книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Андрей Родионов

Французский дьявол

Моей Надежде

Пролог

1337-1453 годы, Франция: мужчина как венец творения


По мере развития идей политкорректности, феминизма и прочей забугорной чепухи в народе родилась известная шуточка, что Господь наш создал мужчину как опытный образец. И лишь много позже, учтя многочисленные недостатки предыдущей модели, слепил Он женщину, создание полностью безупречное. Хочу ответственно заявить, что венцом творения в созданной Им Вселенной, как ни крути, является все-таки мужчина. Создав нас, Бог завершил сотворение мира, поскольку ничего более уникального Он уже не мог себе представить.

Это мы с вами сотворены по образу и подобию, а женщин Господь создал нам в утешение, едва лишь заметил, как первый мужчина куксится и воротит нос от еды. Еще бы Адаму веселиться, когда не у кого было толком выяснить, уважают тебя обитатели райского сада или нет. Кругом одно бестолковое зверье, от которого, как ни трудись, внятного ответа не получишь, одно рычание, сопение да назойливое утреннее кукареку.

Вот бы тогда Господу наморщить лоб да сотворить еще одного представителя сильного пола, а то и сразу десяток! В Эдемском саду, полном спелых фруктов, речек с играющей на перекатах рыбой и идеально ровных площадок, в равной степени подходящих как для футбола, так и для боулинга с гольфом, группа мужчин без труда нашла бы для себя полезное и увлекательное занятие. И разве повелись бы они на подначки чешуйчатого и клыкастого Змея, назойливо шипевшего о непревзойденном вкусе какой-то подозрительного вида кислятины? До древа ли познания добра и зла, когда на носу первый чемпионат мира по футболу? Да никогда в жизни, мужчины – они не такие, это женщин легко купить таинственным шепотом и многозначительными вздохами! Вот если бы Змей предложил дернуть по кружечке холодного пива, вдобавок загремел бы игральными костями, зашелестел картами…

А если без шуток, то какие же они, мужчины?

Что толку смотреть на современников, достойно описать наши безумства смогут лишь потомки, а потому оглянемся назад. Вернемся к давнему англофранцузскому конфликту, вглядимся пристальнее в пожелтевшие страницы средневековых летописей.

Столетняя война, как ее впоследствии назвали, явила примеры величайшего героизма и предательства, чести и вероломства. Апофеоз рыцарской эпохи, когда на полях сражений то и дело сходились многотысячные конные армады, лязгающие тяжелой броней. Время, славное тем, что гордые замки и многолюдные города с необычайной легкостью переходили из рук в руки, а порох лишь начинал свое победное шествие. Уникальный период в истории ратного искусства, когда индивидуальная воинская подготовка достигла невиданных ранее высот, а конный рыцарь, действуя в одиночку, с легкостью разгонял несколько десятков до зубов вооруженных пехотинцев. Увы, подобного уровня владения холодным оружием мы никогда уже больше не увидим!

Тогда на всю Европу прогремели славные имена, что навсегда останутся в нашей памяти. «Божий гнев» Ла Гир во главе шестидесяти всадников гнал прочь две тысячи англичан. Молодой оруженосец Бертран де Гюклен во главе небольших отрядов громил многотысячные британские орды. Капитан Робер де Флок, действуя где силой, а где с помощью хитроумных воинских уловок, один за другим освобождал от ненавистных захватчиков города Нормандии, пока не очистил их все до единого. Героев было так много, что всех не упомнят и седовласые профессора. Великие воины Столетней войны не умели красиво петь сладкими голосами и бойко вихлять бедрами на сцене, зато они изменяли под себя мир. А это, согласитесь, чуть-чуть важнее, чем самое талантливое кривляние под фонограмму.

Тогда твердо знали, что главное в жизни – это доблесть, честь и отвага, а верность рыцарскому слову и присяге была гораздо важнее замков, титулов и личного банковского счета. Мужчины с большой буквы с легкостью переступали замшелые законы, приказы старших и тысячелетние обычаи. Да плевать они хотели на то, что шипят им в спину остальные, иначе когда бы герои совершали Дела и Поступки?

Настоящий мужчина всегда направлен на действие, он создает и разрушает, берет на копье города и железной рукой крушит империи. А еще он отправляется в неизведанные бурные моря, чтобы открыть там неведомые земли и подарить их Родине. Мужчина – это действие, хаос, ураган. Мужчина – это энергия, что не дает замереть без движения нашей цивилизации. Это вихрь изобретений, новые технологии, полеты в космос. Настоящий мужчина рожден для большего, чем мирно прозябать. Мужчина – это непрерывная экспансия в окружающий мир, переделка Вселенной по собственному образу и подобию.

В конце-то концов, с кого же еще мужчине брать пример, как не с Того, чьим точным слепком он является?

Часть 1

ЛОГОВО ЗВЕРЯ

Глава 1

12 декабря 1429 года, Англия, графство Дортмут: явление незаконных – мигрантов


Я брезгливо оглядел свинцовые волны Ла-Манша, где даже летом вода прохладна, как в глубоком колодце, а сейчас и вовсе холодна. Но британцам хватает, не жалуются, даже в свирепые январские морозы температура в Англии редко падает ниже нуля. Вот в Шотландии, что укрылась на севере острова, климат похуже, и зимой там ложится снег. Раз в три года, и таким тонким слоем, будто природа изо всех сил экономит осадки для некой северной страны, в просторечье Гипербореи.

Насколько я знаю, природа Британии очень сдержанная, ни тебе джунглей, ни тайги, ни водопадов, ни пустынь. Сплошные болота и леса, а на севере даже горы есть, маленькие, словно игрушечные. Во Франции такие возвышенности называют холмами, а на Алтае подобным бугоркам собственного имени не дают, поскольку не заслужили.

Я бросил хмурый взгляд в сторону Шотландии. Где-то там сейчас, если не ошибаюсь, пасет коз некий Дункан Маклауд, здоровенный такой патлатый мужик в клетчатой юбке до колен. Вообще-то шотландцы весьма своеобразные союзники. Деньги у французов «дети гор» берут исправно, но в борьбу с англичанами вступают лишь тогда, когда им самим это выгодно.

Я плюнул в сторону пролива, чуть-чуть не достав до воды. И только собрался дать Англии краткую, но емкую характеристику, как ветер мстительно зашвырнул горсть мелкого песка точно мне в рот. Над головой злорадно захохотали серые чайки, захлопали крыльями в диком восторге. Мол, повезло добраться до острова живым, так и молчи, уткнись в тряпочку. Ну, допустим даже, что высадился в Англии один русский диверсант, так что с того? Мало суметь куда-то войти, ты выйти попробуй, тогда и будешь хвалиться, если останется чем, разумеется. А вот британцы еще потопчут русскую землю, как в девятнадцатом веке, так и в двадцатом!

– Каркайте, каркайте! – оскалился я в ответ. – Уж я постараюсь сделать так, чтобы будущее вторжение англичан выглядело как давно заслуженная и даже выстраданная месть. Камня на камне тут у вас не оставлю!

Я завертел головой, отыскивая спутников. Те успели отойти на пару сотен ярдов и теперь остановились, разглядывая меня с некоторым недоумением. Я прибавил шагу и, как только поравнялся с французами, буркнул под нос, чтобы не выглядеть совсем уж идиотом:

– Показалось, будто я что-то разглядел в волнах.

Жюль де Фюи мгновенно подобрался, я с сожалением покачал головой.

– Увы, почудилось.

– Не отставайте, – каркнул сьер Габриэль, и мы с парижанином дружно прибавили шагу.

Итак, из двадцати одного воина, что неделю назад отплыли в Англию для освобождения из плена дяди французского короля, герцога Карла Орлеанского, в живых осталось только пятеро. Высокий подтянутый воин, что идет во главе нашего маленького отряда, – это командир, шевалье де Кардига. Рядом с ним мягко ступает худой, словно вяленая рыба, воин с желтоватой кожей, острыми скулами и длинным крючковатым носом. Это помощник и правая рука командира, шевалье Габриэль де Бушаж. Он вечно прячет глаза за полуопущенными веками, но прекрасно все подмечает. Сьер Габриэль родом из Наварры, или, как говорят в Англии, гасконец.

Следом грузно топает двухметровый верзила с лысой, как коленка, головой, у него шикарные, дивно ухоженные усы, его гордость и любовь. Это Жан по прозвищу Лотарингский Малыш, прирожденный стрелок и настоящий снайпер, любимая забава у него – сразить одним выстрелом двух, а то и трех британцев зараз. На плече Жан держит кулеврину, и пусть порох и пули сгинули, но достать их в Англии не проблема, главное – цела любимая игрушка. Рядом с Малышом легко, словно танцуя, движется невысокий крепыш, это сьер Жюль де Фюи, парижанин, отменный воин, прекрасный знаток вина и женщин.

Самым последним иду я, шевалье Робер де Армуаз. Когда-то меня звали Робертом Смирновым, и я работал фельдшером на «скорой», мечтал стать хирургом, лечить людей. Затем я попал в пятнадцатый век и успел побывать лекарем, оруженосцем и даже телохранителем королевы-матери. Весь последний год я прослужил врачом и тайным охранителем Орлеанской Девы, ныне же – лекарь в отряде воинов-францисканцев, а по совместительству убийца, который должен отравить спасенного нами герцога. Совет пэров французского королевства желает заменить Карла VII Валуа его дядей, вот почему наставник вручил мне яд и приказал позаботиться о вельможе.

Третий орден францисканцев категорически не желает, чтобы Орлеанец живым ступил на землю Франции, а вот Жанна д'Арк, любовь всей моей жизни, лишь о том и грезит. Собственно говоря, это первая проблема, которая чрезвычайно меня занимает. Как поступить: выполнить приказ и убить отца любимой или взбунтоваться? И в том и в другом случае меня ждет неминуемая смерть, и это вторая проблема, как ни крути, неотделимая от первой.

Сегодняшней ночью судно «Святой Антоний», на котором путешествовал отряд лучших воинов ордена, было атаковано неизвестным кораблем. Каравелла, светящаяся потусторонним светом, вынырнула из густого тумана, словно чертик из коробочки. Всего двумя залпами бортовых орудий она отправила на дно не только судно с командой, но и всех наших боевых жеребцов, доспехи с оружием, деньги. И, что самое худшее, в свинцовых водах Ла-Манша упокоилась большая часть нашего отряда. Мне до слез жаль лежащие где-то там, на дне, нарезной «Зверобой» с улучшенной оптикой, но по возвращении братья Бюро сделают мне новое ружье, ничуть не хуже. А вот вернуть погибших, увы, никто ни в силах. И тем не менее командир не собирается отступать. Раз перед нами поставлена задача, то мы выполним ее любой ценой. Теперь нам придется труднее, но тем почетнее будет возвратиться с победой!

Брести по песчаным дюнам во влажной одежде, когда порывы холодного ветра то и дело кидают в лицо мелкий песок, – то еще удовольствие. Поначалу я все ждал появления солнца, что живительными лучами обогреет и обсушит, но светило, едва выглянув, вновь спряталось за серые тучи. Вскоре заморосил холодный дождь, то усиливаясь, то ослабевая, но до конца не прекращаясь. В результате лично у меня сложилось твердое впечатление, что Англия нам не рада. Ну и ладно, стерпим, как-нибудь перебьемся, мы люди неприхотливые.

Часа через полтора мы наконец поравнялись с рыбачьими сетями, длинными рядами развешенными на кольях, вбитых в песок. До них оказалось не полмили, как оптимистично заявил нам мэтр Жан, а раза в три дальше, – но нам ли жаловаться?

Уже ярдов за сто до сетей, колышущихся под порывами ветра, в лицо нам ударил едкий аромат гниющих водорослей и тухлой рыбы. Я недовольно поморщился, а Лотарингский Малыш смачно сплюнул и грязно выругался, так, как умеют только моряки, солдаты да мы, медицинские работники. Чем ближе мы приближались к сетям, тем сильнее становился запах разложения. Парижанин, побледнев как мертвец, затейливо ругнулся, помянув в одной фразе как святого Георгия, покровителя Англии, так и святого Андрея, покровителя Шотландии.

– Не богохульствуй! – прогундосил командир, тщательно зажимая длинный породистый нос.

Чуть не бегом мы поднялись на пологий пригорок, и я радостно вскрикнул, разглядев неширокую бухту. Подле лодок, вытащенных на берег, копошились какие-то люди, у деревянной пристани мерно покачивались два небольших баркаса. А самое главное – здесь были дома. Не меньше полутора сотен домов, маленькая церковь из серого камня и двухэтажное здание, выкрашенное в зеленый цвет, в котором любой путник сразу узнал бы трактир.

– «Монах и русалка», – прищурившись, прочитал вывеску Лотарингский Малыш, а я плотоядно оскалился.

Переглянувшись, мы дружно прибавили шагу. Появление нашей истрепанной компании вызвало в деревне не меньший переполох, чем приезд странствующего цирка. Распахивались настежь окна, прерывались разговоры, а простодушные дети пялились на нас просто неотрывно. Когда мы наконец подошли к трактиру, по пятам за нами следовала небольшая толпа. Я зашел последним, мягко прикрыв тяжелую дверь, но люди снаружи и не подумали расходиться, застыли в терпеливом ожидании. Надеялись, что как только мы утолим первый голод, то развлечем их свежей балладой или парой затейливых фокусов. А пока, чтобы скоротать время, жители деревни принялись оживленно обсуждать наш внешний вид, манеры и предполагаемые обстоятельства постигшей нас беды.

– Здравствуйте, господа, – кивает нам служанка, полная рыжеволосая девица лет двадцати.

Вытаращив глаза, она с интересом разглядывает нашу потрепанную компанию. Выглянувший на шум поваренок в донельзя засаленном фартуке, изумленно присвистнув, запускает в спутанные волосы грязноватую пятерню, с наслаждением почесав в затылке, плюет на пол. От дверной притолоки его, похоже, не оторвать и лебедкой. Наверное, все дела на кухне давным-давно переделаны, и малец решил взять небольшой отпуск. Шевалье де Кардига недовольно хмурится, на суровом лице командира играют желваки, но тут работники общепита исчезают, как корова языком слизнула. Вместо них появляется сам трактирщик, невысокий и коренастый, с широкой красной физиономией, багровой лысиной и пивным животом. Кто видел одного трактирщика, тот видел их всех. Эту породу людей трудно чем-либо удивить, на секунду сощурив глаза, пузан коротко кивает и представляется:

– Я – хозяин гостиницы, мастер Фокс.

Голос у него замечательный, с таким басом где-нибудь в Италии быть бы ему оперной звездой, вон как дребезжат кружки в такт его словам.

– Гай Фокс? – расплываюсь я в улыбке.

– Да, – растерянно признается трактирщик. – Вы что же, слышали обо мне?

Командир кидает предостерегающий взгляд, и я проглатываю остроту, что так и вертится на кончике языка.

– Это неважно, – рычит он, вновь повернувшись к владельцу «Монаха и русалки». – Найдется ли у вас, добрый мастер Фокс, горячая еда и комната для пятерых путешественников?

– Разумеется, – неторопливо пожимает тот плечами. – Это же трактир. А вы присаживайтесь пока вон за тот стол, поближе к огню.

Ах, какое наслаждение сидеть в дождливую погоду у жарко пылающего камина, особенно когда до тебя доносится упоительный аромат жареного мяса! Крикнув, чтобы подавали обед, трактирщик вновь подходит к нам, взгляд его задерживается на перстне наваррца.

Откашлявшись, спрашивает:

– Попали в небольшую переделку, да?

– Если можно так назвать кораблекрушение, то да, попали, – в тон ему отзывается сьер Габриэль.

– Вы шотландец, сэр? – словно бы невзначай любопытствует трактирщик.

– Я родом из Гиени, верный подданный нашего короля Генриха VI! – важно заявляет наваррец. – Плыл с друзьями, чтобы наняться на службу к какому-нибудь достойному английскому барону. Но, к сожалению, мы – это все, кому удалось спастись.

– И что же за корабль затонул? – спрашивает мастер Фокс, тут же добавляет: – Если об этом будет дозволено спросить вашу милость.

– «Везувиус», – тяжело роняет командир. – Прекрасное торговое судно из Генуи. Мы вышли оттуда месяц назад и шли в Лондон.

Подняв брови, Лотарингский Малыш пару секунд с недоумением пялится на командира, а затем открывает рот. Тут же стрелок подскакивает на месте, словно шилом кольнули, стул под ним протестующе скрипит. Выругавшись, Малыш поворачивается к парижанину, брови насупил, глаза горят. Я буду не я, если сьер де Фюи только что не пнул нашего недогадливого стрелка. Жюль, демонстративно отвернувшись, вовсю подмигивает служанке, лицо девушки расцвело улыбкой, в глазах скачут бесенята.

– И что же случилось? – в голосе трактирщика звучит неподдельный интерес.

– Я вам что, моряк? – пожимает командир плечами. – Среди ночи нас разбудили вопли, в трюм хлынула вода. Проклятье, там были наши жеребцы, оружие и доспехи!

Поймав вопрошающий взгляд мастера Фокса, сьер Кардига раздвигает губы в невеселой ухмылке.

– Не беспокойся, достойный человек, деньги у нас остались.

Кланяясь и твердя, что ни о чем таком и не думал, трактирщик наконец оставляет нас в покое. Тут же появляется служанка с подносом в руках, пухлые руки так и мелькают, расставляя миски с дымящейся похлебкой, кусками жареного мяса, громадными ломтями чуть зачерствевшего ржаного хлеба. А уж рыбы на столе просто навалом: и печенной на углях, и вареной, и просто соленой. Парижанин плещет в деревянную кружку из здоровенного глиняного кувшина и тут же с проклятием ставит его на стол.

– Чертовщина, – рычит он. – Зачем здесь это пойло?

– Добрый портер, – с некоторой обидой в голосе отзывается трактирщик.

– Подай нам вина!

Мастер Фокс скрещивает руки на груди, в его голосе столько льда, что не растопить никаким Гольфстримом:

– Если вам неугодно доброго английского пива, то могу предложить простой воды из колодца. А вина мы отроду не держали, кому оно здесь нужно!

Переглянувшись, мы дружно подставляем кружки. На лице сьера де Фюи искреннее неодобрение, кончики усов обвисли, словно листья, прихваченные морозом. С тяжелым вздохом он наливает нам пиво, помедлив, плещет и себе.

Воду здесь может пить только самоубийца, еще не хватало подхватить какую-нибудь кишечную дрянь вроде холеры! Хотя, признаюсь честно, гепатит А тоже не подарок.

Не проходит и получаса, как мы начинаем дышать чаще и один за другим отваливаемся от стола.

Оглядев наши раскрасневшиеся лица, командир властным жестом подзывает трактирщика, холодно спрашивает:

– Как называется ваша деревня?

– Тидвелл, – охотно отвечает тот. – А расположены мы в бухте Боггортского холма, к западу от мыса Портленд.

– Далеко ли до ближайшего города?

– До Уэймута? Миль пять будет.

– А можно ли в вашем селении купить коней?

В глазах трактирщика мелькает расчетливое выражение.

– Отчего же, конечно можно, – заявляет он, пухлая ладонь медленно разглаживает фартук на круглом животе. – Вам повезло, мой кузен как раз торгует лошадьми. Продаст недорого, у него не кони, а сказка!

– Я посмотрю, – встает из-за стола сьер Габриэль. Уронив руку на плечо трактирщика, добавляет: – Веди меня, мой проводник.

Рука у гасконца длинная и на вид сухая, тем не менее трактирщик ощутимо кренится на бок, словно конечность рыцаря отлита из свинца. Дождавшись, пока они выйдут из трактира, Лотарингский Малыш пихает парижанина, в голосе его неприкрытая обида:

– Ты чего пинаешься?

– А чтобы ты не ляпнул во всеуслышание, будто мы плыли на «Святом Антонии» и нас потопил неизвестный корабль!

– А что тут такого? – хмурит брови Жан.

– А то, – холодно замечает шевалье де Кардига, – что «Святой Антоний» – уже третье подряд судно, посланное Орденом и пропавшее в здешних местах. Благо на сей раз хоть кому-то удалось спастись. И хватит об этом!

С минуту Лотарингский Малыш сидит, как пыльным мешком ударенный, затем, повернувшись к парижанину, шепотом произносит какое-то слово, а Жюль отрешенно кивает.

Я криво ухмыляюсь, прочитав по губам стрелка: «Предатель?»

Тоже мне шарада, а кто же еще? Нас явно подстерегали по чьей-то наводке, ведь напали с ходу, не уточнив ни названия корабля, ни его государственной принадлежности. Так не поступают ни пираты, ни береговая охрана. Неизвестные совершенно точно знали, кого встретили, и честно постарались уничтожить всех нас до последнего человека. Что ж, очень грамотное решение. Вздумай враг брать «Святой Антоний» на абордаж, еще неизвестно, чем закончилось бы дело, ведь отряд францисканцев без труда справился бы со втрое сильнейшим противником. А в открытом море, вдали от берега, мы оказались совершенно беззащитны. Я не удивлюсь, если узнаю, что мы не то что убить, но и ранить никого не сумели! Правильную тактику применил неведомый враг, весьма разумно бить десантное судно на подходе, не давая противнику высадиться на берег.

Одно непонятно: где это наладились делать такие корабли, под чьим флагом они ходят? В былые времена суда строили, прикладывая доски торец в торец, из-за чего приходилось изводить чертову уйму материала для заделки текущих швов. Затем Европа переняла манеру постройки корабельных корпусов у викингов, те лепили доски внахлест, как черепицу на крыше. Так и щели не текут, да и корпус гораздо прочнее.

А надо быть проще, в одной доске делать прорезь, в другой – выступ, тогда они войдут друг в друга, как кубики детского конструктора, из-за чего экономится куча дерева, да и сам корпус становится намного легче. А раз корпус легче, то и корабль пойдет намного быстрее, груза сможет взять больше. Есть и другая хитрость. Начинать постройку следует с каркаса, а обшивку лепить уже после. Ныне же в Европе принято поступать наоборот. Вначале построят корпус, а уж затем крепят его внутренними перегородками, умельцы криворукие.

Таинственный корабль несет сразу три мачты, да и пушки палят из специально проделанных орудийных портов, а не установлены на палубе, как принято пока что во всем мире. Ну и ну, с кем же это мы столкнулись в Ла-Манше? Да десяток таких судов с легкостью перетопят весь французский флот! А вот зловещее свечение с явственно потусторонним оттенком меня как раз не пугает, это всего лишь качественные спецэффекты, не более. Производство фосфора не представляет ровным счетом никаких трудностей, была бы в наличии моча. Я и сам могу заставить светиться любой корабль, все, что мне для этого потребуется, это пара стеклянных колб с изогнутым длинным горлышком да кое-какие знания из школьного курса химии.

Когда хихикающая служанка объявила, что комната для нас готова, а камин там протоплен, я чуть не заплакал от радости. Но куда там! Не успел я толком представить, как стягиваю сапоги и рушусь в кровать, как объявившийся сьер Габриэль потащил нас смотреть на купленных им лошадей. Я бросил взгляд на неказистых животных и сразу же вспомнил статных красавцев, что этой ночью ухнули на дно. Рядом тяжело вздохнул Лотарингский Малыш, скривился так, словно раскусил сразу два лимона, а Жюль де Фюи негромко выругался.

– Ничего, друзья мои, – оживленно проговорил наваррец. – Вы еще не видели их в деле!

Одна из купленных им лошадей апатично подняла голову и, бегло осмотрев новых хозяев, с тяжким вздохом уронила ее вниз. Я, конечно, не знаток, но выглядели лошади так, словно все в жизни им давно и окончательно опротивело. С другой стороны, шерсть у них гладкая и блестящая, глаза ясные, ноги сухие, грудь широкая. Посмотрим.

– Ладно, – неуверенно заявил командир. – Кому же доверять покупку лошадей, как не гасконцу.

Все широко заулыбались, кто же во Франции не знает, что там, где проехал гасконец, двум цыганам делать нечего.

– Смейтесь, смейтесь, – проворчал наваррец. – Посмотрим, как вы запоете, когда проскачете на них пару миль!

Переглянувшись, мы начали знакомиться с лошадьми. Мне достался невысокий рыжий жеребчик лет четырех.

– Буду звать тебя Бобби, – заявил я, и возражений не последовало.

Я внимательно оглядел простенькую уздечку, изрядно потертое седло, конь тихонько фыркнул, переступив с ноги на ногу.

– А теперь, – подбоченясь, заявил сьер Габриэль, – пожалуйте в местную лавку. Я договорился о скидках, поскольку помимо лошадей нам необходимы одежда и оружие.

– Представляю, каким рваньем здесь торгуют, – брюзгливо пробурчал парижанин, но в лавку он ворвался самым первым, чуть ли не бегом, торопился выбрать для себя что-нибудь получше.

Процесс покупок не отнял у нас много времени. Простая одежда взамен испорченной в морской воде, новые, пусть и дешевые сапоги, теплые плащи с капюшонами и шляпы вмиг превратили нас из бродяг подозрительного вида в честных граждан. Ассортимент оружия изрядно подкачал, но пускаться в путь с голыми руками нам не могло бы присниться и в страшном сне. Мы взяли короткие копья с дурными наконечниками, три топора, что на худой конец могли сойти за боевые, да молот для Лотарингского Малыша.

– Мой папаша был кузнецом, – заявил нам верзила с широкой ухмылкой. – Правда, сам я его ни разу не видел, но мать клялась, будто бы отец был весьма достойным человеком. Думаю, это от него у меня тяга к огню, бабахающим ударам и всякому опасному железу.

Шевалье де Кардига долго перебирал пять плохо заточенных кусков железа, яростно бормоча себе под нос, что торговец, скорее всего, подобрал их на помойке.

– Зря вы так, ваша милость, – отозвался тот обиженно. – К нам частенько наведываются купеческие караваны, охранники весьма довольны моим оружием.

Я припомнил сверкающий клинок командира с эльзасским клеймом на лезвии и скривился, а тот, глубоко вздохнув, наконец принял решение.

– Возьму вот этот, – объявил он. – Выбирать не приходится.

Из того, что осталось, каждый взял по мечу. Напоследок мы перешли к доспехам, облачившись в тяжелые куртки из бычьей кожи с нашитыми железными бляхами, кожаные же шлемы и деревянные щиты. Как глубокомысленно заявил парижанин, на безрыбье можно и лягушку. Когда, погромыхивая всем этим дурным железом, мы вернулись в таверну, я уже еле ноги волочил.

В выделенной нам комнате обнаружилось, что кроватей всем не досталось, но Жюль, человек бывалый и прежде не раз посещавший Англию, успокоил меня. Оказалось, эти британские скопидомы для экономии места из-под кроватей выдвигают другие, очень низкие и на колесиках.

Едва я скинул сапоги и плюхнулся на выделенную мне лежанку, в дверь стремительно вошел сьер Габриэль.

Окинул взглядом натопленную комнату, горько ухмыльнулся, в голосе прозвучало нетерпение.

– Лошади у входа в трактир, мы сейчас же уезжаем.

– В чем дело? – вскинул голову парижанин.

– Трактирщик держит почтовых голубей, – ответил наваррец, прикрыв дверь в коридор. – Только что командир заметил, как один из них взмыл в воздух и упорхнул куда-то на север. И я готов съесть мои новые сапоги, если мастеру Фоксу срочно понадобилось сообщить поставщику о нехватке пива!

Командир ждал на крыльце, нетерпеливо притоптывая ногой. Увидев нас, отрывисто скомандовал:

– В седло!

Выскочившему на крыльцо трактирщику шевалье де Кардига бросил несколько монет, тот с благодарностью кланялся, во весь голос сокрушаясь, что почтенные господа так быстро покидают его заведение.

– Мы решили заночевать в Уэймуте, – холодно пояснил командир. – Кстати говоря, какое заведение вы нам посоветуете?

На секунду трактирщик поджал губы, но тут же растянул их в насквозь фальшивой улыбке.

– Конечно «Черном принце», это совсем рядом с мясным рынком, сразу налево после улицы Жестянщиков.

Шевалье де Кардига молча кивнул и послал коня вперед, мы тронулись следом. Да, внешне нашим скакунам было далеко до красавцев, сгинувших в пучине Ла-Манша, но через полчаса скачки по разбитой дороге я с радостным изумлением обнаружил, что мой неказистый Бобби не проявляет никаких признаков усталости, бежит себе помаленьку, успевая разглядывать окрестности, и даже не вспотел. Я с уважением покосился на наваррца. Все-таки гасконцы знают толк в лошадях, этого у них не отнимешь.

Улучив момент, я крикнул:

– Что это за порода?

Наваррец ухмыльнулся:

– Мошенник, продавший мне лошадей, клялся, что это настоящие уэльские кобы.

– А на самом деле?

– А черт его знает! – отозвался он с тем великолепным равнодушием, что так привлекает нас в гасконцах.

Мили через три мы въехали в лес, командир огляделся и объявил привал. Ярдах в тридцати от дороги нашлась подходящая поляна, мы спешились, но костер разводить не стали. Начало темнеть, верхушки деревьев мерно раскачивались, холодный ветер упрямо играл с полами плащей. Из-за низких туч вынырнуло солнце, поглядело на нас устало и вновь скрылось.

Мы терпеливо ждали. Не прошло и получаса, как по направлению к Тидвеллу галопом пролетел отряд из двух десятков тяжеловооруженных всадников.

Мы мрачно переглянулись, Жюль де Фюи беззвучно чертыхнулся, а Лотарингский Малыш сосредоточенно подкрутил кончики усов. Если бы не бдительность командира, нас захватили бы врасплох!

Немного выждав для верности, мы вновь выехали на дорогу, а когда лес кончился, резко свернули вправо. Перед нами простерлась безлюдная пустошь, о лучшем и мечтать нельзя. По еле заметной тропке мы двинулись шагом на северо-восток, в сторону от негостеприимного Уэймута, где нас наверняка подстерегала засада. И не так уж важно, за кого нас принял мастер Фокс, за пиратов, контрабандистов или заговорщиков. Хуже всего та оперативность, с которой кто-то отреагировал на его послание. Похоже, мы встали поперек горла очень серьезным людям.

– Командир, – сказал Лотарингский Малыш на второй день пути. – Нам надо поговорить.

– Слушаю, – отозвался шевалье де Кардига.

– По-моему, пришла пора рассказать, за каким чертом мы собираемся ехать в Лондон, раз уж лишились денег, которые должны были передать заговорщикам. У меня нерадостное чувство, будто в нашем отряде все уже знают, в чем тут дело. Все, кроме меня. И оттого я чувствую себя полным дураком.

Командир и сьер Габриэль переглянулись.

– Что ж, это справедливо, – согласился сьер де Кардига. – Дело в том, что передача золота – отвлекающий маневр. На самом деле у нашего отряда совершенно иное задание.

– И какое же?

– Мы должны выкрасть герцога Карла Орлеанского, дядю нашего короля, из Тауэра, где его держат в заточении. Ясно?

Лотарингский Малыш ошарашенно глянул на парижанина, тот молча кивнул.

– Чего же неясного, – ответил стрелок и, скривив рот, пробормотал: – Всего-то навсего ворваться в Тауэр, да дело выеденного яйца не стоит! Нас же пятеро осталось, а это такая сила, что всю Англию на уши поставить может. Отчего бы нам заодно, чтобы дважды через Ла-Манш не плавать, не выкрасть еще кого-нибудь, например архиепископа Кентерберийского?

– Или английского короля, – подсказал ему Жюль.

– Точно! – согласился стрелок и тут же с подозрением покосился на товарища, но парижанин смотрел абсолютно честными глазами.

– А вот еще неплохо бы… – начал он, но тут Малыш, презрительно фыркнув, отвернулся.

Голову держал высоко, весь из себя гордый, неприступный и на дурацкие шуточки и розыгрыши не реагирующий.

Вообще-то, по совести говоря, англичане ведут себя… неправильно, не по канону. Все знают, что герцога Карла Орлеанского взяли в плен четырнадцать лет назад, прямо на поле битвы при Азенкуре. Тяжелораненый принц крови еле выжил и долго еще мучился от ран, полученных в той бойне. Как истинный рыцарь, Орлеанец поклялся, что выкупится из плена последним, уже после того, как англичане освободят всех французов, захваченных во время битвы. А потому большую часть доходов от принадлежащих ему поместий герцог пустил на выкуп галлов из британской неволи. Но человек предполагает, а Богу виднее. Умирающий от яда английский король Генрих Завоеватель в далеком уже 1422 году потребовал, чтобы герцога Карла Орлеанского держали в плену до тех пор, пока малолетний Генрих VI не достигнет совершеннолетия. Вот и томится Орлеанец в неволе, хоть это и противоречит всем обычаям и законам рыцарства.

Очевидно, спутники мои размышляли о том же, поскольку сьер де Кардига пробормотал со злостью:

– А ведь по неписаному рыцарскому закону принца крови положено отпускать за сто тысяч золотых экю, желаешь ты того или нет!

– Так то по рыцарскому, – с кривой ухмылкой отозвался гасконец. – А кто сказал, что британцы рыцари? Мало носить доспехи, иметь фамильный герб и гордый девиз, это все пустое. Разве не подло было осаждать Орлеан, пока его хозяин находится у них же в плену? И ничего, не один из английских рыцарей не выступил против, все стоя аплодировали герцогу Бедфорду!

– Значит, сэкономим для Орлеанца целую кучу золота, – хохотнул уставший дуться Малыш. – С него за освобождение причитается пир, чтобы яства горой, а вино рекой!

– А хорошенькие женщины – толпой! – мечтательно подхватил Жюль.

Глаза парижанина заблестели, он наклонился к Малышу и прошептал ему на ухо что-то такое, отчего стрелок покраснел как рак и, поперхнувшись, смущенно захохотал.

Дальше они так и ехали, перебрасываясь скабрезными шуточками. Парижанин вызывал стрелка на шуточный поединок, утверждая, что, пока мы будем находиться в Лондоне, он разобьет сердца не менее чем пяти самым знатным и красивым британкам и тем самым сильно подорвет боевой дух англичан. Дамы будут так тосковать по молодому, красивому – тут он подкрутил усики – и галантному кавалеру, что все их мужья и любовники просто вынуждены будут остаться в Лондоне, дабы хоть как-то поддержать безутешных красавиц. Из-за того британская армия существенно сократится в числе и вынужденно перейдет к стратегической обороне по всему фронту.

Малыш отшучивался, что «наши жены – кулеврины заряжены», и грозился показать себя в бою. Мол, не мужское это дело – за бабами ухлестывать, в постели каждый дурак кувыркаться может. И вообще, он, Жан, родом из Лотарингии, а значит – верный семьянин. А вот ты попробуй одним выстрелом сшибить сразу троих британцев, это тебе не мечом размахивать! Постепенно дискуссия увяла, кони все так же мерно переставляли ноги, чавкая по грязи копытами, и я с холодком подумал, что неотвратимо приближается момент, когда мне хочешь не хочешь, а придется делать выбор. Или выполнять долг и убить герцога, или пойти против воли наставника.

Я сквозь одежду нащупал медальон, висящий на шее, в сотый раз подумал о том, что наставник лишь передал мне приказ. Я должен выполнить не его волю, а желание тех, кто управляет орденом. Похоже, недаром покойный Генрих Завоеватель так опасался Орлеанца. Вон Карл VII, его племянник, до сих пор не желает видеть дядю живым, чувствует в нем конкурента.

Но что же делать мне? Убью герцога – и вскоре меня самого незаметно уберут. Байки о киллерах, доживающих век на груде мешков с золотом, сильно преувеличены, – кто же оставит в живых исполнителя столь громкого дела? Сбегу – придется всю жизнь прятаться в какой-нибудь норе, не рискуя показать носа. Да и помогут ли мне эти прятки? Не так уж много народа живет в Европе, чтобы меня не смогли отыскать. А если укроюсь подальше, например на Руси, то никогда больше не увижу Жанну. Что будет с ней без моей помощи и поддержки?

«А то, что и должно случиться! – ответил внутренний голос. – Ты не забыл ли? Сожгут!»

«Заткнись, – твердо сказал я. – Не бывать этому!»

«Посмотрим», – хмыкнул тот, но все-таки замолчал.

Вот и славно.

Узкая тропка незаметно исчезает, унылая равнина переходит в каменистую пустошь, в низинах скапливается серый туман. Вскоре начинает вечереть, и мы, расседлав лошадей, располагаемся на ночлег. На ужин хозяйственный парижанин предлагает изрядного размера окорок, круг козьего сыра и пару караваев хлеба, захваченные им из «Монаха и русалки». Просто, добротно и сытно.

Пока мы с Лотарингским Малышом разводим костер, Жюль раскладывает припасы на большом плоском камне, и, поверьте, дважды к столу никого из нас звать не приходится. Как по волшебству в руках возникают кинжалы, Жюль первым успевает отсечь кусок мяса и тут же пихает в рот. От наслаждения он даже глаза зажмуривает, гурман несчастный. Беда с этими парижанами, очень уж они любят поесть!

Плотоядно облизнувшись, я выхватываю из сапога нож, верчу стопорящее кольцо, острое как бритва лезвие с негромким щелчком выскакивает из рукояти.

– Что это у тебя?

Я перевожу взгляд на зажатый в руке нож, пожимаю плечами:

– Обыкновенный нож. А в чем дело-то?

Сьер Габриэль требовательно тянет руку, я, секунду помедлив, сую ему клинок.

– Так… – говорит де Бушаж озадаченно и, повертев его в руках, добавляет: – Складной нож из Нонтрона, судя по расширяющейся к лезвию рукояти. Удобнейшая вещь в дороге.

Я киваю. Для того и нужна подобная рукоять, чтобы нож не выскальзывал из руки при ударе. В Нонтроне делают лучшие во Франции складные ножи. Там растут самшитовые леса, из которых получаются замечательно прочные рукояти, течет речка Бандиат с чистейшей водой, в которой так хорошо закалять и отпускать сталь, имеются богатейшие залежи железных руд. Парижские торговцы вывозят оттуда складные ножи целыми возами. Кинжалы и обычные ножи приходится носить в ножнах на поясе, что не всегда удобно, а складной нож можно сунуть хоть в карман, хоть в кошель или заплечный мешок без всякой опаски, что лезвием он там что-то повредит. Прекрасные складные ножи делают в Тулузе и Невере, Тьере и Казне, но самые лучшие – нонтронские. У французских пастухов, крестьян и ремесленников складные ножи из Нонтрона пользуются большим спросом.

– Одного я не понял, – продолжает сьер Габриэль, сдвинув густые брови к самой переносице, высокий лоб собрался глубокими морщинами. – Обычно в нонтронских ножах есть дополнительное лезвие, а еще шило или ножницы, а в самых дорогих – чуть ли не десяток всяких щипчиков, буравчиков и прочих хитроумных железяк. В твоем же рукоять неплоха, признаю, но в наличии всего одно лезвие. К тому же, судя по весу, нож изготовлен чуть ли не из чистой стали. В чем же тут подвох?

– Да нет никакого подвоха, – вновь пожимаю я плечами, стараясь держать голос ровным. – Нож мне достался задешево, по случаю. А что до того, что в нем всего одно лезвие, так мне его вполне хватает. Отцы церкви учат ограничивать себя, не так ли?

– Ты прав, – соглашается наваррец, теряя интерес к разговору. – Держи.

Я ловлю брошенный нож, лезвие без труда отхватывает изрядный кусок мяса от здоровенного ломтя, лежащего передо мной. Без ножа в дороге как без рук, чем еще отрезать кусок, чтобы сунуть его в рот? Вилок в Европе отродясь не водилось, вот и пользуемся ножами. Мы же не животные, в конце концов, чтобы раздирать пищу зубами.

Думать-то я думаю, но жевать не перестаю, пока живот не раздувается так, что начинает жалобно поскрипывать кожаный пояс.

– Наелись, наконец? – спрашивает командир.

– Да, – отзывается за всех наваррец.

– Тогда делим ночь на равные части. Часовой бдит, остальные отдыхают.

Возражений не было, последние дни изрядно измотали нас. Закутавшись в плащи, мы улеглись возле костра. По жребию последняя смена выпала мне, и едва лишь солнце начало золотить верхушки далеких холмов, я разбудил отряд.

Весь следующий день мы следовали на северо-запад, стараясь избегать дорог. К счастью, край этот так пустынен, что особых ухищрений прикладывать не пришлось. К вечеру четвертого дня мы с юга обогнули крепость Кларендон, чудом проскользнув мимо усиленных патрулей, так и шнырявших во всех направлениях.

Командир часто уезжал вперед, подолгу о чем-то советовался с наваррцем. Порции еды пришлось сократить, шевалье де Кардига решил не только не заезжать во встречные селенья, но и избегать пастухов, у которых мы могли бы разжиться свежим мясом и овечьим сыром.

Утром следующего дня мы резко повернули на юго-запад, вскоре путь преградила широкая, на две повозки, дорога, по которой безостановочно ехали всадники, тянулись обозы, брели пешие крестьяне, монахи и люди неопределенных занятий. Дождавшись, пока дорога опустеет, мы быстро выехали на нее и мирно потрусили обратно на юг, к морю. Признаюсь, поначалу маневры командира представлялись мне загадкой, но вскоре все разъяснилось.

Ночевки на свежем, изрядно прохладном воздухе, еда впроголодь и дождливая погода изрядно вымотали всех нас, зато лошади держались замечательно. Неказистые на вид животные каждое утро безропотно подставляли спины под седла, с энтузиазмом щипали пожухлую траву и не теряли бодрости. Вскачь не пускались, но и не ползли как улитки, а двигались со скоростью быстрого пешехода, как бы говоря своим видом, что спешить-то на самом деле и незачем, везде успеваем.

О приближении Ла-Манша мы узнали заранее. Сначала в лицо повеяло особым морским запахом, который ни с чем не спутаешь, затем я заметил чаек, а вскоре, поднявшись на холм, мы увидели просторный морской залив, тысячи домов и высокие корабельные мачты, что мерно покачивались над верхушками крыш где-то вдалеке.

– Ну, где мы? – спросил меня наваррец.

– Полагаю, перед нами Саутгемптон, – отозвался я, подумав.

Де Бушаж одобрительно кивнул и покосился на командира. Перехватив его взгляд, шевалье де Кардига хмуро улыбнулся.

У первой же таверны, еще до въезда в предместье, мы остановились. Пока я на пару с Малышом гадал, что за чудовище намалевано на вывеске, а командир с наваррцем тихо о чем-то спорили, Жюль внимательно принюхивался к ароматам, доносящимся изнутри. Наконец он прервал наш спор, авторитетно сообщив, что таверна называется «Невеста моряка». Я покосился на стрелка. Жан выглядел ошеломленным. Вот это существо дикого вида с щупальцами и когтями, утягивающее в море целый корабль с отчаянно вопящими людьми, словом, то, что я принял за Великого кракена, а Малыш – за злобного языческого демона, это – невеста?

– Ты точно ли прочел? – покосился Малыш на парижанина. – Приглядись внимательнее, может быть, там написано: «Невеста дьявола»?

Что ж, стрелку здорово повезло, умрет, так и не повидав творения всяческих авангардистов, все эти «черные квадраты» и прочие «подсолнухи». Отчего, если портной сошьет пальто с тремя рукавами или столяр изготовит нечто кривобокое, на чем и сидеть-то толком невозможно, их в лицо назовут бракоделами, а любую мазню, что по силам не только пятилетнему ребенку, но даже необученному шимпанзе, называют искусством?

Я пригляделся к вывеске повнимательнее, стараясь проникнуть в некий глубинный смысл, в ней запечатленный, наконец довольно кивнул. Уму непостижимо, как же я сразу не догадался! Если современное искусство должно всего лишь передавать настроение «творца», как в голос твердят разного рода знатоки, то парень, намалевавший эту мазню, весьма прохладно относился к институту брака.

– Чего разгалделись? – призвал нас к порядку наваррец, и мы замолчали, смущенно переглядываясь.

И в самом деле, что нам за дело до шедевра какого-то британского неумехи? Такова уж живительная сила искусства, она заставляет нас спорить и переживать, берет за душу, в общем. Иногда так сильно, что ухватил бы того художника за шаловливую ручку, да и перегнул ее резко в локте, пока та жалобно не хрустнет. А не балуйся больше с красками, не рви душу ни в чем не повинным людям!

– Вы трое остаетесь ждать нас здесь, – распорядился командир. – Мы со сьером Габриэлем должны наведаться в порт, кое с кем пообщаться.

Переглянувшись, мы молча спешились. Наверняка орден имеет в порту доверенного человека, вот только не всем положено его видеть. Конспирация есть конспирация.

Сдав лошадей конюху, заторможенному молодцу с черными сальными волосами, мы дружно двинулись к крыльцу. Едва зайдя внутрь, я поморщился, таверна оказалась из разряда препаршивейших. Грязно, людно, гнусная еда и отвратительное пойло, единственное достоинство – внутри тепло. От спертого душного воздуха я закашлялся, похоже, с самого момента постройки помещение ни разу не проветривали. Раз в год выгребали с пола тростник вместе со сгнившими объедками и колониями плесени и щедрой рукой засыпали свежесрезанный, в расчете на то, что он продержится всю следующую дюжину месяцев.

К счастью, надолго мы там не задержались, провели всего-то пару часов. Сели так, чтобы видеть в окно своих коней и в то же время не упускать из вида клубящуюся вокруг публику, уж больно ненадежный народец эти англичане. Рожи такие гнусные, что любого можно смело волочь к ближайшему дереву, даже не спрашивая, виновен в чем-нибудь или не виновен. Душегуб на душегубе, к таким спиной не поворачивайся!

Посетители таверны галлонами поглощали крепкое пиво и шептались о чем-то своем, не обращая внимания на окружающих. Кто-то окидывал соседей дерзким взглядом, явно нарываясь на драку, отдельные шалуны щипали служанок, разносивших по столам выпивку и еду. Откуда-то слева доносился стук костей и азартные выкрики. Жюль все вытягивал и вытягивал шею, пока не стал похож на жирафа, а затем встал, расправив плечи.

– Куда это ты? – удивился Малыш.

– Хочу показать этим недотепам настоящий парижский класс, – гордо отозвался сьер де Фюи, сделав руками некое быстрое движение.

То ли извлек из рукава пару тузов, то ли сбросил под стол лишнюю карту. А может, просто разминал пальцы перед игрой в «скорлупки».

К счастью, в этот самый момент на наш стол бухнули шесть пинт светлого пива, и он ненадолго отвлекся. В конце концов нам удалось убедить Жюля, что не стоит рисковать. Вокруг играющих постоянно возникали яростные ссоры, пару раз дело дошло до открытой поножовщины. Кто-то из игроков попробовал расплатиться фальшивыми деньгами, в результате его изуродованное тело за ноги вытащили из таверны, а одна из служанок тут же засыпала лужу крови свежими опилками. Не успели мы, морщась, выпить по третьей пинте, как объявившийся наваррец вызвал нас наружу. Сьер Габриэль был хмур и непривычно сосредоточен.

– Слушайте внимательно, – быстро сказал он. – Командир связался с человеком, которому мы должны были передать деньги. Тот с пониманием отнесся к тому, что придется еще подождать, и даже, войдя в наше бедственное положение, согласился помочь нам лошадьми и оружием, – немного помолчав, гасконец неопределенно пошевелил в воздухе пальцами левой руки, с явной неохотой буркнул: – Но что-то мне в нем не нравится, и держится несколько скованно, и глаза норовит спрятать… В общем, будьте настороже!

Посерьезнев, мы переглянулись.

– Ясно, господин лейтенант, – за всех ответил сьер де Фюи.

С воинственным видом парижанин подкрутил щегольские усики и двинулся к коновязи. Следом потопал Малыш, машинально похлопывая себя по боку, словно проверяя, на месте ли рукоять топора. Через минуту мы сидели в седлах.

– В путь, – скомандовал наваррец.

Мы пустили коней следом, внимательно осматриваясь вокруг. На въезде в Саутгемптон нас поджидал командир, рядом с ним на неказистом муле восседал потрепанного вида мужичонка, патлатый и скособоченный.

Поймав острый как бритва взгляд холодных глаз, я сразу насторожился, а присмотревшись к тому, как умело держится в седле наш проводник, тихо выругался. Для кого патлатый увалень играет роль безобидного человечка, для окружающих или для нас?

Я незаметно проверил, легко ли выходит клинок из ножен на левом предплечье, твердо решив: если что, первый нож достанется Сусанину. Дождавшись, пока мы подъедем поближе, патлатый послал мула вперед, уверенно маневрируя в лабиринте узких улочек и переулков.

Порт – это отдельная среда человеческого обитания, не город, не деревня, а нечто третье. Стискивая улицу боками, мимо нас тянулись мрачного вида склады, сложенные из дикого камня и просмоленного дерева. За высокими заборами гремели якорными цепями псы, судя по гулкому бухающему лаю, двоюродные братья баскервильского монстра. Изредка ряды складов прерывались скоплениями подозрительного вида хижин либо портовых притонов самого низкого пошиба. Пару раз нам встретились заброшенные пустыри, заваленные гниющим хламом, среди которого рыскали десятки упитанных крыс размером с добрую кошку.

Малыш пихнул меня в бок и ткнул пальцем в одну из мусорных куч, я пригляделся и невольно вздрогнул. Пара жирных крыс тянула в разные стороны полуобгрызенную человеческую руку, остальных частей тела поблизости не наблюдалось, похоже, над жертвой поработал маньяк-расчленитель.

– Саутгемптон – портовый город, – фыркнул проводник, заметив наш интерес. – У нас тут всякое случается.

На мой взгляд, его слова прозвучали как-то недружелюбно, если не сказать угрожающе, и я нахмурился. Минут через десять, когда я окончательно запутался в хитросплетениях переулков, наш проводник остановил мула и неуклюже соскользнул на землю. Слишком неуклюже, чтобы я ему поверил.

– Сюда, – ткнул он пальцем в двухэтажный дом с закрытыми ставнями.

– Что здесь? – поинтересовался командир, даже не делая попытки оставить седло.

– Задний двор таверны «Гордость Британии», – хмыкнул проводник. – Надежнейшее место. Собирается всякая шваль, в том числе воры и контрабандисты. Оттого никто никогда не интересуется, кто и зачем сюда приходит и уходит.

Краем глаза я заметил, как нахмурился Жюль де Фюи, и в чем-то я его понимал. До сих пор из всякой таверны, мимо которой мы проезжали, на всю округу раздавались звуки нестройного пения. Ну хорошо, пусть не звуки, а вопли, хрипы и сипы. Но ведь разносились же, а вокруг этого здания царила мертвая тишина, отчего дом выглядел словно ловушка.

– А почему это никому не должно быть до нас дела? – с вызовом бросил Малыш.

Проводник, всплеснув руками, с удивлением воскликнул:

– Так вы им не сказали?

Мы с недоумением воззрились на шевалье де Кардига.

– Пустяки, – равнодушно заявил тот. – Нас разыскивают по всему побережью. Всем окрестным властям сообщили, что королевский флот потопил французский пиратский корабль, но часть мерзавцев спаслась. За голову каждого из нас обещана весьма круглая сумма.

Не сдержавшись, я хихикнул, а Лотарингскому Малышу, что глянул с недоумением, смущенно пояснил:

– Из трех наград, назначенных за мою голову, это уже вторая, объявленная англичанами. Думаю, им я особенно дорог.

– Приятно, когда о тебе помнят, – кивнул тот. – Значит, мы и в самом деле нужны людям.

– Нужны? Да мы им просто необходимы! – в тон ему отозвался парижанин. – У них же виселицы даром простаивают. А британцы – люди практичные, жалованье палачам зря платить не будут. И тут такая радость, мы подвернулись! Представляешь, как и палачи, и чиновники в нетерпении радостно потирают ладошки?

– Долго вы еще будете торчать на улице? – язвительно спросил проводник. – Давайте решайте, туда или сюда.

– Ладно, – решил шевалье де Кардига. – И впрямь нечего ждать.

Оживленно похохатывая, мы двинулись вслед за проводником и угодили в засаду, разумеется. Ничего сверхъестественного, нас ожидали не стражники шерифа или военные и даже не воины одного из местных баронов. В таверне затаились представители преступного мира, твердо решившие подзаработать на чужой беде. Полтора десятка портовых крыс, изрядно битых жизнью, пропахших потом и кровью, с жесткими глазами и крепкими телами, исполосованными старыми шрамами. В руках они сжимали длинные ножи и тяжелые дубинки, пару топоров и один багор. Словом, ничего особенного. Да, я забыл упомянуть, что какой-то умник вооружился небольшой рыболовной сетью, словно древнеримский гладиатор. И пусть охотники держали оружие так, будто умели им пользоваться, это ровным счетом ничего не значило.

– Что это? – как бы удивленно спрашивает шевалье де Кардига, когда за нашими спинами захлопывается входная дверь и возле нее, хищно улыбаясь, встают сразу трое этих британских мизераблей.

– Только то, что раз вы не привезли деньги, то мы получим их за ваши головы, – ухмыляется наш проводник. – За вас, живых либо мертвых, обещано одинаково, так что выбирайте сами.

О, как он сейчас изменился. Выпрямился, расправил плечи, откуда ни возьмись появились надменный взгляд и уверенная речь. Прямо гордый орел, настоящий борец за независимость.

– Я ведь уже говорил, что за ваши головы назначены неплохие деньги.

– Ну что ж, – кивает шевалье де Кардига. – Так тому и быть.

Командир еще говорит, когда я дергаю рукой. А как еще я мог поступить, услышав заранее обговоренный сигнал? Нож выскальзывает из пальцев и тут же по самую рукоять входит в горло предателя, как раз под адамовым яблоком. Я кидаю еще один нож, и тут французы вступают в бой. В следующие пять секунд умирают еще шестеро бандитов, командир и гасконец дерутся как настоящие дьяволы, а Жюль и Малыш если и отстают от них, то лишь на самую малость.

Я едва успеваю увернуться от здоровенного тесака, который рассекает воздух совсем рядом с левым боком, распоров камзол. Изо рта нападающего плещет алая кровь, придерживая его за плечо, я рывком выдергиваю из груди покойника свой клинок и, оглядевшись, понимаю, что все уже закончилось.

Особого разочарования я не испытываю, никогда не ощущал тяги к душегубствам. Другое дело, что мне приходится вращаться в таких кругах, где убийство – главный способ разрешить накопившиеся противоречия. Эк завернул, с какого перепуга меня потянуло на философию?

Я подбираю ножи и, тщательно оттерев лезвия, сую их обратно в ножны, а вместо плохонького меча, купленного в Тидвелле, вооружаюсь трофейным тесаком.

– Больше тут никого нет, – свешивается с лестницы, ведущей на второй этаж, парижанин. – Нам здорово повезло, эти негодяи не догадались посадить здесь хотя бы пару арбалетчиков!

– В карманах ни гроша, – сплевывает Малыш, поднимаясь с колен. – Зря только руки испачкал.

Покосившись на покойников, лежащих на полу в самых живописных позах, он вытирает руки об одежду ближайшего трупа, в голосе сдержанное негодование:

– С них даже снять нечего!

– Посмотри, можно ли что взять в конюшне, – приказывает шевалье де Кардига наваррцу.

Лязгает тяжелый засов, скрипит входная дверь, и сьер Габриэль выскальзывает во двор. Он возвращается через минуту, поймав взгляд командира, качает головой.

– Уходим, – командует шевалье де Кардига, с тяжелым вздохом добавляет: – Похоже, нам все-таки придется действовать по твоему плану, Робер.

Так мы и делаем. В конце концов, не ради себя, а, как метко заметил один бакалейщик, ради Франции. Для этого нам даже не пришлось покидать Саутгемптон.

В первый же день рождественской ярмарки нас ожидает неприятный сюрприз. Мы поднимаемся на рассвете, чтобы успеть как следует все осмотреть, а заодно и подобрать подходящий для налета объект. Дел куча, ведь нужно разузнать, хорошо ли он охраняется, прикинуть примерный размер добычи и время, подходящее для акции. Каждый должен работать в одиночку, а на вечер шевалье де Кардига назначает совещание, где предстоит обсудить, когда и чем именно мы займемся.

Пока мы собираемся и плотно завтракаем, где-то вдалеке звонко поют трубы, объявляя начало ярмарки. Вслед за празднично наряженной толпой мы спешим на центральную площадь. Как ни странно, ни одна лавка, ни один прилавок еще не начали торговлю. Тысячи людей, перекрикивая друг друга, в радостном ожидании толпятся вокруг эшафота, возведенного в центре площади.

– Что тут происходит? – спрашивает Жюль у почтенного седовласого господина, насквозь пропахшего печеным хлебом и корицей.

Горожанин важно выставил вперед круглый животик, одежда на нем хоть и не богатая, но чистая и опрятная. Весьма достойный человек, да и женщина, которая придерживает его за локоток, выглядит под стать мужу.

– Вижу, вы нездешний? – щурится тот.

– Так и есть, – соглашается парижанин с самым простецким видом.

– В первый день ярмарки, по обычаю, казнят опасных преступников, пойманных за разбоями и грабежами честных граждан, – важно поясняет пекарь.

– Да вы смотрите внимательнее, все будут объявлять, – вмешивается его благоверная.

– А сегодня так вообще особый день, – подхватывает стоящий рядом верзила с красным лицом.

От него ощутимо несет перегаром, язык слегка заплетается, под красными глазами набрякли мешки, но на ногах держится уверенно.

– Не каждый день казнят благородных, ага!

Покосившись на булочника, верзила заговорщически подмигивает ему, оба начинают смеяться, на лицах окружающих расцветают довольные улыбки.

– Будут казнить дворянина? – вполголоса переспрашивает меня Лотарингский Малыш, глаза у стрелка круглые, как пятаки, в ответ я лишь пожимаю плечами.

Переглянувшись, мы начинаем протискиваться в первые ряды, поближе к эшафоту. На высоком, в человеческий рост, помосте, покрытом красной материей, уже воздвигли виселицу, плаху и колесо. В ожидании работы палач, здоровенный как шкаф, безразлично поглядывает на толпу. Лицо укрыл маской, словно ни один житель Саутгемптона не знает, как он выглядит. Сквозь прорези поблескивают глаза, черные, как антрацит.

Двое помощников не сидят без дела, один подкидывает угли в массивную бронзовую жаровню, второй звенит жутковатого вида инструментами, деловито перекладывая их с одного стола на другой. Что-то раскручивает и смазывает, а едва взяв в руки огромный штопор, вздрагивает и воровато оглядывается. Издали заметив что-то неладное, к нему подходит палач и, глянув на инструмент, тут же меняется в лице. Куда только делась недавняя апатия! Похоже, сейчас в его душе борются два желания: дать подручному по шее и не выносить сор из избы. Сквозь стиснутые зубы он шипит помощнику нечто такое, от чего тот сразу сникает и, повесив голову, как побитая собака, возвращается к работе. Ага, вот он и дошел до ножей. Остроту лезвий проверяет на ногте большого пальца, некоторые начинает тут же точить, первые ряды дружно морщатся от пронзительного скрежета, но терпят. Городские стражники, окружившие эшафот двойным кольцом, поглядывают на собравшихся с пониманием.

– Потерпите немного, ребята, – ухмыляются они. – Должны же эти мошенники исповедаться перед смертью.

– Да у них столько грехов накопилось, что нам тут до вечера придется стоять! – бойко отвечают из толпы.

– Не боись! – на всю площадь объявляет сержант. – Их исповедует отец Лоулесс, а у него не забалуешь!

Толпа одобрительно ревет. Похоже, добрый пастырь пользуется у людей авторитетом.

Когда осужденных наконец выводят на эшафот, следом появляется отец Лоулесс. Судя по осанке, резким, уверенным движениям и жуткому шраму через все лицо, падре – бывший воин, и не из последних.

Наваррец, поджав губы, пристально разглядывает священника, а затем одобрительно кивает. Мыслители говорят, будто мы сами выбираем себе богов. Так вот, священник, который вышел вместе с осужденными, явно молится не Иисусу Всепрощающему, а Господу гнева. Под пламенем его глаз толпа на минуту затихает, мне и самому хочется смущенно потупить взгляд. Перекрестив преступников, он дает им приложиться к кресту, затем отступает куда-то в сторону.

На эшафот поднимается невысокий полный господин с серебряной цепью на шее. Камзол и штаны пошиты из дорогого черного бархата, чулки белые как снег, а туфли с золотыми пряжками. На шляпе только одно перо, зато выглядит оно так, словно стоит дороже иного рыцарского плюмажа. У появившегося господина черные навыкате глаза, властные манеры и тяжелые, словно бульдожьи, челюсти.

Разряженный как попугай герольд раскатисто объявляет:

– Тихо вы все! Господин мэр будет говорить!

Дождавшись полной тишины, мэр Саутгемптона начинает речь. Голос у него на удивление громкий, так что горожане, пришедшие поглазеть на казнь, прекрасно разбирают каждое сказанное им слово. Я слушаю внимательно, и чем дальше, тем меньше нравится мне происходящее. Особенно мне не понятно, к чему мэр упирает на то, что перед законом все равны, а честные купцы и торговцы – надежнейшая опора его королевского величества. А вот толпа, похоже, прекрасно улавливает скрытый смысл, поскольку встречает его слова криками «Верно» и «Так оно и есть».

Закончив краткую речь, толстяк повелительно машет символом власти – золоченым жезлом, зажатым в увесистом кулаке, и казнь начинается. Семеро лихих налетчиков, которые грабили и убивали купцов и ремесленников, умирают трудно. Палач с помощниками никуда не спешат, собравшаяся публика смакует каждую деталь наказания. Медленно, словно бахвалясь мастерством, палач перебивает осужденным суставы тяжелым ломом, рвет из тел куски мяса, дергает кишки раскаленными щипцами. Осужденные грабители воют от боли, захлебываясь собственным криком, но палач не разрешает им умереть, ведь впереди их ждут еще более ужасные пытки. На дикие вопли собравшаяся публика отзывается веселым смехом, зрители часто подзывают крутящихся в толпе продавцов пирогов и сладостей, требуют подогретого пива и грога.

Развлечение длится долго. Как только очередной осужденный все же умирает, помощники палача тут же подвешивают труп в петлю. Громко перешучиваясь, они деловито обмазывают покойника кипящей смолой, чтобы тот болтался в петле, не портясь, пока не закончится рождественская ярмарка.

– Погляди, там восемь петель, а на помосте лишь семеро, – пихаю я в бок Малыша.

– Вижу, – сквозь зубы цедит тот.

Когда в петле виснет последний из осужденных, толпа и не думает расходиться. Напротив, все словно подбираются, будто казнь семерых головорезов была лишь легкой закуской перед главным блюдом дня. Когда на помост выводят главного обвиняемого, сьер Габриэль тихонько чертыхается, а Жюль приглушенно ахает. Толпа встречает преступника негодующими воплями, а мы с Лотарингским Малышом озадаченно переглядываемся. Похоже, в Англии какое-то иное правосудие, чем во Франции, поскольку на эшафот выводят дворянина.

Одновременно с ним на помост поднимается высоченный, поперек себя шире бугай в алом камзоле, расшитом серебром, на голове синий берет, лихо сдвинутый на бок, на бычьей шее вызывающе горит золотая баронская цепь. Совершенно разбойничья рожа, бешеные глаза и густая черная борода, коротко остриженная клинышком по последней бургундской моде.

– Шериф, шериф! – испуганно шепчут в толпе.

Если при выступлении мэра над площадью царила тишина выжидательная, то ныне она воняет страхом. Похоже, господин шериф – человек действия и не привык долго рассусоливать. Брякни ему кто сдуру, что за нарушение закона и порядка вместо виселицы или плетей можно выписывать штрафы, такого гнусного фантазера шериф прибил бы на месте одним ударом громадного кулака. Не пускаясь в дальнейшие разъяснения, барон звучно откашливается, львиный рык выплескивается за границы площади, эхом разносясь по окрестным улицам:

– Я, шериф Саутгемптона Ральф де Халь, четвертый барон Стэнфорд, тщательно рассмотрел все детали случившегося. Властью, данной мне его величеством королем, я вынес дело главаря бандитской шайки на суд равных ему дворян.

Задвигавшаяся было толпа цепенеет под свирепым взглядом шерифа.

Несколько секунд помолчав, барон продолжает:

– За учиненные обиды, злодейства и преступления суд приговорил сэра Джеффри Сирхоунда и всех его потомков к лишению герба и звания дворянина!

Подскочивший слуга сует саутгемптонскому шерифу меч в потертых ножнах. Одним плавным движением барон надевает на левую руку латную перчатку, правой стряхивает ножны с клинка, а меч вскидывает над головой. Понимая, что сейчас произойдет, сразу тысяча человек набирает воздух в грудь. Тем временем барон берет меч за рукоять и острие, под дорогой тканью камзола вздуваются чудовищные мускулы, наливается кровью лицо, блестят зубы над черной густой бородой, с громким звоном клинок ломается почти посредине.

Перекрывая радостный выдох толпы, осужденный на смерть Джеффри Сирхоунд издает отчаянный крик. Он, как пойманная рыба, бьется в руках помощников палача, отчаянно звенят кандалы, наконец палач угоманивает его ударом тяжелого кулака.

Не обращая внимания на шум за спиной, шериф вскидывает над головой руки с обломками меча, его густой бас с легкостью перекрывает гомон толпы:

– Все равны перед законом, который установил король в нашем лучшем из христианских королевств. Запомните это хорошенько!

Двигаясь медленно, словно ползущие по льду улитки, двое дюжих молодцов вытаскивают на помост гроб, а помощники палача укладывают в него преступника. Тут же над гробом возникает отец Лоулесс, громко и четко произнося слова, затягивает заупокойную.

– Что происходит? – шепчу я Жюлю.

Вместо него отвечает командир:

– Отпевают, как если бы он уже умер.

– Он и умер, для дворянства по крайней мере, – хмуро роняет гасконец.

Закончив службу, отец Лоулесс медленно крестит преступника и тут же исчезает, на сей раз окончательно. Помощники палача споро вытаскивают бывшего уже дворянина из гроба, действуя слаженно, в четыре руки, срывают с него одежду с вышитым на груди гербом, оставив в одном белье. Еще пара минут, и в восьмой петле виснет когда-то член благородного сословия, а ныне просто безымянный преступник, один из многих, что промышляют на дорогах.

Оживленно переговариваясь, люди начинают расходиться с площади.

Поймав взгляд командира, я молча киваю. Представление закончилось, теперь, как и договорились, пора искать подходящий для ограбления объект. Как по волшебству, двери всех лавок распахиваются настежь, откуда ни возьмись на площади появляются шатры, перед которыми расхаживают крикливые зазывалы. Почтеннейшей публике предлагают незамедлительно обратить свое благосклонное внимание на борцов и музыкантов, фокусников и зверей в клетках. Вон там всего за полпенса вы можете полюбоваться на сумасшедших, что вытворяют самые удивительные трюки, а в соседней палатке за сущие гроши ученый ворон предскажет вам судьбу.

– Чего застыл как вкопанный? – оборачивается ко мне Малыш, усы недовольно шевелятся, губы поджаты.

Я молча киваю в сторону седобородого старца, который, устремив горящий взгляд куда-то в поднебесье, дребезжащим голосом выводит песнь о гибели неустрашимого графа Уильяма Гладсдейла и коварной ведьме Иоанне, дочери дьявола.

Собравшаяся вокруг публика с интересом внимает рассказу о том, как доблестный и исполненный всяческих достоинств граф Гладсдейл всего с дюжиной паладинов оборонял от мятежных французов английскую крепость Турель. Под ударами графского меча мерзкие галлы-пигмеи гибли многими сотнями и даже тысячами, а тела их так запрудили многоводную Луару, что та вышла из берегов, отчего дополнительно утонули бесчисленные отряды грязных туземцев.

Голос певца крепчает, в него вплетаются трагические нотки. Лица слушателей, святящиеся от гордости за национального героя Британии, который одной левой побивал многие сотни пожирателей лягушек, мрачнеют в предвкушении трагического финала. Но вот, вещает старец, сломались английские копья и погнулись мечи, а булавы выпали из усталых рук. Закончились стрелы и порох, а бесчисленные враги все продолжали идти на штурм, и тогда вскричал доблестный Гладсдейл: «Подайте мне знамя Эдуарда, Черного принца!» И как только верный оруженосец графа сквайр Райзингем стащил чехол с бесценной реликвии, тут же все галлы трусливо обратились в бегство. Они жалобно стонали и хныкали, тысячами сгорая в негасимом пламени, исходящем от чудесного стяга, и победа английского воинства была близка как никогда!

Но тут зловредная ведьма Иоанна призвала на помощь самого Сатану, своего родителя, и английскую крепость Турель заволокло черное смердящее облако серы и дыма, а туземцы воспрянули духом и ринулись на новый приступ.

И с горечью молвил граф Гладсдейл: «Простимся же, друзья, ибо грядет горестный час!» А коварные галлы тем временем нагрузили целую баржу бочками с лампадным маслом, пенькой и смолой и, подпалив ее, направили на мост, где доблестный граф Гладсдейл держал оборону. Запылали опоры, вспыхнул настил, и англичане, которых грязные мятежники французы так и не смогли победить силой, рухнули в бурные воды Луары, где и нашли свою смерть. Вечная слава павшим! Вечная слава Британии, нашей дорогой Родине! И да будет проклята во веки веков ведьма Иоанна, дочь самого дьявола!

– Ну и что? – пожимает плечами Лотарингский Малыш, на лице которого написано полное равнодушие. – Песня как песня, слыхивал я и похуже.

– Поэты, черт вас побери! – со злостью плюю я на землю.

Ну это же надо так извратить события, а еще называет себя очевидцем! Не было там никакой пылающей баржи, зато присутствовал меткий выстрел из «Зверобоя», что положил конец жизни мерзавца, грязно оскорбившего Жанну! Несколько минут я борюсь с острым желанием надавать голосистому вралю по шее, затем беру себя в руки. Всем сочинителям глотки не заткнешь, к тому же растроганная публика щедро сыплет в протянутую руку монеты, хлопает певца по плечу, зовет пропустить по стаканчику в ближайшем трактире. Ладно, решаю я, пусть англичане утешатся хотя бы песней, раз проиграли тот давний бой.

Почувствовав на поясе чью-то проворную руку, я крепко стискиваю ее, и кости, тонкие, словно птичьи, жалобно трещат в моих пальцах. Спохватившись, я ослабляю хватку и несколько секунд с интересом разглядываю незадачливого воришку, мальчонку лет двенадцати, а тот таращится на меня с нескрываемым ужасом. С самым зловещим видом я поднимаю правую руку, и пацан на глазах бледнеет, в вытаращенных как у рака глазах плещется ужас. Еще бы, ведь у меня кулак больше его головы.

– Что это за звук? – вздрагивает Малыш, озираясь, а соседи по толпе все как один косятся по сторонам с подозрением.

– Называется щелбан, – отмахиваюсь я.

Мальчишка осторожно трет враз покрасневший лоб, пошатываясь, растворяется в толпе. Ходить ему с шишкой на голове пару дней, уж я свои пальцы знаю. Но не ломать же мне ребенку руку за воровство, а про то, чтобы сдать его местной страже, и речи быть не может. Те попотчуют его вдоволь плетьми, так что же, он тогда воровать перестанет? А на что ему жить? Не похоже, чтобы ребенок сытно питался, да и взгляд у него не наглый, а затравленный какой-то. Нравы у них в Англии самые незатейливые, за украденный кусок хлеба могут попросту отрубить руку или заклеймить раскаленным железом, а то и жизни лишить. Пусть уж лучше живет, наносит британцам экономический ущерб по мере сил.

Час за часом я кружу по узким, забитым людьми улочкам, ощущая смутное беспокойство. Город просто наводнен войсками, минуты не проходит, чтобы я не наткнулся на группу военных или конный патруль. Мало того, на каждом перекрестке торчит по паре стражников, опершись на копья, они так и шарят глазами по проходящим мимо людям.

Где-то позади истошно вскрикивает женщина, громко визжит, тыча пальцем в высокого парня, продирающегося сквозь толпу. Как из-под земли рядом с воришкой возникает неприметный человек в темном, я успеваю уловить молниеносный взмах дубинкой, и парень, не успев увернуться, рушится на мостовую. Толпа раздается в стороны, я с интересом наблюдаю за тем, как к стоящему на четвереньках парню подходят стражники, цепко берут под руки и волокут куда-то в сторону. Воришка бредет, неуверенно переставляя ноги, по разбитому лицу струится алая кровь, заливая правый глаз.

– Ай, молодцы! – кричит высунувшийся из лавки мужчина в окровавленном кожаном фартуке, в мускулистой руке сверкает здоровенный тесак.

Поймав мой взгляд, горожанин словоохотливо объясняет:

– Это все новый шериф, сэр Ральф де Халь. Говорят, он пообещал его светлости герцогу Глочестеру очистить наш город от всяких проходимцев.

– И получается? – спрашиваю я. – Мне, как приезжему, это очень интересно.

– Еще как! – в голосе мясника столько гордости, словно это он лично покарал всех злоумышленников Саутгемптона. – Различное ворье вешают каждую неделю.

– Ну да, ну да, – киваю я. – Сегодня утром я наблюдал, как казнили дворянина. И часто у вас так?

– Закон для всех един, – мясник скрещивает на груди бугрящиеся мышцами руки, голос его разносится по всей улице, – поэтому шериф вешает и дворян. Говорю же вам, он поклялся перед герцогом на Библии!

В соседней лавке я покупаю здоровенный ломоть свежего хлеба с маслом и бреду по улице дальше, внимательно приглядываясь к богатым домам. Ах, что может быть лучше для голодного человека, чем ломоть свежего хлеба! Помню, в детстве, набегавшись по улице, отхватишь от булки хлеба горбушку, натрешь корочку чесноком, посыплешь солью и тут же в рот. Что еще надо ребенку для счастья?

Доев ломоть, я отряхиваю с одежды крошки и проворно отступаю в сторону, пропуская мимо себя четверку лошадей, запряженных в карету с гербом на дверце. Из окошка выглядывает настолько прелестная девушка, что я отвешиваю ей самый галантный поклон, на который только способен. А может, зря меня не стали учить на донжуана? Одернув себя, я достаю из кармана платок Жанны и жадно вдыхаю знакомый запах. Несмотря на купание в Ла-Манше, шелк до сих пор сохранил нежный аромат ее духов.

– Вот так вот с Божьей помощью мы оградим себя от вражеских соблазнов, – твердо заявляю я. – Ни к чему мне все эти англичанки, у меня во Франции уже есть самая прекрасная из женщин!

Вечером того же дня мы сидим за столом в обеденном зале трактира «Услада моряка». Несмотря на двусмысленное название, никакой это не вертеп, а очень даже приличное и, что для нас самое важное, недорогое заведение.

– Наелись? – обводит нас тяжелым взглядом командир. – Тогда докладывайте.

Я внимательно слушаю, о чем говорят остальные, мои наблюдения ничуть не противоречат их выводам. Нынешний Саутгемптон – неподходящее место для грабежа. Мало того что он наводнен городской стражей и военными, так вдобавок подлые купцы и ростовщики превратили свои дома в настоящие бастионы. Мол, мой дом – моя крепость. Богатый особняк в Саутгемптоне – это высокий забор, тяжелые ставни и металлические решетки на окнах, плюс ко всему злые псы и многочисленные вооруженные слуги.

– Только представьте! – горячится сьер Габриэль. – Захожу я в лавку к одному ювелиру, чтобы узнать, сколько он даст за мой фамильный перстень. А этот мерзавец, вместо того чтобы принимать меня с глазу на глаз, как то положено людям его презренной профессии, сделал это в присутствии слуг!

– И много у него этих слуг? – уточняет парижанин, вертя в пальцах кинжал.

– Я видел двоих, – отвечает сьер Габриэль. – Здоровенные такие подлецы с тяжелыми дубинами. Вдобавок за портьерой прятался еще один, с арбалетом.

– Дела, – растерянно тянет Малыш.

Командир долго молчит, опустив голову, а когда встает из-за стола, тяжело роняет:

– Продолжайте искать, землю ройте, но найдите подходящий объект! Орден получил от короля задачу, и мы умрем, но выполним ее!

В этот вечер мы расходимся по комнатам с тяжестью на душе. Саутгемптон оказался крепким орешком, здесь даже дворянам грозит смерть за самые невинные шалости. Что ж, у францисканцев крепкие челюсти, рано или поздно город хрустнет на наших зубах. До Рождества остается всего неделя, на первый взгляд, это совсем немного. На самом же деле у нас уйма времени, чтобы найти, чем удивить этих британских олухов!

Глава 2

18-25 декабря 1429 года, Англия, графство Дортмут: долг платежом красен


Следующие два дня прошли для меня в поисках. Я внимательно приглядывался к ювелирам и торговцам, домам богатых купцов и дворянским особнякам, какое-то время вертелся вокруг армейского казначейства, но затем передумал. Очень уж бдительно охраняли военные финансисты свои богатства, и, подумав как следует, я решил, что овчинка выделки не стоит.

В тот день я возвращался в гостиницу пораньше, решил подремать часок перед тем, как заступить на ночное бдение. Наметился один объект, и надо было уточнить, как поведут себя ночью сторожа, часто ли они его обходят, крепко ли спят. По вбитой в меня привычке я возвращался к трактиру новым путем, так местность лучше узнаешь, а заодно и по сторонам оглядываешься, не идет ли сзади кто лишний. Ярдов за пятьдесят до нужного поворота я повернул в другую сторону. Улица, извилистая, словно течение горной реки, вывела меня на небольшую площадь с колодцем, вокруг которого толпились около полусотни девушек и женщин всех возрастов. В руках ведра и кувшины, и, как и положено существам их природы, никто никуда не торопился, все дружно чесали языками.

Вне всяких сомнений, первыми научились говорить первобытные женщины. Сами посудите, ну к чему мужчине речь? Весь день древние люди проводили на охоте, где приходилось общаться скупыми жестами, то и дело демонстрируя кулак, чтобы остальные неумехи не шумели и не спугивали дичь. А вот дамы, безвылазно сидящие в пещерах, изнывали от скуки и поневоле должны были научиться общаться, изливая друг другу душу. Вдобавок у женщин было столько тем, нуждающихся в срочном обсуждении! Тут и грядущий урожай ягод, и погода, и воспитание детей, и, самое главное, та спорная манера ношения шкур, которую практикуют эти дуры набитые из соседнего племени!

Тем же, кого не убедил, сообщаю: размер центра речи в мозгу женщины значительно крупнее аналогичного образования у мужчины – научно доказанный факт.

Вежливо улыбаясь, я протиснулся мимо одной такой группы болтушек, женщины, как по команде, замолчали, позади раздалось ехидное:

– А ничего мужчинка, я бы с таким пошалила.

– Ишь как гордо вышагивает! – подхватила другая женщина.

Третья, жеманно присюсюкивая, протянула:

– Какой красавчик. Настоящий жеребец!

В спину боевым молотом ударил дружный хохот, и от неожиданности я даже пошатнулся. Только теперь до меня дошло, почему на площади нет ни одного мужчины. Чувствуя, как краснеет лицо, я втянул голову в плечи и прибавил шагу, а сзади, подобно бронебойным стрелам, все били и били циничные комментарии. Очень неуютное ощущение, когда куча незнакомых дам бесцеремонно обсуждает тебя на все лады, при этом каждая вставляет остроумные реплики, изощряясь изо всех сил. Так вот что чувствуют женщины, когда их вслух обсуждает компания мужчин!

«Да не чувствуют они ничего, давным-давно привыкли», – фыркнул внутренний голос, а я лишь поежился.

Ну и толстая же у женщин в таком случае кожа. А нервы – просто как стальные канаты!

Через десять шагов узкий переулок вывел меня на широкую улицу, я уже сделал шаг вперед, как сзади снова донесся взрыв хохота. Поморщившись, я бросил по сторонам вороватый взгляд и тут же отшатнулся к стене, прилипнув лопатками к холодному камню. Перед самым носом, едва меня не стоптав, пронесся громадный жеребец. Прогрохотали по мостовой тяжелые копыта, высекая подковами искры, с визгом хлынули в стороны играющие дети. Я подобрал сбитую наземь шляпу и крикнул вслед что-то обидное, но всадник даже не обернулся.

Поравнявшись с кучей ребятни, вновь собравшейся на прежнем месте, я замедляю шаг. Как-то нехорошо они тут толпятся, молча, словно замороженные.

– А ну, посторонись! – говорю я, раздвигая детей, и тут же сквозь зубы цежу грязное ругательство.

На мостовой лежат два тела, жертвы только что промчавшегося торопыги. У одного мальчишки размозжена голова, по булыжникам вокруг тела расплывается красная лужа. В последний раз дергаются пальцы, выпустив пару разноцветных камушков, горько рыдает какая-то девчонка, совсем еще мелкая, не старше шести лет. Второй пацан вроде бы еще жив, в лице ни кровинки, в глазах стоят слезы, на шее отчаянно колотится синяя жилка. Я осторожно подхватываю его на руки и ровным голосом спрашиваю:

– Где он живет?

– Его отец – хозяин трактира, – галдят дети наперебой.

– Этого? – киваю я на «Усладу моряка». Мальцы кивают, подпрыгивают и суетятся вокруг меня, словно стая маленьких обезьян. Это у них от облегчения, поскольку пришел взрослый человек, который знает, что надо делать.

Беззвучно распахивается тяжелая дверь, я боком протискиваюсь в проем. Прижав руки к лицу, визгливо кричит пожилая служанка, бестолковое существо. Откуда ни возьмись вылетает жена трактирщика, я прошу показать мне комнату, чтобы было где осмотреть пацана, но та молчит, как воды в рот набрала. Тонкие пальцы судорожно комкают подол платья, лицо вмиг побелело как снег, того и гляди, мать рухнет в обморок. Я уже начинаю сердиться, но тут сверху появляется хозяин трактира и за рукав тянет меня куда-то вправо. Я бережно кладу ребенка на твердую кровать, матрас на ней не толще моего большого пальца и ничуть не скрывает, что под ним настоящие дубовые доски.

Немного отойдя от пережитого шока, мальчишка начинает громко всхлипывать.

– Не реви так, пацан, – морщусь я. – Не так уж и сильно тебя потоптали. Подумаешь, один конь прошелся, вот если бы ты попал под карету, было бы куда хуже!

Мать испуганно охает, из-под передника, прижатого к лицу, блестят широко открытые глаза. Я кидаю на женщину быстрый взгляд и незаметно вздыхаю. Она уже искусала до крови губы, и сейчас, судя по всему, ручьем хлынут слезы.

– Покажи, где болит, – прошу я.

– Руку не могу поднять, – жалуется мальчишка.

– До свадьбы заживет, – уверенно парирую я.

Не мной замечено, что подобный тон здорово подбадривает как больных детей, так и их родителей. Если ведешь себя так, будто в медицине для тебя все давным-давно ясно, понятно и вызывает лишь смертную скуку, то родители сразу же берут себя в руки и судорожно начинают подсчитывать, во сколько же им встанет визит медицинского светила. Пока я громким голосом вещаю что-то этакое, мужественно-ободряющее, сам быстро осматриваю и ощупываю ребенка, особенно тщательно проверяю, цел ли череп, кости и суставы. Затем заставляю пацана следить глазами за моим указательным пальцем, которым двигаю из стороны в сторону.

Родители сидят, широко открыв рты, похоже, они впервые видят настоящего лекаря за работой. Мать незаметно крестится, отец пихает ее в бок, боится, что та помешает творимому чародейству. Я сравниваю между собой зрачки, требую высунуть язык, прижимаю ухо к груди пациента, живот изучаю особенно дотошно, если у парня внутреннее кровотечение… К счастью, нет.

Закончив осмотр, я несколько секунд молчу. Лик мой неподвижен, на лбу прорезались глубокие морщины, челюсть мужественно выдвинута вперед. Трактирщик, широкоплечий мужчина с волевым лицом то ли бывшего воина, то ли просто пирата, смотрит на меня с волнением. Жена прижалась к плечу супруга, молча хлопает глазами.

– Тащите чистую простыню и нитки с иголкой, – приказываю я.

Женщина исчезает, то и дело оглядываясь.

– Да хватит ныть, – резко замечаю я мальчишке. – Подумаешь, перелом ключицы. Тебе же скоро восемь лет.

– Девять, – тихо поправляет отец.

Он уже успокоился и вновь стал самим собой – флегматичным и очень рассудительным. Многие, вдоволь постранствовав по всему свету, обзаводятся затем трактирами и постоялыми дворами. Хоть и хлопотно с большим хозяйством, зато сытно и надежно, да и детей можно на ноги поставить. Я кидаю внимательный взгляд на левую руку трактирщика, где задравшийся рукав позволяет разглядеть самый краешек татуировки. Никогда не слышал, чтобы сухопутные искатели приключений выкалывали на себе якорь, стало быть, он бывший моряк. Для такого таверна в портовом городе – идеальный вариант. Постоянно видишь кучу людей, слышишь уйму историй, встречаешь старых знакомых, обзаводишься новыми друзьями, и все это – не выходя из дома. Трактирщик гладит сына по голове, мозолистые пальцы нежно лохматят рыжие, как у матери, волосы.

Перехватив мой взгляд, мужчина смущенно улыбается и деловито говорит:

– Раз с сыном все нормально, пойду я. За прислугой глаз да глаз нужен.

В дверях он сталкивается с женой, та, буркнув что-то резкое, гневно отпихивает его плечом. Я отнимаю простыню, которую женщина судорожно прижимает к груди, сворачиваю ее в узкий валик. Посадив мальчишку, из-за шеи пропускаю получившийся валик под руками, крепко ухватываю концы на спине.

– Сшивайте здесь, – командую я.

Мать без слов принимается орудовать длинной иглой, сноровисто тыча в полотно. Через несколько минут все заканчивается.

– Ну вот, – довольно заявляю я. – Красив, как юный бог!

Пацан косится настороженно, опасаясь насмешки, но я свое лицо знаю. Сейчас на нем написано одна сплошное удовлетворение от хорошо проделанной работы, потому парень тут же успокаивается и вопросительно глядит на мать.

– Что дальше, господин лекарь? – спрашивает та, сцепив пальцы перед собой.

– А ничего, – отзываюсь я задумчиво. – Пока я здесь, буду за ним следить. Как уеду, не забывайте проверять повязку, она все время должна лежать плотно, внатяг.

– И долго ему так ходить?

– Месяц, потом будет как новенький.

Глянув на мальчишку, спрашиваю:

– Ну и чего расселся, как засватанный?

– А можно идти?

– Валяй.

Да, этому ребенку два раза приказывать не надо. Он тут же исчезает, только его и видели. За дверью комнаты звучат быстрые шаги, а через минуту с улицы доносится довольный крик.

– Весь в старшего брата, – замечает мать, растерянно глядя вслед.

– Сорванец, – говорю я одобрительно.

– Сколько я вам должна за лечение сына?

– А нисколько, – отвечаю я, вставая. – Я же не практикующий лекарь, а так, просто мимо проходил, – и, заметив на лице женщины желание возразить, прикрикиваю: – Довольно об этом, голубушка!

Среднестатистическая женщина – существо мелкое ростом, легкое, без особых мышц, но до ушей полное амбиций. Очень уж они энергичные, так и норовят сесть на шею любому мужчине, что попался на глаза. Женщинам лишь бы настоять на своем, поэтому в общении со слабым полом необходима твердость и бесконечная уверенность в себе. То есть те же качества, что и цирковым дрессировщикам. Только дрессировщику проще, запер за хищником клетку и можешь расслабиться, с женщинами же этот номер не пройдет. Некоторые турецкие султаны пробовали топить гаремы в полном составе, ну и что? Новые жены и наложницы все равно вели себя дерзко и нахально. Женщины есть женщины, и что творится в их маленьких головах, нам, мужчинам, никогда не понять.

Ужин нам в тот день подали просто королевский.

– Что это? – растерянно спросил парижанин, тщательно экономящий каждый су. – Мы этого не заказывали, нам дайте попроще, как обычно.

– Успокойся, – ухмыльнулся наваррец, тот, как обычно, был в курсе происходящего. – Просто наш лекарь нашел верный путь к сердцу женщины.

Стол и вправду необычно щедр, и сьер де Фюи покосился на меня с завистью. Сам он несколько раз пытался приударить за женой трактирщика, но, как часто зубоскалили Малыш с гасконцем, английский орешек оказался ему не по зубам. Стройная сероглазая рыжеволоска упорно отказывалась от самых его заманчивых предложений заглянуть на сеновал или выйти в полночь к амбару. Не обращая внимания на озадаченного Жюля, мы дружно накинулись на еду. Мы ели и ели, честно пытаясь одолеть все, что было навалено на стол. Наконец ножки его перестали угрожающе поскрипывать, а дубовая столешница, прогнувшаяся под весом блюд, даже немного распрямилась, но тут уже начали потрескивать стулья.

– Но как?.. – простонал сьер де Фюи, все время обеда не сводивший с меня напряженного взора. – Как ты сумел?

– Знаем кое-какие сарацинские штучки, да, – туманно объяснил я.

Довольно перемигнувшись, шевалье де Кардига и Лотарингский Малыш обидно захохотали, а парижанин досадливо поджал губы.

– Хватит, – произнес командир, и все веселье как ножом обрезало. – Я так понимаю, похвастать нам особо нечем?

Все взгляды дружно потупились, я тоже задумчиво уставился на столешницу, словно пытаясь по холмам обглоданных костей разгадать наше будущее. Как писали бородатые классики, в позднем средневековья Европа стоит на пороге промышленной революции, а это значит, что в обществе правит бал специализация, специализация и еще раз по тому же месту. То есть вокруг нас бродят сплошные профессионалы, мастера своего дела. Воры сноровисто режут кошельки, грабители ловко щекочут ножами упитанных купцов за отвисающие подбородки, неподкупная полиция все это дело строго пресекает, ну и так далее. Кого чему научили, тот и идет по накатанной дорожке, не сворачивая. А мы?

Я тяжело вздохнул. Как-то не выходит у нас найти богатую жертву, учили нас немного не тому.

Вообще-то ограбить человека – наука нехитрая, но в том-то и дело, что нам надо взять много и за один раз. Не станешь же потрошить на улицах прохожих или врываться во все богатые дома без разбору в надежде на легкую поживу. Городская стража вмешается. И что-то мне подсказывает, что произойдет это скорее рано, чем поздно. Вдобавок город битком набит войсками, что никак не соберутся переплыть пролив. Поэтому на городских улицах полным-полно военных патрулей, которые тоже не будут молча глазеть на творимое нами непотребство, а обязательно вмешаются. Вот и ломай голову, где бы найти надежного информатора, что подскажет верное дельце. Не станешь же хватать за рукав людей на улице, жарко шептать им в ухо, воровато оглядываясь по сторонам:

– Подскажи, дружище, где тут найти богатого гуся, да пожирнее! Чтобы при нем и золото, и каменья драгоценные, и охраны поменьше.

Человек-то, может, и подскажет, да только, скорее всего, будет то стукачок полицейский, а сидеть за решеткой нам не понравится, я твердо знаю. Английские тюрьмы традиционно славятся плохой кормежкой, тяжелыми кандалами и уймой суровых надзирателей с плетьми. Вот и бродим мы целыми днями по городу, цедим дешевое пиво в тавернах, внимательно прислушиваясь к сплетням и разговорам, а толку?

Закончив беседу на суровой ноте, командир подозвал меня к себе.

– К вам, шевалье Робер, у меня будет отдельный и очень важный разговор! – громко заявил он, в спину тут же кольнул чей-то острый неприязненный взгляд.

Как бы случайно я развернулся, но трое моих товарищей безмятежно болтали между собой, не обращая на нас с шевалье де Кардига никакого внимания.

Скрестив руки на груди, командир сразу перешел к делу:

– Господин лекарь, к чему рассусоливать, ходить вокруг да около. Думаю, вы уже догадались, что один из нас – предатель.

– А с чего вы взяли… – пробормотал я.

– Что он не погиб вместе со «Святым Антонием»? – перебил меня рыцарь. – Есть на то основания. Похоже, что вы единственный, кому я могу доверять да конца, а потому у меня для вас будет отдельное, очень важное поручение. Слушайте внимательно…

Выслушав, я задумчиво заявил:

– Мне потребуются деньги.

– Нужны деньги, так добудьте, – отрезал командир. – И не забывайте – на войне как на войне!

Несколько раз в тот вечер я спиной чувствовал чей-то косой взгляд, но так и не понял, кому не понравились наши с командиром секреты. Я долго не мог заснуть, раз за разом вспоминал слова и поступки товарищей, все пытался разгадать, кто же из них затаившийся подле меня предатель. Мысленно я разглядывал сухое скуластое лицо сьера Габриэля, Лотарингский Малыш, подкручивая усы, заговорщически подмигивал мне, а Жюль де Фюи, воинственно улыбаясь, как бы спрашивал: «Ну разве можно подозревать меня?» Отчего-то именно его лицо дольше всех висело у меня перед глазами, пока я мысленно не ответил: «Можно!»

Разумеется, это чистое совпадение, но начиная со следующего утра Жюль прямо-таки повис у меня на хвосте. Он держался на отдалении, но глаз с меня на спускал, словом, вел себя как робкий поклонник прекрасной дамы. Поначалу я посчитал, что наши маршруты совпали случайно, но, трижды незаметно проверившись, всякий раз замечал за собой парижанина. Ну и что ему нужно? Охраняет меня, контролирует или следит? А если следит, то по поручению командира или по иной причине? В лоб ведь не спросишь, отопрется и станет еще осторожнее.

Я тяжело вздыхаю, и какой-то мужчина, выглянувший из лавки, тут же начинает мне заговорщически подмигивать и совершать рукой некие странные движения, словно подтягивая что-то невидимое, а затем разбрасывая по сторонам. Странно, на вид он сущий головорез, а ведет себя как какой-то уличный клоун. Заинтригованный, я подхожу поближе.

– Не бойтесь, благородный господин, – произносит он утробным басом. – Посетите благочестивую Марту, лучшую гадалку благословенного Саутгемптона.

– Гадалку? – в задумчивости чешу я затылок. – Что, будет черная магия, гадание на внутренностях с душком, череп утонувшего ребенка и неизменная рука повешенного?

– Что вы, что вы! – машет руками зазывала, силясь изобразить дружескую улыбку. – Ни в коем разе. Гадание по руке, костям барашка и таинственный шар пророчеств, попавший в руки госпоже Марте из таинственных глубин Азии.

– Ну да, наложенным платежом прямо из Шамбалы, – громко хмыкаю я.

Я отворачиваюсь, но в спину ударяет заговорщический шепот:

– Если хотите, можно и по внутренностям, только это обойдется гораздо дороже.

Я быстро оглядываюсь, и голова Жюля, торчавшая из-за угла, тут же пропадает. Тихо скрипит тяжелая дверь, тренькает колокольчик, гадалка, полная дама лет сорока со строгим лицом, властно манит меня рукой. Вновь предупреждающе звякает колокольчик, и я, обернувшись, с недоумением разглядываю зазывалу, который вваливается внутрь сразу вслед за мной. Взгляд у него хмурый, гнилые зубы щерятся в кривой ухмылке, надо думать, заявился охранять таинственный хрустальный шар.

– Идите на улицу, друг мой, – предлагаю я ему по-хорошему. – Гадание – дело индивидуальное, это как любовь, тут третий лишний.

В ответ крепыш выпячивает нижнюю челюсть и вызывающе плюет на пол, бугрящиеся мышцами руки упирает в бока. Как я понимаю, вышибалой в гадальнем заведении служит он же. Секунду полюбовавшись его вздутыми бицепсами, я завистливо вздыхаю и тут же сильно бью ногой в пах. Пока вышибала корчится от боли, разом позабыв про гордую позу, добавляю коленом в лицо. На лице у бедолаги столько шрамов, что одним больше, одним меньше… Оторопевшей гадалке я предъявляю кинжал.

– Прокляну! – нервно заявляет женщина, таращась на холодно блестящее лезвие.

– Если покажете мне другой выход из лавки, то разойдемся по-хорошему, – предлагаю я. – Если нет, придется проверить, что случится быстрее: подействует проклятие, или я насажу вас на клинок.

Гадалка с надеждой глядит на зазывалу-вышибалу, но со стороны тот производит полное впечатление покойника. Крови из расплющенного носа натекло столько, что лужу не перешагнешь, да и перепрыгнуть вряд ли удастся, разве что обойти по самому краешку, прижимаясь к стенам.

– Думайте быстрее, – цежу я сквозь зубы. – Время не ждет!

– Пойдем, – кивает та, угадав, что помощи от вышибалы не дождешься.

Подобрав пышные разноцветные юбки, женщина быстро семенит вперед, показывая дорогу.

Мы ныряем в какую-то низкую дверцу, долго топаем по лабиринту полутемных комнат и коридорчиков, а мимо беспрестанно шмыгают какие-то тени, громко плачут дети, блеет коза, недовольно кудахчут куры. Затем мы пересекаем внутренний дворик, и через несколько минут я оказываюсь в каком-то тупике, заваленном мусором. Расстаемся мы без особого сожаления. Я вежливо киваю, а дама бурчит что-то неразборчивое, то и дело сплевывая в сторону. Резко обернувшись, я замечаю, как колдунья со зловредной ухмылкой тычет мне в спину кукишем, похоже, все-таки решила призвать на помощь всю силу черной магии. В добрый путь, неудачница!

Поймав мой взгляд, гадалка тут же ретируется. Я уже выхожу из переулка, когда за спиной громко хлопает закрытая ею дверь.

Теперь, без взгляда, которым Жюль упорно сверлил мою спину, я могу наконец заняться делом. Правильно говорят, что ненужных знаний не бывает. Науку покойного брата Симона, мир праху его, я помню хорошо. Разумеется, срезать кошельки у богатых прохожих – это мелко, много денег так не добудешь. Но сегодня мне, как и всякому новичку, везет, за один проход по ярмарке я добываю сразу три увесистых кошеля. Мир глядит на меня с доброй улыбкой, солнце расстаралось, светит так, словно на дворе лето, ветер ласково ерошит волосы.

Я нагибаюсь, чтобы поднять с мостовой какого-то мальчишку, который буквально кинулся мне в ноги.

– Берегись, дурак, – шепчет пацан. – Они у тебя за спиной.

Не останавливаясь, я иду дальше, оглядываться даже и не думаю, на лице по-прежнему держу безмятежность, а в душе ощущаю глухую досаду и недоумение. Ну отчего так устроена жизнь, что стоит расслабиться, и кто-то тут же старается испортить тебе либо шкуру, либо настроение? Кто и почему решил меня предупредить, разберемся позже. Сейчас мне надо выбрать место для беседы и срочно решить накопившиеся вопросы, не вынося их на всеобщее обсуждение. Пообщаться тет-а-тет, так сказать.

Как только я сворачиваю в тесный темный переулок, пропахший мочой и какой-то тухлятиной, следом за мной туда втягиваются еще трое мужчин.

– Кто тебе разрешил здесь работать? – в лоб спрашивает самый маленький из них, который ничуть не уступает мне ни ростом, ни шириной плеч. В руке «карлика» зажата увесистая дубинка, остальные тускло поблескивают мясницкими ножами.

– А как же хваленое английское гостеприимство? – укоризненно замечаю я, внимательно оглядываясь.

Да, именно такое место я и искал. Вокруг глухие стены, без лестницы не заберешься, а место, где мы сейчас стоим, с улицы не разглядишь. Превосходно.

– Как ты забавно лопочешь, – отмечает верзила, что зашел справа.

– Откуда ты, придурок? – гулким басом ревет левый.

– И почему не заплатил Большому Джону за право потрошить жирных гусей? – хмурит брови «карлик».

– Так вы не полиция, а обычные грабители! – широко улыбаюсь я, чувствуя нешуточное облегчение. – Хотите отнять у меня честно заработанные деньги?

– Он еще и издевается. – Один из верзил с недоумением пялится на меня сверху вниз, второй грознее сопит.

– А потом гильдия должна платить шерифу за работу всяких залетных мерзавцев! – с чувством жалуется им «карлик».

Не дожидаясь, пока грабители вновь начнут сыпать репликами, я предлагаю:

– Обещаю отпустить вас живыми, если немедленно уйдете, – и тут же расплачиваюсь за проявленную галантность и исконно русское миролюбие.

«Карлик» пребольно тычет мне в живот дубинкой, я со стоном сгибаюсь, меня тут же разгибают и, пока шарят по карманам, добавляют пару раз по лицу. Похоже, опасаются, что я заскучаю. Тихонько лязгают кинжалы, выходя из ножен на предплечьях, рукояти ложатся в мои ладони, как влитые. Одна из крыс, что деловито копошатся в куче мусора, замирает, приподняв морду. Ее усы смешно дергаются, тварь пронзительно пищит, остальные, бросив все дела, кидаются наутек.

С коротким выкриком я вырываюсь и прыгаю влево, развернувшись, на пару секунд прилипаю к верзилам, что кинулись следом. Те немедленно застывают как вкопанные, лица белеют, словно срубленные деревья, громилы медленно заваливаются куда-то вбок. «Карлик»-главарь резко машет рукой, в его маленьких поросячьих глазках мечутся страх и недоумение. Я машинально пригибаюсь, пропуская удар дубинки, жестко бью его в шею, под кулаком хрустят, ломаясь, хрящи гортани. Последняя из крыс исчезает, смешно подпрыгивая. На пару секунд все вокруг меня замирает, словно прислушиваясь к мягким шагам смерти, но тут же жизнь берет свое. Где-то громко лает собака, доносится ржание лошадей, за стеной мычат коровы, вдалеке хрипло поют горны. Я тщательно оттираю кинжалы от крови, тут же убираю их в ножны.

На этот раз все вышло чисто, именно так, как я люблю. Никаких луж крови, натекающих из перерезанных глоток, предсмертных воплей и душераздирающих стонов, никаких любопытных свидетелей с разинутыми от напряженного внимания ртами. Есть в ротозеях что-то от стервятников, те тоже находят трупы неким шестым чувством. Сколько раз я замечал, что драться всегда приходится в одиночку, зато потом от городской стражи, свидетелей и доброхотов отбою нет. Они как будто специально прячутся за ближайшим углом, топчутся в нетерпении, страшась опоздать к финалу.

Оба верзилы умерли без лишних мучений, чисто и аккуратно, кинжалы пропороли им сердца. Одному лезвие вошло точно под грудиной, снизу вверх, второму я вбил клинок между четвертым и пятым ребром слева.

Забрав свои деньги, я осторожно, чтобы не испачкаться, перетаскиваю трупы поближе к грудам мусора. Надеюсь, эти трое – все, кто заметил меня за незаконным промыслом, не хватало только посадить нам на хвост местную преступную шушеру. Не потому, что я их боюсь, бойцы из них никудышные. Дело в том, что многие из воров активно сотрудничают с городской стражей, и пусть сьер Габриэль на пару с Жюлем ловко вырезали необходимые печати, мастерски восстановив утерянные в Ла-Манше рекомендательные письма, лишнее внимание нам все равно ни к чему.

Краем глаза я ловлю чье-то смазанное движение, мышцы сразу же напрягаются, готовые бросить тело в бой, а метательный нож сам прыгает в руку. Клинок словно умоляет искупать его в горячей алой крови. В такие вот минуты отчетливо понимаешь, что холодная сталь – настоящий вампир, и сколько не пои оружие человеческой кровью, ему все будет мало.

Давешний пацан вновь высовывает голову, и я еле успеваю удержать руку, остановив движение в самый последний момент.

– Иди, не бойся, – говорю я. – Все уже кончилось.

– Кончилось, как же, – сплевывает себе под ноги мальчишка.

Безбоязненно подходит и, остановившись в паре шагов передо мною, запрокидывает голову, с живейшим интересом разглядывая мое лицо. Подумав, сообщает:

– Никогда бы не подумал, что кто-то сможет уделать Плешивого Джоба, а вместе с ним и братьев Хатч. Знаю пару человек, что обрадуются этому до одурения!

– Рад, что хоть кому-то сделал приятное, – замечаю я и тут же спрашиваю: – Ты что же, выслеживаешь меня?

– Больно надо, – бормочет тот пряча глаза. – Случайно наткнулся.

– Хотел должок вернуть? – В глазах мальчишки непонимание, тогда я делаю вид, что вновь щелкаю его по лбу.

В ответ он ухмыляется:

– У меня ни один из старших братьев так не умеет. Научишь?

– А отец у тебя есть?

Мальчишка независимо дергает плечом.

– Повесили пару лет назад. Он прирезал стражника шерифа.

– Мне тоже довелось отправить парочку на тот свет, – деловито замечаю я.

Разумеется, врать ребенку нехорошо, недостойно и стыдно, ведь, как ни крути, дети – это наше будущее. С другой стороны, скажи я пацану правду, сколько на моем персональном кладбище высится могильных крестов, он сочтет меня вруном. А сейчас глазенки загорелись, тощие плечи расправил, словно собирается взлететь, на лице восторг, а рот растянул от уха до уха, вылитый лягушонок.

– Ух ты! – восклицает он. – Я так и знал, что ты из рыцарей большой дороги. Я еще тогда понял, когда ты меня на ярмарке за руку ухватил! А ты из чьей шайки, Свирепого Пью или Хохотунчика Боба?

– Нашел с кем сравнивать, – презрительно фыркаю я. – Перед тобой гроза Лондона, профессор Мориарти собственной персоной!

Едва справившись с потоком информации, мальчишка обалдело кивает, помявшись, робко спрашивает:

– Так ты научишь меня щелкать по лбу?

Ха, научишь. Правильный щелбан – наука сложная, она только сибирякам дается, прочим даже пробовать не стоит, окружающие засмеют.

– Тебя зовут-то как?

– Бен Джонс.

– И много у тебя старших братьев, Бенджамин? – медленно спрашиваю я. Чем занимаются, даже на уточняю, ежу понятно, что не рукописи в монастырях переписывают.

– Двое.

– Люди верные? – Я смотрю пытливо, и пацан, как следует подумав, честно отвечает:

– Если плата нормальная. Но все деньги лучше сразу не отдавать.

– Познакомишь? – с широкой улыбкой спрашиваю я, тут же добавляю: – Похоже, с моей помощью ваша семья сможет заработать пару сольдо.

– Не надо нам никаких сольдо, – фыркает мальчишка. – Что мы, шотландцы какие? Возьмем только серебром!

– Годится, – ухмыляюсь я.

Пацан хмурится, в голосе грусть:

– Вот только стража тебя схватит.

– Какая еще стража? – подбираюсь я.

– Которая на выходе из тупика стоит, их Плешивый Джоб привел.

Я раздумываю не дольше секунды. В руку сам собою прыгает кинжал, мальчишка вздрагивает, но я уже нагнулся к одному из трупов и вспарываю ткань его куртки, а со второго покойника сдираю плащ. Тот изрядно испачкался в грязи и здорово воняет, но так даже лучше.

Бен презрительно фыркает через губу:

– Решил переодеться? Не выйдет!

– Не каркай, – отсутствующе замечаю я, пока взгляд рыщет по свалке.

Мне нужна еще одна вещь, последний штрих к образу. Вот и она. Улыбнувшись, я подкидываю ногой в воздух длинную палку, ловко перехватываю ее рукой, на плечи набрасываю трофейный плащ, глаза завязываю отхваченным куском ткани.

Вытянув вперед подрагивающую ладонь, я жалобно скулю:

– Подайте на пропитание герою Азенкурской битвы, лишившемуся зрения в бою за нашу милую Англию.

Нижняя челюсть Бена Джонса падает вниз, я кладу ему руку на плечо и разворачиваю лицом к выходу из тупика.

– Иди не спеша, – говорю я. – И ничего не бойся.

Уже за пять ярдов до выхода из переулка я начинаю громко причитать о том, как нехорошо обижать слепых, обитающих на помойках. А если уж вы решили кого-то там побить, то ни к чему выгонять несчастных, и без того обиженных судьбой. Стражники, загодя предупрежденные о моем появлении, мельком оглядывают слепца с поводырем и тут же отворачиваются, брезгливо морща носы. Да, плащ изрядно пованивает, а потому, едва затерявшись в толпе, я тут же «теряю» его, к вящей радости какого-то прохожего.

– Ну что, Бен, – говорю я мальчишке. – Идем знакомиться с твоей родней?

Тот молча кивает, в глазах восторг и слезы. Не каждый день удается познакомиться с одним из воротил преступного мира столицы, а уж затащить его в гости – о чем еще можно мечтать? После такого остается только лечь и умереть молодым и счастливым!

Сегодня явно мой день. Едва я возвращаюсь, ко мне тут же подходит трактирщик, усаживает за пустой стол, а подлетевшая служанка подает две кружки эля. Надо же, оказывается, хоть кто-то помнит, что я люблю портер. Приятно, черт побери!

– Я смотрю, вы сидите без дела, – начинает тот без обиняков. – А денежки-то тю-тю.

Я киваю.

– Тут по всему городу приглашают записаться в армию, что через пару недель отправляется во Францию, – продолжает мастер Брэкли. – И деньги обещают неплохие.

– И долю в добыче, – подхватываю я, трактирщик кивает. – Боюсь, нам это не подходит, – на моем лице появляется вежливая улыбка. – Но не беспокойтесь, рассчитаться с вами денег нам хватит.

– Я не о том, – машет рукой трактирщик. – Краем уха я слышал, что один из самых уважаемых купцов города задумал перебраться в Лондон. Он продал лавки и склады и теперь подбирает надежных людей для охраны.

Я облизываю враз пересохшие губы, помолчав, говорю:

– Любопытное предложение. И где, ты говоришь, он живет?

Нужный мне дом богатого купца Эллиса Шорби я нахожу без труда. Хозяин, коренастый толстяк с цепкими глазами, разглядывает меня без всякой приязни. Белобрысый и светлоглазый, он выглядит настоящим сагибом, да и разговаривает со мной через губу, презрительно морщась:

– Я уже набрал нужных мне людей, причем не всяких подозрительных прохвостов, а тех, кого я знаю.

– Как угодно, – независимо пожимаю я плечами и разворачиваюсь на выход.

Но во дворе ненадолго задерживаюсь, ведь тут можно найти уйму дел. Одному из слуг я помогаю закинуть на плечо тяжелый бочонок, щипаю за упругий бок бегущую мимо девицу, по виду – кухарку, разговорившись со славным рыжим парнем, ирландцем, как и я, приглашаю его на кружку пива. Не каждый день встретишь земляка в этой проклятой Англии. В «Усладу моряка» я возвращаюсь уже вечером, веселый и довольный. Поймав пристальный взгляд командира, медленно опускаю веки, и тут же плюхаюсь за стол, лицо расплывается в пьяной улыбке.

– Привет всей честной компании! – реву я. – Эля, принесите мне эля!

– Эля! – передразнивает меня парижанин. – Мне уже кажется, что мы останемся в этом городе навсегда.

– Ничуть! – отзываюсь я живо. – Послезавтра у нас большой день.

Куда только делось уныние, все вмиг подбираются, в глазах разгорается огонь, на губах расцветают хищные ухмылки.

– Выкладывай, – командует шевалье де Кардига.

Выслушав, командир начинает задавать вопросы, высокий лоб идет морщинами, глаза спрятались под нависшими веками. Наваррец молча глядит на командира, парижанин и Малыш подмигивают друг другу, но рта не раскрывают, чтобы не мешать шевалье де Кардига.

Наконец командир поднимает голову, голос холоден как лед:

– Есть богатая добыча, нам известно, когда пойдет обоз и примерное количество охраны. Что ж, будем брать! – И, предупреждая радостные крики, тут же добавляет: – Как вы понимаете, просто так Саутгемптон мы не покинем. Не можем же мы отбыть из города, так и не поквитавшись с британцами за гибель наших товарищей, как-то это будет не по-христиански! В ночь перед нападением на отъезжающего господина Шорби мы немного пошумим здесь, в городе. Этим добьемся сразу нескольких целей. Во-первых, нанесем ощутимый урон англичанам, а во-вторых, оттянем сюда стражников, что до сих пор ищут нас по всему побережью.

– И как же мы пошумим? – осторожно спрашивает сьер Габриэль.

– Цели выбирал шевалье Робер, вот он и доложит, – отвечает командир. – Итак, мы вас внимательно слушаем, сьер де Армуаз.

– Буду краток, – заявляю я. – В ночь на двадцать пятое декабря мы подожжем королевскую судоверфь и собор Святого Георгия.

– Но ведь это будет ночь на Рождество Христово, в соборе будут молиться сотни людей! – потрясенно бросает Жюль де Фюи. Малыш и гасконец дружно кивают и словно сговорившись, на лицах появляется брезгливое недоумение.

– Можно же выбрать иные цели, – с жаром продолжает парижанин. – К примеру, городское казначейство или арсенал…

– На войне как на войне! – прерывает его шевалье де Кардига.

Лицо командира словно высечено из камня, глаза пылают мрачным огнем, голос лязгает сталью:

– Арсенал – это ущерб всего лишь для войска, а в любой армии генералы обожают все скрывать и секретить от гражданских лиц. Никто и не узнает, что там у них произошло. Нам же нужно событие, которое всколыхнет все побережье, а то и целую страну!

Парижанин привстает, брови сдвинул к переносице, на командира глядит исподлобья.

Но не успевает Жюль раскрыть рот, как шевалье де Кардига ледяным тоном произносит:

– Это приказ, и точка! Если это кого-то волнует, то скажу, что весь грех за то, что случится, я беру на себя. А теперь задачи для каждого из вас на завтра…

Когда-то в Англии каждый мужчина был воином, и по зову монарха обязан был прибывать на помощь королевской дружине. Выглядели те воины тускло и уныло, особенно на фоне французов или немцев. Где кольчуги и панцири, железные шлемы и блистающие стальные мечи? Все, что имелось у англичан, – эта стеганые куртки с нашитыми на них костяными пластинами, плотные шапки да деревянные щиты. А если вы думаете, что каменные топоры сгинули в глуби времен на пару с неандертальцами, то глубоко ошибаетесь. Именно каменными топорами саксы крушили черепа воинам Вильгельма Завоевателя в битве при Гастингсе каких-то четыреста лет тому назад. Вернее сказать, пытались крушить, поскольку победили тогда именно нормандцы.

Ныне с таким вооружением много не навоюешь, все-таки пятнадцатый век на дворе. Востребованы стальные доспехи и двуручные мечи, обшитые металлом щиты и длинные английские луки, пушки и кулеврины, в конце концов. Рыцари с оруженосцами и наемники, понятное дело, прибывают в войско уже вооруженными, а с остальными что делать прикажете? Одеть и обуть воина стоит дорого, не каждой деревне по карману. К тому же велишь йоменам свое принести, они такого барахла натащат, что мама не горюй! Во Франции такие вояки в первом же бою погибнут, даже смысла нет везти их через Ла-Манш, проще и дешевле самим утопить, чтоб не мучились. Вот почему короне приходится одевать новобранцев.

Войско – это не просто толпа йоменов с луками, построенных в дружные ряды. На каждого будь любезен одеть шлем и доспех, выдай копье и щит, топор или булаву. Армия закупает дерево для стрел сразу сотнями стволов, заготовки для луков – тысячами штук, тетивы – десятками тысяч. Военные интенданты приобретают порох десятками бочек, каменные ядра – возами, а с тех пор как в Сассексе заработали металлургические заводы, закупают там и снаряды из чугуна. Армия заказывает пушки и телеги, коней – табунами, солонину и муку – обозами. Тысячи копий и щитов, десятки тысяч топоров и булав, уйму всего прочего, что сразу и не упомянешь, надо где-то складировать. Место для хранения всего перечисленного называется арсеналом.

Тусклый диск солнца медленно ползет вверх, судя по темпу его движения, полдень наступит еще очень не скоро. Недаром я битый час карабкался на высокий холм, расположенный справа от гавани, отсюда весь Саутгемптон передо мной как на ладони. Я внимательно разглядываю огромное каменное здание, обнесенное высоким забором. Перед воротами прохаживаются бдительные часовые, салютуя друг другу оружием, отсюда, с вершины холма, они кажутся похожими на мелких муравьев. В глубине территории к зданию арсенала примыкает длинная одноэтажная казарма, по моим прикидкам, там размещается не менее полусотни солдат. Что ж, этого вполне достаточно, чтобы сберечь армейское имущество от всяческих расхитителей.

Но хватит ли их для того, чтобы не пустить внутрь группу французских диверсантов? Как это что нам там нужно? Ну вы прямо как дети малые. Разумеется, мы хотели бы попасть в здание арсенала из чистого любопытства, поглазеть и поахать, как там у британцев все разумно устроено и аккуратно складировано по полочкам!

Вдоволь налюбовавшись на здание арсенала, я поворачиваю голову влево. Там, в миле от армейских складов, в гавани Саутгемптона воздвигнут гигантский ангар с причалами. Насколько мне удалось разузнать, сейчас на королевской судоверфи одновременно строят сразу четыре военных судна. Еще левее находится хранилище корабельного леса, но сейчас мне не до него. Я разворачиваюсь вправо, чтобы еще раз полюбоваться собором Святого Георгия.

Даже издалека здание выглядит величественно и строго, внутри же собор отделан с таким вкусом и изяществом, что просто дух захватывает. Мне ли того на знать, за последние пару дней я побывал там несколько раз, старательно не замечая Жюля, крадущегося следом. Вообще-то я согласен с парижанином, что жечь храмы нехорошо, пусть даже они принадлежат англичанам. Но согласитесь, что цель заманчива. Собор – самое высокое здание Саутгемптона, и вид у него дерзкий и вызывающий, он словно сам напрашивается на неприятности. Я глубоко задумываюсь, вновь и вновь повторяя слова командира, которыми он пытался убедить Жюля де Фюи в своей правоте. Да, на Рождество в соборе будут присутствовать десятки священников, епископ, высшая знать, сотни дворян и богатых купцов с женами и детьми. Теми самыми детьми, что уже через несколько лет встанут в строй либо примутся рожать новых англичан. И все равно это мерзко и настолько выходит за общепринятые рамки ведения войн, что невольно меня передергивает. Кстати, никого из французов командир так и не смог до конца убедить, все нехотя подчинились приказу, и только.

Чертыхнувшись, я поплотнее запахиваю теплый плащ, холодный ветер обиженно воет, пытаясь сорвать с меня хотя бы шляпу. «Итак, англичан ждет прекрасный подарок на Рождество, – думаю я. – Англичан и их пособника, если только шевалье де Кардига не ошибается, и один из нас и в самом деле затаившийся враг». Я прекрасно подготовился для ночного представления. Смола и ламповое масло закуплены и погружены в фургоны, которые стоят в условленных местах, старшие братья Бенджамина Джонса, уличного воришки, наготове и в нетерпении ждут моей команды. Командиру осталось лишь дать отмашку, чтобы я тут же приступил к делу.

Бегом спускаюсь с холма, пару раз сапоги скользят по мокрой земле, но я ухитряюсь не упасть. Заждавшийся конь приветствует меня тихим ржанием. «Я тебе тоже рад», – шепчу я ему на ухо. Ну а теперь – в «Усладу моряка». Жеребец идет рысью, и на моем лице играет легкая улыбка. В таверне меня ждет горячий завтрак, ведь впереди на редкость тяжелый день, и я должен быть в форме.

Когда я второй за сегодня раз подъехал к таверне, время приближалось к полуночи.

– Где тебя черти носят?.. – накинулся на меня парижанин. Замер на месте, будто с разбегу налетел на невидимую стену, с недоумением принюхался, вытаращив глаза, произнес: – Странно, ты насквозь пропах дымом. Что случилось?

– Костер разводил, – пробормотал я. Нашел взглядом командира и, кое-как сведя застывшие губы в улыбку, устало ему кивнул.

От промокшей одежды пошел пар, я широко зевнул. В жарко натопленном зале таверны мне отчаянно захотелось спать.

– Выезжаем через четверть часа, – безжалостно сказал командир. – Сьер де Фюи, предупредите остальных, что приехал Робер.

Жюль кивнул, а я тихонько застонал, жадно глядя на пылающий камин.

– Ты еще успеваешь переодеться, – заметил шевалье де Кардига.

Не тратя силы на кивок, я побрел вслед за парижанином, а еще через пятнадцать минут сидел в седле и чувствовал себя при этом просто замечательно. Сухая одежда и обувь, а главное – здоровенный кусок холодной телятины, что приберег для меня Малыш, и несколько глотков коньяка буквально вернули меня к жизни. Оказывается, достойный мастер Брэкли держит в погребе несколько бутылок волшебного напитка, и в честь нашего отъезда одну он подарил мне. Я с нежностью похлопал по седельной сумке, вновь ощутив твердую округлость бутыли, губы сами расползлись в довольной улыбке. Похоже, я не ошибся с профессией, умелый лекарь нужен всем и во все времена, живи ты хоть в пятнадцатом веке, хоть в двадцать первом.

Отъехав от трактира, шевалье де Кардига натягивает поводья и холодно интересуется:

– Всем ли понятны наши задачи?

– Выходит, вы не передумали, шевалье? – угрюмо спрашивает парижанин. – Все-таки это Божий дом, к тому же раньше мы никогда не воевали с женщинами и детьми!

– Не забывай, что там соберется вся местная знать и большинство офицеров, – хлопает его по плечу гасконец. – Выше нос, сегодня мы славно повеселимся!

Малыш угрюмо молчит, пряча глаза. Усы его, обычно залихватски поднятые вверх, сейчас выглядят уныло и безжизненно.

– А теперь слушайте внимательно. Цели изменились, – неожиданно жестко произносит шевалье де Кардига. – Вместо военной судоверфи и собора Святого Георгия мы атакуем хранилище корабельного леса и городской арсенал.

– Разумно, – сдвинув брови, бормочет гасконец, а все остальные дружно кивают. – Но отчего вы поменяли планы?

Мне показалось, или на секунду его зрачки и впрямь полыхнули красным? А почему морщится парижанин, который громче всех возмущался, что мы сожжем в храме кучу невинных людей? И отчего вновь насупился Лотарингский Малыш? Не любит, когда планы меняются в самый последний момент? Решил, что ему не до конца доверяют, либо тут есть что-то еще? Факелы, что мы держим в руках, не столько светят, сколько чадят, лица моих спутников то и дело пропадают в тени, и разглядеть их очень сложно. Возможно ли, что шевалье де Кардига прав, а на королевской судоверфи и возле собора Святого Георгия нас и вправду ждут британцы, готовые за руку схватить «французских террористов»?

Я еще раз вглядываюсь в лица спутников, твердо говорю себе: «Не может этого быть. Ну, никак не может, вот и все! Командир просто перестраховывается».

Где-то в глубине сознания я слышу гнусный смешок, это откликается мое второе «я», не устающее твердить: «В нашем мире нельзя до конца верить никому и ничему».

– Я просто прислушался к Жюлю, – отвечает шевалье де Кардига.

– И каков же новый план? – мрачно спрашивает гасконец, тонкие губы поджаты, крылья носа гневно раздуваются.

– Он тебе понравится, мой старый друг, – улыбается командир. – И начнем мы, естественно, с хранилища леса.

Как ни крути, это мудрое решение. Дураку понятно, что при желании мы впятером сможем поджечь любое судно из пришвартованных у пирса, будь той мирный торговец, военный корабль или баржа. Но больше пары судов уничтожить нам не удастся при всем желании. Моряки с соседних судов мигом кинутся гасить огонь, пока тот не перекинулся дальше. Примчится пожарная команда из города, на причале станет не протолкнуться от военных и городской стражи. Нанесенный ущерб будет невелик, а риск попасться, напротив, огромен, ведь ни в одном порту мира жизнь по ночам не замирает. Кто поручится, что нас не засекут еще на подходе и не вызовут подмогу так скоро, что мы и глазом моргнуть не успеем? Служи на английском флоте ротозеи, портовые «крысы» давным-давно растащили бы с пришвартованных к пирсам судов все, что там плохо лежит, а от кораблей остались бы одни ободранные остовы. Ан нет, воришки рядом крутятся, а на трапы и не думают лезть, опасаются. Вот и мы не станем, поостережемся.

Королевская судостроительная верфь, разумеется, кусочек лакомый, но четыре недостроенных корабля – не так уж и много, стоит ли связываться с этакой дрянью? А вот хранилище корабельного леса, огромное здание, битком набитое высушенной древесиной, большая часть которой за немалые денежки привезена с континента, совсем другое дело. Там ее хранится не на четыре, а на тридцать четыре корабля, и от возможности перевести в дым этакую гору дерева у меня даже дух захватывает!

Кто не служил в армии, тому не понять строгой и опасной красоты военных складов. Сокрыта она не в унылой окраске зданий, развешенных повсюду табличках установленного образца или надписях «Запретная зона», «Собственность армии» и тому подобных. И даже не в противопожарных щитах с их неизменными ломами, топорами и конической формы ведрами, заботливо выкрашенными в алый цвет. Кто так считает, тот плохо знает армию. Суть той красоты в высоких столбах с натянутой между ними рядами колючей проволоки, датчиками обнаружения, видеокамерами и, не будем забывать, особо злобными сторожевыми собаками. Вдобавок из-за забора за тобой бдительно наблюдает воин в каске и бронежилете, вооруженный автоматом и твердым знанием прав и обязанностей часового. Не подходить! Стоять! Стреляю! Лечь и не двигаться!

По счастью, в пятнадцатом веке все обстоит намного проще, к тому же в самой Британии военные действия не ведутся, оттого армейские хранилища и склады охраняют ветераны или калеки.

Как я и планировал, проблем не возникло. Первый Фургон ожидал нас в условленном месте, в четверти мили от хранилища леса. Я сунул среднему из братьев Джонс несколько монет, тот соскочил на землю и, поминутно сплевывая, тут же растворился в ночной тьме. Лотарингский Малыш вспрыгнул на козлы, всхрапнула запряженная лошадь, и фургон, поскрипывая, покатил вперед. Подъехав к входу в хранилище, мы с Жюлем долго барабанили в наглухо запертые ворота, наконец с той стороны раздались чьи-то шаги.

Подошедший громко зевнул, а затем крикнул, щедро смешивая приличные слова с бранью:

– Убирайтесь к дьяволу, бродяги! Здесь военный склад, и если вы сейчас же не исчезнете, вам придется худо!

– Если ты немедля мне не откроешь, мерзавец, – прорычал Жюль де Фюи в ответ, – то я прикажу тебя выпороть! Получишь десять, нет, черт побери, двадцать плетей! Это я тебе твердо обещаю!

Судя по мгновенно изменившемуся голосу, человек, находящийся с той стороны ворот, тут же проснулся:

– А кто вы?

– Лейтенант Ангольм де Монтегро! – гордо заявил парижанин, подбоченясь.

Трудно хотя бы неделю прожить в Саутгемптоне и не услышать про личного адъютанта командующего. Лейтенант де Монтегро отличается патологической активностью, сует нос во все дыры и обожает наказывать рядовых по разным пустякам. Лично я полагаю, что все дело в росте, ведь адъютант командующего большинству солдат дышит в пупок, а на лошадь взбирается со специальной подставки. Между собой солдаты и сержанты называют лейтенанта говнистым и стараются лишний раз не попадаться ему на глаза.

– Уже открываю, ваша светлость! – с дрожью в голосе выкрикнул солдат, и Жюль медленно потащил меч из ножен.

С той стороны ворот громко забегали и чем-то загремели, подошел кто-то еще и вальяжно спросил, что за чертовщина здесь, собственно, происходит посреди ночи. Разъяснений я не расслышал, но, судя по тому, что подошедший британец громко выругался, а лязг за воротами усилился, он кинулся на помощь. Наконец ворота распахнулись, мы въехали внутрь, вслед за нами втянулся фургон, битком набитый бочонками со смолой и ламповым маслом, там же лежала целая связка факелов. Французы – люди глубоко практичные, мы даже в гости ходим со своей ложкой.

Вытянувшиеся было в струнку англичане насторожились, не обнаружив среди нас обещанного лейтенанта. Ошеломленные догадкой, они растерянно переглянулись, решая, что делать, и Жюль тут же снес одному из них голову. Тонко вскрикнул второй солдат, скорчившись, сломанной куклой опустился на землю. Спешившись, гасконец с парижанином метнулись вправо, туда, где светилось окошко караульного помещения. Вернулись быстро, оба довольно скалили зубы, плащи и сапоги сплошь забрызганы кровью, словно францисканцы только что забили целое стадо свиней.

– Восьмерых уложили, те и пикнуть не успели, – скромно заявил де Фюи.

Главные ворота хранилища, те, через которые въезжают внутрь телеги с бревнами, мы трогать не стали, воспользовались служебным входом. Дверь открылась от легкого толчка, эти британские олухи даже не удосужились запереть ее на замок, и мы оказались среди гор и холмов прекрасно высушенной древесины. Много ли времени надо пятерым крепким мужчинам, чтобы затащить внутрь хранилища пару десятков бочонков с ламповым маслом и смолою, а потом поджечь все это безобразие? Правильно, совсем немного.

Закончив с делами, мы выехали за ворота, аккуратно притворив за собой скрипучие створки. Лотарингский Малыш вновь пересел на своего боевого друга, а лошадь, притащившую фургон, не бросил, а вывел за ворота и звонко хлопнул по крупу.

Кобыла недоуменно оглянулась да и зацокала себе копытами по булыжной мостовой куда глаза глядят. Я одобрительно кивнул. Вот был бы на месте Малыша какой-нибудь англичанин, решивший подпалить во Франции сиротский приют или церковь, разве подумал бы тот мерзавец о судьбе несчастной лошади? То-то же, вот потому победа и будет за нами, что мы люди гуманные, не то что хладнокровные британские злодеи!

Немного отъехав, мы спешились, с интересом наблюдая за хранилищем. Вскоре оттуда потянуло легким дымком, затем появились красные сполохи, а через некоторое временя до нас донесся рев разгорающегося пламени. Все-таки правы те, кто утверждают будто огонь – живое существо. Он торопится жить, и жадно, неаккуратно глодает все, до чего только может дотянуться.

Второй фургон ожидал нас именно там, где условились, и я облегченно вздохнул. Прав малыш Бенджамин, его старшим братьям вполне можно доверять, за деньги они сделают все, что только хочешь. Попроси я, чтобы они продали мне свою престарелую бабушку, глазом не успел бы моргнуть, как братья уже раскопали бы старушку. Звякнули деньги, переходя в руки старшего из братьев Джонс, Лотарингский Малыш привычно вскарабкался на козлы, и фургон тронулся вслед за командиром.

Я проводил наш отряд взглядом, с искренней заботой сказал:

– Друг мой, если ты или твой брат задумаете сдать меня властям, болтаться на виселице мы будем вместе. Думаю, тебе пойдет пеньковый ошейник.

– Отчего это? – насупился старший Джонс.

– А оттого, что я расскажу, как вы во всем мне помогали: и убивать, и грабить, и переправы жечь. А еще вы с братом при мне пили кровь христианских младенцев и меня пытались угостить, все вкус нахваливали.

– Не было такого! – попятился тот. – Грабить, жечь и убивать – это еще куда ни шло, но чтобы пить кровь!..

– Было, не было, – философски заметил я. – Никто не будет разбираться в таких мелочах. Главное вам с братом – держать рот на замке. Мужчин украшают скромность и немногословие.

На том я и расстался с семьей честных англичан Джонсов, а на прощание мысленно пожелал Бену стать чем-то большим, чем его ублюдки-братья.

В четверти мили от арсенала фургон, под завязку набитый бочонками с ламповым маслом и смолою, остановился. Шевалье де Кардига пришпорил коня, побуждая с рыси перейти на галоп, ибо наступило время второй части марлезонского балета, а мы осторожно последовали за ним, стараясь держаться в тени. Подскакав к арсеналу, командир резко натянул поводья, заставив жеребца встать на дыбы, и тот гневно заржал, молотя в воздухе копытами. В высокой каменной стене, окружающей городской арсенал, имелись только одни ворота, и сейчас перед ними собралась целая толпа. Разинув рты, воины глядели в ту сторону, откуда мы только что прибыли, в неверном свете пылающих факелов лица англичан выглядели озабоченными. Не такое уж мелкое это событие – пожар огромного хранилища, чтобы не заметить его с другого конца города.

– Куда прешь! – в голос закричали они, вмиг ощетинившись копьями.

– Почему вы до сих пор не выслали нам помощь? – яростно крикнул шевалье де Кардига. – Срочно вызовите дежурного офицера! Быстрей!

Солдаты, немного успокоившись, опустили копья, и один из англичан бегом отправился за офицером.

Тем временем шевалье де Кардига продолжал горячить коня, всем своим видом показывая, как он торопится.

– Что случилось и кто вы, сэр? – властно спросил кто-то из темноты.

– Горит хранилище корабельного леса! – рявкнул командир. – Нам нужна срочная помощь, – словно спохватившись, он добавил: – Я лейтенант Джон Дарси. Представляете, только вчера я принял командование над хранилищем, и сразу же такая неприятность!

– Пожар, – с сомнением проговорил офицер, выходя на свет.

С минуту англичанин разглядывал далекие отсюда отсветы пламени, затем перевел испытующий взгляд на шевалье де Кардига и с недоумением спросил:

– А с чего вы решили, что я должен выделить людей вам в подмогу?

– Разве я не сказал? – весьма натурально удивился шевалье де Кардига. – Таково распоряжение моего троюродного кузена, лейтенанта Ангольма де Монтегро. Мы как раз отмечали мое назначение в таверне неподалеку, когда узнали про пожар. Сейчас он там, и вовсю командует тушением пожара…

– Ну, не знаю, – с сомнением протянул офицер. – А есть ли у вас письменный приказ?

– Вы что, издеваетесь? – вскинул голову командир. – Мало того что мы уже посылали к вам за помощью одного из сержантов, но так никого и не дождались, так теперь вы отказываетесь выполнять распоряжение личного адъютанта командующего! Да вы понимаете, что может сгореть весь Саутгемптон?!

Смерив офицера вызывающим взглядом, шевалье де Кардига заставил коня попятиться, и тот протестующе заржал, вскидывая голову.

– Погодите! – крикнул офицер, еще раз посмотрел на разгорающийся вдалеке пожар, а затем гаркнул во весь голос: – Сержант Гримбл!

– Я, сэр. – Из темноты появился еще один воин, судя по простой одежде и древнему, позапрошлого царствования панцирю, из мелкопоместных дворян.

– Быстро возьмите с собой всех, кого только можете, и отправляйтесь к хранилищу корабельного леса.

– Слушаюсь! – Сержант развернулся и тут нее исчез, а еще через пару минут из калитки возле ворот начали выбегать солдаты.

Заметив, что вместо оружия англичане захватили багры, ведра и топоры, шевалье де Кардига одобрительно кивнул.

– Вперед! – проревел сержант, и колонна, недружно топая, двинулась по направлению к пылающему хранилищу.

Оставшиеся воины, числом не более десятка, оживленно переговариваясь, глазели вслед уходящим товарищам. На несколько минут англичане позабыли об охране арсенала, жадно глазея на разгорающееся пламя. Огонь, даже отсюда видно, уже успел охватить крышу хранилища, осветив вокруг себя город на добрую сотню ярдов. Как и положено, первым пришел в себя офицер. С минуту он пристально разглядывал шевалье де Кардига, который упорно делал вид, что не замечает испытующего взгляда, затем прямо спросил:

– Почему вы не отправились вместе с моими людьми, лейтенант Дарси? Вы же должны быть там, на пожаре!

– Как вы думаете, далеко ли успели отойти ваши солдаты? – поинтересовался шевалье де Кардига, притворившись, что не расслышал вопроса.

– Скоро будут на месте, – машинально ответил англичанин.

Как бы случайно его рука легла на рукоять меча, офицер нахмурился, глядя на шевалье де Кардига с растущим подозрением, но тут коротко блеснул клинок командира, и британец со сдавленным всхлипом опустился на колени.

– В атаку! – крикнул сьер Габриэль, пришпоривая коня.

Мой жеребец гневно заржал, пытаясь догнать скакуна гасконца, и я выхватил меч, выбирая глазами первую мишень. Заслышав топот копыт, солдаты, которые, подобно стае гончих, всем скопом набросились на командира, прянули в стороны. Слишком поздно! Лязгнул меч, отбивая летящее копье, я привстал на стременах и быстро ударил, рассекая плечо одному из британцев. Щит затрещал, принимая удар алебарды, я мгновенно развернулся влево. Высокий светловолосый воин отшатнулся, пытаясь увернуться от моего меча, но подоспевший парижанин стоптал его конем.

– Веди сюда Малыша! – рявкнул командир, и Жюль, коротко кивнув, умчался в ночь.

Пока его не было, мы со сьером Габриэлем кое-как отодвинули засов на въездных воротах арсенала и с натугой, упираясь ногами, растворили высокие створки. Британцы не поскупились, возводя здание, внутри поместился бы океанский лайнер. Несмотря на необъятные размеры, здание было буквально забито оружием и доспехами.

– Похоже, англичане всерьез собрались воевать, – заметил гасконец, по-хозяйски оглядывая груды оружия и доспехов, уходящие под самый потолок.

– Черт возьми, – выругался Лотарингский Малый!. – Да тут всего запасено не на пять, а на двадцать пять тысяч человек!

– Хватит глазеть, – оборвал его командир. – Заносите внутрь смолу и масло.

– А я тем временем подберу для вас новые доспехи и оружие, – сообщил хитроумный сьер Габриэль, испаряясь.

Через четверть часа мы с Малышом затащили внутрь арсенала все бочонки. Работать пришлось вдвоем, так как Жюль куда-то исчез, а командир с гасконцем безостановочно перебирали английское железо, неприличными жестами и резкими словами выражая крайнее неодобрение его низким качеством. Наконец они выбрали то, что стоило взять, и не успел я надеть на себя новую, с иголочки, кольчугу, как откуда-то сбоку вынырнул парижанин, волоча за собой бледного как смерть британца.

– Кто это? – брезгливо спросил сьер Габриэль.

– Здешний кладовщик. Он все тут знает. Верно, скотина?

Англичанин послушно закивал, с ужасом глядя на парижанина. Не знаю, чего уж там наговорил ему Жюль, но выглядел британец так, что краше в гроб кладут.

Встряхнув за шиворот добычу, сьер де Фюи радостно выкрикнул, прерывая наши вопросы:

– А еще я нашел порох!

– И много? – одновременно воскликнули мы с Малышом.

– Вот этот англичашка клянется, что не меньше сотни бочек.

Мы со стрелком быстро переглянулись.

– Порох может нам понадобиться, разрешите мне посмотреть, – шагнул я вперед.

– Ладно, – кивнул командир. – Но помни, что у тебя не больше получаса. В городе поднялась изрядная суматоха, и задерживаться здесь опасно. Через полчаса, появишься ты или нет, мы поджигаем масло и смолу!

– Я с ним, – буркнул Малыш, тут же выхватил пленника у Жюля и тычками погнал перед собой.

Британец одышливо хватал воздух ртом, но бежал быстро, голову втянул в плечи и изо всех сил работал руками. В дальнем углу арсенала пленник указал на наклонный пандус, спиралью уходящий вниз, под землю. Заскрипели, распахиваясь, одни тяжелые двери, за ними другие, третьи…

– Черт побери! – выругался Малыш.

– Да, здесь и вправду есть порох, – поддакнул я враз осипшим голосом.

Пороха было не просто много, а чудовищно много. Помещение, вырубленное в скале, уходило куда-то вглубь, я медленно прошелся между ровными рядами бочек, внимательно всмотрелся в темноту. Масляная лампа светила еле-еле, вокруг прыгали тени, и от ощущения предстоящего праздника у меня сладка заныло сердце. Когда-то в далеком детстве я прочитал, что каждый шанс дается тебе дважды. Упустишь удобный случай, не стоит себя казнить. Ты лучше будь начеку, и возможность обязательно повторится, но только однажды.

Я не стал взрывать пороховой склад англичан под Турелью, неужели и сейчас пренебрегу подарком судьбы? Три ха-ха вам в коромысло!

Тем временем Лотарингский Малыш отпускает воротник пленника с наказом немедленно исчезнуть с глаз долой, поскольку если он, Малыш, еще раз в жизни увидит эту противную белобрысую рожу, то… Частым горохом стучат торопливые шаги, обиженно надулось эхо, не успевшее поддразнить беглеца. Довольно ухмыльнувшись, Малыш кладет на плечо небольшой бочонок с порохом, смахивает набежавшую слезу.

– Ну, держитесь теперь! – грозит он кому-то.

– Послушай, Малыш, – говорю я. – А как быстро ты сможешь побежать вот с этим бочонком?

В тишине подземелья мои слова звучат непристойно громко.

– К чему нам бежать, мы и пешком успеем, – отзывается тот небрежно.

– Не успеем, – возражаю я.

Масляная лампа в руке мягко качается, разбрасывая вокруг нас тени, я верчу головой, примериваясь.

– Пойми, такой случай раз в жизни выпадает!

Лицо Малыша становится очень серьезным, зрачки расширяются, в голосе звучит недоверие:

– Ты не сделаешь этого.

– Сделаю! – убежденно заявляю я. – Какое Рождество обходится без большого бума?

Он глядит непонимающе, и я досадливо вздыхаю. Не объяснять же ему, что в России, откуда я родом, на Рождество подрывают петарды и пускают фейерверки – в общем, веселятся от души. Считается, что чем сильнее ты бабахнешь, тем веселей станет у тебя на сердце. В конце-то концов, еще ни разу за пять лет, проведенных в пятнадцатом веке, я толком не веселился, может же и у меня быть праздник? Ведь до сих пор я отказывал себе буквально во всем, даже Турель, если помните, не взорвал, хотя и испытал сильнейший соблазн. А тот форт, что цепью запирал Луару, не в счет. Ну что это за масштабы, всего десять бочек пороха, сказать кому – засмеют!

Звякает кольчуга, изогнувшись, я долго шарю под одеждой, наконец достаю маленький кожаный мешок. Разинув рот, Малыш глядит, как я вынимаю из мешка моток тонкой веревки и, закрепив свободный конец в одной из бочек с порохом, принимаюсь аккуратно разматывать шнур, пятясь к выходу.

– Что это? – с подозрением спрашивает стрелок.

– Я назвал его роберовским шнуром. Понимаешь, как-то несолидно в моем возрасте делать дорожки из пороха, словно я сирота какая, – словоохотливо объясняю я. – Вот и пришлось мне в Саутгемптоне найти одного алхимика. Заплатил ему, признаюсь, дорого, но дело того стоит!

Не успеваем мы подняться по пандусу, как шнур заканчивается. От фитиля масляной лампы огонь молниеносно перепрыгивает на роберовский шнур, и я аккуратно кладу его на пол. Несколько секунд мы с Maлышом глядим, как уверенно, даже целеустремленно движется огонь по шнуру, затем я хлопаю стрелка по налитому силой плечу.

– Пора бежать, – буднично говорю я. – Сейчас как бабахнет!

– И сколько у нас времени? – пятясь, спрашивает Малыш.

Он так сильно прижал к груди бочонок, что тот тихонько поскрипывает. По глазам вижу, что порох этот парень ни за что не бросит.

Я поднимаю глаза к потолку и, прикинув длину шнура, признаюсь:

– Точно не знаю, но думаю, что осталось меньше пяти минут.

– Бежим! – вопит стрелок, срываясь с места. Лотарингский Малыш так быстро перебирает ногами, что я догоняю его уже у самого входа в арсенал. При виде боевых товарищей нетерпеливо притоптывающий парижанин враз светлеет лицом, брошенный им факел падает в лужу разлитого масла. Радостно гудит пламя, набирая силу, перепрыгивает с груд новенького обмундирования на связки стрел, с шеренг копий на бережно увязанные пучки заготовок для луков. Когда мы вылетаем из ворот, шевалье де Кардига и сьер Габриэль уже в седлах. Лотарингский Малыш запрыгивает на коня, как дикий барс, и тут же исчезает из вида.

– Быстрее! – кричу я, заскочив в седло. – Сейчас здесь все взорвется!

Не успеваем мы проскакать шестисот ярдов, как почва под ногами идет ходуном, будто мы вновь очутились на палубе корабля. Мне в спину словно саданули боевым молотом, и я лишь каким-то чудом удерживаюсь в седле. Позади грохочет так, что у меня вот-вот лопнет голова, корчась от боли, я зажимаю уши. Замерли, растопырив ноги, кони, испуганно ржут, вращая налитыми кровью глазами. Я оглядываюсь: слетевший с лошади парижанин поднимается с земли, держась за бок, лицо побагровело, плащ разорван. Здание арсенала медленно вспухает, из проломов в стенах бьют языки пламени, и оттого мне кажется, что из-под земли встает, упираясь головою в небо, гигантский дракон. На побережье Ла-Манша будто проснулся действующий вулкан, еще один в дополнение к тем шестистам, что уже уродуют лик континентов. Столб пламени и дыма вырастает до небес, заставляя весь город содрогнуться в ужасе, а рев и грохот так чудовищны, что воспринимаются уже не ушами, а всем телом.

Наконец почва перестает трястись, и застывший в ужасе Саутгемптон расцветает пламенем многочисленных пожаров. Отовсюду доносятся панические крики и призывы о помощи, тревожно звонят церковные колокола, душераздирающе воют собаки, жалобно мычат коровы. Истошно кукарекают петухи, обманутые вставшим над городом заревом, бушующее пламя расцветило улицы всеми оттенками багрового. Я еду в самом центре этого ада, даже не пытаясь сдержать довольной улыбки. По всему выходит, что Рождество в этом году удалось.

Выехав за город, мы останавливаемся.

– И что теперь? – горько спрашивает наваррец. – Ну, подожгли мы хранилище корабельного леса, уничтожили арсенал с запасами оружия на целую армию, но цели-то своей так и не достигли!

– Наверняка нас запомнил кто-то из солдат, которые охраняли арсенал или хранилище древесины, – сдержанно замечает Жюль де Фюи. – Вряд ли мы смогли перебить всех, наверняка кто-то спрятался в темноте. В город нам возвращаться нельзя.

– Да и купец не рискнет выехать в таком-то кавардаке, – глубокомысленно отзывается Лотарингский Малыш. – Кто знает, сколько времени нам придется провести в засаде, подстерегая караван!

Выслушав всех, шевалье де Кардига неожиданно улыбается.

– Я что, сказал что-то смешное? – сдвигает брови гасконец.

– Дело в том, – отвечает командир, – что купец, которого мы должны будем пощупать, нынешним вечером втайне ото всех выехал из Саутгемптона в Лондон.

– Так почему же мы, вместо того чтобы устроить засаду, занялись черт знает чем? – зло выкрикивает гасконец.

– Мы успеваем на встречу, сьер Габриэль, – вмешиваюсь я в разговор.

– Успеваем, как же! – каркает тот, перекосив рот. – Да мы не знаем, по какой из трех дорог ушел купец!

– Выберем любую, и дело с концом, – предлагает Жюль. – Неплохой шанс, один из трех!

– Шансов у нас значительно больше, – мягко прерываю я сьера де Фюи. – Ведь каравану придется пойти по самой плохой дороге, вброд через реку, а такой путь выбирают последним.

– Придется пойти, – медленно повторяет Малыш. – Но почему?

– Стоп! – выкрикивает наваррец, выставив перед собой руку. – Кажется, я догадался.

Сьер Габриэль озадаченно глядит на меня, словно впервые оценив по достоинству, а затем поворачивается к командиру.

– Я не удивлюсь, шевалье де Кардига, если это была его собственная идея, – бросает он с ухмылкой.

– Так оно и есть, – кивает командир.

– Не надо ничего говорить, – возмущенно фыркает парижанин. – Дайте мне самому подумать!

Наморщив лоб, Жюль с минуту размышляет, а когда парижанин поднимает голову, глаза его светятся неподдельным весельем.

– То-то я погляжу, когда ты вернулся в гостиницу, от тебя попахивало дымом. Я еще подумал, как здорово ты подкоптился!

– Да о чем вы говорите? – с досадой восклицает Малыш. – При чем здесь какой-то дым?

– Сьер де Фюи желает сказать, – ровным голосом произносит командир, – что наш юный друг питает нездоровую страсть ко всему, что горит и взрывается. Ну, не дошло еще?

Малыш решительно мотает головой и смотрит на меня с каким-то детским любопытством.

– Шевалье де Армуаз попросту сжег два моста через реку, оставив один-единственный путь, по которому смогут пройти фургоны нашего купца! – с апломбом объявляет парижанин, тут же залившись довольным смехом.

– Да когда он все успевает?! – хлопает себя по бедрам стрелок. – Чертовщина какая-то!

И вовсе не чертовщина, просто я, дитя двадцать первого века, ценю каждую минуту своего времени. Только тот, кто напрягает все силы до крайней степени, не разрешая себе толком выспаться и отдохнуть, может добиться чего-то в жизни. Вслух я этого, разумеется, не произношу, не люблю громких слов.

– Вдоволь наговорились? – нетерпеливо спрашивает шевалье де Кардига. – Тогда вперед!

Но перед тем как тронуться в путь, каждый дружески хлопает меня по плечу, а Малыш, не чинясь, крепко стискивает в объятиях. Вот такие они, французы, искренние и чуткие люди, в отличие от холодных, бездушных англичан.

Дорога вползает на холм, с вершины мы, не сговариваясь, оглядываемся на Саутгемптон. Город, подожженный сразу с двух концов, пылает, рушатся охваченные пламенем дома, страшно кричат заживо сгорающие люди и животные. Я холодно киваю, мысленно вычеркивая из длинного списка одну маленькую строчку.

– Считайте, что Крымскую войну я вам простил, – тихо говорю я по-русски. – За разрушенный Севастополь вы со мной в расчете. Но и только.

Глава 3

Январь 1430 года, Англия: каждый умирает в одиночку


Как метко заметил один умный человек, воровство – самый выгодный способ приобретения собственности. Затрат, почитай, никаких, а цель достигнута. Грешат тайным, а ровно открытым хищением чужой жизни и собственности многие звери и птицы, а для человека это вообще одно из самых любимых развлечений. Лихие люди облюбовали широкие дороги и лесные проселки, оседлали верблюдов и обзавелись кораблями с Веселым Роджером на мачте. Куда бы ни ступила нога купца, туда сразу же обратит своя хищный взор и грабитель.

Торговцы тоже в курсе, что на них объявлена охота, дураки в купцах долго не держатся. Вот почему работники прилавка нанимают для сбережения нажитых богатств охрану, правда, по всегдашней торгашеской привычке сэкономить, брать стараются числом поболе, ценою подешевле. Мол, если пятеро мордоворотов обходятся в ту же сумму, как один профессионал, тут и думать не о чем. На самом деле разницу, конечно же, понимают, но утешают себя всегдашним упованьем: может быть, все обойдется. Если как следует поразмыслить, что может грозить почтенному человеку в относительно цивилизованных местах? А если и высунутся из кустов два десятка крестьян с вилами и топорами, то едва лишь разглядят нанятых молодцов, тут же в страхе попрячутся обратно.

– И не просто нырнут в кусты, а полетят, сверкая пятками, – мысленно добавляю я, разглядывая охрану доброго мастера Шорби. Как поведал мой ирландский «земляк», купцу удалось нанять бывших солдат, которые после службы решили осесть в окрестностях столицы. И ему удобно, и им хорошо. У нанятых им вояк такие выразительные физиономии, что мне хочется незаметно перекреститься. Правильно говорят, что Бог шельму метит. Мне кажется, нет ни одного порока, что не отражался бы на их лицах. Любому из них я, не раздумывая, вкатил бы десять лет урановых рудников.

Эти воины возвращаются домой из Франции, где провели последние несколько лет. Помимо многочисленных шрамов, везут с собой тяжелые кошельки, будет на что устроиться, прикупить домишко с огородиком, а то и таверну. Что еще надо для счастья отставному ветерану, который все последние годы грабил, убивал и насиловал галлов? А раз уж все равно по пути, то почему бы и не подзаработать напоследок? Сопровождать обозы и караваны – работа насквозь знакомая, сотни миль пройдено по французским дорогам, все давно изучено до мелочей.

Лошади у солдат хоть и беспородные, зато крепкие, широкие в груди. На окружающий мир жеребцы косятся с отвращением, похоже, им надоело шататься по окрестностям от одного сожженного моста к другому. Весь караван – это четыре крепких фургона, битком набитых купеческими вещами, да скрипучая телега, куда погрузили награбленное добро солдаты. Если не знать, что богатый негоциант решил перебраться в столицу, прихватив все честно нажитое добро, то будешь долго дивиться, отчего фургоны сопровождают аж полтора десятка воинов с копьями и боевыми топорами. Лица солдат угрюмые, из-под насупленных бровей посверкивают красные огоньки глаз, половина из них щеголяет густыми разбойничьими бородами, зато оружие у всех начищено до блеска. Тяжелые панцири и кольчуги хороши, но одеты в них только трое, остальные, похоже, сбросили свое добро в телегу.

Мол, если будет битва, вот тогда и наденем, чего опасаться в родной Англии, когда вдали еще виднеется верхушка городского собора? А пожар еще не повод для паники, огонь есть огонь, с ним шутки плохи. На далекие столбы дыма воины поглядывают равнодушно, не наше горит, да и ладно. Поеживаясь от порывов свежего ветра, всадники кутаются в теплые плащи. Впереди купеческого обоза скачут трое, один из них, коренастый бородач, внимательно разглядывает кусты и деревья, растущие по обочинам. Такого с наскока не возьмешь, ишь как шарит по сторонам налитыми кровью глазами. Даже шлем не снимает, не то что остальные олухи.

Не рыцарь, ясно, те до охраны купцов не опустятся, но человек бывалый, такого врасплох не застанешь. Наверняка сержант, надежная опора любого командира, доспехи и меч у него очень даже неплохи. Так уж сложилась жизнь, что уйма французского оружия досталась английским йоменам. Раньше бы им за всю жизнь не скопить на такое сокровище, а после победных боев британцы собирали оружие на халяву, телегами вывозили рыцарские доспехи галлов, их блистающие мечи, булавы и секиры.

Правда, в последнее время счастье отвернулось от англичан, потому как завелась у французов ведьма страшной силы. Дунет она, плюнет, и воинское счастье англичан утекает, как вода сквозь решето. Гонят их французы в шею, разбивают любые армии, что британцы выставляют против колдуньи. И сама-то, главное, молодая, даже подумать страшно, что ей пришлось совершить, дабы дьявол такую силу дал. Войсковые священники рассказывают, будто всех пленных англичан Жанна приносит в жертву рогатому, лично вырезает сердца, цедит христианскую кровушку на алтари. Кто спросил, отчего это дьяволу так захотелось британской крови? А чьей же еще, остались ли на всем белом свете настоящие христиане, кроме англичан? Вот потому святой Георгий и взял остров под свою руку, что люди здесь чисты делами и помыслами. В жаркой Франции что ни провинция, то новая ересь, а все оттого, что зажрались галлы, забыли о Боге. Вот и вызвали невесть откуда ведьму себе в помощь!

Как ни стараются британские священники, но ни крестные ходы, ни звон колоколов не помогают справиться с дьявольским отродьем. Все войско знает, что лучший английский лучник сэр Тома де Энен всадил серебряную стрелу прямо в черное сердце колдуньи, да все без толку, та даже не заметила! Вот и тянутся потихоньку ветераны домой, на остров, ссылаясь на старые раны, что ноют все сильнее.

Лежать на раскисшей земле неуютно и зябко, несмотря на охапку подложенных веток, вся одежда на мне промокла насквозь. Тусклый диск солнца еле заметен, небо затянуто хмурыми облаками. Похоже, вот-вот начнется дождь, уже в третий раз за последние пару часов. Влажный ветер с силой раскачивает верхушки деревьев, те устало машут ветвями. Я внимательно разглядываю проезжающих мимо людей. Вовремя же они появились, еще немного, и из Саутгемптона во все стороны хлынут погорельцы, забьют дороги, устроив страшную толчею и давку.

Так, не отвлекаться! Трое едут впереди, трое позади, остальные по бокам. Всего, стало быть, полтора десятка. Вдобавок у купца с собой десяток крепких слуг, итого получается двадцать пять человек. Многовато для нас пятерых, но, как говорят гасконцы, смелость города берет.

Караван подползает к началу подъема, с этого места дорога плавно идет вверх, к гребню холма. Ковшиком приложив руки ко рту, я издаю странный полусвист, полукрик. Как объяснил сьер Габриэль, неоднократно бывавший в Англии, подобные удивительным звуки производит какая-то местная птаха, и у охраны, услышавшей их, не должно возникнуть никаких подозрений. Как и пообещал гасконец, англичане не обратили внимания на странные звуки. Вот дурни, любому сельскому ребенку известно, что птицы поют либо ранним утром, либо на закате, а из этих хоть бы один голову повернул, полюбопытствовал!

Едва отзвучала трель, как над гребнем холма появилась голова Лотарингского Малыша. Прищурившись, я различил даже дуло кулеврины. Едущий впереди коренастый бородач все так же зорко поглядывал по сторонам, и не успел его конь сделать пяти шагов, как с гребня холма донесся нарастающий топот. Завидев летящую галопом тройку всадников, сержант резко натянул поводья и вскинул правую руку. Его грудь расширилась, набирая воздух, и в тот же момент с гребня холма грохнула кулеврина Лотарингского Малыша.

Воины изумленно раскрыли рты, круглыми глазами уставились на обезглавленное тело сержанта, один начал тереть лицо, стряхивая брызги крови и мозга. Кулеврина – страшное оружие в умелых руках, и наш стрелок вновь ухитрился завалить одним выстрелом сразу двоих англичан! Я хищно оскалил зубы, наводи арбалет в спину одного из охранников, сухо щелкнула тетива, отправляя в короткий полет арбалетный болт, и тут францисканцы поравнялись с караваном. Сьер Габриэль и парижанин с разгону метнули копья, шевалье де Кардига молниеносно взмахнул мечом, не задерживаясь, троица пронеслась дальше, рубя в капусту оторопевших от неожиданности британцев.

Я мельком глянул на шесть неподвижных тел, щедро орошающих дорожную грязь потоками алой крови, и вскинул следующий арбалет, выбирая цель повкуснее. Какой же все-таки молодец сьер Габриэль! Пока я подрывал арсенал, гасконец успел выбрать для нас тройку механических луков, не забыв прихватить к ним две связки арбалетных болтов. Профессионал войны, и больше тут ничего не скажешь. Щелкнула тетива третьего, последнего арбалета, вынося из седла очередного британца, я подхватил копье и кинулся к месту боя.

Все-таки простые солдаты не ровня опытным рыцарям, особенно в таких вот скоротечных схватках. Длинный английский лук – оружие пешего воина, с коня из него не выстрелишь. Тем более что с натянутой тетивой луки не хранят, от этого они портятся, да и тетива выходит из строя. Но кто бы дал британцам время спешиться и вооружиться луками? Оглушительно звенела сталь, англичане растерянно перекрикивались, чертыхались и взывали к Богу, но тот, разумеется, не помог.

Я ограничился тем, что наблюдал за схваткой со стороны, не вмешиваясь, все-таки конная рубка – неподходящее место для пешего. Лишь однажды, когда какой-то хитрец с крыши фургона попытался ударить в спину Жюля де Фюи, я изо всех сил метнул копье. Выронив тяжелый топор, неудачник свалился прямо под ноги истошно ржущих коней. Вновь грохнула кулеврина, вынося очередного англичанина из седла, на том бой и закончился.

Я восхищенно помотал головой. Для меня просто загадка, каким образом Малыш ухитряется так быстро перезаряжать свою пукалку.

То и дело проваливаясь в грязь чуть ли не по колено, я пошел вдоль фургонов, тщательно пересчитывая трупы. С караваном было покончено. Жюль, спешившись, ходил от тела к телу, длинным кинжалом перехватывая глотки покойникам. Как мы заранее решили, не должно было остаться в живых ни одного британца, ведь у приличных людей считается дурным тоном, когда кто-то из выживших с криком начинает хватать тебя за шиворот в людном месте. У тела обезглавленного сержанта парижанин на секунду замешкался и с тяжелым вздохом пошел дальше. Да, огнестрельное оружия пятнадцатого века – вещь страшная, и коли уж ты ухитрился попасть из кулеврины в человека, то раны он получает никак не совместимые с жизнью.

Из первого фургона сьер Габриэль за шкирку выволок невысокого упитанного блондина в роскошной черной куртке и узких, в обтяжку, штанах.

Господин Шорби растерянно оглядел нас и, зацепившись взглядом за мое лицо, истерически взвизгнул:

– Как это следует понимать? Вы же нанимались ко мне в охрану!

– Понимать это следует так, господин купец, – по-волчьи ухмыльнулся наваррец. – Нам очень нужно ваше золото. Где вы его прячете?

Наивный торговец упрямо сжал губы, словно это могло его спасти. Жизнь – штука жестокая, бывает, пытают и дворян, что уж говорить о простолюдинах!

– Нашел! – из третьего фургона выглянул сьер де Фюи, победно звеня увесистыми мешочками. – Тут с избытком хватит на все, что мы собирались купить!

Купец тонко вскрикнул, его пухлые руки прижались к груди, словно пытаясь задержать тонкую красную струйку. Он что-то жалобно простонал, ноги подогнулись, с громким всплеском тело рухнуло в жидкую грязь. Наваррец деловито вытер кинжал о роскошную куртку покойника и равнодушно отвернулся.

– И на оружие хватит? – холодно спросил шевалье де Кардига.

Как ни удивительно, лицо командира даже не покраснело, словно короткий бой не успел его разогреть. Для воина, который привык сражаться в полной броне часами, пятиминутная схватка – пустяк.

– На любое оружие, какое только захотите.

– Прекрасно.

Шевалье де Кардига спешился, подхватив клинок сержанта, повертел им перед собой, пару раз взмахнул в воздухе и довольно хмыкнул:

– А меч неплох, признаю.

– По сравнению с тем куском железа, что ты таскал, любой меч покажется Эскалибуром, – задумчиво отозвался гасконец, внимательно разглядывая еще один клинок, поднятый с земли.

Он подошел к одному из трупов и ткнул его мечом, проследив, на какую глубину лезвие вошло в тело, коротко взмахнув, без труда отсек сначала одну, а затем и другую руку. Лицо сьера Габриэля посветлело, он довольно потер сухие ладони и бодро сказал:

– Черт возьми, это мы удачно попали! Давайте-ка внимательнее познакомимся с прочим барахлом, которое эти подонки вывезли из нашей благословенной Франции.

Сталкиваясь плечами, мы бросились к последней телеге. Нетерпеливо сверкнули клинки, затрещала распоротая дерюга, полетело в грязь какое-то тряпье, наваленное сверху, и тут, наконец в самой глубине блеснула сталь. Мы затаили дыхание, благоговейно перебирая наше – да, уже наше! – оружие. Все-таки истинная любовь, живущая в сердце каждого настоящего мужчины, – это любовь к оружию. Любовь к Родине, женщине, родителям и прочему, разумеется, тоже имеет место, но уже после. Понятно, что оружие не самоцель, это всего лишь средство подтвердить свои притязания, защитить место, которое ты занимаешь в мире, оборонить от нападок свою честь.

Вот вам вся правда как она есть. И беды грозят любой стране, где по каким-то якобы высшим соображениям мужчин лишают права на оружие. И как бы ни старались в мое время отучить мужчин от опасных игрушек, я предсказываю, что ничего у наших политиков не выйдет. Волка не научишь питаться брюквой, а настоящий мужчина всегда предпочтет женщине оружие. Се ля ви, как говорят у нас в России.

Уже через несколько минут мы гордо щеголяли в новых доспехах, пояса у всех приятно оттягивало родное, французское оружие, вдобавок мы навьючили на трофейных лошадей все, что только смогли. Пора было уходить.

Как и положено настоящему командиру, шевалье де Кардига опомнился первым.

– В седло, – скомандовал он.

Я покосился на Лотарингского Малыша. Тот выглядел совершенно счастливым, на широком костистом лице застыла ошалелая улыбка, кончики усом чуть ли не вертикально торчали вверх. Я пощелкал пальцами перед его лицом, но стрелок даже глазом на моргнул. Порой сущей малости бывает достаточное чтобы человек ощутил эйфорию, вот и Малыш аккурат перед тем, как впасть в транс, нашел в одном из захваченных фургонов пару кулеврин да несколько пистолетов. Думаю, сейчас он в цветах и красках представляет, как палит почем зря во все стороны, каждым выстрелом укладывая по двое, а то и по трое англичан. Интересно, как бы повел себя Малыш, обнаружив в захваченном караване пушку?

Отъехав на четверть мили, мы свернули с дороги направо, пустив коней по каменистой пустоши на восток, в сторону Лондона. Из дурно одетых и плохо вооруженных наемников мы разом превратились в группу дворян, путешествующих по своим собственным, никого не касающимся делам. Сейчас для нас самое главное – как можно быстрее покинуть окрестности Саутгемптона, чтобы никто не смог повесить на нас это нападение. Как только разгромленный караван найдут, повсюду начнут рыскать вооруженные до зубов отряды, ведь на южном побережье Англии давненько уж не было настолько крупных и дерзких ограблений. Несмотря на дотла сожженный город, британцы обязательно объявят охоту на дерзких разбойников. И как бы ни были мы сильны и обучены, с сотней англичан зараз нам ни за что не справиться.

– Вот так и призадумаешься невольно, а тем ли делом ты занимался всю жизнь, – крикнул мне парижанин, отворачивая лицо от ветра.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.