тань, ну не надо, – он отставил бокал, вытер рот салфеткой, осторожно взял меня за талию и повел обратно в комнату, уложил в постель.

– Тань, пойми меня правильно, – начал он, – ребенок сейчас – это такие хлопоты… Я сейчас как раз занимаюсь продажей этой квартиры…

Меня вновь пробило на рыдания.

– Ничего, Тань, забудешь ты эту квартиру…

– Паша, я только недавно вернулась из больницы, у меня… был выкидыш… – я едва выдавила из себя эти слова.

Мир должен был обрушиться на нас в эту же секунду.

– Таня, повтори, что ты сказала, это – правда? – никакого разочарования, только искренний интерес.

Видимо, на моем лице он прочитал выражение ужаса, потому что смутился.

– Прости, – спохватился он, – я хотел спросить: с тобой все в порядке? Угрозы здоровью нет?

Я отвернулась к стенке и закрыла глаза: никого не хочу видеть. Павел поднялся с кровати и ушел на кухню.

Несколько дней я пролежала в постели, Паша иногда заглядывал ко мне, спрашивал, буду ли я есть. Постепенно я стала свободно передвигаться по квартире, потом время от времени гулять во дворе дома. На работу решила не выходить – из больницы у меня была справка, согласно которой я без зазрения совести могла пропустить еще неделю.


Сегодня я иду на осмотр. Утро как утро, ничего особенного. Мы в молчании съедаем завтрак, я кое-как убираю со стола. Недовольный взгляд мужа перемещается за мной по кухне, сверлит раздражением.

– Тань, старушка, легла бы ты снова в больницу, обследовали бы тебя, что ли… – хмуро кидает он. – А то как бледная немощь.

Я испуганно вскидываюсь на него.

– Паш, меня уже вылечили, я здоро… я уже почти совсем здорова, Пашенька…

– Давай-давай-давай, нечего! Ты должна настоять на том, чтобы тебя госпитализировали! – убеждает Паша. – На сколько тебе назначено?

– На десять тридцать, – упавшим голосом говорю я.

– Вот и хорошо, позвони мне из больницы, если чего понадобится, я привезу. Ну хватит смотреть на меня круглыми глазами, а, Тань? Это же твое здоровье как-никак…

В консультации врачиха, отводя глаза, говорит, что все у меня в порядке (да уж, полный порядок!), осложнений нет. Мне рекомендуют полный покой, положительные впечатления и – чтобы никаких потрясений! Я освобождаюсь на удивление быстро и, окрыленная, спешу домой.

Я медленно возвращаюсь домой, открываю массивную дверь с латунным номером и вхожу в просторную прихожую родной квартиры. В квартире кто-то есть. Чужые, непривычные звуки и запахи. Я, конечно, задумавшись, могу рядом с собой и слона не заметить, Павел вечно потешается над моей рассеянностью, но в том, к чему я привыкла, в том, что мне хорошо знакомо, я всегда замечу малейшие изменения. Даже в таком плачевном состоянии, как сейчас. Темный коридор пропах духами, напоминающими арбуз, – от этого запаха в метро или маршрутке мне всегда хочется чихать. Кто-то находится в ближайшей комнате, в нашей спальне, и я не раздумывая распахиваю дверь.

Увиденное меня даже не удивляет. Голые ягодицы моего мужа мерно поднимаются и опускаются, мощное, такое знакомое тело полностью закрывает собой кого-то, слышатся только хрипловатые стоны. Мной овладевает холодное спокойствие, я тихонько притворяю дверь, прохожу в ванную, наливаю в эмалированный таз ледяной воды, возвращаюсь в комнату и выплескиваю его на любовников. Грубый мат и визг, признаюсь, даже на мгновение доставляют мне удовольствие.

– Ты что, с ума сошла! – Павел орет, орет как бешеный.

Он вскакивает с кровати и выглядит при этом довольно-таки нелепо, одновременно пытаясь дотянуться до джинсов и прикрыться простыней, которую вырывает из рук своей подруги. Простыня в неравном поединке достается ему, как и джинсы, и теперь он не знает, что делать с двумя этими предметами одновременно. Девица впадает в легкий ступор. Она прижала коленки к груди и неподвижно сидит, переводя испуганный взгляд с меня на Павла.

– Убирайтесь отсюда немедленно! Оба! – Я говорю тихо, почти не разжимая губ.

– Да-да, мы сейчас уйдем, только бы одеться… – блондиночка, похожая сейчас на растрепанную курицу, умоляюще глядит на меня.

– Ничего, на лестнице оденетесь, – я подхожу к стоящему рядом с кроватью креслу, хватаю в охапку вещи и вышвыриваю на лестничную площадку. Вслед за ажурными черными колготками, кружевными трусиками того же цвета, замшевой юбкой и свитером туда вылетает явно дорогое короткое бежевое пальто. Довершает живописный беспорядок на лестничной площадке тонкий огненно– алый шарф.

Все, с меня хватит. Я захлопываю дверь. Мне вдруг показался нелепым несвойственный для меня всплеск энергии. Господи, как же все-таки я устала! Я падаю в постель и тут же выключаюсь. «Никаких потрясений…»


Утром следующего дня меня разбудил телефонный звонок (я могу не держать в своем доме будильник, мне каждое утро кто-то звонит, так что проспать просто нереально). Невероятным усилием воли заставила себя взять трубку и сказать «алло». Звонили из школы.

Понятное дело – на носу конец четверти, и мой больничный вызвал множество проблем. Казалось бы, ничего страшного, ведь любой человек может заболеть, а я работаю вовсе не спасателем или хирургом, и моя болезнь не ставит под угрозу человеческие жизни. Но даже скромные обязанности простой школьной учительницы должны быть выполнены здесь и сейчас, никакая болезнь не может освободить от них и на неделю, если работает эта учительница в дорогом элитном лицее, а к тому же заканчивается третья четверть. Нонна Михайловна поздоровалась не слишком приветливо.

– Я звоню вам уже третий раз, – раздраженно сказала она и, не дождавшись ответа, продолжила: – Татьяна Александровна, вы, кажется, забыли о том, что на исходе третья четверть, а у вас не выставлены оценки и даже не проведен зачет.

– Нонна Михайловна, я уже говорила вам, что тяжело больна…

– Своей болезнью вы, Татьяна Александровна, поставили педагогический коллектив в чрезвычайно затруднительное положение. Если вы не соизволите завтра же явиться в лицей и приступить к выполнению своих обязанностей, то разговор о вашей дальнейшей работе будете вести с директором.

Она меня директором пугает! В другое время это было бы сильным аргументом – меньше всего на свете я люблю вступать в препирательства с начальством. Но сейчас я была так измучена событиями последних дней – как говорится, и нравственно, и физически, – что мне стало абсолютно ясно – я не соизволю, не явлюсь и не приступлю. Хотя на самом деле, если честно, лицей мне оставлять жаль, несмотря на все его недостатки. Дело в том, что там очень хорошие, умные и добрые, ну просто замечательные дети. Странно, казалось бы, в столь дорогих учебных заведениях ученики обычно оставляют желать лучшего. Я порядком наслушалась страшных историй и от коллег, и от бывших однокурсников о том, что эти «платные» детки позволяют себе на уроках. Но у нас – совершенно иная ситуация. Уж не знаю почему, но мои ученики стали для меня настоящими друзьями. Они хотят научиться, а я хочу их научить, и в этом мы нашли полное взаимопонимание. Грустно, что придется их оставить, но, похоже, выбора мне не предоставляется. Впрочем, я сейчас явно не в том состоянии, чтобы кого-то чему-то учить. Единственное, чего мне хочется, это зарыться лицом в подушку и спать долго-долго… Пока моя жизнь не станет казаться мне страшной, но неправдоподобной историей, случившейся с кем-то другим.

Заснуть мне не удается, и я понимаю: если сейчас не вспомню о чем-нибудь хорошем, то просто сойду с ума. А «хорошее» для меня – это, несмотря ни на что, работа…

Надо сказать, что работать в нашем лицее очень и очень непросто, хотя и платят там по сравнению с обычной школой совсем неплохо. Во-первых, костюм. Каждый учитель обязательно должен являться на работу в костюме. Для женщин это темная юбка чуть ниже колен, светлая блуза, пиджак и галстук. Первое время исполнение этого требования было для меня мучительным. Я не люблю пиджаки, ненавижу юбки чуть ниже колен и тем более галстуки. Галстуки меня душат. Не раз я ловила себя на том, что во время урока оттягиваю вниз непривычный твердый узел: про таких людей говорят, что, видимо, кто-то из их предков повесился. Но через пару месяцев тяжких страданий я привыкла к костюму – а что еще мне оставалось делать? Тем более что костюм делает меня стройнее.

Во-вторых, так называемая «трудовая дисциплина». Каждое незначительное опоздание вызывает не только бурю негодования со стороны администрации, но и вычет из зарплаты в размере стоимости часа. И такие объяснения, как пробки на дорогах, остановка поезда в метро и им подобные, никого не интересуют.

В-третьих, множество бумаг. Эти бумаги заполнили не только письменный стол в моем школьном кабинете, но и добрую половину квартиры, и, разумеется, безумно раздражали Павла.

– Не дом, а какой-то государственный архив, – недовольно ворчал он.

– Паш, ну я сейчас уберу, подожди…

– Ты что – секретарша? Машинистка? Ты школьникам инглиш долбишь, на фига тебе столько бумаги!

Я и сама, признаться, не знаю, зачем учителю столько бумаг… Хоть в чем-то мы с Павлом были согласны.

И наконец, самая большая для меня трудность. Раз в две недели педагогический коллектив нашего лицея совершал увеселительную поездку за город. Это могла быть прогулка в одном из многочисленных парков, пикник на природе, выезд на дачу с баней или – о ужас! – лыжный поход. Кошмар данного мероприятия состоял в том, что участие в нем было обязательно. И если с парком я еще могла примириться, хотя предпочитаю гулять тогда, когда мне хочется и исключительно в том обществе, которое выберу сама, то уж лыжи или баня с коллегами повергали меня в глубочайшую депрессию. Это как раз то, что категорически отказывался понимать Павел:

– Завтра на природу? Круто! Фирма башляет? Тогда я с вами, окей?

– Паш, может, не поедем…

– Ну и не езжай, я один справлюсь. Твои меня нежно любят – только обрадуются. А то в вашей бабской тусовке ни одного нормального мужика.

Ну что поделать, если у меня такой склад характера, что я, как и знаменитая английская писательница Джейн Остин, мечтала бы проводить свою жизнь в тишине и покое, в окружении милых сердцу стен и прекрасных книг. И, разумеется, я тащилась с Павлом на эту пресловутую природу.

Широко открытые глаза

Павел заявился домой через неделю после того, как с треском отсюда вылетел. К тому времени я уже почти пришла в себя – во всяком случае, мне очень хотелось в это верить. Остались только холодная равнодушная тоска и пустота, тянущая глухой болью где-то глубоко внутри. Нельзя сказать, что я с нетерпением ждала, когда Павел объявится, на какое-то время я вообще забыла об его существовании, однако иногда я не отказывала себе в удовольствии представить, как мой блудный муж будет умолять меня о прощении, придумывать множество оправданий. Но и здесь я жестоко ошиблась.

Он был в каком-то новом свитере и новых джинсах. Плащ, наверно, оставил в машине. Начищенные ботинки сияли, и весь он был холеный и красивый до невозможности.

– Я пришел забрать свои вещи, – сухо информировал он меня прямо с порога, – все, скорее всего, сегодня не заберу, приду еще раз, – на меня он старался не смотреть. – У меня очень мало времени, так что не приставай ко мне ни с какими разговорами, объяснениями и просьбами. Слушай, а чего у тебя все шторы задернуты?

Я застыла у двери в комнату. Павел быстро кидал в сумку брюки, футболки, носки, иногда прямо с вешалками. Мне было все равно, пусть берет что хочет. Не приставать к нему с просьбами! Вот так самомнение, это о чем это, интересно, я должна его просить?… Все во мне опять начало закипать с новой силой.

– Павел, это ты когда-то заваливал меня просьбами и, помнится, весьма конкретного характера! Ты хотел жить со мной вместе. А теперь? Вот, значит, чего стоят все твои заверения в любви!

Он, как ни в чем не бывало, прошел на кухню, уселся нога на ногу.

– Мои заверения дорого стоят, – Павел неожиданно изменил тон на холодно-саркастический. – Они стоят твоей квартиры, любимая. И байка с долговой распиской прошла на ура!!! Ты и повелась как последняя лохушка!!!

– Что ты сказал? – я дернулась будто от удара током.

Порой в наших ссорах муж позволял себе едкие выпады, но так далеко он еще никогда не заходил.

– Что слышала. Не устаю я поражаться какие вы, бабы, все-таки дуры. Немного лести, а все остальное вы придумаете сами – любовь до гроба, вечную преданность и прочую чушь. Нашлась красавица! Думаешь, я женился на тебе ради твоей неземной красоты? Да ты посмотри на себя! С тобой же в люди выйти стыдно. Открою тебе маленькую тайну – сейчас рубенсовские девушки не в моде. Это сто лет назад твой сорок восьмой размер считался самым ходовым… А твои постоянные проблемы… – и он злобно ухмыльнулся.

– Что ты несешь? Опомнись!

– Нет уж! Раз так вышло, я все скажу, – в его лице снова появилось что-то омерзительное. – Я специально женился на тебе, поняла? Я всегда хотел жить по-человечески, а тут подвернулась ты, с квартирой, с желанием выйти замуж. Что еще надо! Я выследил тебя и охмурил. А ты, дура, купилась! «Танечка, я так люблю тебя! – Ах, Паша, я тоже», – тон у Павла стал каким-то визгливым. Он так вошел в раж, что абсолютно перестал любоваться собой со стороны и теперь брызгал слюной и гадливо посмеивался. – А с квартирой ты здорово придумала, вот спасибо тебе, любимая женушка… Стоило немного подтолкнуть, и золотой ключик уже у меня в кармане! Очень на руку!!!

Я не стала с ним спорить. Просто взяла со стола цветочную вазу, которую купила сама себе на прошлое 8 Марта, и бросила, целясь прямо в голову. Это охладило Пашин пыл. Он вскочил, ловко увернувшись, тупо посмотрел на осколки, перевел взгляд на меня, удивленно хмыкнул и заявил:

– А ты не так-то проста, подруга, как хочешь казаться. Ладно, думаю, нам надо развестись. Предлагаю не тянуть с этим и подать заявление завтра же. А пока – гудбай, детка.


Через два дня Павел позвонил мне по телефону. Сообщил, что подал на развод и еще раз любезно напомнил о том, что квартира, где я уже целую неделю не могу утереть свои сопли, не моя, а его, и он имеет на нее точно такие же права, как и я. Он благородно согласился самостоятельно заняться разменом. Все-таки я непроходимо глупа – надо же было влюбиться в такое чудовище, и не просто влюбиться, а выйти за него замуж и поделиться единственным, что осталось от мамы, – старой дедовской квартирой! Однако возражать я не стала – не было сил. Жизнь моя стремительно теряла смысл.

Начинаем улыбаться

Как-то утром я подошла к холодильнику, открыла тяжелую дверцу и поняла, что еда закончилась. Нет, все, хватит. На улице уже давно растаял снег, солнце светит, а я погибаю в четырех стенах! Как любит повторять моя лучшая подруга Катя, «спасение рук утопающих дело рук самих утопающих»! А еще она говорит, что, когда хочется плакать, надо заставлять себя улыбаться. Просто растягивать рот в улыбке, и это мимическое упражнение даст сигнал мозгу, и станет легче и веселее.

Из зеркала на меня смотрела бледная, распухшая от слез тетка с неумытым лицом и нечесаными волосами. Я попыталась улыбнуться. Губы не слушались. Еще раз… Я прикрыла и открыла глаза и… зашлась в безумном припадке смеха. Гуинплен, как сказали бы мои ученички, просто отдыхает! А ведь права Катька, помогает эта самая гимнастика! И хорошо бы помыться.

Я решила купить себе корюшки, а то так и весна пройдет, а что за весна в Питере без корюшки! Мы с мамой обязательно каждую весну жарили себе эту рыбку с огуречным запахом.

И после маминой смерти я продолжала нашу традицию, хоть Павла тошнило от самого рыбного запаха. Ну и прекрасно, теперь я не буду слышать его брюзжания, он не испортит мне наш с мамой маленький весенний праздник! Весна в нашем городе непредсказуема, и сейчас она в очередной раз обманула мои ожидания. Вместо яркого солнышка и веселых капелей родной двор обрадовал серыми тучами и редким мокрым снегом. И, как ни странно, эти тучи и этот снег успокоили меня. Я медленно дошла до метро, спустилась вниз и поехала в центр.

Нева тянулась к заливу темно-свинцовой лентой, коричневатые льдины медленно плыли по ней, порой сталкиваясь друг с другом, на одной валялась бутылка из-под шампанского… Неожиданно для себя я почувствовала такое спокойствие, какого не помнила уже много месяцев.

Я медленно перешла Дворцовый мост, по Университетской набережной дошла до Съездовской линии, повернула направо. Когда еще я училась в университете, то любила ходить через Васильевский на Голодай, мимо Смоленского кладбища к Наличной улице, а через нее – к морю, к тому месту, где Смоленка впадает в Финский залив. И сейчас, не задумываясь, я выбрала любимый маршрут.

Василеостровские дворы мне ужасно нравятся. Это не такие жуткие дворы-колодцы в стиле Достоевского, как в Коломне, не мерзость запустения, как в районе Кузнечного рынка. Василеостровские дворы кажутся мне совершен– но домашними. Здесь можно встретить давно неработающий фонтан в виде страшного дракона, чешуя которого переливается радугой старой мозаики, огромную каменную зеленоватую лягушку или, скорее, жабу, добродушно улыбающуюся играющим ребятишкам, и, конечно, холмики бомбоубежищ.

Довольно-таки большое расстояние показалось мне совсем коротким – я привыкла и люблю много ходить пешком. И вот уже морские волны бьются о гранит набережной, дети кормят чаек.

У станции метро «Приморская» купила себе любимого темного крепкого пива и теперь, присев на скамейку, с удовольствием отхлебнула прямо из бутылки. Павла в моей жизни больше нет – можно не бояться потолстеть. Влажный ветер лохматил чистые волосы, шумел залив, пахло морем и весной. И мне стало на удивление хорошо.

Воду я любила с детства. Мама рассказывала, что совсем маленькой, в четыре годика, отдыхая со всей семьей на даче в Новгородской области, я однажды забралась в лодку, непонятно каким образом отвязала ее, оттолкнулась от берега и уплыла. Меня отнесло на самую середину большого озера, но я нисколько не испугалась, только была ужасно недовольна, когда сосед дядя Коля приплыл за мной на другой лодке, привез на берег и отдал в руки трясущейся от ужаса матери.

В общем, любовь к воде – неотъемлемая черта моей личности. Я абсолютно уверена, что она предопределена временем моего рождения. Дело в том, что я родилась 14 июля. Безусловно, эта дата несравненно больше актуальна для Французской республики, чем для нашей страны, все-таки День взятия Бастилии, национальный праздник. Но Бастилия не имеет никакого отношения к воде, а вот я – имею. Просто по гороскопу я – Рак, а раки, как известно, животные водные.


Десять лет назад, будучи на втором курсе университета, я, не без маминого участия, стала ходить в астрологический кружок «Зодиак». Мама постоянно переживала из-за моей замкнутости. Учась в школе, я избегала компании одноклассников, не ходила на дискотеки, не любила классных вечеринок. В университете картина не изменилась, и поэтому маме хотелось хоть каким-то образом меня «социализовать». Астрология, как ей казалось, придется мне по душе. И мама была права!

Кружком «Зодиак» руководила старинная мамина приятельница Эльга Карловна – потрясающая женщина. Невысокого, если не сказать маленького, роста, вся такая миниатюрная, с длинными черными кудрями ниже плеч. Ее сорок с большим хвостиком лет почти никак не отразились на несколько широковатом лице, только слегка удлиненные темные глаза в прямых, черных, как смоль, ресницах как будто отражали всю скорбь мира.

Эльга Карловна учила нас составлять зодиакальные диаграммы, выстраивать прогнозы своей судьбы, исходя не только из даты, но и из точного времени рождения. Благодаря ей я смогла лучше разобраться в собственном характере.

А характер у Раков непростой. Например, я постоянно ожидаю каких-нибудь неприятностей, причем даже в те периоды жизни, когда вроде бы все складывается просто замечательно, – это также неотъемлемая черта личности, рожденной под знаком Рака. И мои постоянные терзания по поводу того, что все идет не совсем так, как мне бы хотелось, тому подтверждение. Вид голого мужа на незнакомой барышне в нашей супружеской постели не оказался для меня таким уж неожиданным – я как будто бы знала заранее, что этим кончится.

А Павел – по гороскопу Скорпион. И я думала, что мы должны идеально подходить друг другу, потому что оба наши знака принадлежат к стихии воды. Как же я ошиблась! И посоветоваться– то мне было не с кем – Эльга Карловна давно уехала в Израиль. Как и положено Скорпиону, Павел меня постоянно жалил со всей жестокостью своего ядовитого собрата-насекомого.

А еще, благодарение небесам, мое настроение быстро меняется – Раки сильно зависят от лунных фаз. Изменилась фаза Луны – изменилось и настроение. Вот и сейчас мне намного лучше – родные волны Финского залива успокоили меня. Жаль, конечно, отдавать квартиру бывшему мужу, но я умею обживать и делать уютным любой дом. Жаль менять работу, но если уж начинать новую жизнь, то начинать ее имеет смысл во всем.


Как обычно, я все перепутала и никакой корюшки не нашла. Какая корюшка в марте? В магазине у дома накупила овощей и решила провести вечер с любимым томиком английского издания Шекспира. Однако жизнь, как обычно, внесла свои коррективы в мои планы – у подъезда меня встретили радостными воплями мои дорогие девятиклассники из лицея.

Ко мне «с дружеским визитом» заявились семь человек моих учеников, теперь, наверно, уже бывших. Я отвела мальчишек в большую комнату, традиционно выполнявшую в моем доме роль гостиной, и, поручив им выдвинуть на середину большой обеденный стол орехового дерева, доставшийся мне от деда (этот стол Павел точно не получит!) и застелить его льняной скатертью, отправилась на кухню в сопровождении девчонок варить картошку.

Квартира наполнилась шумом, суетой и молодостью.

– Татьянсанна, а когда вы к нам вернетесь?

– А Нонна Михайловна сказала, что вам ищут замену…

Я им рассказала, что скорее всего меня уволят, что я и сама «устала-болею», но что очень их люблю и, может, когда-нибудь вернусь к ним. А пока им дадут другого хорошего учителя.

Они не хотят, чтобы я уходила. Трогательные, милые дети. Именно из-за этих глаз я и работаю в школе, потому что на другой работе этого нет. Я, естественно, буду скучать по ним, но точно уверена, что когда-нибудь снова войду в класс, на сей раз другой школы, и, улыбнувшись, скажу: «Good morning, children! My name is Tatyana. I’m your new teacher».

Когда мои юные друзья ушли, я, прибираясь, снова предалась невеселым думам. Не случись того, что случилось, лет через пятнадцать и у меня был бы уже такой вот ребенок-подросток, со своими проблемами переходного возраста, первыми влюбленностями… Я думаю, что была бы хорошей матерью и мы бы легко ладили. Не зря же я нахожу общий язык со всеми своими учениками. Я вспомнила, как попала в лицей. В общем-то я и не предполагала быть учительницей… Толком не знала, куда податься, и понемногу занималась наукой и переводами. После окончания университета поступила в аспирантуру. А потом умерла мама.

Отца своего я не помню, мама рассказывала, что он был геологом и погиб в экспедиции, но, кажется, я в это никогда не верила, даже когда была совсем маленькой. Дедушка умер, когда я училась в десятом классе, а бабушка пережила его всего на год. Так и остались мы с мамой вдвоем в дедовской квартире. Материальных трудностей у нас не было – мама прекрасно знала финский язык и неплохо зарабатывала переводами.

Смерть мамы была неожиданной. Последние недели она страшно страдала и умерла у меня на руках. Я растерялась. Забросила учебу, перестала общаться с друзьями. А потом совершенно случайно позвонила мамина давняя подруга и предложила работу. Я устроилась в лицей – вдруг очень захотелось общения, захотелось быть кому-то нужной. Сначала я, правда, несколько тушевалась в непривычной для себя роли педагога, но потом внезапно осознала, что, несмотря на всю свою застенчивость, мне нравится работать с детьми, что это мое.


Пробуждение оказалось нерадостным. За окном – по-прежнему пасмурно, серые тучи тяжело нависают над городом, медленно падают крупные влажные снежинки, на термометре ноль градусов. Что же поделать, вполне стандартный конец марта, но от вчерашнего счастливого настроения не осталось и следа. Тишину разорвал телефонный звонок. Наверняка это Павел.

– Нюша, радость моя, я посмотрел объявления и уже связался с агентством. Сложностей с разменом нашей с тобой квартиры возникнуть не должно.

Нюшей называет меня исключительно мой бывший супруг. Таня – Танюша-Нюша, несложное словообразование. Я ненавижу это прозвище, и Павлу об этом прекрасно известно.

– Да, Пусенька-Павлусенька, конечно. Только ты, моя радость, не надоедай мне своими звонками каждый день, ладно, Пусенька? Звони, когда будешь иметь возможность предложить что-нибудь конкретное, договорились, зайчик?

Я даже через телефонную трубку почувствовала, как Павел взбесился. Раздались короткие гудки. Моя месть, кажется, особенно хорошо удалась.

Однако звонок бывшего супруга заставил меня задуматься – я неделю валяюсь в кровати, брожу по городу и принимаю гостей, а ведь надо заняться делом. Сегодня поеду в свой лицей и поговорю с директором. Жаль только, что сейчас каникулы и детей в школе нет. Получится, что я сбежала не попрощавшись, что для меня ничего не значило их доверие ко мне. Плохо. Пожалуй, позвоню вечером Леночке Остроумовой и попрошу передать остальным ребятам мой прощальный привет… С этими вполне здравыми мыслями я залезла под душ. Душ, как это часто бывает в нашем доме, не замедлил окончательно испортить мне настроение. Когда я смывала с тела пахучий гель, резко упал напор холодной воды, и меня окатило едва ли не кипятком. Нет, сегодня явно не мой день. Впрочем, до школы я добралась без происшествий. Запах весны на улице и привычная сутолока в метро даже слегка взбодрили меня. Я перешла Фонтанку и оказалась перед входом в аккуратный маленький дворик. Знакомый охранник с улыбкой поприветствовал меня и на мой вопрос о директоре ответил, что мне повезло – сегодня Александр Викентьевич здесь, а вот завтра должен уехать в заграничную командировку, что означало – пару недель на Канарах. Впрочем, это их дело, меня это никоим образом не касается, и ворчать, как столетняя старуха, мне пока рановато.

Я с невольной дрожью вошла в кабинет директора. Ненавижу себя за эту дрожь. Увольняюсь, ни в чем ни от кого уже не завишу, но все равно испытываю некий страх перед начальством, а вернее сказать, трепет, свойственный, как утверждает русская классическая литература, «маленьким людям».

– Здравствуйте, Александр Викентьевич! Прошу прощения, я была тяжело больна, к слову, мой больничный длится и сейчас, и поэтому не смогла подвести итоги третьей четверти. Нонна Михайловна сказала, что мне необходимо обсудить с вами мое дальнейшее пребывание в лицее.

– Татьяна Александровна, проходите, проходите! Вы прекрасно выглядите, совсем непохоже, что болеете… – выдал дежурный комплимент Александр Викентьевич, не успев взглянуть на меня толком. – Я ждал вашего визита, – он с важным видом перебирал бумаги на столе. – Мы ведь с вами деловые люди. Вы должны понимать, что долгие пропуски занятий, да еще в ответственный момент конца четверти, до добра не доведут. Так что, милочка, не обижайтесь и, как только закончится ваш больничный, приходите за документами. Честно сказать, свято место пусто не бывает – я нашел на вашу должность новую англичанку, и искренне надеюсь, что у нее большое будущее.

Что ж, он вполне имел на это право. Надо сказать, ничего другого я и не ожидала. Хорошо хоть, обошлось без хамства: Александр Викентьевич был явно в хорошем настроении, наверно, и правда собирается на Канары.

Я поднялась на третий этаж в свой, теперь уже бывший, кабинет английского языка. Картинки с видами Петербурга, украшавшие при мне стены кабинета, были кем-то сняты и небрежно свалены в большую кучу в углу. За моим столом сидела изящная блондинка со стрижкой каре и внимательно изучала школьный журнал. Так вот она, новая учительница-англичанка!

Все-таки мне поразительно везет на худощавых блондинок – с ними мне изменял муж, их предпочитает школьный директор… Наверно, это мое наказание Божье. Знать бы только, за что?

– Здравствуйте, меня зовут Татьяна, я до недавнего времени преподавала английский в этом классе и сейчас хотела бы забрать свои вещи.

И здесь я чужая.

– Пожалуйста. Я – Люда, – Люда неожиданно приветливо улыбнулась. – Танечка, вы не могли бы рассказать мне о том, как тут работается? Просто я раньше никогда не работала в школе, и мне, честно сказать, немного страшновато, – Людмила доверчиво взглянула на меня, и я успокоилась: в конце концов, она не виновата, что меня уволили.

Она подвинула мне стул.

– Конечно, Люда. Давайте, я расскажу вам про ваших будущих учеников. Леночка Остроумова – девочка неглупая…

Show must go on

Новую жизнь я начала с того, что купила газету «Из рук в руки». Для начала я решила заняться переводами и сразу же нашла несколько объявлений. Отлично, где наша не пропадала! Для начала мне удалось договориться о трех «халтурах», ну а потом пошло-поехало! Скучать в ближайшее время вряд ли придется.

Следующий месяц я в буквальном смысле слова не отрывалась от компьютера: брала любую работу, в том числе и самую для меня сложную – технический перевод. Наверное, так много времени я не проводила за работой никогда в жизни. Отвлекалась только на многочисленные звонки агентов, предлагавших различные варианты обмена. Даже ела за компьютером.

В неожиданно образовавшийся как-то просвет в работе, в выдавшийся свободный день я неожиданно для самой себя оказалась в салоне.

Купить новую вещь или сделать стрижку, не говоря уж о маникюре, для меня – проблема. Я стесняюсь смотреть на себя в зеркало, если примеряю новую вещь. Мне кажется, что на мне плохо сидит абсолютно все, и еще я испытываю неловкость перед суетящимися продавщицами. Я понимаю, что просто работа у них такая, но внимание посторонних людей меня пугает и нервирует.

Со стрижкой еще хуже. Когда я бросаю взгляд на себя в зеркало в то время, как парикмахер обрабатывает мои мокрые волосы, то понимаю, что все мои комплексы не напрасны – нет, это лицо не назовешь даже хоть сколько-нибудь симпатичным. А Павел на каждую мою новую прическу реагировал одинаково – насмешками и скептическими замечаниями. Он считал, что желание постоянно менять что-то в своем облике свойственно только неуверенным в себе людям, к тому же такие перемены бессмысленны, так как нельзя с помощью новой стрижки избавиться от сидящих в подсознании комплексов. В общем, довольно жестокая философия, видимо, свойственная многим мужчинам. Особенно, как я теперь понимаю, когда они не любят человека, с которым живут, а только притворяются.

Мои многочисленные комплексы, которые мешают мне свободно себя чувствовать в шумных компаниях и на которых так успешно играл Павел, вызваны вовсе не тем, что меня, например, обижали в детстве, и не тем, что мою личность подавляли более сильные родители. Напротив, и с мамой, и с бабушкой, и с дедушкой мы были всегда очень близки, такие дружные семьи встречаются нечасто, поэтому после смерти родных мне очень одиноко. Просто большинство людей, рожденных под знаком Рака, не чувствуют себя уверенно и комфортно, потому что видят в себе множество недостатков.

Меня, например, с подросткового возраста смущали слишком, как мне казалось, высокая грудь и общая склонность к полноте. Я прекрасно понимаю, что, собственно, это даже не недостаток, а данность, которая многим мужчинам может показаться очень привлекательной, но ничего не могу с собой поделать.

Когда была жива мама, она не уставала объяснять, как хороша моя нежная кожа и густые каштановые волосы, а по-детски круглые серые глаза и большой улыбчивый рот несут в себе неповторимое обаяние детства, которое со– хранится на всю жизнь. Помню, как я билась в очередной истерике:

– Ненавижу этот уродливый рот! Лягушка жирная! – Я рыдала навзрыд у мамы на плече. Тогда как раз меня «разлюбил» – пошел в кино с противной Светкой из параллельного класса – мой первый мальчик, что многократно усилило мои комплексы.

– Танюша, да куча девушек за твой рот не пожалели бы двадцать лет жизни! Ты вообще– то на себя в зеркало смотришь? Поверь уж мне, если сама не понимаешь, твой рот ужасно сексапилен. Из-за него у тебя мордочка – как у маленькой. А вместе с твоей высокой грудью – вообще класс! Мужчины от этого просто в восторге.

– А Андрюшка меня не любит!

– Во здорово! Любил же, правда? А потом кого-то другого полюбил, подумаешь, проблема. С мужчинами такое бывает, это вовсе не значит, что ты хуже его новой пассии. И с девушками тоже бывает. Подумай, а если бы ты полюбила другого? Это что выходит, что твой Андрюшка – урод, что ли? – Убийственная логика, но тогда она меня убедила.

Так что я прекрасно знаю свои достоинства, но, к моему сожалению, только знаю, но не ощущаю. И любое скептическое замечание по поводу моей внешности, а тем более насмешка или ругань тут же делают меня в собственных глазах чуть ли не уродиной.

Но в тот день – утром я отдала очередной перевод и тут же получила гонорар – ноги сами принесли меня в салон красоты.

Из довольно длинных волос, закрывавших лопатки, мастер, молоденькая девочка с редкими волосиками, почему-то выкрашенными в ядовито-желтый цвет, соорудила нечто необыкновенное. Я-то сначала робко намекала, что хотела бы обойтись без экстрима:

– Знаете, сделайте мне обычное каре, закругленное, с челочкой…

– С вашими чертами лица – никаких каре. Нужны резкие ломаные линии. Вы себя не узнаете! Часто бывает – придет человек, просит подстричь так, как он сто лет уже стрижется. Я зеркало отверну – и вперед! Еще никто не жаловался! Я же не просто ножницами орудую – имидж леплю! Даже на курсы парикмахерского дизайна и психологии ходила полгода.

Я испугалась, а вдруг девушка «слепит» нечто такое, что потом и на улицу не выйдешь, но отступать было поздно – не сбегать же прямо из кресла! Девчонка подстригла меня оригинально: короткий закругленный затылок (а я и не подозревала, что у меня длинная шея), слева – длинная неровная прядь, справа – аккуратная, маленькая и слегка заостренная. Челка спускается на лоб рваными прядями. Как ни странно, мне это удивительно шло, я чуть ли не впервые в жизни почувствовала себя если и не красивой, то стильной.

В отделе одежды Московского универмага я примерила приталенную блузу из жесткого льна. И решила, что не все потеряно – высокая грудь при тонкой талии не так плохо смотрится, хотя над талией еще нужно было бы поработать. Может быть, начать делать зарядку? Например, с понедельника… И еще обязательно нужно много ходить пешком, как там в моей любимой «Алисе в стране чудес»: «За два кило пути я на два метра похудел…»

К блузе добавилась длинная, почти до пят, юбка спортивного кроя и ботинки на огромной платформе. За ботинки мне пришлось заплатить кругленькую сумму – остаток гонорара, но я не жалела. Это был настоящий Stephane Kelian! Модные и, что самое главное, безумно удобные боты очень подходили к юбке. А деньги – это всего лишь замызганные бумажки с водяными знаками, сэкономлю на еде, вот и вопрос с талией решится сам собой…

Здравствуй, гражданка!

Не зря говорят, что предавший один раз предаст и второй. Я осмотрела квартиру, которую подобрал мне мой драгоценный супруг вместо родительской сталинки, и этого вполне хватило для того, чтобы депрессия вернулась с удвоенной силой.

Однокомнатная клетушка на последнем этаже пятиэтажной хрущевки. Причем на Гражданке, а я почти никогда и не бывала на севере нашего города. Совсем чужой, непривычный район, хорошо хоть, от метро недалеко (Павел особенно напирал на это достоинство моего будущего жилья). И квартирка такая маленькая, что совершенно непонятно, как я размещу там всю мебель. Видимо, что-то придется вывезти на дачу, на которую, слава богу, никто не претендует.

И в этой квартирке мне ютиться еще долгие годы! Впрочем, Павел прав, утверждая, что мне, одинокой женщине, больше и не надо. Будущность синего чулка для меня предопределена – буду работать, работать и работать, а для того, чтобы сидеть за компьютером, роскошные апартаменты не нужны. Любовь и семья, как показал опыт, не для таких как я, так что нечего горевать почем зря, надо принимать жизнь, как она есть. Себе-то бывший муж, как я поняла из обмолвок риэлтера, подыскал неплохую «двушку» в Озерках. Ну что ж, ему-то светят не переводы с утра до ночи, а общество стройных блондинок, которых надо приводить в жилье попристойней…


Все время, пока длился размен квартиры, я напряженно работала. Это спасало. Только работа помогала мне не думать о предательстве мужа, о будущем неприглядном жилище, о трудностях переезда. И вот уже дело сделано, документы оформлены, вещи почти полностью упакованы… Я яростно стучала по клавиатуре, корпя над очередным опусом, одновременно думая о том, что совсем немного времtни мне остается провести в родной любимой квартире. Мои невеселые мысли прервал телефонный звонок:

– Танька! Здорово, старуха! Как ты там живешь-можешь? Все о’кей? А я и не сомневалась. У меня, подруга, к тебе базар. Мы с Виталиком, ну, моим новым, ну то есть начальником, решили собрать тусню за город. У Виталика обалденная дачка! Ты приколешься, честно. Вы с Павлухой вместе подгребайте! Записывай…

– Том, извини, мы с Павлом разводимся, – холодно сказала я.

– Чего? Ты что, охренела? А фигли я не в курсе?

Не надо раздражаться из-за пустяков.

– Извини, что так получилось, Том, и спасибо за приглашение, но сейчас я немного…

– Ну, вообще-то, сестра, я не понимаю, что значит: так получилось? А что, собственно, происходит?

– Том, потом договорим, я перезвоню, ладно? Мне в дверь звонят. Пока.

Нехорошо, конечно, врать, но иного выхода у меня просто-напросто не имелось.

Тамара – действительно моя сестрица, правда, троюродная. Видимся мы не очень часто, и слава богу! После каждой встречи с Тамарой я еще долго прихожу в себя – очень уж много от нее шума, но даже не это главное. Гораздо хуже, что Томка – злобная сплетница. С ней мне общаться тяжело, да и противно. В детстве наши родители любили оставлять нас друг у друга, считая, что «сестренки должны общаться»… Это был кошмар. Стыдно признаться, но Томка меня била, причем абсолютно безнаказанно – я никогда не осмеливалась пожаловаться, а дать сдачи мне и в голову не приходило.


Уже через день вещи из сталинки на Типанова в хрущевку на Гражданке перевозила бригада грузчиков, которую нанял Павел. Так он торопился выселить меня с моей наследственной площади. Однако он так боялся переплатить, что прислал на разбитом «жигуленке» трех вдрабадан пьяных мужиков, которым я бы не доверила и табуретки, но которые громко доказывали свою квалификацию вполне профессиональным матом. Посему мне пришлось вызвать еще одну бригаду (правда, уже за свой счет), которая сделала все быстро и аккуратно. И вот я в последний раз прошлась по родной квартире, вдохнула ее запах, провела рукой по осиротевшим без мебели стенам. Вот здесь всегда висела фотография моего прадеда, он был военным летчиком, а теперь на обоях остался лишь невыгоревший прямоугольник обоев. Тут стоял письменный стол, купленный мне, когда я пошла в школу, с наклейками – на каждом выдвижном ящике по желтому веселому утенку. А в этом углу, напротив окна, с незапамятных времен стояла моя кровать. Окно выходит на восток и по утрам, если погода благоприятствовала, меня будили первые солнечные лучи. После нашей с Павлом свадьбы моя полуторная кровать была заменена широченной, мой бывший муж называл ее «сексодромом».

Опустела большая комната, где мама и бабушка так любили принимать гостей. Без привычной обстановки, без тяжелых портьер, с оголившимися обоями она выглядела, как немолодая дама, внезапно представшая перед публикой без косметики, постаревшей и жалкой.

Я вдруг самой себе показалась именно такой же – жалкой, постаревшей и ну совершенно никому не нужной. Взяли меня, обвели вокруг пальца, попользовались да и выбросили за ненадобностью.

Ставшая вдруг огромной кухня окончательно повергла меня в тоску. Когда-то здесь висела уютная лампа с зеленым абажуром и стоял небольшой диванчик, на котором я так любила проводить долгие зимние вечера, попивая чай с вареньем и читая что-нибудь из английских классиков. Я зашмыгала носом, с большим трудом подавила подкатывающийся к горлу ком и поспешила выйти на лестницу. Прошлого уже не вернуть, а о будущей жизни я буду думать завтра, сегодня же я просто прослежу, чтобы мои вещи не потерялись и не испортились в дороге. О своей невеселой бесперспективной будущей жизни на новом месте, как Скарлетт О’Хара, любимая мамина героиня, подумаю завтра. Утро вечера мудренее…


С Павлом мы развелись, я переехала, дача наполнилась лишней, не поместившейся в хрущевке мебелью. Теперь пора было заняться хоть каким-то обустройством квартиры. Павел почему-то «забыл» предупредить меня, что в туалете протекает сливной бочок, а в ванной нет холодной воды. Правда, все остальное – комната и кухня – нуждалось лишь в легком косметическом ремонте. Однако все эти изменения требовали немалых денежных затрат, поэтому работа вновь вышла у меня на первое место.

Я сажусь за компьютер. За окном ликует весна, яркое солнце полдня светит мне в окно и делает экран монитора почти невидимым. Не хочется задергивать плотные шторы – я так соскучилась по солнечному свету за долгую зиму, но делать нечего – работа есть работа. Я вставила в компьютер музыкальный диск – под музыку скучный перевод со сложной экономической терминологией пойдет веселее. Я поставила Окуджаву, но сразу напала на песенку «Шарманка-шарлатанка» со строчками «Работа есть работа…» Похоже, кто-то невидимый наблюдает за мной и хочет посмеяться. Или заставить задуматься? Неужели мне осталась только одна работа? «Расплата за ошибки…» Неужели вся моя жизнь должна стать расплатой за ошибки? А я, чтобы не били под ребра, должна запереться в тесной комнатушке под самой крышей пятиэтажной хрущевки и прирасти к компьютеру?

С такими невеселыми мыслями перевод, естественно, застопорился. Да еще и сосед за стенкой занялся ремонтом, напоминая о неустроенности моего собственного жилища. Стенки в хрущевке тонкие, и звуки электродрели в соседней квартире действовали на меня парализующе – я чувствовала себя так, как будто оказалась в кресле зубного врача, когда он включает свою бормашину. А какой уж тут перевод! И солнце светило прямо в экран, точно говорило, что сидеть дома в такую погоду – смертный грех. Тесно мне в этой маленькой комнатке, устала я от компьютера и этой экономической абракадабры, которую вот уже сколько времени перевожу!

Комната моя подобна клетке.

Солнце руку сунуло в оконце.

Чтоб мираж увидеть очень редкий,

Сигарету я зажег от солнца.

Я хочу курить. Я не хочу работать.

Вот стихи Аполлинера мне очень даже подходят, не то что «Работа есть работа». Да и сигареты кончились. Я выключила компьютер, надела удобные новые ботинки и вышла на улицу.


Побродив по Гражданке (надо же когда-нибудь начать изучать незнакомый район), я довольно быстро утомилась однообразием весеннего новостроечного пейзажа и вдруг решила сходить к кому-нибудь в гости. К слову, Гражданка мне понравилась. Конечно, красивым этот район не назовешь. Но нельзя быть слишком требовательной – на Гражданке много парков, одна Сосновка чего стоит. В студенческие годы мы с Катей столько километров здесь накрутили! Катя! Катя Свияжская!

Катерина – первая, с кем я познакомилась в университете. Она подошла ко мне в перерыве между лекциями:

– Эй, ты с какой группы? Я – Катя, прошу любить и жаловать.

Веселая и чрезвычайно шумная девчонка меня, закомплексованную тетеху, сначала испугала своим громким голосом и способностью постоянно говорить. Казалось, что Катька вообще никогда не молчит. К тому же она обладала яркой внешностью, что тоже могло меня лишь оттолкнуть: хоть завистливой я никогда не была, но все-таки неприятно ощущать себя уродиной на фоне симпатичной подруги. В Кате было что-то цыганское – чрезвычайно худенькая, с густыми иссиня-черными волосами до пояса и большими глазищами, напоминающими перезрелые вишни.

Еще изучая список абитуриентов, я обратила внимание на ее фамилию, которая напомнила мне о произведении Василия Аксенова «Свияжск». Только любопытство и примирило меня тогда с необходимостью преодолеть замкнутость и впустить в свой маленький мирок шумную подругу. Впрочем, мне никогда не пришлось пожалеть об этом.

В первый же день занятий Катя оказалась самым заметным человеком на курсе. Она задавала преподавателям множество вопросов и далеко не каждый раз выслушивала ответ. И очень часто смеялась. А через пару дней выяснилось, что она уже знакома со всеми студентами, кроме меня. Разумеется, этого Катька просто не могла допустить – три дня находиться с человеком в одном помещении и ничего о нем не знать! Это противоречило ее деятельной натуре.

Потом Катя говорила, что я тоже вызывала у нее любопытство – сидит на всех занятиях какая-то девица, большую часть времени молчит, и никто о ней ничего не знает. Вот так взаимное любопытство и стало причиной нашей дружбы. В один из перерывов между лекциями Катька подсела ко мне и принялась болтать ни о чем, а после пары потащила в курилку. Именно ей я обязана своей любовью к темному пиву и привычкой курить.

Катя действительно оказалась родом с Волги, где неподалеку от Казани находится Свияжск. И ее смуглая кожа и карие глаза говорят не о цыганских, как я думала, а о татарских корнях – среди волгарей много черноволосых людей.

С Катериной мы не виделись давно. Будучи на последнем курсе нашего отделения английской филологии филфака университета, Катя вышла замуж за шведа. Познакомилась она со своим будущим мужем на Троицком мосту, когда тот пытался выяснить у прохожих, где находится Петропавловская крепость. Вопрос-то нетрудный, да только не попалось несчастному жителю Скандинавского полуострова ни одного человека, знающего английский. Катерина оказалась весьма кстати. Она не просто указала шведу в нужную сторону, как сделала бы я на ее месте, но и добровольно возложила на себя роль гида. Катька три часа таскала иностранного гостя по городу и без умолку болтала на своем великолепном английском. Как известно, мужчины экзогамны в большей степени, чем женщины: их тянет на чужие, непривычные внешние типы, и светловолосому до бесцветности скандинаву пришлась по вкусу смуглая Катина красота. На свадьбе гулял весь курс, а вскоре Катька уехала в Швецию.

Вот к ней-то, к моей теперь уже шведской подруге я и решила зайти в гости. Точнее, не к ней, а к ее маме Альбине Николаевне, с которой у меня сохранились теплые отношения и по сей день. Я нашла в телефонной книжке своего мобильника знакомый номер.

– Танька! Привет, родная! А я тебе звоню, звоню, и никто не подходит. – Катька в Питере! Вот уж кого я не ожидала услышать!

– Катька! – у меня дух захватило от радости. – Я не знала, что ты здесь. А у меня номер сменился, я переехала, а сейчас недалеко от тебя. Можно зайти?

– Спрашиваешь! Давай быстро! И пивка прихвати! Я сегодня как раз еще не придумала, чем заняться.

Катин дом расположен на Северном проспекте, мне надо было всего лишь перейти Муринский ручей – весь путь занял чуть больше пяти минут, и вот уже Катерина с визгом бросилась мне на шею.

Мы пили пиво на тесной Катькиной кухне и разговаривали.

– А чего ты переехала? Что забыла на этой долбаной Гражданке? Родительская-то квартира покруче была!

Мы не виделись три года, но Катерина совсем не изменилась. Все та же непременная улыбка и лукавые глаза.

– Да нет, тут тоже ничего квартира… Однокомнатная, светлая… – промямлила я в ответ.

– Ага! Щас! Однокомнатная в этой дыре не может быть покруче трешки в сталинке, не вешай мне лапшу на уши! В чем дело, колись!

– Кать, ну, понимаешь, мы с Павлом… Помнишь, я тебе писала про Павла? – последнее время мы с подругой общались по электронной почте. – Ну вот, мы развелись и разменяли квартиру. Вот и все, – я бодро отхлебнула пива.

Не тут-то было.

– И все! Разменяли твою квартиру – и все? – подругины глаза сделались похожи на две черные монеты. – При чем тут твой Павел? – Она в сердцах махнула рукой, чуть не опрокинув бокал. – Ох, так и знала, что стоит тебя оставить без присмотра, как сразу подцепишь лимиту! А чего развелись-то?

Моя история с Павлом разозлила подружку, но, кажется, еще больше ее разозлила я.

– Танька, да ты совсем ополоумела! Будешь тут строить из себя синий чулок! На фига ты прилипла к компьютеру?! Из-за этого идиота? Так если из-за каждого козла на себя забивать – сдвинуться можно! Ты, похоже, и сдвинулась! – Катька чуть не захлебнулась пивом от негодования. – Да тебя поимели просто по дешевке и выкинули!…

– Катюш, ну что ты говоришь?! Мне плохо сейчас… А что за комьютером сижу сутками – так а что мне еще делать? По дискотекам бегать? Так кому я нужна… Мне никто не нравится, я никого не хочу видеть, мне вообще ничего не нужно.

– Может быть, ты по этому подонку еще и скучаешь? – подозрительно посмотрела на меня Катька и, заметив, что я начинаю краснеть, «закипятилась». – Только не говори мне, что ты его простила и всякую прочую чушь про любовь…

– Да нет, успокойся, – перебила я ее гневный спич, – никакой любви уже нет, конечно. Все перегорело. Хотя, если честно, стараюсь вспоминать его, – я замялась, – ну, в общем, не только злым словом. Но это ничего не значит, – поспешила добавить я, так как Катькино лицо приняло недвусмысленно-гневное выражение. – Просто привычка, наверно, у меня такая – стараться поскорее забывать плохое, я ко всем людям так отношусь.

– А стрижку классную ты исключительно из любви к искусству сделала? Кстати, и ботинки что надо! И зачем все это? Чтобы тобой любовался твой компьютер? Нет, дорогая, что-то ты не то говоришь…

В логике Катьке было отказать трудно, но при чем тут логика?

– Кать, ну перестань, а?! Стрижка – это просто стрижка, и сделала я ее для того, чтобы просто что-то сделать. Настроение поднять. И все остальное тоже… В конце концов, не босиком же мне ходить! А насчет любви… Знаешь, после всех этих историй мне, кажется, уже все равно. У меня нет моральных сил, чтобы любить. И потом, что мне светит? Возраст уже, подруга. У всех нормальных людей дети подрастают, а у меня…

– Это у кого ты деток видишь? И что за возраст? Ты думай, кому говоришь, – Катька угрожающе помахала перед моим носом бутылкой. – Я тебя старше на полгода и не жужжу, между прочим. И на мозги пока не жалуюсь, а вот твои оставляют желать лучшего. Не хочу ничего слушать про «все равно». Человек не имеет права так говорить про себя. А женщина тем более! В общем, так, Татьяна, я все придумала, – с этими словами Катька открыла следующую бутылку пива.

Наверное, подруга права. Так и в собственных слезах утонуть недолго.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.