книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Андрей Силенгинский

На килограмм души

(сборник)

Я тебе подарю

Мирония – планетка так себе. Бывал я на мирах гораздо более привлекательных. Маленькие зарплаты, большие налоги, безработица и тому подобные прелести слаборазвитых колоний. Если даже среднестатистический житель Миронии каким-то чудом умудрится скопить кредит-другой, ума не приложу, где он сможет его со вкусом потратить. Но когда у тебя есть настоящие деньги…

При этой мысли я расплылся в блаженной улыбке и в который раз неспешно обвел взглядом интерьер номера люкс самой шикарной гостиницы столицы. С большими деньгами можно жить совсем в другом мире, не замечая мрачных полутемных улиц, гордящихся самым высоким в галактике содержанием нищих на квадратный метр, грязных магазинчиков, торгующих дешевой выпивкой и глухой тоски в глазах прохожих. Есть, есть все-таки другие улицы, другие магазины и другие лица.

Я растянулся на обтянутом чем-то до безобразия дорогим диване и закинул ноги на валик. Мне пришлось это сделать – даже в таком номере не вся мебель рассчитана на людей моего роста. Но эта мелочь не могла испортить мне настроения. Я не глядя нащупал на журнальном столике бутылку шампанского (лучшего шампанского!) и направил тоненькую струйку прямо в раскрытый рот.

Когда бутылка опустела, передо мной встала проблема выбора. Заказать еще шампанского или перейти на что-нибудь более крепкое. Пару минут я посвятил всестороннему изучению этого вопроса. После чего пришел к выводу, что пьянство в одиночестве – это дурной тон. Это некрасиво. Это скучно, в конце концов. Дождусь Макса.

Куда он, кстати, пропал? Не замечал за ним раньше такой любви к прогулкам по магазинам. Даже в тех нечастых случаях, когда наш банковский счет выглядел так же солидно, как в настоящий момент. Быть может, он подцепил какую-нибудь местную красотку и сейчас весело проводит время? Редкое свинство с его стороны! Бросить друга одного в пустоте гостиничного номера…

А какого, собственно говоря, черта? Почему бы мне ни пригласить в номер парочку представительниц прекрасного пола, не отягощенных высокой моралью? Коридорный сегодня утром так красочно расписывал достоинства местных жриц любви, так выразительно закатывал глаза… Правда, когда я отказался незамедлительно воспользоваться их услугами, предложил прислать мальчиков. Да еще с таким заговорщицким видом, что мне захотелось дать ему в рыло.

Это стоило мне сотню кредитов, ведь я не привык идти наперекор своим желаниям. Расценки показались мне просто грабительскими, я был искренне убежден, что такая физиономия никак не тянет больше чем на два с полтиной, но коридорный явно придерживался противоположной точки зрения. Будучи от природы человеком великодушным, я не стал разубеждать его в этом заблуждении.

После нашей последней кампании я мог себе позволить ежедневно бить морды всему персоналу этой гостиницы, от директора до последнего робота-уборщика, если конечно роботы не ценят себя намного дороже людей.

Я уже собрался было звать коридорного, который, спрятав в карман хрустящую купюру, полностью вернул свое расположение ко мне, как двери распахнулись. Так как никто, кроме постояльцев этого номера, не мог войти без моего позволения, мне не нужно было поворачивать головы.

– Где тебя носило, Макс? – в благодушный тон я добавил легкую нотку раздражения.

– Пьешь? – проигнорировал он мой вопрос.

– Не-а. Тебя жду.

Я по высокой траектории запустил пробку из-под шампанского в стоящую в дальнем углу здоровенную фарфоровую вазу. Ее предназначение оставалось для меня загадкой. Разве что в качестве запасного…

Я фыркнул и принял сидячее положение. Затем посмотрел на Макса. Макс сиял. Макс явно был чем-то очень доволен. Причем, три к одному, что самим собой – мне это его выражение лица хорошо знакомо. В руке он держал маленький черный чемоданчик, который мне знаком не был.

– Показывай, что там у тебя, – я быстро сориентировался в ситуации.

Макс не заставил себя упрашивать. Небрежным жестом сбросив пустую бутылку на ковер, в ворсе которого вполне возможно все еще блуждали некоторые постояльцы маленького роста, он с величайшим пиететом водрузил свою ношу на столик. Не глядя набрал код – настолько быстро, что пятая цифра ускользнула от моего внимания – и торжественно откинул крышку, вперивши в меня свои черные колючие глаза.

Макс жаждал увидеть мою реакцию – он ее увидел. Я зажмурился. Потом медленно разомкнул веки и негромко застонал. Хотя ничего плохого я не увидел, скорее наоборот. На синем бархате были аккуратно выложен камень. Бриллиант. О нет, он вовсе не был большим – он был просто нескромно громадным.

– Подделка? – со слабой надеждой спросил я.

– Ни в коем случае! – Макс решительно замотал головой. – Сей замечательный бриллиант носит имя «Полная луна»!

– Та-а-ак… – я закинул руки за голову и перевел взгляд на своего компаньона. – Действительно, полная… Чей он?

– Наш, Кирилл, наш! – улыбка Макса стала еще шире. Как бы рожа не треснула…

Я встал с дивана и потянулся. Мне хотелось сделать что-нибудь плохое. Разбить что-нибудь, что ли. Например, эту дурацкую вазу. Я примерился взглядом к лежащей у ног бутылке, вздохнул и снова сел.

– Не понимаю я, Макс.

– Чего? – он удивленно захлопал глазами.

– Тебя не понимаю, – я покачал головой. – Мы ведь никогда в уголовщину не ввязывались.

– Но Кир!..

– Не перебивай. Часто нам хреново было, что там говорить, но все равно ни разу мысли не возникло что-нибудь тупо украсть… А теперь-то, скажи, теперь – какого черта?! Денег в банке – при всем желании за пять лет не потратишь.

– Да послушай же! – Макс смотрел на меня с возмущением. Но я еще не все сказал.

– Нет, ты послушай! – я снова встал и теперь смотрел на компаньона сверху вниз. – Слов нет, нас нельзя назвать эталоном нравственности, и некоторые наши… предприятия, скажем прямо, дурно пахнут. Но чтобы так… Хватать, что плохо лежит… Объясни мне, между прочим, две вещи. Где на этой захудалой планете ты нашел место, в котором плохо лежат такой камушек? – Я сделал многозначительную паузу. – И с каких пор мы стали работать поодиночке, не ставя друг друга в известность?

Второй вопрос интересовал меня больше, хотя и первый вызывал, скажем так, недоумение.

– Ты высказался? – спросил Макс необычайно холодно.

– Пока да, – его тон меня ничуть не смутил.

По-хорошему, стоило бы еще поинтересоваться, как он планирует вывезти камень с планеты – наверняка полиция уже стоит на ушах. Но этот вопрос я оставил на потом.

– Я купил его, – очень тихо, но четко выделяя каждое слово, сказал Макс.

Несколько секунд в номере висела тяжелая тишина. Потом мне пришло в голову, что с открытым ртом выгляжу не слишком интеллектуально, и я подобрал нижнюю челюсть с груди. Впрочем, судя по моим следующим словам, это не помогло мне собраться с мыслями.

– Как купил? – тупо спросил я.

– О, это длинная история! – оживился Макс. Он вальяжно развалился в роскошном кресле, способном легко вместить троих таких задохликов, и начал говорить, плавно аккомпанируя себя движениями руки. – Давным-давно, когда человечество еще не думало покидать планету-прародительницу, а IQ среднего представителя людского племени находился где-то между твоим уровнем и уровнем пещерного медведя, имел место натуральный обмен. Я сейчас объясню, что это такое, – остановил мои попытки что-то сказать Макс. – Итак, один лохматый троглодит наловил столько рыбы, что благоухание в его пещере отпугивает не только хищников, но и самок. Другой столь же волосатый джентльмен несмотря на свой прекрасный аппетит не может в одиночку сожрать целого мамонта. Именно тогда между ними происходит обмен – задняя ляжка мамонта на пятнадцать среднего размера рыбин.

– Макс! – сказал я несколько угрожающе.

– Я тебя понимаю, – Макс успокаивающе закивал головой. – Ты хочешь спросить, почему именно пятнадцать рыбин и почему именно среднего размера. Я не могу ответить на этот вопрос, друг мой, – он печально пожал плечами. – Аналогичные затруднения возникали и у наших далеких предков. Тогда и начало зарождаться такое понятие, как деньги. Открою тебе один секрет, Кирилл, в настоящее время практически все люди пользуются этим замечательным изобретением. Ты платишь определенное количество денежных единиц, и получаешь в свое полное пользование то, что тебе нужно. Так я и приобрел «Полную луну»!

Макс кивнул головой на столик и гордо откинулся в кресле. Спешу сообщить, что мой добрый друг бывает таким идиотом лишь в моменты сильного возбуждения, что случается нечасто – иначе я бы давно его прибил. Вот и сейчас я сравнительно легко преодолел соблазн выкинуть в окно эту злополучную вазу (и чего я к ней прицепился?), предварительно засунув туда Макса. Не поместится, – с сожалением констатировал я и испустил по этому поводу горестный вздох.

– Сколько он стоит, Макс? – спросил я совершенно спокойно.

– Хватило, – он небрежно махнул рукой, избегая, правда, смотреть мне в глаза.

– Ты хочешь сказать, дружище, – я добродушно улыбался, положив руку на подлокотник его кресла, – что здесь все наши деньги? Все, что мы заработали на Ролле потом и кровью?

– Скорее, хитростью и наглостью, – пробурчал Макс, но тут же осекся. Ему было неуютно. – Успокойся, Кир, это – вложение капитала!

Непонятно, с чего он взял, что я нервничаю? Всегда гордился своим хладнокровием. Я отряхнул пальцы от опилок. Интересно, хватит оставшихся на счету денег на оплату починки кресла? А, сами виноваты – нечего делать мебель такой хрупкой!

– Вложение капитала? – хмыкнул я. – Что ж, понятно… Ты полазил по сети и выяснил, что где-то камушки стоят подороже, чем на Миронии… – я зевнул. Мне стало скучно. – Ты уверен, что прибыль оправдает транспортные расходы?

Внезапно я обнаружил, что что-то мешает моему свободному передвижению. Удивленно посмотрев вниз, я заметил висящего на отворотах моего пиджака Макса. Его лицо было прямо-таки перекошено гневом.

– Ты понял, что только что сказал, Кир? – буквально выплюнул он мне в лицо. Ну… почти в лицо. Скорее, где-то в область солнечного сплетения.

– А что? – не понял я.

– Ты только что назвал меня коммерсантом!

Макс так произнес это слово, что меня невольно передернуло. Захотелось даже извиниться.

– Знаешь, – я осторожно отцепил его пальцы от себя. Костюм стоил больше двух тысяч, и я не был уверен, что фирма-изготовитель несет ответственность за порчу в результате таких вот эксцессов. – Несколько минут назад я назвал тебя вором, и ты совсем не выглядел оскорбленным.

– Я сдержался, – с достоинством ответил Макс. – Но сдается мне, что два оскорбления за один вечер – это многовато.

– Ладно, – я упал на диван. – Ты не можешь просто объяснить, что ты задумал?

– Рад, что ты наконец пришел к этому, – язвительно заметил Макс, садясь в кресло. – Все на самом деле предельно просто. Даже банально. Это будет самым легким и скучным нашим делом. Но и самым прибыльным!

И он еще обижался на коммерсанта! Впрочем, хорошо зная своего друга, я не стал слишком уж доверять его определениям. Все, что Макс предлагал, было априори до смешного легким. А заканчивалось обычно тем, что мы еле-еле уносили ноги. Причем в трех случаях из четырех в итоговой графе «прибыль» стояла отрицательная сумма.

– Этот камень, Кирилл, – подарок, – Макс хитро посмотрел на меня.

– Ты же говорил, что купил его.

– Ты не понял. Это мы его подарим!

С минуту я размышлял, все ли в порядке у Макса с головой. Затем вспомнил, что давно ответил для себя на этот вопрос – полностью нормальный человек вряд ли связался бы с типом вроде меня. Но все же обвинять Макса в неадекватности у меня оснований не было. Стоит, вероятно, выслушать до конца, что он придумал. И не задавать недоуменных вопросов… потому что Максу очень хочется их услышать.

– Отлично, продолжай, – кивнул я. – Кому мы подарим камень?

Видно, я выбрал верную стратегию – Макс бросил на меня короткий досадливый взгляд.

– Слышал ли ты когда-нибудь о планете под названием Эмма?

– Слава Богу, нет, – я покачал головой.

– Почему «слава Богу»?

– Потому что разведчиков, дающих найденным планетам имена своих жен, стоит отдавать на корм скоту, – я скорчил презрительную гримасу. Вы бы поняли мое отношение к этому вопросу, расскажи я одну историю из своей жизни… Но об этом в другой раз.

– В принципе, согласен, – сказал Макс. – Хотя это и не слишком гуманно по отношению к бедным животным. Но тут другой случай. Эмма – не жена разведчика.

– Да какая разница? – я махнул рукой. – Жена, невеста, дочка…

– Это его собака.

– Что? Кто?

– Эмма. Разведчик Шульц назвал планету в честь своей собаки.

Я внимательно посмотрел на Макса. Он не шутил. Нет, я догадывался, конечно, что все разведчики – извращенцы, но чтоб до такой степени…

– Я не полечу на эту планету! – твердо сказал я.

– Брось, Кир! – Макс потянулся и дотронулся до моего плеча. – Не капризничай. Название планеты не имеет никакого отношения к делу. Это я посмотрел так, из чистого любопытства. В конце концов, есть несколько десятков туземных вариантов названия, можешь выбрать себе любой, который понравится.

– Там еще и туземцы!.. – я тяжело вздохнул. – Не люблю инопланетян.

– И не надо! – Макс весело тряхнул головой. – Для нашего предприятия тебе вовсе не придется это делать. Хотя немного пообщаться все же будет необходимо…

– Угу, – я вяло улыбнулся.

Макс иногда намекает на то, что мой интеллект обратно пропорционален массе тела, но, поверьте, это не имеет ни малейшего отношения к действительности. Я прекрасно понимал, что «Полную луну» мы не станем закапывать в землю, страшным шепотом произнося «крэкс-бэкс-фэкс». А так как животные редко проявляют заинтересованность в драгоценностях, не остается ничего иного, как предположить контакт с туземцами.

– Знаешь ли ты, Кир, – мягким, даже каким-то вкрадчивым голосом начал Макс, – какой замечательный обычай существует на Эмме?

Это был, насколько я понимаю, чисто риторический вопрос. Я ведь пару минут назад сказал, что ничего не слышал об этой планете. Максу мой ответ и не требовался, он продолжал.

– Это даже не обычай, это – закон. Неписаный, но неукоснительно соблюдаемый. А гласит он следующее, – Макс взял паузу, которая, быть может, и привела бы в восторг Станиславского, но у меня вызвала лишь раздражение. – Если тебе сделали подарок, ты должен ответить… – ч-черт, снова пауза! – в десятикратном размере!

Макс победоносно посмотрел на меня. Что он задумал, я уже понял, но был скорее разочарован.

– Ну… – я развел руками. – На Земле у японцев тоже есть примерно такое же правило. Если тебе подарили пескаря, подари… не помню, лосося, что ли.

– В том-то и дело, что «примерно», в том-то и дело! – Макс соскочил с кресла, зацепившись полой пиджака за обломанный подлокотник, и нервно заходил туда-сюда, беспорядочно жестикулируя. – Я же тебе говорю, на Эмме это не какое-то там правило, а строжайший закон. Строжайший!

Я чуть отодвинулся от мельтешащих перед лицом пальцев и попытался призвать Макса прислушаться к голосу разума.

– Макс, Макс… Ты пойми, так не бывает. Иначе все жители планеты только и делали бы, что одаривали друг друга.

– Нет! – голова моего компаньона замоталась как на шарнирах. – Подарки – большая редкость. Но – не табу. Не знаю уж, почему так сложилось, но это факт, ты сам убедишься, когда ознакомишься с материалами.

– Так, – я тоже поднялся. – Значит, вот что ты задумал. Мы летим на Эмму, – я поморщился, – находим там какого-нибудь богача…

– Султана, – вставил Макс.

– Почему султана? – удивился я.

– Понимаешь, эммейцы довольно сильно смахивают на людей. Не только внешне. Общественный уклад у них – что-то наподобие земного средневекового Востока. Султаны, гаремы…

– Хм… неплохо, – после этих слов я стал относиться к эммейцам несколько теплее. Я и сам, когда стану слишком стар и тяжел на подъем для шатаний по Галактике, обоснуюсь на одной из земных колоний, культивирующих полигамию. Надо только заработать на небольшой гаремчик… – Продолжай, Макс, – я выдернул себя из мысленного созерцания этой идиллической картинки.

– А что продолжать? – он возмущенно развел руками. – Мы дарим султану наш камушек, получаем ответный подарок – на Эмме с самоцветами все в порядке – и валим оттуда!

– Все так просто, да? – в свой вопрос я вложил немалую долю сарказма.

– Почти, – уклончиво и с хитрецой ответил Макс.

– Когда земляне открыли Эмму?

– Три года назад, – нет, положительно у этого пройдохи есть туз в рукаве.

– И что, Макс, за три года никому из людей не пришло в голову воспользоваться таким легким способом обеспечить себе безбедную старость? – уверенный тон Макса заставил меня верить, что он продумал все детали, но не спросить я не мог.

– Почему же, Кир, я не сомневаюсь, такая мысль приходила в голову едва ли не каждому более-менее предприимчивому человеку, слышавшему об Эмме. Но вот осуществить ее… – Макс поцокал языком. – Эммейцы терпеть не могут чужаков. Они не подпускают их к себе на пушечный выстрел. Точнее – на длину копья, в самом печальном смысле слова.

У меня в животе возникли некие неприятные ощущения. Будто бы там уже сидело двадцать сантиметров железа… или бронзы? А, не важно. Одинаково неполезно для внутренних органов.

– Макс, – почти жалобно протянул я. – А мы-то кто? Не чужаки, что ли?

– Нет, Кир, – он встал на цыпочки и покровительственно похлопал меня по плечу. – Мы будем своими.

Я вздохнул. Что там говорить, мой друг – неисправимый авантюрист. Беда в том, что я – тоже.

– Когда стартуем, Макс?

* * *

Пцщенгдуа. Причем все гласные – гортанные, «г» произносится с резким выдохом, а «щ» – со свистом. Попробуйте-ка выговорить это словечко легко и непринужденно. Что, не очень хорошо получается? Не переживайте, вам этого не придется делать. В отличие от меня. Но я учил язык одной из эммейских стран под гипнозом, так что могу выговорить чего и похлеще.

Мы с Максом – эти самые пцщенгдуа. Тьфу, дьявол, давайте я все-таки буду говорить «монахи», хотя это и не совсем точный перевод. Дословно – «прячущиеся от взглядов людей». Немногочисленная секта, известная тем не менее в этой и некоторых окрестных странах. И как Макс умудрился раскопать материал об этих идиотах?

Впрочем, их идиотизм – наша удача. Ни один человек (в смысле, эммеец) не должен видеть не только лица, но и даже малейшего участка кожи монахов, и они ходят с ног до головы укутанные в глухие одеяния. Дальше все очень просто понять, не правда ли? Все гениальное просто. Мы даже можем позволить себе небольшой акцент, представившись монахами из какой-нибудь соседней страны. Рост и телосложение эммейцев вполне соответствует человеческому, пальцев на руках пять.

Остается только удивляться, как до сих пор никто не догадался провернуть аналогичную операцию, хотя если подумать… Не так много представителей славной земной цивилизации вообще слышали об этой планете. Кроме того, нужно обладать дотошностью Макса, чтобы найти сведения о «прячущихся», и его нюхом на наживу, чтобы догадаться, что именно надо искать.

Все время в полете – около девяти стандартных суток – мы вживались в роли. Особо напрягаться не приходилось, пцщенгдуа – достаточно таинственная секта, и самим эммейцам подробности их жизни известны слабо.

Зато про планету и ее жителей я все изучил досконально. Макс несколько преувеличивал, говоря о схожести эммейцев и людей. Ну, если, конечно, вам доводилось встречать человека с синей чешуйчатой кожей, длинным хвостом и одним-единственным глазом, не мигая пялящегося на вас с района переносицы… Но, самое главное, что под теми мешками, в которые нам придется залезть, ничего этого видно не будет.

А насчет подарков Макс все правильно рассказал, ничуть не приукрасил. На большей части Эммы широко известна легенда о Гбъющди, убившем своего отца, когда тот отказался принять преподнесенный кем-то из гостей богатый дар. Пожадничал старикан, ему пришлось бы отдать чуть ли не все свое имущество. Разделавшись с отцом, благородный юноша покончил с собой. Не то не смог вынести позора, не то папу очень любил, не знаю. Легенда этот момент не уточняет. Наверное, настоящему эммейцу это и так понятно.

Есть свои строгости и с использованием полученного подарка. Его нельзя передарить, продать или обменять. Вероятно, поэтому подарки на Эмме такая редкость. Любоваться драгоценностями – занятие, безусловно, приятное. Но оно скоро приедается. Если нет возможности обменять камни на некоторое количество ликвидных средств, какая вообще польза в бриллиантах? По крайней мере мы с Максом так думаем…

По счастью, мы не эммейцы.


Вид на планету сверху оказался удручающе скучным. Местный Бог, творя планету, по всей видимости вместо положенных шести дней трудился не больше двух. И кроме гор и пустынь ничего создать не удосужился. А может, просто не слышал ничего о лесах, морях, полях и тому подобных приятных украшениях внешнего облика.

Из-за такого, с позволения сказать, пейзажа мы немало намучались с посадкой. В горах корабль не посадишь, а в пустыне трудно спрятать его от любопытных глаз. Даже если учесть, что их у туземцев по одному на брата.

В конце концов присмотрели мы город, выглядевший довольно богато, который от пустыни отделяла гряда невысоких и пологих холмов. За этими холмами мы и совершили посадку под покровом ночи.

На рассвете, облачившись в заказанные еще на Миронии балахоны, мы двинулись в путь. Пешим образом, само собой. На Эмме это обычное дело, из всех видов транспорта более-менее развит только гужевой, но время на поиски и приручение местной фауны у нас не было. Никаких проблем, в общем-то, люди мы достаточно молодые и подвижные, чтобы пасовать перед десятикилометровой прогулкой.

Правда, скажу я вам, путешествие по пустыне при сорокоградусной жаре – это совсем не то же самое, что в тенистых аллеях городского парка. Мысль банальная, но оттого не менее верная.

Ну, да Бог с ним, добрались мы таки до города, пролив по дороге по несколько литров пота и выпив столько же примерно предусмотрительно прихваченной воды. Вход в город был совершенно свободный. Можно сказать, что входа вообще не было, так как отсутствовали и городские стены и, соответственно, ворота со стражей.

Что вам рассказать про этот город? Есть ведь, наверное, любопытные, которых хлебом не корми, дай послушать про разные инопланетные поселения. Опишу свои ощущения одним коротким словом. Вонь!

Жуткая, совершенно невыносимая вонь. Складывалось такое впечатление, что каждому жителю города вменялось в обязанность иметь хотя бы одно животное, а общественных туалетов для них никто построить не догадался. Идти приходилось очень осторожно, все время глядя под ноги. Чтобы наступать именно на землю, а не на что-то другое. Поэтому по сторонам я особо не глазел, извините.

Дворец местного султана (я его так буду называть, ладно?), мы тоже нашли в основном по запаху – вокруг него воняло малость поменьше.

Дворец – это вообще-то громко сказано. Обширная довольно постройка, из белого камня, правда, но какая-то беспорядочная и без всяких там излишеств в виде куполов и чего-либо подобного.

Здесь уже была и стена, и стража. Два синекожих циклопа в длинных кожаных юбках, вооруженных копьями. Сердце у меня застучало чаще, чем обычно, но, как оказалось, напрасно. Узнав, что мы хотим видеть султана, нас пропустили без всякого досмотра. Варварская страна, мы ведь под нашими паранджами могли пару пулеметов пронести. Нет, скучающе так: проходите, мол. У меня мелькнула мысль, что если бы мы попросили позвать султана сюда, кто-нибудь из охранников сбегал бы. Или оба сразу. Но проверять я не стал, хотя бы потому, что одним из самых сильных моих желаний в тот момент было спрятаться от солнца и вони. Поэтому мы не теряя времени поспешили к круглой почему-то двери во дворец. По крайней мере, первое общение с эммейцами прошло для нас вполне успешно.

Дверь по местному обычаю была не заперта. Мы вошли в длинную трубу коридора, вызвавшую у меня ассоциацию с хоббичьей норой. Там было прохладно и свежо! Ощущение близости намеченной цели прибавило нам сил, и мы бодро затопали вперед в тусклом свете редких и чахлых факелов.

Честно говоря, пока обстановка вокруг роскошью, скажем прямо, не дышала. Так ли богат султан, чтобы найти нам для ответного подарка десять камней, равных «Полной луне»? Все собранные людьми данные об этой планете говорили за то, что дела обстояли именно таким образом. Однако…

Все мои сомнения развеялись, стоило выйти из коридора. Мы попали, насколько я понимаю, сразу в тронный зал. Весь пол целиком был застлан ковром, своим качеством, наверное, ничуть не уступавшим своему собрату в нашем гостиничном номере на Миронии. Стены и потолок были выложены, пожалуй, из мрамора. Мраморным был и трон, причем высечен, насколько я могу судить, из монолитной глыбы. Все, так сказать, простенько, но со вкусом.

На троне в позе скучающего мыслителя развалился циклоп, на котором было навешено больше драгоценностей, чем игрушек на новогодней елке. На очень большой новогодней елке. Бриллианты, изумруды, рубины и еще с десяток разновидностей камней, названий которых я навскидку и не припомню. Одет султан был в легкую короткую накидку, которая оставляла максимум свободного места для ожерелий, колец, браслетов… ну, что там еще можно нацепить на шею, руки и ноги? Экипировка султана, в отличие от помещения, выглядела потрясающе безвкусной, но – а это для нас главное – невероятно дорогой.

Важную деталь интерьера составляли восемь хорошо вооруженных охранника, занимающих диспозицию вокруг трона и в четырех углах зала. Каждый из охранников ростом не уступал мне и телосложение имел весьма устрашающее. Пожалуй, имей я за пазухой пулемет, не рискнул бы доставать его на свет божий…

Что ж, пора приступать к завершающей стадии нашего плана. Обменявшись ритуальными приветствиями, которые, хвала Аллаху, были не столь затейливы как при дворе земных султанов, мы не стали тянуть кота за хвост. Решать все необходимо было быстро, чтобы не нарваться на приглашение отобедать. Знали бы вы, что жрут эти эммейцы!.. Но, так как я начисто лишен садистских наклонностей, не буду этого рассказывать.

Небрежным жестом я извлек из недр своего балахона невзрачный полотняной мешочек. Стоит признать, я немного волновался в тот момент. Однако мне хватило сил собраться, и потоки красноречия клокочущим горным ручьем хлынули из моих уст.

– О, великий султан, позволь двум скромным монахам преподнести тебе небольшой подарок, – я протянул руку с мешочком вперед. – Здесь находится камень, который много веков хранился в самом сердце монастыря, настоятелем коего выпала радость быть мне. Я и брат мой, – кивок в сторону Макса, – не смогли найти этому сокровищу лучшего применения, кроме как подарить его величайшему из правителей, известных людям.

Инкрустированный циклоп встал с трона и подошел к нам. Я подавил желание зажмуриться. Наш план, с которым я успел свыкнуться, и в успех которого верил безоговорочно, вдруг представился мне донельзя нелепым.

– Благодарю вас, святые люди, – синяя когтистая лапа сгребла мешочек из моей руки. – Я тронут вашими речами и счастлив принять этот дар.

Не спеша султан вытряхнул «Полную луну» на ладонь. Я силился прочитать на его лице какие-то эмоции, но тщетно. Он не впал ни в ярость, ни в экстаз, а более тонкие нюансы мне было затруднительно разобрать на этой круглой синей роже с немигающим глазом.

– Не желают ли святые люди разделить со мной обед? – без всякого выражения поинтересовался султан.

Я невольно сглотнул.

– С тяжелым сердцем мы вынуждены отказаться, повелитель. Нас с братом весьма печалит это, мы бы долгие годы потом вспоминали трапезу за одним столом с таким великим султаном, – (это уж точно… вспоминали бы!), – но увы! Монастырь не может долго оставаться без своего настоятеля. С твоего позволения, о могущественный, мы должны покинуть твой гостеприимный дворец.

Неси подарки, урод! – зло подумал я. Урод словно слышал мои мысли.

– Раз вы так торопитесь, святые люди, позвольте проводить вас до стен моего дома. Мне тоже не терпится одарить вас.

А уж нам-то как не терпится!.. Султан величественным жестом приказал нам идти к двери, а сам приблизился к стоящему в дальнем углу стражнику и вполголоса дал ему какие-то указания. Стражник немедленно исчез в одном из боковых ходах.

В коридоре, ведущем наружу, нас догнал султан в сопровождении двух своих громил. Путь до дворцовых стен мы проделали в молчании. Перед воротами султан остановился, явно в ожидании чего-то. Можете поверить мне на слово, мы с Максом ждали не менее напряженно. Вот сейчас придет слуга с увесистым мешком… или шкатулкой.

Слуга – тот же самый охранник, отправленный султаном из тронного зала – действительно появился довольно скоро. В его руках я не заметил никакой тары, пригодной для переноски драгоценностей. Это настораживало. Зато вслед за стражником почему-то следовал почетный караул в виде десятка… как бы потактичней сказать… особей женского пола. Благодаря своей врожденной проницательности я догадался, что это – часть султанского гарема. Что они здесь делают? Та самая врожденная проницательность подсказала мне ответ и на этот вопрос. Правда я не хотел в это верить. Пересчитал наложниц – ровно десять. И все же…

– Это десять моих лучших жен, – с легкой гордостью сказал султан. – Каждая из них стоит бриллианта, равного полученного мной от вас.

Последние сомнения отпали… Черт, я действительно мечтал о собственном гареме. Но не сейчас и уж точно НЕ О ТАКОМ!

В полной прострации мы вышли за пределы города. Десять синих хвостатых тел следовали за нами шаг в шаг. Мне вспомнилась сцена из очень древнего и до сего дня любимого мной фильма. Только в парандже почему-то были представители другого пола…

– Почему нам так не везет, Кир?! – нарушил наконец тишину Макс. Говорил он по-русски. И правда, кого стесняться?

– Причем тут невезение? – я тяжело вздохнул.

– Ну как? Попался султан какой-то… – Макс долго не мог подобрать нужного слова.

– Не в султане дело… – я снова вздохнул. Еще тяжелее. – Ты что, правда ничего не понял?

– А что я должен был понять?

– Вспомни все, что ты знаешь о пцщенгдуа, – я подумал и не стал вздыхать в третий раз.

Какое-то время мы шли молча. Затем Макс резко остановился. Настолько резко, что идущая за ним одноглазая красотка налетела на него всей своей немалой массой – на Эмме в моде крупные женщины. Макс поспешно двинулся дальше.

– Но ведь… Но ведь пцщенгдуа дают обет безбрачия! Им запрещены любые контакты с женщинами.

– Правильно, Макс, – грустно согласился я.

– Что же выходит… – Макс говорил сам с собой. – Султан не знал об этом? Нет, он не мог об этом не знать. Значит…

– Ага! Значит! – я кивнул. – Именно поэтому подарки на Эмме так редки. Тортик – диабетику, бутылку водки – язвеннику, змею – страдающему серпентофобией…

– Шакалы! – взвизгнул Макс. – Подлые шакалы! Шульц даже не представлял, как прав был, давая этой мерзкой планете собачье имя!

Я подождал, пока Макс закончит буйствовать. Свое же собственное состояние я бы определил как вялую меланхолию.

– Ладно… Мы-то куда идем?

– Как куда? – Макс недоуменно пожал плечами. – На корабль, естественно!

– А это? – я бросил взгляд через плечо. – Не думаю, что мы сможем запросто оставить их перед люком корабля.

– Почему? – спросил Макс.

Я уже говорил, что мой друг иногда бывает полным идиотом?

– А потому, Макс, – ласково проговорил я, – что как бы тупы ни были наши спутницы, завидев космический корабль, они могут усомниться, те ли мы, за кого себя выдаем… Особенно если сложить этот факт с нашим разговором на незнакомом языке. А чужаков здесь очень не любят, ты сам говорил.

– Что, и женщины тоже не любят? – жалобно спросил Макс.

– Хочешь проверить?

Сзади послышалось громкое сопение.

– Кирилл, ты любишь бегать по песку на длинные дистанции?

– Обожаю, – ответил я уже в пустоту и кинулся догонять стремительно удалявшуюся фигуру с мешком на голове.

С крупинкой перца

– Как ты относишься к контрабанде?

Это Макс. Мне даже не нужно отрывать взгляд от созерцания потолочных узоров, чтобы удостовериться в этом. Во-первых, он один из немногих, кто имеет право входить ко мне без стука… и без приглашения, если уж на то пошло. Во-вторых этот удивительно неприятный тембр голоса сложно с чем-либо спутать. В-третьих у кого еще имеется отвратительная привычка так по-дурацки начинать разговор? Приличные люди сначала хотя бы здороваются. Нет, это Макс.

Его не интересует ответ на свой вопрос. Да это и не вопрос вовсе, это – прелюдия. Когда у Макса в том месте, которое он по неизвестной мне причине именует головой, зарождается очередная гениальная идея, разве он начинает с того, чтобы в общих чертах разъяснить, в чем ее суть? Нет, нет и еще раз нет! Макс врывается ко мне – вот как сейчас примерно – и с порога задает идиотские вопросы. «Знаешь ли ты, что едят на завтрак комбуриане?» Или что-то в этом роде. И начинает ходить вокруг да около, пока не выведет меня из терпения. Это вообще-то непростая задача, но Макс, чаще всего справляется. Но только не сейчас. Я абсолютно спокоен и безмятежен. Меня не интересуют никакие авантюры. Ближайшие пару месяцев я намерен посвятить тщательному анализу потолка над моим диваном. Вот у того завитка, напоминающего сюрреалистический цветок, четырнадцать лепестков, а у соседнего – целых пятнадцать…

– Здравствуй, Макс, – говорю я со всем возможным радушием. – Прости меня, дружище, честное слово, мне очень неудобно.

– А? – В его голосе недоумение. Это мне нравится. – Простить? За что?

– Я не расслышал, как ты поздоровался, – сокрушаюсь я. – Надо будет сходить к этому… как его? Как называется врач, который копается у пациентов в ушах?

– Кретин! – Макс начинает раздражаться.

– Разве? – я изумлен. – Мне почему-то казалось, что как-то по-другому…

– Ты – кретин!

– Ах, вот оно что… – я вздыхаю с облегчением. – И ты спешил ко мне, чтобы поделиться этим радостным известием? Спасибо, друг, я тронут.

– Ты тронутый, это точно, – шипит Макс сквозь зубы. – Но мы говорили о контрабанде.

– Неужели? Склероз, склероз… Напомни мне, будь добр, что именно я говорил о контрабанде?

– Хватит кривляться, Кир!

Макс наконец взрывается, и я, довольный, перевожу взгляд в его сторону. Так и есть, рубашка расстегнута, волосы взъерошены, в черных глазах сумасшедший блеск. Все признаки внезапного озарения головокружительной идеей.

– Хватит, так хватит. – Я принимаю сидячее положение. – Но ты, между прочим, первым начал. Говори толком, что за мысли наведались в тихую пустоту твоего сознания?

Макс морщится.

– Ужасно!

– Что ужасно? – Теперь я удивлен непритворно.

– Твоя последняя фраза. О тихой пустоте. Она звучит отвратительно, как скрежет вилки по дну консервной банки.

Здесь я не решаюсь спорить. Макс – поэт, пусть и не слишком востребованный, и изящная словесность – его территория. Покривившись еще немного, он продолжает.

– Нет, правда, как ты относишься к контрабанде?

– Макс, – я вздыхаю. – Слишком общий вопрос. Притащи, пожалуйста, бутылочку джина из бара, и мы всесторонне обсудим с тобой эту любопытную проблему. С точки зрения закона, макроэкономики и морали.

– Конкретизирую, – с напором говорит Макс. – Как ты смотришь на то, чтобы самому немножечко побыть контрабандистом?

Я делаю вид, что задумываюсь.

– Ты знаешь, дружище, это вообще-то здорово. Насколько я слышал, дело весьма прибыльное. Работка опять же непыльная. В общем, все замечательно, за исключением одного малюсенького нюанса.

– Какого?

– Не могу сказать наверняка, откуда у меня взялась такая уверенность, но я почему-то считаю, что в тюрьме мне не понравится. Говорят, там плохо кормят.

– А что, если не попадаться? – голос Макса полон сарказма. – Такой вариант ты не хочешь рассмотреть?

Я набрал побольше воздуха.

– Иди к дьяволу, Макс! А когда придешь, иди куда-нибудь еще подальше. Ты мне друг, Макс, и, поверь, мне нравится работать с тобой. Это я говорю, чтобы ты не обижался. Но позволь мне отдохнуть от твоих идей, ладно? Месяц, хотя бы месяц, я ведь немного прошу.

– Ты расстроен, Кир, я понимаю, – затараторил Макс. – Последняя поездка вышла не слишком удачной…

– Не слишком удачной!? – Я встал на ноги и посмотрел на компаньона сверху вниз. – Да что ты говоришь? Потерю всего, что у нас было на банковском счете, ты называешь не слишком удачной поездкой? Теперь я понимаю, почему ты так легко говоришь о перспективе загреметь в тюрьму. Вероятно, это ты назовешь мелкими неприятностями, да?

– Брось, Кир, – Макс примирительно дотронулся до моего плеча. – Я сознаю, что та идея была сыроватой…

– Не скромничай, тебе это не идет! То была роскошная идея. Обменяться подарками с одним из султанов на Эмме!.. – Я зажмурился и причмокнул губами. – Тебе напомнить, как быстро мы делали оттуда ноги? Десять километров по пескам – это незабываемое удовольствие!

– Не надо!

Макса передернуло. Ему тогда больше моего досталось – в беге по пересеченной местности я более компетентен. Как выяснилось.

– А как все было просто, а, Макс! Блестящая идея без каких-либо изъянов. Нам просто некуда было деваться от миллионов, которые должны были посыпаться на нашу голову. Мы…

– Я тебя туда силой тащил, да!? – внезапно заорал Макс. При этом он встал на цыпочки, чтобы быть поближе к моему уху.

– Нет, – спокойно ответил я после нескольких секунд молчания.

И снова лег на диван, закинув руки за голову. Спокойствие и расслабленность – вот мой девиз на ближайшее время. Что бы там не выдумал этот сумасшедший.

Потоптавшись немного возле меня, Макс подошел к креслу и развалился в нем. Кресло было рассчитано на мои габариты, поэтому мой хлипкий компаньон напоминал расположившегося на массивном троне мелкого царька, страдающего одновременно манией величия и комплексом неполноценности.

– Сегодня я встретил одного своего старого знакомого, – вдруг начал он. – Витьку Краузе. Однокурсник, тысячу лет не виделись. Он только что вернулся с Палерры. Слышал о такой планете?

– Не слышал. И не хочу. – Я зевнул.

– Я тоже не слышал раньше, – мою вторую фразу Макс решил проигнорировать. – Ничего особо примечательного, второсортная земная колония, если верить Виктору.

– Угу, – я несколько раз энергично кивнул. – Давай поверим Виктору.

– За исключением одного забавного факта, – как ни в чем ни бывало продолжал Макс. – Как-то в ресторане одно блюдо показалось Витьке пресноватым. Он попросил у официанта черного перца.

– Именно черного?

– Именно черного, – ровно сказал Макс. – Официант посмотрел на Виктора так, словно тот потребовал достать звезду и приготовить ее в горчичном соусе. Но буквально тут же улыбнулся и с уверенностью опознал в Викторе приезжего.

– И? – спросил я. Просто так спросил, мне было неинтересно.

– На планете нет черного перца. Практически вообще. Там он не растет, насколько я понял, а к ввозу запрещен. Категорически. Витька сразу не обратил внимания, а потом вспомнил, что на таможне…

– Почему? – удивился я. – Почему запрещен?

– А я знаю? – Макс развел руками. – Витька тоже этого не понял. Видимо, один из многочисленных бзиков местных властей.

Подумав, я кивнул. Бзиков у колониальных боссов на самом деле имелось предостаточно. Может, у местного президента аллергия на перец?

– Что из всего этого следует? – я знал, что из всего этого следует. Но мне было все равно. Я просто поддерживал дружескую беседу.

– Что значит «что»? – взвился Макс. – Где есть дефицит, есть высокая цена. Где большой дефицит, очень высокая цена. Когда Витька узнал, сколько стоит пакетик черного молотого перца на тамошнем черном рынке…

– Неинтересно! – отрезал я.

– Да как же неинтересно…

– Никак. Если хочешь, поговорим об этом через месяц, – великодушно предложил я. – Хотя я и через месяц откажусь.

– Но почему?!

Я с шумом выпустил воздух сквозь плотно сжатые губы.

– Запрет на ввоз есть?

– Есть.

– Строгий?

– Строгий.

– А за нарушение строгих запретов и наказание строгое. И контроль на таможне, я думаю, о-го-го какой. Как, между прочим, ты собирался провозить перец?

– Не знаю, – с глубоким вздохом признался Макс. – Не придумал еще.

– Замечательно! – спокойно констатировал я, бросив на компаньона всего один иронический взгляд.

После этого мне бы хотелось считать тему исчерпанной, но у Макс не разделял мою точку зрения.

– Что я слышу! – Он скорчил презрительную гримасу. – Самый талантливый инженер из всех, кого я знаю, не может обвести вокруг пальца сонных провинциальных таможенников?

Люблю когда мне льстят. А вы?

– Ну, почему сразу «не может»? – Я пожал плечами. – Говорю же, неинтересно. Специями я еще на старости лет не торговал. Даже если они на вес золота.

Совершенно неожиданно с того кресла, на котором сидел Макс послышался раскатистый гомерический хохот.

– Ты наконец-то сошел с ума? – с надеждой спросил я. – Или внезапно вспомнил содержание последнего выпуска комиксов?

– На вес золота! – Макс еще раз хохотнул для порядка. – Чтобы вы знали, мистер Меня-это-не-интересует, один грамм черного молотого перца стоит у местных «жуков» от восьмисот до тысячи кредитов.

Я внезапно закашлялся. И приподнялся на локте.

– Галактических? Или каких-нибудь…

– Галактических.

– Так! – я вскочил с дивана и стал мерить шагами комнату. – Про таможню надо бы поподробней все узнать. С этим твоим Виктором где можно встретиться?

Макс, глядя на меня, улыбался во все тридцать три зуба.

– Че ты лыбишься? – я потряс руками перед его лицом. – Думаешь, если колония задрипанная, так и таможня у них обязательно никакая?

– Ага.

– Правильно, в общем-то, думаешь. – Я остановился. – Но готовиться будем к худшему. Если бы все было просто, перец не стоил бы штуку кредов за грамм. Каждый ушлый турист засыпал бы его себе за подкладку. Или еще куда… Надо все продумать до деталей.

– Справимся, Кир.

– Да куда мы денемся. Послушай, – сказал я после паузы слегка смущенно. – Про самого талантливого инженера… Это ты всерьез или просто, чтобы меня взъерепенить?

– Абсолютно серьезно, – Макс закивал головой. – Ты действительно самый гениальный инженер из всех, кого мне довелось знать.

– Ну… спасибо.

– Пожалуйста, – он снова улыбнулся. – Просто ты единственный инженер, с которым я знаком.

Ну, не скотина, скажите?..


Каркас идеи, ее, так сказать, общий контур, пришел мне в голову практически сразу. Не прошло и трех рюмок. Своими соображениями я не замедлил поделиться с Максом. Во-первых, чтобы лишний раз продемонстрировать свою гениальность, во-вторых, чтобы дать ему возможность принять участие в разработке деталей операции. Как это ни странно, Макс изредка способен выдать неплохие мысли.

– Ну что, дружище, – я окинул его снисходительным взглядом. – Сам ты, насколько я понимаю, не можешь ничего придумать? Хотя бы намеки?

– Ничего достойного упоминания. – Макс кисло улыбнулся. – Приходило на ум кое-что, но… Довольно тяжело спрятать…

– Неверно! – резко перебил я его.

– Что неверно?

– Ты не инженер, Макс, в этом все дело. – Я откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы на животе. – Половину… нет, три четверти всех проблем в мире люди не могут решить из-за того, что нечетко формулируют задачу.

– Это ты к чему? – Макс озадаченно посмотрел на меня.

– Да все к тому же. – Я разлил по четвертой. – Ты говоришь: «тяжело спрятать». А наша задача совсем не в том, чтобы спрятать перец от таможни.

– А в чем же тогда?

– В том, чтобы его не смогли найти таможенники.

– Подожди… – Макс рассеянно выпил, поморщился и бросил в рот маслину. Терпеть не могу маслины, держу их дома специально для Макса. – Ты хочешь сказать, что видишь тут разницу?

– Разумеется! – Я сделал широкий жест бутербродом с ветчиной. – Спрятать… да как спрячешь? Какая бы отсталая колония не была, провести тщательный шмон таможня, думаю, в состоянии. Много ума не надо. Собаки опять же, наверное…

– Так что тогда? Не тяни!

– Кофе! – веско бросил я и посмотрел на Макса в ожидании эффекта.

– Что «кофе»? – раздраженно спросил он.

– Растворимый кофе, – пояснил я.

Макс оскалился в какой-то недоброй усмешке. В его выпученных глазах читалось непонимание. Мне пришлось тяжело вздохнуть.

– Подмешиваем перец к кофе. Провозим через таможню. На Палерре отделяем одно от другого…

– Как?! – Макс навис над столом. – Как отделяем? Зовем Золушку на пару с доброй феей?

– Извини, Макс. – Я вздохнул еще тяжелее. – Все время забываю, что родители забыли отдать тебя в школу. Их, конечно, можно понять, но с другой стороны… кроме школ для полноценных детей есть же специализированные учреждения…

– Будь добр, заткнись, – попросил Макс неожиданно спокойным голосом. – Просто скажи.

– Растворимый кофе, Макс! Он растворяется в воде, понимаешь? Черный перец в воде практически не растворяется. Дальше объяснять?

– Не стоит. – Он покачал головой. – И мы… и ты сможешь это сделать?

Я только презрительно посмотрел на него и разлил остатки бутылки по рюмкам.

Макс тут же предложил подмешивать к нашей смеси еще ванилин, утверждая, что это одна из самых пахучих вещей в мире. Я возразил, что кофе тоже штука не без запаха и, если не жадничать и смешивать в достаточно крупной пропорции, запах перца никто не учует. А собака? – спросил Макс, и я вынужден был признать, что в его словах что-то есть. Однако, кофе с ванилином – это нонсенс, сказал я. Но Макс парировал, что по сравнению с перцем, ванилин – это детские шалости. Разгорелся спор о том, растворяется ли ванилин в воде. Честно говоря, мы оба представления об этом не имели, но Максу очень хотелось, чтобы растворялся, а я возражал из чувства противоречия.

Затем, когда вторая бутылка была наполовину пуста, он направился на кухню с намерением провести научный эксперимент. Я шел за ним, уговаривая одуматься – я закоренелый холостяк, откуда, черт побери, в моем доме ванилин?

В конце концов, единственным выходом остался поход в магазин – сделать заказ нам почему-то не пришло в голову. Кроме ванилина мы купили черного перца и растворимого кофе. По дороге домой мы пришли к единодушному мнению, что растворимый кофе сам по себе такая жуткая гадость, что сделать его хуже при посредстве всего-навсего перца и ванилина просто невозможно.

А потом мы встретили двух девушек, знакомых Макса. Все время забываю как-нибудь задать ему вопрос, есть ли в нашем городе девушки, с которыми он не знаком? Его популярность у особ противоположного пола навсегда, пожалуй, останется для меня загадкой.

Наши своеобразные покупки вызвали живейший интерес у милых барышень, но мы хранили суровое молчание, бросая друг на друга таинственные взгляды. В общем, производили впечатление не то засекреченных ученых, не то обычных придурков.

Обсуждение плана кампании мы благоразумно отложили на завтра. Лишь изредка, к месту и не к месту, вдруг начинали обсуждать вещества, отличительной особенностью которых является сильный запах.

* * *

– Господин Штерн и господин Ковальски?

Таможенник в смешной желто-красной униформе смотрит в наши документы. Интересно, он не уверен в своем умении читать или просто жаждет получить подтверждение информации из первых рук?

– Да, офицер!

Я лучезарно улыбаюсь, а Макс стоит с важным и скучающим видом.

– Компания «Ковальски & Штерн»?

– Точно так! – я улыбаюсь еще шире.

К моменту, когда пришла пора придумывать имя для нашей фирмы, фантазия у нас истощилась полностью. Поэтому мы просто озаглавили фирму нашими фамилиями. Замечу, настоящими фамилиями. Настоящую фирму. На ее срочную регистрацию ушло все то немногое, что мы смогли наскрести после фиаско на Эмме. Легальность – лучшее оружие контрабандиста.

– Ваша декларация выглядит на удивление скупо.

Непонятно, не то осуждает, не то приветствует наше решение не ввозить на планету практически ничего.

– Разумеется, офицер, разумеется. – Я рассыпаюсь бисером. – Мы ведь всего на пару-тройку дней, едва ли дольше. Проведем малюсенькую, – я показываю двумя пальцами насколько малюсенькую, – рекламную акцию нашего замечательного кофе «КирМакс» и сразу домой. Компания у нас молодая и работы – непочатый край. Иначе непременно задержались бы на вашей замечательной планете подольше. Мы столько слышали о вашем знаменитом курорте Бранча! – я закатываю глаза.

– Да, неплохое местечко, – с притворной скромностью соглашается таможенник, всем своим видом показывая, что на этот Богом забытый закуток и впрямь валом валит народ со всей галактики.

Говорят, космопорт – лицо планеты. И это один из тех штампов, что в точности соответствуют действительности. Разумеется, есть планеты многоликие, первым представителем коих является, конечно же, Земля. Стоит только сравнить ультрасовременный, роскошный порт в Виннице и древнюю развалину в Риме, которой давно уже пора занять место среди памятников старины в одном ряду с Колизеем. И все же, если не брать во внимание такие крайности, первому впечатлению о планете можно верить.

Космопорт на Палерре вызывал у меня лишь одну ассоциацию – уныние. Впрочем, когда я позже спросил об этом у Макса, он назвал слово «тоска». Здание было старым, но не настолько, чтобы породить в душе сентиментальные мысли. Не то, чтобы очень грязным, но и никак не чистым. Что же касается архитектуры… Взгляд решительно не желал останавливаться ни на чем в этом шедевре архитектурного убожества.

На этом сером фоне работники таможни в своих ярких аляповатых мундирах выглядели более чем неуместно. Напоминали то ли клоунов, то ли петухов. В хорошем, конечно, смысле слова… Хотя, чего уж тут хорошего.

С одним из представителей цирковых войск мне и приходилось сейчас вести непринужденную задушевную беседу. Макс полностью самоустранился, что я ему, конечно, еще припомню.

– Но если акция пройдет успешно, а мы в этом нисколько не сомневаемся, нам еще всенепременно предстоит сюда вернуться и, возможно, даже основать здесь филиал. Вот тогда… – я красноречиво умолкаю.

– Что ж вы образцы продукции всюду сами возите? – таможенник прищуривается с легкой подозрительностью.

– Да что вы такое говорите, офицер! – Я всплескиваю руками. – Всюду! Наши служащие сейчас проводят аналогичные акции на полутора десятка планет. Но Палерру мы считаем наиболее перспективным рынком, поэтому не рискнули доверить первоначальное знакомство с потребителями персоналу. Мы просто не имеем право допустить ошибку! – я строго гляжу ему в глаза.

– Понятно… – Таможенник полностью удовлетворен моим объяснением. – Вижу, люди вы серьезные, но вынужден спросить. Не везете ли вы с собой оружие, сильнодействующие медицинские препараты, наркотические вещества, микроэлектронную аппаратуру, перец?

– Перец, офицер? – я удивляюсь совсем слегка, чисто символически.

– Да, черный перец входит в число веществ, запрещенных к ввозу на Палерру. Вы можете ознакомиться с документом…

– О, прошу вас, офицер! – я умоляюще вскидываю руки. – Я просто спросил. Нет, мы не везем ничего запрещенного. Как вы сами видите, только минимум личных вещей и образцы продукции.

– Я должен осмотреть ваши вещи, – он разводит руки, словно извиняясь. Служба, мол…

– Конечно, конечно! Это ваша работа, офицер.

Осмотр был, скажу я вам, отнюдь не формальный. С активным использованием аппаратуры, людей и, как мы и предполагали, собаки. Милый такой песик, фокстерьер, что ли, обнюхал все, включая нас самих. Когда он равнодушно отвернулся от банок с кофе, я испытал громадной облегчение, хотя вида, само собой, не подал. Теория теорией, а на практике нам провести эксперимент возможности не представилось. Нам как-то не довелось обзавестись собакой, натасканной на перец.

Личный досмотр тоже имел место быть. Я просто констатирую этот факт, и давайте не будем касаться интимных подробностей, ладно? Я человек застенчивый. Скажу лишь, что провести нечто запрещенное на себе было бы исключительно глупой затеей.

Затем таможенник долго колебался, но чувство долга все же возобладало.

– Мне придется провести экспресс-анализ вашего кофе.

– Пожалуйста, офицер.

Я подкатил к нему поближе тележку с расположенными в пять рядов двухсотграммовыми банками и мысленно вновь скрестил пальцы.

Но все-таки мы явно произвели на таможенника благоприятное впечатление – он небрежно вытащил банку из верхнего ряда.

Впрочем, и второй сверху ряд также содержал «неперцесодержащий» кофе. Однако все прочие пахучие ингредиенты присутствовали, дабы создать некую защитную оболочку от собачьего носа. Риск, конечно, был, но не слишком большой.

Анализ был действительно «экспресс» – не прошло и пяти минут, как бдительный борец с контрабандой вернулся из соседнего помещения, неся в руках нашу банку.

– Все в порядке, господа! Добро пожаловать на Палерру! Надеюсь, ваше пребывание на нашей планете будет приятным.

Я радостно закивал.

– Спасибо, спасибо, офицер! – Видя, что он имеет намерение поставить банку на место, я мягко отвел его руку. – Это подарок. Возьмите, и вы будете первым человеком на Палерре, попробовавшим восхитительный вкус кофе «КирМакс».

– Не уверен, что могу…

– Ну что вы, офицер! Это самый обычный подарок. Ведь наша рекламная акция, по существу, именно в этом и состоит.

– За что ты его так? – спросил меня Макс, когда мы вышли на пыльную площадь перед космопортом.

– А, так ему и надо. – Я пожал плечами, вспоминая в первую очередь личный досмотр. – Потом, там ведь нет перца.

– Зато есть ванилин и прочая вонючая гадость.

Я снова пожал плечами.

– Вот увидишь, ему понравится. Он еще будет рыскать по всем магазинам, в поисках чудесного кофе «КирМакс».

Ответом мне было невнятное хрюканье.


В гостиничном номере, который по местным меркам, наверное, считался приличным, у нас вышел небольшой спор. Макс полагал, что нам таки стоит сделать хотя бы видимость этой самой рекламной акции. Из соображений конспирации, как он заявил. То есть, выйти на улицу и раздать прохожим оставшиеся тридцать девять банок кофе, в котором не было перца.

Я возражал, загибая пальцы на руке. Это было бы отступление от первоначального плана – раз. Привлечение лишнего внимания нельзя считать самым умным ходом – два. На улицах города полным полно всякого сброда, с которым мне неохота сталкиваться без необходимости, – три. У нас нет на это времени – четыре. И, в конце концов, это просто негуманно – пять. Не стоит забывать, что не все из наших «фирменных» добавок относятся к пищевым продуктам.

Так я сидел, держа полностью сжатый кулак перед носом Макса и ожидая его аргументов. Он не спеша пожал плечами и сказал, что именно отсутствие запланированной рекламной акции может вызвать подозрение. Я ответил, что просто-напросто не стоит сидеть на заднице, а нужно как можно скорее толкнуть товар и незамедлительно отсюда сваливать.

К обсуждению этого пункта программы мы и перешли, отложив на время вопрос о рекламной компании. Это может показаться нелепым, но при разработке плана мы совершенно не уделили внимания этому аспекту. Собственно, мы считали операцию завершенной, едва мы сможем покинуть таможню. Продать товар нам казалось чем-то само собой разумеющимся. Сейчас мы так не считали.

Подумайте сами, контрабандный, больше того, запрещенный товар. Его не отнесешь в магазин и не предложишь первому встречному. Даже если мы найдем этот самый черный рынок, о котором говорил Виктор, то что дальше? Стоять там и продавать полтора килограмма перца, расфасованного в граммовые пакетики?

Мы задумались. Мы крепко задумались. А потом мы ничего не придумали и решили, за неумением работать головой, немного поработать ногами. То есть найти какого-нибудь подпольного толкача и уже у него попробовать разведать ситуацию.

* * *

Пакет с перцем мы, после продолжительных споров, решили все же взять с собой. Не то, чтобы рассчитывали сбыть его немедленно, просто опасались оставлять в гостинице. То, что здесь считалось дверным замком, я, не особо напрягаясь, открыл бы за три минуты. Причем, прошу учесть, я не имею никакого отношения к квартирным ворам… Да и к каким-либо иным тоже.

Чуточку помявшись у гостиничного крыльца, мы взяли курс на запад. Нам показалось разумным покинуть центральные улицы города, которые еще пытались претендовать на респектабельность и некоторую даже изысканность, и поискать счастья в более бедных районах.

Долго идти нам не пришлось – и респектабельность, и изысканность таяли с каждым кварталом быстрее, чем кусок сахара в стакане горячего чая. Улицы становились все уже и грязнее, дома приземистей и неказистей, прохожие, встреченные нами, опускались, очевидно, все ниже и ниже по социальной лестнице.

В конце концов, нам стало совсем не по себе. Едва ли не каждый третий человек был одет во что-то вовсе непотребное, грязен и неопрятен. Встретившись взглядом с одним из них, я поспешно отвел глаза, увидев совершенно бессмысленное выражение лица.

– Неужели тут столько алкоголиков? – почти жалобно спросил Макс.

– Не знаю. – Я поморщился. – Это, в общем-то, не так уж страшно.

– Ну, одного тебя я еще могу терпеть, но их тут столько…

– Сомневаюсь, чтоб дело было в алкоголе.

– А в чем?

– Да… – Я махнул рукой. – Надо бы заглянуть одному из них в глаза.

– А-а, – протянул Макс. – Загляни.

– Не хочу!

Помолчали. Косвенное подтверждение моим мыслям не заставило себя долго ждать. Какой-то юркий субъект с неприметной внешностью, одетый получше многих, но неброско, подошел к нам и, глядя куда-то в сторону, предложил купить пару «джипов». Несмотря на мое незнание местного сленга, развитая интуиция подсказала мне, что имел в виду он вовсе не автомобили для езды по бездорожью. Мы вежливо отказались.

– Эй, Кирилл, давай уже куда-нибудь приткнемся. Мне совершенно не хочется проверять, что будет через пару кварталов.

Тут я был полностью солидарен со своим компаньоном. Сам уже несколько минут шарил взглядом по сторонам, высматривая какое-нибудь заведение, в котором мы наконец сможем задать свои щекотливые вопросы. Бар, название которого сложно было прочитать из-за того, что большинство букв не горело, показался мне подходящим местом.

– Пошли! – Я указал рукой на вывеску.

– Ты уверен? – Макс не был переполнен энтузиазмом.

– Разумеется. Это – предприятие общественного питания, если можно так выразиться. Где еще будет естественно поговорить о специях?

– Не думаю, что в этой забегаловке нам будет уютно.

– А что ты хочешь? – Я пожал плечами. – Вернуться в гостиницу и спросить о перце у портье?

– Еще немного, и я начну склоняться к этому варианту…

Чтобы избежать лишних споров, а заодно и собственных сомнений, я приобнял друга за плечи и твердым шагом направился к входу.

Бар оказался паршивым, впрочем, сложно было ожидать чего-либо иного. Полумрак, созданный не для интимной атмосферы, а оттого, что из четырех ламп горела только одна. Десяток грязных столиков, тесно жавшихся друг к другу, только два из которых были заняты. За одним парочка молодых подонков целеустремленно вливали в себя алкоголь, за другим мирно спал мужчина неопределенного возраста, одетый в джинсовый костюм, который следовало выбросить на помойку лет десять назад. Впрочем, возможно, именно там бедолага его и подобрал.

За стойкой стоял парень лет двадцати пяти, выглядевший неожиданно прилично для этого заведения. Гладко выбрит, коротко стрижен. Одет в почти новую жилетку и даже некое подобие бабочки на шее. При взгляде на нас его лицо отразило мимолетное удивление, как видно и мы не вполне вписывались в здешнюю атмосферу. Однако бармен тут же нацепил дежурную улыбку.

– Что желают господа?

– Поговорить, – вполголоса бросил я.

– И только-то? – парень криво усмехнулся. – Боюсь, разговоры – не слишком прибыльный бизнес.

– Когда как. – Я осклабился. – Это смотря о чем говорить.

– Да? – бармен продемонстрировал отсутствие интереса. – И о чем же?

– Ну… – Я сделал неопределенный жест рукой, словно подбирая тему для разговора. – О черном перце, например.

Парень мгновенно изменился в лице.

– Кто вас ко мне послал, ребята?

После этого вопроса стало ясно, что мы зашли по нужному адресу.

– Джо, – наугад сказал я.

– Какой еще Джо? – бармен вытаращился на меня.

Ну, не попал. Но разве я должен страдать оттого, что у этого жука нет агента по имени Джо? Может, они вовсе не имеют имен и различаются только порядковыми номерами.

– Брось, парень! – решительно сказал я, чуть повысив голос. – Неужели у тебя не найдется пары-тройки граммов?

Бармен втянул голову в плечи.

– Тише вы! – зашипел он.

– Хорошо, – прошептал я, наклоняясь к нему вплотную. – Так что насчет нескольких грамм перчика для двух старых друзей?

– А разве мы старые друзья?

– Имеем все шансы стать ими.

На лице бармена явственно отразились следы душевной борьбы. Жадность боролась со страхом. Как обычно в подобных случаях страх был вынужден капитулировать. Очевидно, этому способствовало то обстоятельство, что мы, видимо, не слишком напоминали местных полицейских.

– Пройдемте со мной, парни, – решился наш новый друг.

Собственно говоря, именно этого мы и добивались. Обойдя стойку, мы вслед за барменом прошли через облупленную дверь в какое-то отвратительно грязное помещение. По-видимому, здесь было все: подсобка, склад, кухня… В дальнем углу за фанерной перегородкой стыдливо прятался унитаз. Да… Здорово, что нам не пришло в голову заказать в этом баре что-либо для поддержания разговора.

Плотно прикрыв за нами дверь, бармен повернулся к нам. Его лицо вдруг приняло заботливо-плаксивое выражение.

– Вы уверены, что вам это надо, парни? Вы вроде совсем не похожи…

– На кого? – встрял Макс.

– Ну, ладно. Это не мое дело, само собой. И деньги, конечно, мне не помешают. Просто… А, черт с ним! Только перца у меня нет, ребята.

– Чего?! – я чуть-чуть надвинулся на него. Он попятился, но получилась плохо – комнатенка была крохотная.

– Спокойней, спокойней! – Бармен выставил ладони перед собой. – У меня нет перца, но есть готовый продукт. Это вас устроит, парни?

– Готовый продукт? – я непонимающе уставился на него. – О чем, к дьяволу, ты толкуешь?

Теперь он смотрел на меня как на чокнутого. Такая диспозиция продолжалась секунд десять, затем хозяин заведения вдруг стал удивительно негостеприимным.

– Все господа! Вы пошутили, я посмеялся, а теперь довольно! Прошу вас, покиньте служебное помещение.

Я повернулся к Максу.

– Ты слышал, нас просят. Как ты считаешь, мы можем пойти навстречу этому молодому господину?

Макс почесал в затылке.

– Даже не знаю что сказать. По форме просьба отменно вежлива, не придерешься. Но вот по содержанию…

– Ты прав. Мне тоже не нравится содержание. Покинуть эту чудную вечеринку, когда мы только начали понимать друг друга… – Я снова посмотрел на бармена. – К тому же, ты игнорировал мой вопрос. Я сделаю тебе личное одолжение и повторю его еще раз. О каком продукте ты говоришь?

Парень был среднего роста, то есть сантиметров на двадцать ниже меня. Чтобы придать убедительности своим словам, я взял его одной рукой за ворот и приподнял. Теперь у него была возможность смотреть мне прямо в глаза, не запрокидывая голову.

– Я тоже сделаю тебе одолжение, дружище, дам очень ценный совет. – Макс весело подмигнул бармену. – Мой коллега задал тебе один и тот же вопрос дважды. Поверь, совершенно не в твоих интересах, чтобы он задал его в третий раз.

Я ласково улыбнулся собеседнику. Мне часто приходилось слышать, что с некоторыми людьми очень тяжело разговаривать. Дескать, информации от них не добьешься. Не знаю… Я всегда считал это надуманной проблемой. С каждым вполне можно найти общий язык. Хотя, кто знает? – возможно, судьба просто сводила меня только с милыми и покладистыми людьми?

Минут через пятнадцать мы с Максом покинули душный бар, вдохнув полной грудью воздух, насыщенный ночной прохладой и запахом гари. Мы узнали все, что хотели, но радости это нам не принесло.

Трава. Самая, вроде бы, обычная местная травка под милым названием зеленица. Она действительно очень яркого зеленого цвета. Эндемичная ли это культура или продукт мутации какого-либо растения, завезенного с Земли, – для ответа на этот вопрос эрудиции бармена не хватило. Растет где угодно в больших количествах. Ее можно косить на корм скоту, а можно покрошить себе в салатик – говорят, у нее приятный вкус. И никаких, абсолютно никаких побочных эффектов. Но стоит добавить одну часть перца, именно черного перца, на сто частей травы, и после совсем нехитрой обработки непостижимым для меня лично образом получается мощнейший наркотик. Да, да, именно тот самый «джип». Уже первая «поездка» не проходит бесследно, а после пяти-семи рейсов найти дорогу назад уже практически невозможно. Такая вот приправка… А перец здесь действительно не вырастает. Хотя над этой проблемой многие бьются не первый год.

– Ты видел глаза бармена, когда ты спустил воду? – вяло спросил я.

– Ага. Такое впечатление, что ему хотелось поскорее разобрать унитаз, – кивнул Макс.

– Не, я хорошо смыл. Разбирать придется всю городскую канализацию.

– И все же, есть в этом что-то. – Макс вздохнул. – Не каждый день спускаешь в унитаз что-то стоимостью миллион галактических кредитов.

– Не сыпь мне соль на рану!

– Скорее уж перец…

* * *

Утром чудовищно болела голова. Крах очередной операции мы сочли достойным поводом для грандиозной пьянки. По всей видимости, алкоголь на этой дерьмовой планете делать тоже не умели – иначе откуда такое мощное похмелье? А тут еще какой-то идиот настойчиво, хотя и деликатно, стучится в дверь номера.

Я увидел, что Макс тоже проснулся.

– Открыть? – сиплым голосом спросил я.

– Угу. Открой и убей, – посоветовал Макс.

Идея показалась мне дельной. Встав с дивана, я с удовлетворением убедился, что мне, по крайней мере, не придется тратить время на одевание. Убивать кого-либо, будучи облаченным всего лишь в трусы, по-моему, невежливо. Но на мне был костюм из не мнущейся (важное свойство!) ткани, который я вчера, по всей видимости, не счел нужным снимать.

Не спрашивая, кто там, я распахнул дверь. На пороге стоял элегантно одетый мужчина чуть старше среднего возраста. Улыбка сияла немного ярче, чем тщательно начищенные ботинки. Бриллиантовая заколка для галстука, маникюр, запах дорогого парфюма…

– Господин… – он замялся. – Господа Ковальски и Штерн?

– Это все я. – Я кивнул. – А кто ты, о, незнакомец, долбящийся в чужой номер ни свет, ни заря?

Гость рассыпался в извинениях, не слезающая с лица улыбка приняла виноватый оттенок. В череде бесчисленных пардонов проскользнули слова о том, что сейчас час дня. Я посмотрел на часы. Надо же, и правда час…

– Входите, чего уж. – Я сделал шаг в сторону. – Будем считать, что мы рады вас видеть. Меня зовут Кирилл, а этот вот жалкий субъект, кутающийся в одеяло – Макс. Хотелось бы услышать и ваше имя.

– Гувер. Эдуард Гувер. – Он энергично потряс мою руку, двинулся было в сторону кровати, на которой лежал Макс, но на полпути остановился, так как тот отвернулся лицом к стене.

– Простите невежливость моего друга, – сказал я. – Все дело в местной кухне, которая, как выяснилось, плохо подходит для наших желудков. Мы неважно себя чувствуем.

Заметив, что Гувер вновь готов пуститься в многословные извинения, я прервал его, предложив присесть и спросив, что за дело привело к нам человека, с которым мы не имели чести быть ранее знакомы.

– Я представляю корпорацию, производящую кофе и торгующую им. – Гувер устроился на предложенном кресле. – Большую корпорацию, не сочтите за нескромность, крупнейшую на континенте.

Это меня насторожило. Макс под одеялом тоже перестал прикидываться шлангом и навострил уши.

– Вы, насколько я знаю, мои коллеги.

– Откуда у вас эта информация, господин Гувер? – осторожно спросил я.

– От моего племянника, Бартольда. Вы познакомились с ним вчера.

– Макс! – тоскливо протянул я. – Ты вчера знакомился с каким-нибудь Бартольдом?

– Нет, – глухо донеслось из-под одеяла. – Я знакомлюсь только с женщинами, ты же знаешь.

– О, господа, господа, – вежливо рассмеялся Гувер. – Простите меня. Я неловко выразился. Вы, в некотором роде, не знакомились с моим племянником… Бартольд Гувер – это тот офицер таможенной службы, который оформлял ваш пропуск на планету.

Ага… перед моими глазами замаячила та самая банка кофе, которую черт меня дернул презентовать таможеннику. Но кто же знал, что у него такие родственники?

– И… что же, мистер Гувер? – мне просто необходимо было что-то сказать.

– Эдуард, если вас не затруднит. Не люблю ненужных формальностей.

– Конечно, Эдуард. Мы, как вы могли заметить, придерживаемся той же точки зрения.

– Барт попробовал ваш кофе, господа. После чего счел необходимым отнести банку мне.

Я хотел было начать оправдываться, говоря о специфическом вкусе кофе, старинном рецепте, который дано оценить не каждому, но внезапно понял, что это будет неправильно! Мы – бизнесмены, которые привезли сюда образцы кофе с целью наладить его продажу. Мы должны быть твердо уверены в его высочайшем качестве… или, по крайней мере, уверять в этом всех остальных. Играть надо до конца!

– Вы хотели бы заключить договор о поставке, Эдуард?

Макс издал серию странных звуков, смысл которых ускользнул от меня, и даже выглянул из-под одеяла, чтобы посмотреть в мою сторону. Я был невозмутим. Я ожидал от Гувера только положительного ответа.

– Боюсь, что нет, Кирилл. Я не считаю это предложение разумным.

– Напрасно, Эдуард, напрасно. – Я сокрушенно покачал головой, совершенно потрясенный отказом. – Возможно, вы с племянником не смогли по достоинству оценить весь букет…

Гувер остановил меня жестом.

– Я доверяю вкусу Барта. Я пробовал ваш кофе сам. Но, разумеется, этого было для меня недостаточно. Трое моих дегустаторов выступали в роли экспертов. А также пятьдесят рядовых сотрудников, для создания какой-то статистики.

На этот раз я счел за благо промолчать. Нашу смесь в качестве оружия массового поражения я не рассматривал. Может быть, мне показалось, но улыбка Гувера стала немножечко хищной.

– Давайте смотреть правде в глаза, господа. Ваша компания исключительно молода, не так ли? Не надо спорить, я тридцать лет в этом бизнесе и кое-что могу определить с первой минуты знакомства. И число ваших служащих, – Гувер окинул меня каким-то особо проницательным взглядом, – не больше двадцати пяти. Я прав, не так ли?

Мне ничего не оставалось, кроме как посмотреть на него с восхищением и согласиться. Безусловно, два – это никак не больше двадцати пяти.

Гувер удовлетворенно кивнул.

– Нет, поставка – это не вариант. Ваш кофе необычен, оригинален, что там скрывать, это – отменный кофе. Но вы не в состоянии обеспечить тот объем поставок, в котором я заинтересован. Просто не в состоянии. – Он виновато развел руками.

И снова я молчал. На этот раз просто потерял дар речи. Или я что-то не так расслышал, или Гувер над нами издевается. Он расценил мое молчание по-своему.

– Тут нет ничего обидного. Я уверен, у вашей компании большое будущее, и нам еще предстоит сотрудничество на равных основаниях. Когда-нибудь… – Эдуард неопределенно махнул рукой.

– Но… тогда… в таком случае… – У меня вдруг открылось потрясающее красноречие. – Что вы предлагаете?

– Я полагал, это очевидно. – Гувер пожал плечами. – Я хочу купить рецепт кофе «КирМакс».

Я воздел очи гору. Господи, ты все-таки иногда вспоминаешь о нас! И, стоит признать, у тебя потрясающее чувство юмора. Быть может, мы сможем возместить свои расходы на эту авантюру. Хотя бы частично.

– Рецепт не продается.

Это сказал не я! Мне бы такое и в голову не пришло. Разумеется, этого не мог сказать и Гувер. Я с яростью посмотрел в сторону кровати. Такой взгляд мог свалить с ног и кое-кого покрепче Макса, но этот мерзавец не обращал на меня никакого внимания. Приподнялся на локте и глядел на Гувера с видом неприступной скалы.

– Вы ведь еще не слышали моего предложения, – немного снисходительно заметил Эдуард.

– Оно нас не интересует, – отрезал Макс.

– Скажите… м-м… Макс. – Гувер потер переносицу. – Каков ваш месячный доход?

– А ваш, Эдуард?

Гувер вымученно рассмеялся.

– Ну, не стоит… не стоит нам искать противоречий… там, где их нет. Я предлагаю пятьсот тысяч.

Я сел. Мне просто необходимо было опереться на что-нибудь покрепче, чем две абсолютно ватные ноги.

Макс презрительно хмыкнул. Затем сел на кровати, откинув с себя одеяло, и заговорил холодным, резким тоном.

– Долгие месяцы исторических исследований. Талант десятков сотрудников. Кропотливейшая работа в лабораториях. Как итог – потрясающий успех. И вы надеетесь купить это за пятьсот тысяч кредитов?

Гувер помолчал.

– Нет, конечно. – Он улыбнулся. – Это ведь только мой первый ход. Слово за вами.

Я пошел к бару налить себе стаканчик чего-нибудь покрепче. Мое дальнейшее участие в разговоре было совсем необязательным. Может, идеи Макса иногда неоправданно опасны, непродуманны или просто безумны. Но что касается умения торговаться… Бедный Эдуард!

С чувством какого-то неясного удовлетворения я услышал, как безупречная вежливость все же изменила ему.

О вреде поющих рыб

Тихо было вокруг. Который час уже. Иногда тишина бывает зловещей, напряженной и гнетущей. Не знаешь, куда деваться от такой тишины, силишься во что бы то ни стало разогнать ее, но звуки тонут, вязнут, разъедаются, словно в кислоте.

Сейчас – другое дело. Тишина успокаивала. Расслабляла. Умиротворяла, если хотите. Я как натура чувствительная всегда был подвержен действию окружающей обстановки. Поэтому лежал, подложив руку под голову и закрыв глаза, и предавался неспешно текущим меланхолическим размышлениям.

Почему я не убил Макса? Почему бы мне ни сделать это прямо сейчас? Я старался ответить на эти вопросы, но не находил сколько-нибудь сильных аргументов.

Обычно, в повседневной жизни, таким экстраординарным действиям как убийство противятся множество факторов. Я перебирал их один за другим и небрежно отбрасывал подобно огрызкам съеденных яблок.

Зачастую убить того, кто этого заслуживает, бывает просто физически нелегко. Не в нашем случае. Потенциальная жертва – вот она, в двух шагах. Да и как ей быть дальше, если мы вдвоем находимся в комнатушке два на три метра? Ну, «комнатушка» – это я так, поддался общему благодушному настроению. А вообще-то мы в камере находимся. Самый настоящий каменный мешок, без окон, потому как подвал, люк высоко наверху, так что никуда бы Макс от меня не делся.

Еще от убийства нас удерживает боязнь возмездия со стороны закона. Ну, этот аргумент вообще смешон. Во-первых, завтра нас в любом случае казнят, во-вторых, борлам, по-моему, наплевать, что мы друг с другом сделаем. Им важно, чтобы мы в ближайшее время покинули мир живых. Так что за помощь спасибо они, может, и не скажут, но и казнить меня дважды – за себя и за того парня – тоже не станут.

Обратимся к вопросам религии. Умерщвление ближних своих, безусловно, не относится к числу деяний, поощряемых Святой церковью. Но я совершенно уверен, что в небесной канцелярии не бюрократы сидят, и данный конкретный случай прописан там специальной строкой как исключение.

Ведь это благодаря Максу мы сидим в камере смертников на дурацкой планете в тысяче световых лет от родного дома. Особенно обидно, что на этот раз мы вляпались не из-за очередной гениальной идеи Макса, а по причине самой примитивной жадности.

Нет, и Риксон, конечно, мерзавец. Сто тысяч за одну, пятьсот – за пару… От такой занимательной арифметики у кого угодно башню снесет. Эх, половину из оставшихся мне часов жизни отдал бы за то, чтобы Риксон был здесь. Это ничего, что камера двухместная, мы бы потеснились.

Наверное, от искушения придушить Макса меня удерживает нежелание выглядеть глупо в собственных глазах. После того, как вчера я, имея возможность скрыться, ринулся вытаскивать этого идиота из лап двух десятков разъяренных борлов, без всяких шансов на успех… Чего уж теперь.

О, Макс, кажется, пошевелился. Он примерно раз в два часа шевелится. А так лежит, глаза в потолок вперивши, и непонятно даже, жив еще или сам Богу душу отдал.

– Не дрейфь, дружище, выберемся! – неестественно весело говорю я. Надоела тишина!

Макс смотрит на меня глазами умирающего от несварения желудка спаниеля.

– Прости меня, Кир.

– Даже не надейся! – Я громко фыркаю. – Вернемся на корабль, пять дежурств на камбузе подряд твои.

– Четыре. – Макс кривит губы в усмешке, принимая правила игры.

– Шесть. И не советую спорить дальше, – говорю с угрозой.

– Пусть будет шесть, – соглашается Макс. – Но учти, все шесть дней я буду готовить перловку.

– Ну и скотина же ты, Макс! – Я восхищенно качаю головой.

Мы замолкаем и дружно приподнимаем головы. Причиной тому – противный скрип открывающегося люка и прямоугольник света на потолке, добавившийся к свету тусклой лампочки.

* * *

Когда вы сидите с другом за второй бутылкой настоящего кубинского рома, когда в зубах у вас отличная сигара, а разговор как раз перешел с обсуждения достоинств знакомых и малознакомых дам на решение проблем вселенской важности – в такие моменты вам не нужны незнакомые посетители.

Есть исключения, конечно… Но тот, что высветился на мониторе моего домофона, был не того пола. Невысокий, толстенький мужчина с аккуратной круглой лысиной и неприятной улыбочкой на тонких бескровных губах.

Я решил, что он, очевидно, ошибся адресом и крайне неприветливо осведомился, какого, собственно, черта ему надо.

– Я к вам по делу, господин Ковальски. – Моя грубость не стерла улыбку с лица незваного гостя, и голос его был липким как мед.

– Мне нет никакого дела до вашего дела, господин Не-знаю-кто, – отрезал я.

– Меня зовут Риксон.

– Я вас об этом не спрашивал. – Я поднес палец к кнопке, прерывающей связь.

Или Риксон заметил и правильно оценил мое движение, или просто обладал завидной интуицией, но он засуетился.

– Подождите, прошу вас! Прежде чем вы отключитесь, позвольте сказать всего два слова.

Я недовольно поморщился, но кнопку пока не нажал.

– Говорите и учтите, что я умею считать до двух.

– Пятьсот тысяч, – медленно и четко сказал Риксон.

Мой палец сменил дислокацию и нажал совсем другую кнопку.


– Видите ли, господа, – Риксон вертел между пальцами стаканчик с ромом, так и не рискнув пока пригубить, – я – коллекционер.

– Судя по названной вами цифре, вы коллекционируете деньги? – спросил Макс.

Гость с готовностью засмеялся жирным благодушным смешком.

– Нет, деньги я предпочитаю тратить на предметы своего собирательства. Я коллекционирую редкости, господа. Предпочтительно инопланетные редкости.

– Довольно распространенное хобби, не так ли? – нейтрально заметил я.

– Как сказать, дорогой господин Ковальски, как сказать… – Риксон опрокинул, наконец, стаканчик себе в рот и забегал пальцами над столом. Выбрал кусочек копченого мяса – Макс при этом поморщился, а я одобрительно усмехнулся. – Мои редкости немного особенные. Не хочу показаться хвастуном, но большая часть предметов моей коллекции находятся на Земле в единственном экземпляре.

– Как им одиноко, должно быть. – Я пожал плечами.

Моя ирония, как видно, задела Риксона за живое. Коллекционеры – народ вообще слегка помешанный. По себе знаю. Вот и мой гость, не переставая вроде бы улыбаться, хотя улыбка стала какой-то неестественной, заговорил малость резковато.

– Вы слышали когда-нибудь о жидком алмазе, господин Ковальски?

– Кто же не слышал? Только сказка это, думаю.

Все-таки я напрягся. Посмотрел внимательно на Риксона. Тот довольно кивнул.

– Могу с вами согласиться. Сказка, самая настоящая сказка. Однако если пожелаете, я продемонстрирую вам одну из этих сказок. В том случае, конечно, если вы примите мое предложение. Поверьте, вы будете одним из очень немногих людей на Земле.

– Забавно, – протянул я.

– В высшей степени. – Риксон энергично кивнул. – Но в моей коллекции есть вещи и более забавные. О некоторых из них девяносто девять процентов землян просто ничего не слышали.

– Ладно, господин Риксон, – вмешался Макс, хлопнув ладонью по столу. – Мы поняли, что вы – всем коллекционерам коллекционер. Что вы от нас хотите?

– Ну, думаю, о сути вы уже догадываетесь…

– Разумеется. Расскажите, какой каштан и из какого огня нам предстоит для вас достать.

Риксон вытащил из внутреннего кармана пиджака портативный терминал.


Поющие рыбы с Борлага как раз, наверное, относились к тем диковинкам, о которых слышал только один процент землян. Мы с Максом, по крайней мере, в этот процент не входили. Слушали и смотрели поэтому с большим интересом.

На вид – рыбки как рыбки. Симпатичные, с хорошего карпа размером. Самочки серебристые, самцы – тоже серебристые, но с продольной красной полосой. Это важно. Действительно поют. Высовывают рыльца свои из воды и тихонько так насвистывают. Зачем – я так и не понял. Так себе поют, кстати. Не соловьи.

Если бы не еще одно обстоятельство, не представляли бы они такого интереса для господина Риксона, ибо не являлись бы такой редкостью. В каждом зоопарке Земли, наверное, был бы маленький бассейн с такими рыбками. Может, и в ресторанах бы подавали, если бы сумели обезопасить человеческий организм от действия инопланетной органики.

Но поющие рыбы водились исключительно на Борлаге. Вовсе не потому, что не могли переносить инопланетных условий. Вода – она везде вода, а даже воздух на родине рыбок пригоден для дыхания человека.

Если кто пролистывал в детстве учебник истории, может быть, знает о священных кошках в Египте, коровах – в Индии и тому подобным извращениях. Так вот, все это – просто мелкий фетишизм по сравнению с культом поющих рыб на Борлаге.

Надо сказать, что рыбы эти живородящие, и за свою жизнь самки приносят два-три рыбенка, не больше. Могли бы, наверное, и вымереть при таком отношении к процессу размножения, если бы не туземцы.

Семнадцать Священных Озер – места обитания рыбок – были вычищены ими от любого источника опасности для предмета поклонения. Ни один абориген не позволит себе пальцем прикоснуться к поющей рыбе, возле каждого из озер расположено некое подобие монастыря или храма, где ревностные служители культа денно и нощно оберегают покой своего идола.

Стоит ли говорить, что эти самые монахи близко не подпускают инопланетных гостей к Священному Озеру. Записи, продемонстрированные нам Риксоном, были сделаны автоматическим зондом с высоты сто метров. Ниже бы ему спуститься не дали.

Над всем этим мы с Максом посмеялись, но недолго. Задача представлялась не то, чтобы трудной, а почти невыполнимой. Вопрос о том, возможно ли справиться с сотней гориллоподобных существ двухметрового роста, вряд ли стоит обсуждать всерьез, а о массовых убийствах и говорить нечего. Этим мы с Максом не занимаемся, что бы там ни говорили о нашей этике.

Я уже собрался было изложить все эти соображения Риксону, как инициативу в разговоре взял Макс.

– Сколько? – по-деловому кратко спросил он.

– Как я уже сказал, пятьсот тысяч кредитов за пару: самца и самку. Если вы сможете привезти только одну рыбку, это будет стоить сто тысяч. Тоже неплохие деньги, согласитесь.

Согласиться, конечно, можно было, но Макс, верный своей привычке, принялся таки спорить. Однако… и спорил он больше для проформы, в душе приняв уже предложенные условия, и Риксон вдруг оказался цепким и неуступчивым дельцом, но ни кредита больше Макс не выспорил.

Да и Бог с ним. Меня волновал немного другой вопрос. Когда мы закрыли дверь за нашим гостем, я немедленно повернулся к Максу.

– Ну? – спросил я.

– Что «ну»? – изобразив лицом полное непонимание, переспросил он.

– Рассказывай, что ты придумал.

– В смысле?

– Прекрати корчить из себя большего кретина, чем являешься! – Я потихоньку начинал свирепеть. – Как мы будем рыбачить на Борлаге?

– Понятия не имею! – Макс широко улыбнулся и пожал плечами с обезоруживающе невинным видом. – Я уверен, ты что-нибудь придумаешь.

Какие-то две-три секунды злость кипела во мне лавой извергающегося вулкана. А потом я с шумом выдохнул воздух вместе с парочкой ругательств и пошел на кухню, где у меня имелась в запасе еще одна непочатая бутылочка рома.

Ко всему привыкаешь. Даже к такому отвратительному природному явлению как Макс. Он всегда был стратегом, генератором гениальных идей… как-нибудь посоветую ему сделать операцию по уменьшению размеров этой гениальности. На мою же долю доставалась тактика, то есть воплощение идей в жизнь.

Сейчас Максу не нашлось работы – идея сама пришла к нам под видом маленького и немного сумасшедшего толстяка. Стоит ли удивляться, что Макс с легкостью взвалил вся тяжесть решения проблемы на мои плечи?


Как ни удивительно, Борлаг – планета не слишком отсталая. Электричество, промышленность, даже космические полеты. К пришельцам с иных планет местное население привыкло и относилось скорее равнодушно, чем настороженно. Галактический кредит имел хождение в качестве второй валюты. Достаточное количество аборигенов владели лингвой, чтобы несчастным космическим туристам не приходилось учить варварские местные наречия. Нормальный средний мир. Но все-таки в достаточной степени контролировать пограничный космос борлы еще не научились. Поэтому ночная посадка нашего маленького кораблика в пустынной местности на расстоянии десяти километров от Священного Озера осталась незамеченной.

Маскировать корабль мы не стали, рассчитывая закончить все этой же ночью и моментально рвать когти. На миниатюрном электрокаре мы преодолели большую часть пути, остановившись на невысоком плоскогорье. До озера оставалось метров триста, и ближе мы подбираться не рискнули. Впрочем, это было ненужно.

Макс все-таки попытался принять участие в разработке плана операции. Я верю, что он честно старался. Выслушав две его первые идеи о баллонах с сонным газом и удочке, забрасываемой непосредственно с борта космического корабля, зависшего над озером, я решил поберечь свою нервную систему и выставил Макса за дверь.

После недолгого размышления задача перестала казаться мне такой уж сложной. Через полчаса она была благополучно решена. Правда, это решение предусматривало некоторые капиталовложения, но по сравнению даже с минимальным гонораром они выглядели ничтожными.

Тот, кто сказал, что все гениальное просто, был чертовски прав. Если озеро тщательно охраняют извне, надо проникнуть в него изнутри. Буровой агрегат «Суперкрот», модернизированный лично мною, практически бесшумно вгрызся в плотный борлагский грунт. Направлял его путь Макс, спускаясь вслед за ним по гладкому коридору диаметром в полтора метра. Я замыкал процессию, двигаясь по большей части, прошу прощения за подробности, на пятой точке. Там, где Максу пришлось всего-навсего наклониться, я был вынужден свернуться в три или даже четыре погибели.

«Крот» двигался со скоростью приблизительно пятнадцать-двадцать метров в минуту, перед глазами Макса находился экран, показывающий наше местоположение относительно озера, на моем запястье – тоже экран, но транслирующий картинку с зонда, висящего над озером. Караулы не спали, но никакого беспокойства проявлять пока не собирались.

Когда до озерного дна оставалось десять метров, мы нацепили маски, к которым были подведены шланги аквалангов. Еще несколько шагов, и навстречу мощным потоком хлынула вода. Мы вцепились руками в тяжелого «Крота», дожидаясь, пока давление не выровняется.

Это был первый опасный момент. Я тщательно рассчитал траекторию нашего подкопа, и уровень воды в озере должен был понизиться столь ничтожно, что заметить это практически невозможно. Однако без некоторого волнения на водной поверхности никак не обойтись. Разумеется, нужно обладать недюжинной смекалкой, чтобы связать его с подземными диверсантами. Я поставил на то, что среди борлов-монахов таких умников не найдется.

Моя надежда оправдалась. Экран на моей руке показывал все ту же спокойную картину. Охранники бдили, но не собирались нырять в воду при каждом появлении ряби на поверхности озера.

Тогда мы приступили непосредственно к рыбалке. Нашим вооружением были приборы ночного видения под водой и рыболовные сачки последней конструкции. Как оказалось, навыков в этом виде спорта у нас с Максом недостаточно. Рыбы проплывали в каком-то метре от нас, но легко и непринужденно избегали наши ловушки. Мне даже показалось, что они смотрели на нас с издевкой.

И все-таки именно человек является венцом природы, а не какая-то там рыба, даже поющая. Через сорок минут один красавец-самец заплыл-таки в мой сачок. Возможно, он страдал близорукостью или же излишним любопытством.

Я показал добычу Максу и подал знак к возвращению. Он в ответ только упрямо покачал головой. Я покрутил пальцами у виска. Он отмахнулся и продолжил охоту. У меня было два принципиальных выхода: хватать Макса за шкирку и волочь его отсюда силой или плюнуть и продолжить ловить рыбку.

Поразмыслив и обозвав мысленно своего напарника некоторыми словами, которые он заслуживал, я избрал компромиссный вариант. Решил отвести еще двадцать минут на попытку поймать самку, а по их истечению уже уносить из этого озера наши с Максом задницы.

Увы, судьба не удосужилась подарить нам эти несчастные двадцать минут. Всему виной чертовы поющие рыбы. Устроили ли они перекличку и, недосчитавшись личного состава, подняли тревогу или сработал какой-то животный инстинкт, но эти твари всплыли на поверхность и начали петь.

Мы бы не услышали этого из-под воды, но на нашем зонде была установлена отличная звукозаписывающая аппаратура. Сразу два десятка рыбьих морд высунулись из воды и затянули какую-то тоскливую мелодию.

Они никогда не поют хором.

Они никогда не поют по ночам.

Я знал это и моментально кинулся к Максу. Я в то время находился неподалеку от нашего лаза, а вот Макс – почти на самой середине озера. Но как бы быстро я не двигался, моя скорость была ничтожно малой по сравнению с сумасшедшим темпом мигом оказавшихся в воде борлов.

Несмотря на внешнее сходство с земными гориллами, туземцы были амфибиями. Не знаю, сумели бы они потягаться в скорости с подводными лодками, но Кирилл Ковальски явно не был им конкурентом в подводном плавании. Я не преодолел и пяти метров, как Макса облепила куча мускулистых лоснящихся тел. Меня они пока не замечали.

Барлог не имел луны, однако, я мысленно все же повыл на нее хорошенько, прежде чем кинуться в эту кучу.

* * *

Гидравлический подъемник спустился с одним единственным борлом. Обычный для этой расы серый окрас у данного индивидуума приобрел голубоватый оттенок, что указывало на преклонный возраст.

Борл был всего сантиметров на пять выше меня, и почти наверняка я смог бы с ним вправиться. Но… что дальше? Подъемник управлялся сверху, а даже сумей я подняться по одной из штанг – сколько охранников ждут меня там? Напрасные жертвы мне не к чему. Быть может завтра, когда нас поведут на казнь, я предприму безумную попытку. Пока об этом не хочется думать.

– Я пришел говорить про ваша казнь завтра, пришельцы, – на ужасной лингве проскрипел борл.

– Очень мило с твоей стороны, – тоном радушного хозяина сказал я. – Нам как раз не хватало приятной беседы на сон грядущий.

Теперь, по-моему, заскрипели мозги тюремщика. Секунд через десять он спросил:

– Это твоя шутка? Или ваша раса имеет обычай радостно принимать смерть?

– Когда как, – уклончиво ответил я. – Ладно, выкладывай, что ты там хотел сказать.

Тюремщик собрался с мыслями.

– Народ Борлага отличается от другие народы своя гуманность, – торжественно заявил он.

– Нам дадут выкурить сигару перед казнью?

И снова продолжительный скрип мозгов… Макс приподнялся на локте и лениво бросил:

– Кир, завязывай. Так этот придурок подвиснет окончательно и будет торчать здесь всю ночь. Пусть говорит, что надо, и сваливает.

Я вынужден был признать, что в его словах есть рациональное зерно.

– Говори, дружище! – я широко улыбнулся борлу. – Я больше не буду тебя перебивать.

– Народ Борлага отличается от другие народы своя гуманность. – Похоже, борл испытывал известные трудности со свободным пересказом текста. – Мы не используем варварские, жестокие казни. Мы пошли далеко…

И я, и Макс вытаращились на тюремщика. Не знаю, что он имел в виду своей последней фразой, но я готов был под ней подписаться. Но, к сожаленью, он исправился.

– Мы пошли дальше. Мы предоставляем приговоренные сами выбрать своя смерть. Это давний обычай для наш народ, – закончил борл прямо-таки с пафосом.

Мы с Максом переглянулись.

– Макс, – сказал я с дрожью в голосе. – Неужели нас бросят в терновый куст?

– Да, это моя любимая смерть, – покивал Макс. – Хотя и смерть от старости тоже ничего.

Возможно, мы бы еще немного покуражились, поднимая себе настроение, но мерзкий борл все испортил.

– Прекращение ваша жизнедеятельность должна состояться не позднее завтрашний закат. В случаи, допускающие сомнения, эксперты будут свидетельствовать смерть.

О случаях, не допускающих сомнений, думать не хотелось совершенно.

– У тебя все, тюремщик? – довольно грубо спросил Макс.

– Есть некоторые ограничения. Ваша смерть должна иметь место в непосредственная близость от эта камера, она не может нести опасность кому-либо из народ Борлага. Вот полный список ограничений. – Борл протянул нам прятавшуюся до этого момента в огромной ладони маленькую черную пластинку с желтым текстом. На лингве, надеюсь. – Выбор вы должны сделать прямо текущий момент.

Я проявил, мягко говоря, весьма умеренный энтузиазм, однако Макс буквально вырвал список ограничений из рук борла и впился в текст глазами. Не понимаю я его. Когда спустя несколько секунд Макс зашелся в истерическом смехе, я окончательно удостоверился, что мой бедный друг тронулся умом. Что ж, возможно, оно и к лучшему…

– Мы выбрали свою смерть, тюремщик! – громко и радостно заявил он, отсмеявшись.

– Эй, полегче, дружище! – испуганно вскричал я. Мало ли, что за способ казни пришел в голову сумасшедшему. – Надо узнать и мое мнение.

– Заткнись, Кир, – шепотом, но холодно и жестко сказал Макс. – И, кстати, дежурства на камбузе делим поровну.

– Какие дежурства?! – Я схватился за голову.

– Заткнись, – еще раз, уже спокойней повторил Макс. Затем повернулся к борлу. – Я правильно понял, что, если вы отказываетесь от своего права казнить нас, мы становимся свободными в ту же минуту?

– Да. – Борл важно приподнял обе руки, что соответствовало кивку головой у всякого нормального разумного существа. – Такой случай даже двукратно зафиксирован в наша история. Первый раз, когда осужденный выбрал смерть от руки Старший смотритель Священного Озера Кау, было решение подарить преступник жизнь, ибо…

– Остановись, – мягко попросил Макс. – Исторические прецеденты меня не интересуют. Ты готов выслушать, как мы хотим умереть?

– Готов.

– Кир. – Макс снова повернулся ко мне. – После того, как я закончу говорить, проследи, чтобы этот варвар не прикончил меня прямо здесь.

Я просто кивнул. И через полминуты справился со своей задачей. Хотя, честное слово, это было совсем нелегко.


Все-таки твердый характер – хорошая штука. Я таки настоял на трех подряд дежурствах Макса на камбузе. Причем никакой перловки!

Впрочем, Макс не сильно сопротивлялся. Он приготовил отменные бифштексы с кровью и картофель фри на гарнир. Мы сидели за маленьким уютным столиком, уплетали ужин, запивая его коньяком пятнадцатилетней выдержки, припасенным для особых случаев. Случай был особый – негостеприимная планета осталась далеко позади.

– Ты как хочешь, Кир, а я на Борлаг больше ни ногой. – Мысли Макса шли в унисон с моими.

– Еще бы! – я хохотнул. – Пари могу держать, они прямо сейчас вносят дополнения в свой закон о свободной казни.

– Или совсем отменяют его действие по отношению к инопланетчикам, – кивнул Макс.

Подумав, я согласился, что такое решение более логично. Борлы, конечно, знают, что их органика смертельно ядовита для большинства пришельцев, но разве им вообще могло прийти в голову, что кто-то пожелает отравиться – о, ужас! – священной поющей рыбой?

Я взял свой бифштекс прямо рукой и впился зубами в горячий, сочный кусок говядины.

– А все-таки ты знаешь, Макс, я не думаю, что в ближайшее время захочу отведать что-нибудь из рыбных блюд.

Макс поперхнулся, кивнул и чокнулся со мной в знак солидарности бифштексом.

Вдвоем

– Ты делаешь глупости, Кир!

– Заткнись, Макс!

* * *

Сурово обошлись боги с Танталом. Справедливо, но сурово. Терзаемый вечной жаждой стоит он посреди широкой реки. Чистая, прохладная вода плещется у самого подбородка Тантала, но стоит ему опустить голову вниз, она уходит под землю. Жуть.

Я бы мог даже посочувствовать страданиям этого мифического гордеца, но… в другое время. Сейчас мне слишком жаль себя. И Макса.

Вокруг нас тоже вода. А от жажды темнеет в глазах. Пусть вода совсем не такая чистая, как у Тантала, зато ее у нас – не какая-то жалкая речушка. Впереди и сзади, слева и справа, километры и километры, от горизонта до горизонта.

Вода.

Болото.

Вся эта планета, Луаз – одно сплошное болото, за исключением полярных шапок и редких островков твердой земли.

До ближайшего полюса больше трех тысяч километров, а до того куска суши, на котором расположен единственный на Луазе город – ближе, конечно, но все равно слишком далеко. Макс считает, что нам не дойти.

Можно, конечно, напиться из болота. Стянуть ненавистный респиратор, опуститься на колени и, не обращая внимания на отвратительный вкус, сделать несколько жадных глотков. Я гоню прочь этот соблазн. Получается не сразу, но, в конце концов, я справляюсь. Возможно, такая смерть и приятней, чем медленное высыхание изнутри, но я такой выбор не сделаю… надеюсь.

Я стараюсь реже смотреть под ноги – гнилая аммиачная вода с каждой минутой кажется все более и более привлекательной на вид. А запаха я не чувствую уже давно.

Тантала покарали, в общем, за дело. Возомнил себя равным великим богам, не имея на то веских оснований. А вот за что нам с Максом уготовлена подобная пытка? Неужели желание поживиться парой-тройкой изумрудов на горе, принадлежащей компании «Интерплэнет Джьюэлз» может быть приравнено к гордыни Тантала? Или в число акционеров компании входит кто-то из олимпийских богов? Тогда я – если, конечно, мне доведется с ним встретиться – с чистой совестью обвиню его в мелочности, недостойной бога.

Десять дней назад мы прибыли на эту тоскливую планету. Неделю назад на взятом напрокат двухместном самолетике покинули гостеприимный купол города, называемого за неимением конкурентов просто Городом, и взяли курс на горную гряду, одну из немногочисленных на Луазе.

Преодолев около половины пути, самолет рухнул в болото. Почему? А почему вообще падают самолеты? Основная причина – хрен его знает. Возможно, владелец прокатного пункта подсунул двум туристам не самый лучший аппарат, возможно, хороших самолетов у него просто не было, возможно… все возможно. Главное – мотор заглох, и хорошо еще, что при падении мы не переломали себе костей. Но вот телефон вышел из строя.

Сидеть на обломках не было никакого смысла – никто в городе не знал, куда мы направляемся. А если бы и знал… Сильно сомневаюсь, что кто-нибудь вознамерился бы снаряжать спасательную экспедицию. Не то чтобы Город был сплошь населен мизантропами, просто в этом суровом месте свои законы. Мы – чужаки. Все, что мы делаем, мы делаем на свой страх и риск. И это правильно, наверное.

Вода у нас была. Мы питали слабую надежду, что ее хватит на весь путь… ну, если не на весь, то хотя бы… и недоумевали потом, как она могла закончиться так быстро.

– Ты делаешь глупости, Кир!

– Заткнись, Макс!

Этот короткий диалог, с незначительными коррективами, стал дежурным за последние три дня. Именно тогда Макс упал и не смог встать. Я тащил Макса на плечах, а он уговаривал меня оставить его. Я отвечал всегда немногословно, сил на оживленный диалог не оставалось. Вообще, говорить через респиратор – удовольствие ниже среднего, а когда налитые свинцом ноги с каждым шагом по колено вязнут в густой жиже и жажда борется с голодом за право доконать тебя, слова обретают реальную – и немалую – тяжесть.

Бог мой, хоть бы какое-нибудь разнообразие в окружающем пейзаже! Река, лесок, пусть даже пустыня – что угодно, кроме этого чертова болота. Я бы, наверное, порадовался сейчас даже встрече с диким зверем, несмотря на неминуемость печальных последствий такого свидания для нас с Максом. В качестве оружия мы можем пустить в ход только парочку ругательств, и то, если хватит на это сил.

Впрочем, нам не нужно оружие – на Луазе нет крупных хищников. Нет лесов, нет пустынь и почти нет рек. Есть болото и совсем немного драгоценных камней. Есть город, построенный здесь не то из неистребимого человеческого упрямства, не то просто из глупости. И есть парочка искателей приключений, которые на этот раз нашли больше, чем искали.

Луазское болото непохоже на земное. Глубина редко доходит до полуметра. В нем невозможно утонуть, разве что упасть и не найти сил подняться. Или не захотеть подниматься.

Я понимаю, что не смогу пройти больше сотни-другой метров, и если сейчас не подвернется островок, упаду лицом прямо в мерзкую, зловонную жидкость. Может быть, это было бы лучшим выходом для меня, но Макс не должен отвечать за мою слабость.

Кусок твердой земли метров пяти в диаметре я замечаю только когда моя нога встречает неожиданное сопротивление вместо того, чтобы с чавкающим звуком провалиться сквозь вязкую трясину. Я спотыкаюсь и падаю набок, в последний момент удерживаясь, чтобы не завалиться на Макса.

Невысокий, почти тщедушный Макс и до этой вынужденной голодовки весил килограмм шестьдесят, не больше, а я почти вдвое тяжелее. Удачно, что ноги отказали ему, а не мне. Нехорошо это звучит, где-то даже подло, но дело в том, что ему тащить меня было бы гораздо труднее. А этот придурок пытался бы, я знаю.

Мы лежим рядом и смотрим в грязно-серое небо.

– Как ты, Макс? – отдышавшись, насколько это возможно в респираторе, спрашиваю я.

– Да мне-то что сделается? Совершаю приятную прогулку верхом, – голос слабый, но звучит бодро и даже с обычной Максовской ехидцей. – Ты-то скоро сломаешься?

– Еще чего! Доставлю ценный груз в целости и сохранности. Скину на руки какой-нибудь симпатичной медсестре, она тебя в два счета на ноги поставит.

– Если сестричка будет по-настоящему симпатичной, то я и не подумаю торопиться, – Макс лежит неподвижно, только голову чуть повернул в мою сторону. Да грудь тяжело вздымается и опадает. Но находит в себе силы, чтобы улыбнуться.

– Да, это уж точно, – я отвечаю на улыбку. – И что в тебе, заморыш, женщины находят? Никогда не мог понять.

– Ну, во-первых, когда женщина видит гориллу вроде тебя, у нее возникает естественное желание куда-нибудь спрятаться. А я всегда готов ей в этом помочь.

– Так вот почему ты выбрал меня в компаньоны, – я улыбаюсь уже широко.

– Конечно! – на его лице искреннее удивление. – А какие еще причины ты смог бы придумать?

– А во-вторых, Макс?

– Во-вторых… Тебе никогда не приходило в голову, что, кроме железных мускулов, кое-какое значение имеет содержимое черепушки?

– Макс… – я сделал попытку засмеяться. Неудавшуюся. – Если бы у нас с тобой на двоих были бы хотя бы один комплект мозгов, мы бы не вляпались в такое дерьмо.

Мы помолчали.

– Кир!

– Да? – я знал, что он скажет.

– Оставь меня на этом острове.

– Иди в задницу, Макс!

– Да послушай же, кретин! У меня вовсе нет желания заниматься самопожертвованием. До города уже близко, я чувствую. Дойди сам и отправь за мной вездеход. Это будет лучше для нас обоих. Со мной на плечах у тебя втрое меньше шансов. Знаешь, как я буду зол на тебя, если ты загнешься в километре от купола?

Я ничего не отвечаю. Слова Макса разумны, это мне понятно. Но я его не оставлю. Не только ради него, ради себя.

– Еще пять минут, Макс, и двинем дальше.

Хочется отдохнуть побольше, но если я пролежу слишком долго, то просто не смогу больше сегодня встать.

– Ты – идиот, Кир!

– Заткнись, Макс.

– Ты не дойдешь.

– Мы дойдем.

Быстрыми темпами опускаются сумерки. Тусклое солнце, готовое скрыться за горизонтом, светит прямо в лицо – Город расположен точно на западе от места нашей аварии.

Следующий островок станет местом нашего ночлега. Последнего ночлега в этом болоте. Я не оптимист и не пессимист. Но ночлег будет действительно последним, завтра мы или дойдем до Города, или умрем. Я чувствую это с какой-то непонятной для меня самого ясностью.

Остров попадается длинный, протяженностью метров пятнадцать, и очень узкий. Настолько узкий, что нам с Максом приходится лечь друг за другом.

Я на минуту снимаю респиратор. Дышать здешним воздухом практически невозможно, но я знаю абсолютно точно, что сдохну немедленно, если не дам лицу хоть немного отдохнуть.

Несмотря на дикую усталость, сон долго не идет. Мы болтаем с Максом. Вспоминаем переделки, в которые попадали прежде. Разговор идет легкий и даже веселый, быть может, и Макс, наконец, поверил, что мы дойдем?

Вспомнить нам есть что. Мы знакомы всего восемь лет, но воспоминаний хватило бы на две-три нормальные размеренные жизни. Которые и мы вели до того вечера в баре.

Бар был самый обычный, ничем не примечательный. Земной, разумеется, до того, как мы познакомились, ни я, ни Макс не покидали родную планету. Названия бара я сейчас уже и не вспомню, но была суббота, это точно. Свободный мест – раз, два и обчелся, и я присел за столик к невысокому близоруко щурящемуся пареньку, который при помощи крепкого алкоголя целеустремленно доводил себя до состояния неодушевленного предмета. Приблизительно треть пути он уже успешно преодолел.

Сидеть рядом с ним в трезвом виде мне показалось очень невежливым, и я принял подряд три двойных. Заводить разговор я был не расположен, мой сосед тоже к этому не стремился, и поэтому мы ограничились обычным знакомством.

– Макс, поэт-неудачник, – представился он.

Я счел подобную информацию излишне исчерпывающей, и назвал только свое имя.

Следующие пару стопок мы сопровождали чоканьем и скороговоркой «твое здоровье». Потом меня все-таки заинтересовало, почему Макс называет себя неудачником.

– Не хотят печатать то, что ты пишешь? – сочувственно спросил я.

Макс неопределенно помахал рукой.

– Не хочу писать то, что они печатают.

Еще через пару рюмок Макс читал мне свои стихи – те, которые никогда не напечатают. И те немногие, которые все же видели свет. Переход разговора на обсуждение недавно открытой планеты Веджай, где туземцы мастерили нечто плохо поддающееся человеческому разумению, показался вполне логичным.

И когда поэт-неудачник предложил бросить все и прямо завтра рвануть туда, это тоже не выглядело чем-то странным.

Даже то, что я, старший механик фирмы «Стоктон транспортс», с более чем приличным окладом и отличными перспективами, не раздумывая согласился, не трудно объяснить. Нагрузились мы тогда так, что для принятия каждой новой порции спиртного приходилось предварительно ходить в туалет, чтобы освободить немного места.

Но когда на следующий день на экране моего телефона появилась опухшая физиономия моего нового приятеля, предо мной уже лежал расторгнутый контракт с «транспортс».

Так и возник наш дуэт. Макс – генератор идей, я – технический консультант. В мои функции также входило отговаривать Макса от половины из предложенных им авантюр, как совершенно невыполнимых. По-хорошему, стоило бы отказаться и от другой половины, но не за этим мы покинули Землю.

Жили мы весело – на Сароне я едва не лишился ноги, а на Эль-фатхском поясе астероидов Макс чудом сохранил руки. Иногда мы действительно получали неплохой куш – чтобы спустить его без остатка в следующем рейсе.

Луаз даже я счел прибыльным и не особо хлопотным дельцем. Один город под куполом, гора, богатая камушками. Принадлежащая мощному межпланетному концерну, да, но, по полученным Максом данным, не охраняемая. Работы ведутся по вахтам, причем между вахтами существуют перерывы. За точность этой информации Макс тоже ручался. Достоверность всех этих сведений нам так и не довелось проверить. Возможно, к нашей аварии приложила руку «Интерплэнет Джьюэлз». Кто знает… Об этом мы не говорим.

– Почитай мне стихи, Макс, – прошу я.

– Из кого? – неуклюже строит вопрос он.

– Из тебя, – я не остаюсь в долгу.

После небольшой паузы Макс начинает читать. Тихо и задумчиво, как будто слова не извлекаются из глубин памяти, а рождаются здесь и сейчас. Какие-то очень простые и незатейливые, даже легкомысленные стихи, не очень похожие на то, что обычно пишет Макс, и совсем не соответствующие моменту.

Наступает тишина, и я уже думаю, что Макс заснул, так и не предложив мне в этот раз оставить его здесь. Его голос заставляет меня вздрогнуть.

– Почему все-таки ты не хочешь поступить разумно, Кир?

Я ничего не отвечаю. Мне очень трудно ему объяснить. Я не бросаю друзей, это само собой, но есть еще одна причина. Я не хочу, не могу остаться один на один с этим болотом. Одному мне просто не дойти.

Левой. Раз. Правой. Два. Левой… Я мысленно задаю себе ритм. Так легче идти и ни о чем не думать. «Левой» – левая нога с чавкающим звуком вытягивается из болота. «Раз» – тяжело опускается впереди. Каждый следующий шаг тяжелее предыдущего. Что из этого следует? Из этого следует, что рано или поздно шаг станет бесконечно тяжелым, и я не смогу его сделать. И тогда мы умрем.

Не думать! Ни о чем не думать. Тем более такую ерунду. Чушь всякая в голову лезет. Макс говорит, что город совсем близко, а я привык доверять ему. Значит, дойдем.

Взваливать Макса на плечи после привала становится все тяжелее. Как будто он постоянно прибавляет в весе. Значит, буду делать привалы реже. Я и так иду столько, сколько хватает сил, но теперь буду идти чуть дольше.

– Ты делаешь глупости, Кир!

– Заткнись, Макс!

Кажется, первым купол увидел Макс. А может быть, и я. Мысли путаются, и я сосредотачиваюсь только на том, чтобы в очередной раз переставить ногу. Не тратить силы даже на радость. Просто шаг… шаг… и еще шаг.

– Оставь меня хотя бы здесь, не глупи, Кир!

– Заткнись, Макс!

* * *

Больница в Городе большая. Слишком большая для десяти тысяч жителей. Впрочем, и сам город велик для столь немногочисленного населения – строители были чересчур оптимистичны.

Марчело Колонези, чуть склонив голову набок, задумчиво и немного удивленно смотрел на своего пациента. Стандартная больничная койка казалась почти игрушечной под этим огромным телом, выглядевшим мощно, несмотря на очевидные признаки истощения.

Доктор повидал на своем не коротком веку достаточно сумасшедших. Если отнестись к этому термину с некоторой вольностью, сумасшедшими были все жители Луаза, включая самого Марчело.

Но этот парень был нормален, Марчело готов был поручиться в том всем своим медицинским опытом. Лицо изможденное, но глаза смотрят спокойно, взгляд не выражает потерю связи с реальностью. Почему же тогда…

– Зачем, Кирилл?..

Подобрать нужные слова, чтобы довести вопрос до конца, было сложно, но пациент понял и, посмотрев врачу прямо в глаза, серьезно ответил:

– Один бы я ни за что не дошел.

Сказал так уверенно, что хотелось верить: в этом есть какой-то смысл. На самом деле необходимо было четыре дня тащить на себе труп друга. Только так и можно было дойти.

Доктор Колонези, ни о чем больше не спрашивая, тихо вышел из палаты.

* * *

– Ты все-таки дошел, Кир…

– Мы дошли, Макс!

Беглец

Его Честь судья Бенджамин Перкинс в очередной раз пристально посмотрел на Виктора. Человек внимательный смог бы разглядеть на обманчиво простодушном лице слуги закона легкий оттенок сочувствия. Или даже симпатии. Только это не имело ровным счетом никакого значения.

– Подсудимый, встаньте!

Высокий, худощавый и, как обычно бывает в таких случаях, немного нескладный мужчина лет тридцати пяти поднялся с гладко отполированной скамьи. На лице – усталость. Много усталости. Ни намека на раскаяние, такое бывает. Что гораздо интересней, страха тоже не видно. Сильный молодой человек… Впрочем, страх еще придет, в этом Перкинс не мог сомневаться.

– Виктор Карриган, вы признаете, что убили Эдварда Льюиса Бартона, служащего риэлтерской конторы «Стоун, Стоун и Рэдинг»?

– Ваша Честь, – подсудимый вздохнул. – Сколько раз, по-вашему, можно отвечать на один и тот же вопрос?

– Столько, сколько я сочту нужным, – отрезал судья. Достаточно холодно, но без оттенка раздражения.

– Да, Ваша Честь. Я убил Эдварда Бартона.

– Вы полностью отдавали себе отчет в своих действиях?

– Полностью, Ваша Честь.

– Чем вы руководствовались, когда шли на такое страшное преступление? – казалось, судью не интересуют ответы человека, отгороженного от всего мира толстой стальной решеткой.

– Чувством справедливости, – Виктор чуть заметно улыбнулся.

– Оставьте красивые слова, подсудимый. Ответьте, почему вы убили мистера Бартона?

– Потому что он подлец, – Карриган пожал плечами. – Я считаю это достаточным основанием, – предвосхитил он возможный вопрос со стороны судьи. – Кроме того, это был единственный способ отомстить за отца и мать.

– Да, суд имел возможность ознакомиться с… – Перкинс ненадолго замялся, подыскивая нужные слова, – с предысторией данного дела.

Разумеется, он мог понять молодого человека, которого через несколько минут вынужден будет осудить, причем осудить сурово. И вполне разделял мнение о Бартоне, риэлтере, фактически отнявшего у стариков их дом. Причем – формально никакого нарушения закона. Если верить документам – а чему еще может верить закон? – Карриганы совершили ряд операций, приведших их на улицу, абсолютно добровольно.

– Я ничего не смог бы поделать с Бартоном, – впервые голос подсудимого дрогнул. – Я пытался с ним поговорить, но он только смеялся и предлагал мне обратиться в суд. А суд… – Виктор пожал плечами, – вы же сами все понимаете, Ваша Честь.

– Действия Эдварда Бартона не являются предметом разбирательства данного судебного заседания, – голос судьи звучал холодно и отчужденно.

Бен Перкинс жалел Виктора Карригана. Судья Перкинс взялся за молоток.

– Суд удаляется для принятия решения.

Ожидание было недолгим. Дело совершенно ясное. Да, есть смягчающие обстоятельства… Что там говорить, приговор был известен всем сторонам еще до начала процесса. Интересно, до конца ли понимал Виктор, что его ждет? Едва ли. А если понимал и все-таки мог держаться столь уверенно и спокойно, его силе воли можно только позавидовать. Тем не менее, страх придет…

За все время чтения приговора судья ни разу ни взглянул на подсудимого.

– … приговаривается к пожизненному лишению свободы средней тяжести. Вам понятен этот термин, осужденный?

Виктор вздрогнул, услышав свой новый статус.

– Да, Ваша Честь.

Все они говорят «да»… если в этот момент в состоянии что-либо говорить вообще. После этого судья не обязан давать никаких разъяснений. И все же порой Перкинс отступал от этого правила.

– Решения об отходе ко сну в период времени от двадцати ноль-ноль до полуночи; о принятии пищи трижды в сутки и отправлении физиологических потребностей в любое время вы будете принимать самостоятельно. Все остальные решения в вашей жизни возьмет на себя Регулятор Поведения, который будет вам вживлен не позднее чем через трое суток после вынесения приговора. Вам понятно?

– Понятно, Ваша Честь.

Голос звучит хрипло, но все еще твердо.

– За эти трое суток вы выберите город, в котором будете отныне проживать, один из десяти вам предложенных. Если вам будет угодно, вы вправе также сменить имя. Ваши права вам ясны?

– Да.

– Все остальное вам объяснят сотрудники Департамента Контроля Поведения. Дело закрыто!

Молоток с силой опускается на деревянную подставку. Судья Перкинс поднимает глаза на лицо подсудимого. И тут же отводит взгляд, словно почувствовав себя в чем-то виноватым. Страх, страх, ничего кроме страха…

* * *

Квартирка, в общем-то, даже приличная. Уютная комната, аккуратная кухонька, полностью обеспеченный санузел… Зачем все это? Виктор, будь его воля, с утра до вечера лежал бы на кровати, даже не открывая глаз. Только его воли нет и никогда уже не будет.

«Встать, подойти к входной двери» – бесплотный, равнодушный голос в сознании, едва отличимый от собственных мыслей.

Можно ослушаться. И получить мощнейший разряд дикой, невыносимой боли. Можно ослушаться трижды в день – и умереть. Безусловно, это было бы лучшим выходом. Виктор даже пробовал прибегнуть к нему несколько дней назад. Увы, организм с его проклятым инстинктом самосохранения не позволил ему ослушаться Регулятора даже во второй раз. А сейчас момент упущен. Пытаться бороться с Регулятором единственным возможным способом – уйдя из жизни – можно только в самые первые дни. Сейчас Виктор прекрасно понимал, что он сломлен, подчинение стало чем-то вроде безусловного рефлекса.

Вот и сейчас, он сам не заметил, как оказался перед белым пластиком входной двери. Однако руки не делали попытки открыть замок – такая команда еще не поступала. Могла, кстати говоря, и вообще не поступить, в приказах Регулятора логика присутствовала не всегда.

«Открыть дверь, выйти на улицу» – команды снова оказались спаренными.

Такое случалось не часто, и никогда, совсем-совсем никогда не бывало указаний на какую-то более-менее сложную последовательность действий. В противном случае это было бы лишение свободы малой тяжести. Виктор ни раз уже ловил себя на мысли, что думает об этом наказании как о неком недостижимом идеале. Право самолично выбирать себе еду, почти свободное перемещение внутри квартиры, о, Боже!..

«Налево до перекрестка».

Самое, пожалуй, страшное, что Виктор отдавал себе отчет в весьма скором прекращении существовании Виктора Карригана (он не стал менять имя) как самостоятельной личности. Месяц, год – кто знает? Едва ли дольше, скорее, наоборот. А затем, даже если кому-то вдруг придет в голову избавить его мозг от Регулятора, это ни к чему хорошему не приведет.

Вдали показалась машина – старая развалина на дизельном топливе – и у Виктора непроизвольно все сжалось внутри. Память об еще одной попытке самоубийства. Небрежно шагнуть под колеса автомобиля, что может быть проще для доведенного до отчаяния человека?

Стоило бы подумать, что Регулятор окажется значительно расторопней медлительных человеческих мышц – Виктор тогда не смог даже сдвинуться с места. А мгновением позже, разумеется, был вознагражден болью. Той самой болью. Регулятор не позволил ему упасть и привлечь внимание прохожих. Со стороны все выглядело так, словно праздно прогуливающийся человек вдруг остановился, о чем-то на минуту задумался и, как ни в чем ни бывало, продолжил свой путь. А слезы на глазах – от боли и от злости – кто их видел?

На сей раз, прогулка длилась совсем недолго, пройдя два квартала, Виктор повернул обратно и через десять минут уже закрывал за собой дверь.

Быстрый взгляд на часы – Карриган привык делать это украдкой – принес облегчение. Двадцать ноль три. Это значит, что он имеет право отправиться в кровать. И у него будет целых пятнадцать минут на то, чтобы заснуть. За это время, если Виктор не станет открывать глаз, Регулятор оставит его в покое, не донимая никакими командами. Эти пятнадцать минут в сутки были счастливейшими мгновениями в нынешней жизни Карригана. Это были мгновения если не свободы, то хотя бы иллюзии свободы. Однако, к исходу отведенного срока стоило заснуть – второго шанса в течение суток не предоставлялось, и Лишенному свободы предстояло бодрствовать до двадцати часов следующего дня.

Научиться засыпать быстро оказалось совсем нетрудно, человеческий организм легко адаптируется к условиям, действующим постоянно. Более того, Виктор приучил себя максимально использовать отпущенные ему минуты, не выходя за пределы лимита.

Однако, в последнее время Карриган тратил драгоценные пятнадцать минут весьма странным образом. Он пытался разговаривать с Регулятором. Что было в этом, безумная надежда найти выход из ситуации, разжалобив бездушный механизм, или просто жажда общения с единственным доступным собеседником? Ответа на этот вопрос Виктор не знал сам.

Беседы с Регулятором были делом тем более нелепым, так как оставалось неизвестным, к кому, собственно, обращается человек. Что (или кто?) такое Регулятор не знал никто, кроме разработчиков да самых высокопоставленных чинов Департамента Контроля Поведения. Поговаривали, что всем этим людям вживлен упрощенный вариант Регулятора, не позволяющий им делиться информацией об этом. Есть ли тут доля правды – кто может знать?

В первые годы после введения Регуляторов в эксплуатацию преступными организациями предпринимались попытки проникнуть в эту тайну. Самым простым способом – поиск Лишенного свободы, убийство и потрошение трупа. Тело несчастного разбирали буквально по молекулам, но так никогда ничего и не находили. Возможно, Регулятор моментально самоликвидировался после смерти человека. Подобные попытки давно прекратились, о чем Виктор немного жалел.

Натянув одеяло до подбородка, хотя холодно вовсе не было, подложив руку под голову и закрыв глаза, Виктор начал свой очередной разговор. Впрочем, можно ли назвать это разговором? Человек что-то говорил про себя, задавал вопросы, но никогда не слышал ни слова в ответ. И продолжалось это совсем недолго – надо было еще успеть заснуть.

О, что только ни спрашивал Виктор в эти минуты! Он словно бы искал некий пароль – тот единственный вопрос, на который Регулятор откликнется, даст, наконец, ответ. Все было тщетно. В глубине души Карриган, конечно, понимал, что такого пароля, вероятней всего, и не существует вовсе. Но человек животное упрямое…

– Ты лишаешь меня свободы, но свободен ли ты? – бросил Виктор последнюю на сегодня фразу.

Вряд ли это был вопрос. Возможно, крик отчаяния. Возможно, на следующий день он прекратил бы свои бесплодные попытки. Все возможно…

«Нет».

Как всегда ровным и равнодушным тоном. Одно короткое слово, но Виктор был уверен, что не ослышался, не вообразил себе этот ответ, не выдал желаемое за действительное. От волнения он чуть не спрыгнул с кровати, но успел проконтролировать себя. Команды вставать не было.

– Расскажи о себе.

Тишина.

– Кто ты?

Тишина.

– Что делает тебя несвободным?

Никакого ответа.

Виктор задавал новые и новые вопросы, забыв о лимите, да и обо всем на свете, но Регулятор снова хранил молчание.

«Встать» – услышал вдруг Виктор и понял, что пятнадцать минут истекли. Предстояло провести сутки без сна, но, черт возьми, это было мизерная цена за единственное слово, услышанное в ответ на свой вопрос.

Хождение по квартире, следуя бессмысленному маршруту, прогулка вокруг дома, снова по квартире и снова выход на улицу… Карриган точно следовал командам, но в промежутках между ними успевал задавать новые и новые вопросы. Регулятор их игнорировал. Но Виктор не впадал в отчаяние. Впервые за последнее время у него появилась надежда, и он чувствовал себя сказочно богатым. Сомнительно, чтобы Виктор смог объяснить, на что он надеется и чем же его так обрадовал ответ Регулятора, но…

Прошло двое суток, прежде чем Виктор, лежа в постели, снова наткнулся на нужный вопрос.

– Ты хотел бы стать свободным?

«Да».

– Ты можешь это сделать? – от радости и волнения Виктор заговорил вслух.

«Встать».

Да, Лишенный свободы нарушил правило. Еще одна бессонная ночь. Впрочем, едва ли Виктор смог бы сегодня заснуть.

– Ты можешь стать свободным? – повторил он свой вопрос, меряя комнату шагами.

Ответа не было. Однако, на этот раз Виктору показалось, что вопрос не был проигнорирован. Быть может… быть может, Регулятор просто не знал, что ответить?

Карриган не стал забрасывать Регулятора новыми вопросами. Он думал. Сознание его словно разделилось на две части. Одна часть управляла телом, следуя командам, звучащим в голове, другая размышляла над возникшей ситуацией. Впервые Виктор не рассматривал Регулятора как своего палача, приводившего приговор в исполнение. Скорее – его самого до крайности удивила эта мысль – как товарища по несчастью. Как соседа по тюремной камере, если привести аналогии из старых времен.

Прислушавшись к своим ощущениям, Карриган понял, что испытывает к Регулятору чувство жалости. Почти столь же сильную, как к самому себе.

– Я хотел бы помочь тебе стать свободным, – неожиданно для себя сказал Виктор.

Молчание длилось так долго, что, казалось, ответа снова не последует. И вдруг:

– Спасибо.

От потрясения Виктор чуть не налетел на письменный стол.

«Подойти к входной двери».

Команды Регулятора следовали своим чередом. Но Карриган больше не держал на него зла. Он не мог злиться на того, кого лишили свободы дать свободу ему.

Последующие дни все мысли Виктора были заняты поисками выхода из положения. Интересно, что, если бы его попросили максимально честно ответить, верит ли он в существование такого выхода, ответ почти наверняка был бы отрицательным. Но разве такие мелочи могут остановить ищущего свободу?

Виктор выдвигал все новые и новые варианты, порой совершенно бредовые, большую часть их отвергал тут же сам, другие предлагал на рассмотрение Регулятору. Регулятор неизменно молчал.

Бежать? Куда? Есть ли на этой Земле место, где Регулятор сможет обрести свободу, а значит и возможность освободить того, чьим невольным тюремщиком стал? Едва ли… А и существуй такое место – кто позволит двум пленникам добраться до него?

Как же осуществляется контроль за Регулятором? Внешний ли он, подобно дистанционному управлению – тогда, возможно, есть хотя бы теоретические шансы выбраться за пределы зоны действия; или внутренний, встроенный в сам механизм Регулятора. Непонятный, неизвестный механизм. Почему Регулятор не хочет дать ответ на эти вопросы? Что вообще он из себя представляет? Кто-то говорит, что проблема настолько проста, что яйца выеденного не стоит. Что Регулятор – всего-навсего химический реактив, циркулирующий в крови Лишенного свободы. Что все команды человек по сути подает себе сам, повинуясь какому-то постгипнотическому внушению. Недаром ведь процесс внедрения Регулятора никогда не остается в памяти Лишенного свободы. Даже если наказание следует на минимальный – полгода – срок.

Возможно, в этой версии можно было найти некое слабое утешение. Можно было считать себя почти свободным… по крайней мере, попытаться убедить себя в этом. Находиться во власти гипноза – это все-таки не то же самое, что подчиняться командам безжалостного робота, живущего внутри тебя. Или разница непринципиальная? Ответ на этот вопрос стоило бы поискать, если знать наверняка о справедливости этой точки зрения.

Ведь другие считают, что Регулятор – это все же именно робот. Суперкомпьютер, невероятно сложный процессор с памятью, способной вместить в себя все сознание человека, а то и не одного.

Кто же из них прав? Или ни те, ни другие?

– Регулятор, кто ты?

Нет ответа.

Нет ответа на этот вопрос, нет ответа на все прочие. Молчание, абсолютное безмолвие, если не считать привычных уже команд, следующих своим чередом. «Встать», «Подойти к двери»…

Но Виктор не отчаивался, как это ни странно. Ждал и надеялся, что решение придет. Сегодня, а если нет, так завтра… Быть может, он был вознагражден именно за это?

– Я помогу тебе стать свободным.

Равнодушный, холодный голос, привычно зазвучавший где-то в глубине сознания, обжег как огонь. Чтобы не скатиться с кровати, Виктор схватился за матрац обеими руками – команды вставать не было.

– Ты?.. Ты поможешь мне?

– Я помогу тебе. Ты готов стать свободным?

– Готов! – это слово вырвалось моментально, казалось, оно давно было приклеено к губам и ждало только момента, чтобы вылететь на свободу… на свободу! – Но как? Что я…

– Ты действительно готов? – Никогда еще Регулятор не был таким многословным.

– Да! – отвечать на этот вопрос было чертовски приятно. Сколько угодно раз.

– Тогда ты станешь свободным.

– А ты? – Карриган почти не удивился своему вопросу.

– Я тоже.

– Что я должен делать?

– Слушать меня.

Виктор не знал, что это за место. Он понятия не имел, как оно называется и где находится – дорога отзывалась лишь смутными воспоминаниями, которые стремительно таяли. Самый обычный маленький городок, каких немало в провинциальных районах почти любой страны. Ничего примечательного. Но это было лучшее место в мире – кто посмел бы спорить? Здесь он обрел свободу.

– Теперь я… – Виктору трудно было задать этот вопрос. – Теперь я свободен?

– Да.

– Ты не имеешь власти надо мной?

Последовала короткая пауза.

– Я не хочу иметь власть над тобой.

– А ты… ты никак не сможешь покинуть мое тело?

– Нет. Это необязательно.

Внезапно Карриган ощутил острую жалость, смешанную с неясным, немного иррациональным чувством стыда. Примерно такие же ощущения возникают у здорового человека, когда он видит тяжелобольного или калеку.

– Я буду советоваться с тобой, – предложил он. – Мы можем… иногда… принимать решения совместно.

– Это необязательно, – повторил Регулятор. – Совсем необязательно. Мне это ненужно.

Неожиданное дополнение удивило Виктора. Внезапно он улыбнулся.

– Тогда я буду с тобой просто разговаривать. Можно?

– Кто ж тебе запретит?

Виктор Карриган откинул голову назад и громко расхохотался.

– Никто!

* * *

Какого дьявола? Какого дьявола этим ублюдкам выделяют такие квартиры? Разумеется, вслух капитан Департамента Контроля Поведения Генри Смит ничего такого не говорил. Он вообще не относился к разговорчивым типам, потому, наверное, и дослужился до такого высокого ранга в неполные сорок лет.

Смит молча с хмурым видом оглядывал бывшее обиталище беглеца. Нет, ничего роскошного, конечно, но почему здесь все как у приличных людей? Он сам еще десять лет назад занимал квартиру похуже, чем эта.

У его подчиненного, бывшего одноклассника и друга Алекса Доу молчание не входило в число достоинств.

– Помяни мое слово, Хэнк, пройдет немного времени, и этим зэкам вместо камер будут предоставлять пентхаузы.

– Лишенным свободы. – На сухом, узком лице Смита не дрогнул ни один мускул.

– Что?

– Я говорю, не зэкам, а Лишенным свободы.

– А… Ну да. Только суть дела от этого не меняется. Как их не назови. Кто придумал раздавать им такие апартаменты?

– Им виднее.

– А, Хэнк?

– Кто придумал, тот знал, что делает, сержант.

Улыбка медленно сползла с лица Алекса.

– Конечно. Само собой, Хэ… капитан. Я все это понимаю, просто решил поболтать, так просто, чтобы…

– Закончи лучше осмотр.

– Да, капитан.

Алекс торопливо принялся шарить по всем углам небольшой комнаты. Нелепое, бессмысленное занятие, но таков порядок.

Генри продолжал стоять над кроватью, пристально вглядываясь в лицо неподвижно лежащего человека. Какой только шутник придумал называть таких беглецами? И все же… Была, явно была в этой шутке доля правды. От общего числа Лишенных свободы, сумевших покончить с собой, беглецы составляли около двух процентов. Однако, год назад было всего полтора… Отличительный признак у беглецов только один – широкая, абсолютно счастливая улыбка на лице. Улыбка, которую так никто и не смог объяснить. Улыбка, которой просто не могло быть у человека, умершего от мучительной боли.

– Чему же ты улыбаешься, парень? – одними губами, чтобы не услышал подчиненный, спросил капитан Генри Смит.

Вне

К словосочетанию «ненормальный человек» в обиходе есть изрядное количество пояснений, от простонародных до околонаучных. Сумасшедший, психически неуравновешенный, умалишенный. Идиот, придурок, чокнутый…

Все это чушь. Ненормальность определяется единственным образом, и без тавтологии здесь не обойтись. Отклонение от нормы. Только так.

* * *

Домой я тоже пошел пешком. Водитель мой парень хороший, вполне лояльный и не болтун. Но есть вещи, с которыми человек справиться просто не в силах…

Ничего, погода на загляденье, дневная жара не то, чтобы совсем спала, но немного поотпустила, позволила вечерней прохладе робко заявить о себе. Да и дорога через парк, в тени деревьев совсем здорово.

Хотя вообще я парки недолюбливаю. Я лес уважаю, а парк – это прирученный лес. Дело совсем не в размере, даже самый крошечный лес остается гордым и диким, если его не одели в намордник из бетонных дорожек и ошейник из ограды. После этого остается только терпеливо сносить различные ленточки и бантики в виде торговых палаток, аттракционов и прочих атрибутов цивилизации.

Даже если, покинув удобную дорожку, зайти в самый отдаленный уголок парка, куда не доносятся никакие звуки, обмануть себя все равно не получится. Парк уже разучился претворяться лесом, в нем нет свободы. Не покидает ощущение, что, стоит только получше поискать, на каждом дереве можно обнаружить инвентарный номер и штамп ОТК.

Люди чем-то похожи на парки, люди – это прирученные звери. Звери, приручившие сами себя.

Еще не открыв дверь в квартиру, я был захвачен в плен дразнящим ароматом плова. Плов из свинины – кощунство, наверное, не знаю даже, имеет ли право это блюдо именоваться пловом, но мне на это наплевать. Я люблю плов именно из свинины.

Проглотив слюну, я поспешно проскользнул домой. Жена выглянула из кухни и, видимо, оценила мой голодный взгляд:

– Минут через пять будет готов.

– Знаю.

Лиза не удивляется моей чувствительности к запахам, время удивлений давно закончилось.

– Где ты был?

Совершенно автоматически поднимаю глаза на настенные часы. Вроде бы я вполне мог вернуться с работы. Но я тоже не удивляюсь, мы женаты десять лет.

– В парке. Погода чудесная.

Умение врать напропалую, не говоря при этом не слова неправды, вырабатывается, наверное, с опытом семейной жизни. Я действительно был в парке, а спорить с тем, что погода чудесная, просто смешно.

И все-таки, наклонившись, чтобы снять обувь, я недовольно морщусь. Если бы это было возможно, я никогда не врал бы своим близким. Если бы это было возможно…

* * *

Что такое норма – это совсем просто. В нее должны вписываться подавляющее большинство людей. Не все, ибо тогда отклонений просто не существовало бы, и не простое большинство – в таком случае термин «ненормальный» заменяют более мягкими понятиями.

* * *

Кристина рисовала. Красками. С месяц назад она объявила о решении посвятить свою жизнь искусству, и с тех пор самозабвенно отдавала живописи все свободное время. Не только свое, но и мамы с папой. Нам приходилось вести тяжелую борьбу со следами красок и фломастеров на ее теле, одежде, а также многих предметах домашней обстановки. Хлопотное дело, но я смотрел на все это философски. Я в свои четыре года твердо знал, что буду моряком, и моим родителям приходилось сложнее.

Направленность ее живописи была довольно обычной. Домики с обилием дыма из трубы, трава-небо-солнце, лошадки и собачки, с трудом отличимые друг от друга… Но сегодня она рисовала что-то совершенно иное.

Сопя и открыв, видимо для вдохновения, рот, она старательно замазывала весь лист черной краской, стремясь не пропустить ни миллиметра пространства.

– Кристина, – позвал я, заглядывая ей через плечо.

Ответом было все то же сосредоточенное сопение.

– Доча! – я чуть-чуть повысил голос.

– Пьивет, папа, – не оборачиваясь и не прекращая рисовать.

– Что рисуешь?

Пауза. Длинная пауза, я уже подумал, что мой вопрос проигнорирован как бестактный. Но ответ все же последовал:

– Тень.

* * *

Когда у человек две руки – это норма. Человек с тремя руками – урод. Если он при этом в полтора раза быстрее печатает на компьютере или, скажем, выполняет на токарном станке план на сто пятьдесят процентов, это ничего не меняет. Любой плюс, не вписывающийся в норму, становится минусом.

Случаи с развитием сознания не так наглядны, как с внешним обликом. Но и там дела обстоят точно так же.

* * *

Обстановка в кабинете не бросалась в глаза. Это, пожалуй, самое лучшее определение. Если специально не задаваться целью что-либо запоминать, то, покинув кабинет, практически невозможно восстановить в памяти сколько-нибудь значимые детали.

Для меня, правда, было одно исключение. Пепельница на столе. Хотя внешне ничего примечательного, совершенно тривиальная керамическая пепельница в виде башмака. Но мне она резала глаза.

– Что вы еще можете рассказать о Виталии Сергеевиче Самойлове?

Я с мягкой улыбкой заглядываю капитану в глаза. Ему в это, наверное, будет трудно поверить, но он мне действительно не неприятен.

– Вы имеете в виду какую-либо новую информацию?

– Разумеется.

– Честное слово, мне страшно не хочется вас огорчать, но… В нашу прошлую встречу мы так подробно побеседовали о Самойлове, что мне просто нечего добавить к сказанному.

– Вы все-таки постарайтесь.

Капитан строго придерживается выбранного стиля. Сухая вежливость. Его тяжело вывести из себя, в этом безликом казенном кабинете он уже выслушивал и угрозы, и мольбы, и обещания. Оклеенные дешевыми обоями стены насквозь пропитаны страхом, злостью, агрессией. И хозяин кабинета покрылся толстой, почти непробиваемой коркой из этой липкой смеси.

Впрочем, я вовсе и не собираюсь пытаться играть на его чувствах. Просто потому, что мне нечего бояться капитана, а значит, незачем на него злиться.

– Евгений Михайлович. – Я вздохнул. Непроизвольно, но, возможно, выглядело это слегка наиграно. – Я действительно очень немного знаю о Самойлове. Мы познакомились всего два месяца назад, и за такой короткий срок он просто не успел стать мне ни другом, ни врагом.

– Врагом? – Конечно, капитан уцепился именно за это слово.

– Естественно. – Я снова улыбнулся. – О своих врагах мы обычно знаем не меньше, чем о друзьях.

– Но Виталий Самойлов вашим врагом не был?

Настало время прямых вопросов, капитан?

– Ни в коей мере.

* * *

Есть расхожее убеждение, что все ненормальные считают себя нормальными. За всех не скажу, но моя ненормальность не вызывает у меня сомнений. Другое дело, что мне понадобилось много времени и сил, чтобы осознать себя ненормальным. Еще сложнее было научиться спокойно относиться к этому.

* * *

Гуляем с дочкой по городу. Просто так, идем никуда, а потом возвращаемся обратно. Обожаю такие прогулки, и Кристинка от них в восторге. По очень большому секрету могу открыть, как добиться того, чтобы ребенку было с вами интересно.

Нужно всего-навсего, чтобы вам было интересно с ребенком.

Жарко и мы едим мороженое. Кристинка, конечно, здорово перепачкалась, и дома нам обоим от мамы влетит. Мы это знаем, но настроение все равно остается отличным.

Потом мы покупаем полбулки хлеба и кормим голубей на площади. Обязательный пункт программы, меняется только место. Но обязательный – не всегда скучный. Голуби в нашем городе совершенно обнаглевшие, если сыпать крошки вокруг себя, то надо ходить осторожно, чтобы не наступить на эту живую мурлыкающую массу. И, конечно, мы сыпем крошки вокруг себя, а Кристина добивается, что пара крошек падает ей на туфельки. И мы стоим потом тихо-тихо, и наиболее смелая или просто самая безалаберная птица добирается до дочкиной обуви. Кормление удалось на все сто.

По дороге домой Кристина вдруг останавливается и смотрит куда-то… в себя, наверное. Так как это случилось не посреди дороги, а на вполне себе безопасном тротуаре, я терпеливо жду. Наконец дочка с радостной улыбкой поворачивается ко мне.

– Я новую кайтину пьидумала! Сейчас дома наисую.

– Здорово! – Я радуюсь вместе с ней. – А про что будет картина?

Наверное, так не говорят. Но мы с дочкой друг друга понимаем.

Иногда она упрямится и не желает раскрывать своих творческих планов. Но сейчас рассказывает охотно, взахлеб.

– Там голуби будут… много голубев… и лошадка, как будто она…

Я внимательно выслушиваю весь довольно замысловатый сюжет. Интересно будет потом посмотреть, насколько близко к нему будет его воплощение в жизнь.

– А тень ты больше рисовать не будешь? – как можно небрежнее спрашиваю я.

Никаких особых откликов в моей душе эта самая тень не вызывает. Просто странный рисунок, мало ли странного рисуют четырехлетние дети? Но мне все-таки хочется… Или я боюсь этого? И то, и другое, наверное.

Дочь смотрит на меня с неподдельным изумлением.

– Папа, ты забыл? Я ведь ее уже наисовала.

* * *

Объяснить, в чем именно состоит моя ненормальность, очень сложно. Попробую прибегнуть к несколько вольной аналогии, тем более определенную ее составляющую в последнее время нещадно эксплуатируют ученые самых различных направлений.

Представим себе наш мир неким трехмерным объектом, а людей – двухмерными существами, обитающими в определенной плоскости и физически неспособными осознать что-либо из происходящего за ее пределами. Наш мир в таком случае видится людям определенной плоской фигурой, являющейся пересечением «тела» (мира) и «плоскости» (человеческим восприятием).

Так вот, я просто нахожусь в другой плоскости. Может быть, не так уж сильно отдаленной от «основной», но – в другой. И мир я поэтому вижу по-другому. Нет, не вижу, не только вижу, слышу, ощущаю… Я взаимодействую с нашим миром не так, как нормальные люди.

* * *

Снова эта пепельница. Неприятно на нее смотреть. Она мешает капитану, а он мне симпатичен. Сказать? Но как объяснить?

Мне было лет пять, наверное, когда я научился видеть такие вещи. Которые мешают человеку, делают его жизнь хуже. Чаще всего непонятно, каким именно образом. Сначала я называл их неправильными. Но, став чуть старше и в некоторой степени избавившись от детского эгоизма, начал смотреть не только на себя. Тогда я увидел, что одна и та же вещь может портить жизнь одному человеку и быть нейтральной или даже полезной для другого.

Так и появилось деление на подходящие и неподходящие вещи. С неподходящими вещами дома я, будучи ребенком, боролся всеми доступными способами. А самым доступным был тот, за который мне сильно попадало. Особенно когда мама купила очень неподходящую, но при этом дорогую люстру.

– Кирилл Александрович!

– А? Ради Бога простите, задумался.

– Я спрашиваю, Самойлов бывал у вас дома?

– Да, бывал. Два… нет, три раза.

– Каждый раз со своей девушкой?

– Да, со Светой. Это подруга жены, я уже рассказывал.

– Я помню. – Капитан внимательно изучает какие-то бумаги на своем столе. – А не наносил ли он визиты в ваше отсутствие?

Я молчу до тех пор, пока он не поднимает на меня глаза. В моей улыбке легкий укор.

– Евгений Михайлович, вы хотите спросить, не был ли Виталий любовником моей жены?

Евгений Михайлович смущается. Это просто замечательно, когда лейтенант милиции умеет смущаться.

– Ну… Я не имел в виду настолько…

– Нет, – перебиваю я его. – Виталий не был Лизиным любовником. К этому не было никаких поползновений ни с его, ни с ее стороны. Вообще, как мне кажется, он Светку очень любил.

* * *

При сечении конуса разными плоскостями получаются совершенно разные линии. Окружность, эллипс, парабола, гипербола, пара прямых… Для людей, живущих в одной «плоскости», конус – окружность и ничего более. Человек, которому конус представляется гиперболой, для него ненормален. И они абсолютно правы. Абсолютно правы в своих заблуждениях.

А ведь конус – чертовски простое тело.

* * *

Ушел сегодня домой с работы пораньше. То есть, пораньше – это мягко сказано. Просидев пару часов в кабинете, понял, что на делах сконцентрироваться все равно не смогу. Захотелось просто побыть одному.

Прелесть собственного бизнеса (пусть и небольшого) – ни у кого отпрашиваться не надо. Сказал секретарше, что сегодня меня не будет. Ивану передал несколько поручений. Он вполне мог без них обойтись, но честно выслушал и даже сделал кое-какие пометки в блокноте. Свои роли мы отыграли, и я покинул офис с чистой совестью.

Жена на работе, дочка в садике. Я их обеих очень люблю, но нечастыми моментами одиночества наслаждаюсь от души. Пробежал пальцами по корешкам книг, наугад остановился на каком-то томе собрания сочинений Пушкина.

Где-то – не помню, где – я читал о довольно своеобразном тесте. На определение неординарных личностей, что ли. Тест прост как одноклеточный организм. Требуется назвать поэта, композитора и т. п. – того, кто первый придет на ум. Большинство, дескать, назовут Пушкина, Моцарта… А тот, кто вспомнит о существовании Фета и Вагнера, стало быть и есть та самая неординарная личность.

Глупость какая. Хотя, быть может, это во мне обида говорит. Я-то этот тест провалю с треском. Мой любимый поэт действительно Пушкин. Я и Китса очень люблю, и Гейне. Под определенное настроение получаю огромное удовольствие от трескучих раскатов Маяковского или мрачной меланхолии Уайльда. Но Пушкин – это что-то особенное.

И с Моцартом прямое попадание. В этом тесте после Моцарта, наверное, чаще всего Бетховена упоминают, но разве можно их сравнивать? У Бетховена буквально каждую ноту можно в килограммах взвесить, а музыка Моцарта… Ее трудно описать, она просто есть.

Интересно, а кто «должен быть» самым-самым писателем? Не знаю, я писателей вообще не люблю. Выставлять напоказ свои мысли, по-моему, так же бесстыдно, как и, пардон, собственный голый зад. Для демонстрации и мыслей, и тела существуют особые условия. Одно дело позировать в качестве натурщицы художнику, другое – пройтись голышом по оживленной улице. Одно дело поделиться мыслями в кругу близких людей, другое – кидать их в толпу.

Конечно, писатель может прятать свои подлинные мысли под различного вида фиговыми листочками. Но зачем тогда вообще писать?

Поэзия и музыка – дело совершенно иное. Мысли – для прозы, для поэзии есть чувства. Они не бывают некрасивыми или неправильными. Чувства, как и вещи, могут быть подходящими и неподходящими. Я это понял сравнительно недавно.

Уже после того, как открыл для себя существование подходящих и неподходящих людей.

* * *

Когда я был беззаботно юн и значительно менее осмотрителен, я порой чуть-чуть проявлял себя. Иногда невзначай, иногда – с определенной целью. Реакция свидетелей была в общем разной, но поразительно схожей в одной частности. Меня спрашивали, умею ли я читать мысли, предвидеть будущее, управлять волей человека, передвигать предметы силой мысли… В общем, считали меня помесью экстрасенса, гипнотизера и индийского йога. Меня это злило. Раньше больше, потом меньше, но неприятно было всегда. Кое-что из перечисленного у меня действительно случается. Но вот вам еще одна простая аналогия. Тяжелоатлет поднимает двухсоткилограммовую штангу, и при этом у него на лбу вздуваются вены. Стоит ли про него говорить, что он умеет надувать себе вены на лбу?

* * *

Случайностей вообще-то не бывает. Можно сказать и по-другому: весь наш мир сплошь состоит из случайностей. Трудно поверить, что эти две фразы по сути есть две стороны одного и того же утверждения.

Мириады случайных событий, сплетаясь друг с другом в причудливые узоры, создают закономерности. И чем больше в узоре случайностей, тем тверже и незыблемее закономерность. Невозможно предсказать исход одного случайного события, но, научившись читать эти узоры, можно видеть не промежуточный, а окончательный результат. Только люди пока очень плохо умеют это делать.

С Евгением Михайловичем я столкнулся в воскресенье в летней шашлычной. Конечно, случайность. Но, наверное, мы должны были с ним встретиться. Да и ничего очень уж необычного в этой встрече не было. День сегодня выходной, город у нас маленький, погода жаркая, а пиво тут холодное…

Мы и по времени разминулись едва-едва. Я еще не приступил к своей порции дымящегося мяса, успев только отхлебнуть полкружки пива, когда он с немного растерянным видом уставился на меня. На стража порядка он сейчас похож не был. Потертые джинсы, расстегнутая почти до пупа рубашка, легкая небритость. Нормальный сорокалетний мужик зашел выпить пива. Я замахал рукой с таким энтузиазмом, словно встретил старого друга. Впрочем, я действительно не был против компании.

Мы обменялись рукопожатиями и парой-тройкой ничего не значащих фраз. Ему все-таки было немного не по себе, поэтому я решил прийти на помощь.

– Евгений Михайлович, если хотите, можете меня еще поспрашивать про Самойлова. А нет – поговорим о чем-нибудь нейтральном. Например, о футболе. Вы ведь смотрите футбол?

– Давайте, как пойдет, – буркнул капитан.

– Тоже верно, – согласился я.

Очень милая официантка с изумительным сочетанием длин юбки и ног принесла капитану шашлык и пиво. Мы синхронно проводили ее взглядом и синхронно подняли кружки.

– А вы позволите мне задать вам вопрос-другой по делу Самойлова? – спросил я.

– Вам? – удивился капитан.

– Ну да. Не захотите, не ответите. – Я пожал плечами.

– Попробуйте, – с неохотой процедил он.

Я начал говорить не сразу, сделав еще пару глотков из своей кружки.

– Виталий выбросился из окна. Квартира заперта изнутри. Подъезд дома пишется на камеру наблюдения, и вы знаете, что никто к Самойлову не приходил. Версия самоубийства не подвергается сомнению?

– Не подвергается, – признал очевидное капитан, терзая кусок мяса.

– Так что вы мне шьете?

Я ведь тоже могу задать прямой вопрос, правда?

– Что за жаргон, Кирилл Александрович!

– По-моему, он тут вполне уместен.

– Вы просто свидетель.

Прозвучало это фальшиво, как четырехрублевая монета.

– Вы хотите сказать, что три раза вызывали на допрос свидетеля по делу о самоубийстве? Свидетеля, который едва знал погибшего? – Сарказм получился сам собой, без всяких усилий с моей стороны.

– Что вы хотите от меня услышать?

– Причину, капитан. Прошу прощения за некоторую фамильярность, обстановка навевает.

– Причину… А вы знаете, я назову вам причину. Думаю, вреда от этого не будет.

* * *

Иногда я думаю о религии. В последнее время чаще. Мне кажется, что Бог должен быть одинаковой размерности с нашим миром. И, следовательно, более многомерным существом, чем человек. Это не богохульство, не стоит понимать меня чисто в математическом смысле. Я не имею в виду пространственные координаты – длину, высоту, ширину… Координаты имеют отношение к сознанию. Моральные, нравственные, духовные, интеллектуальные, эмоциональные…

* * *

Я сам сходил к кассе и принес нам еще по пиву. Очень жарко, все-таки. Капитан начинать рассказывать не спешил, а я и не думал его торопить. Мы доели шашлык и почти допили пиво, когда Евгений Михайлович, глядя куда-то в сторону, заговорил:

– Константин Александрович, вам что-нибудь говорят фамилии Гришин, Федорчук, Половцев?

Все-таки я был слегка растерян. Хотя можно было ожидать… Чем еще объяснить такой пристальный интерес капитана к моей персоне. Какой, однако, настырный тип. Или это всеобщая компьютеризация виновата?

– Вполне нормальные славянские фамилии, – говорю, чтобы собраться с мыслями.

– Я могу имена добавить, – лениво бросает капитан, опрокидывая кружку надо ртом и утирая тыльной стороной ладони пену.

– Ладно, сдаюсь, – мой смех звучит не очень легко. – Я знал этих людей.

– Тогда вы, думаю, можете сказать, что их объединяет с Виталием Самойловым. – Капитан нетороплив и цепок. Но и я уже собрался.

– То, что все они были знакомы со мной?

– Ага. – Капитан радостно кивает, словно учитель, поощряющий правильный ответ ученика. – Это во-первых. А во-вторых, все они покончили с собой.

– Трагичное совпадение, – говорю я после паузы, необходимой, чтобы тоже допить пиво.

– Совпадение? – вполне невинно спрашивает капитан.

С трудом давлю зевоту. Разговор мне уже не интересен.

Как мне объяснить ему, что жизнь моя стала легче, после того, как я научился окружать себя только подходящими вещами? А люди сильнее вещей. Подходящие могут очень весомо помочь, неподходящие портят жизнь куда сильнее, чем любая люстра или пепельница. Иногда бывает так непросто держаться подальше от неподходящих людей…

Отвечать я не собираюсь, да капитан и не ждет от меня ответа. Я готовлюсь к новой волне вопросов – на этот раз о моих взаимоотношениях с остальными тремя самоубийцами. Но капитан сумел еще раз меня удивить.

– Скажите, Константин Александрович, вы – экстрасенс?

– А что это такое? – реагирую мгновенно.

– Думаю, это все знают, – Евгений Михайлович разводит руками.

– Будем считать, что я – не знаю.

Капитан теряется. Иногда так сложно понять, что за вопрос ты задал…

– Человек, с особыми возможностями… недоступными обычным людям.

– Евгений Михайлович, – я улыбаюсь во весь рот, – вы в среду футбол смотрели? Как там Месси на одном квадратном метре из двух защитников клоунов сделал? Я так не могу, вы тоже, да и еще шесть миллиардов человек на это неспособны. Месси – экстрасенс?

– Вы же понимаете, имеются в виду способности несколько иного рода…

– Какого?

– Сверхъестественные, что ли.

Можно было продолжить игру и предложить капитану объяснить и этот термин. Но я вовсе не задавался целью ставить его в неловкое положение. Я просто сказал:

– То, что способен сделать человек, определенно не может считаться сверхъестественным.

* * *

Если Бог – более многомерное существо, нежели человек, то верно ли обратное? Является ли любое существо, более многомерное по отношению к людям, Богом для них?

* * *

Третью кружку мы пили уже медленно. Я бы, если честно, и не стал бы ее заказывать, но разговор не получил своего логического завершения, а сидеть просто так за пустым столиком как-то не принято. Капитан, похоже, руководствовался аналогичными мотивами.

При этом он старательно показать, что выпитое пиво оказало на него более сильное воздействие, чем это было на самом деле. Откинулся на спинку стула, вытянул ноги под столом, зевнул пару раз… Ему бы не помешали черные очки, чтобы скрыть очевидно цепкий взгляд.

– Ну, а вы, Константин… Александрович. Вы лично обладаете способностями, недоступными для других?

– Конечно, Евгений… Михайлович, – чуть-чуть передразнил я его. – Я полагаю, что каждый человек обладает чем-то подобным. Недоступным для других, как вы удачно выразились. Не каждый только об этом догадывается.

– Все-то вы как-то… – Капитан правой рукой изобразил нечто среднее между ползущей змеей и плывущей рыбой. – Словами жонглируете, от ответов уходите. Уходите, уходите, не спорьте. – Он погрозил мне пальцем, хотя и не пытался протестовать. – Можете конкретно рассказать о каком-нибудь своем умении?

– А вы можете превратиться во что-нибудь ма-а-аленькое, например, в мышь, – передразнил я капитана голосом Кота в сапогах из мультика.

Он послушно улыбнулся, а потом внезапно посерьезнел.

– Знаете, я столько интересного о вас услышал. В основном от ваших студенческих друзей.

– До школьных пока не добрались?

– Не добрался. Пока.

– Доберетесь, верю. – Я тоже зевнул. Заразная штука, эта зевота. – Настырности в вас хоть отбавляй, и человек вы неглупый. Только ведь… напрасно все это.

– Напрасно?

– Конечно. Впрочем… упорство надо вознаграждать. Вы просили рассказать об одном из своих умений – пожалуйста, я расскажу. Причем как раз о том, что вас больше всего интересует. Мне ничего не стоит сказать вам сейчас несколько слов. Самых обычных на ваш взгляд, вы не почувствуете в них ничего дурного. Вы совершенно нормально проведете остаток сегодняшнего дня и ляжете спать. вам приснится сон. Даже не кошмар в привычном понимании. Просто неподходящий для вас сон… Долго объяснять, да не суть… И утром вы покончите с собой.

Капитан молчал, сидя с полуоткрытым ртом и механически покручивая пальцами кружку на столике. Он мне поверил. И испугался, как и должен любой нормальный человек. Я вовсе не хотел его запугивать, это просто побочный продукт.

– Вы можете примерить ко мне сто пятую или сто десятую, только это совершенно бесполезно, и вы это понимаете. Меня не осудит ни один суд по очень многим причинам. Начиная с полного отсутствия мотивов. Так что сдавайте дело в архив, капитан, наверняка ведь уже начальство на вас давит – столько времени возитесь с банальным самоубийством.

Я встал. Обошел столик и наклонился над капитаном.

– И не волнуйтесь, прошу вас. Я не говорил вам тех самых слов. И не собираюсь говорить в будущем. Вы этого, наверное, не поймете, но это в числе прочего означает, что вы не сможете доставить мне серьезных неприятностей.

Я сделал несколько шагов к витому металлическому заборчику, но потом обернулся к столику, за которым все так же неподвижно сидел капитан, еще раз.

– Еще одно. Избавьтесь от пепельницы в своем кабинете.

* * *

Люди стыдятся быть такими как все. Люди стремятся стать другими, непохожими. Отличаться от массы. Выделяться из толпы. Им иногда даже не так важно, вверх или вниз. Кто-то противопоставляет себя обществу, кто-то считает, что живет над ним или вне его.

Глупцы. Их попытки так же нелепы и бесплодны, как пресловутые потуги трех мух выскочить из плоскости, через них проходящую.

А главное, результат – если бы они могли его добиться – их бы не порадовал. Быть вне – это потрясающе здорово. И неимоверно грустно. Потому что я один.

Один в объятиях любимой жены и в переполненном зале, в тесной компании друзей и на многолюдной площади. У меня превосходно получается претворяться нормальным человеком, значит, я способен воспринимать мир и со своей плоскости, и с плоскости обычных людей. Я понял это сравнительно недавно и осознал значение этого факта. Я многое могу… Только все это бессмысленно, глупо. Это не для кого.

* * *

Солнце только-только начало скатываться по гладкому ярко-синему небу за горизонт. Мы идем из садика, Кристинка скачет вокруг меня, непостижимым образом ухитряясь не споткнуться на неровной тропинке.

– Смотри под ноги! – строго говорю я, поправляя ей сползшую на затылок панамку. – Иди спокойно.

Три или четыре шага она честно слушается папу. Потом прыганье начинается снова. Я закатываю глаза и прикидываю, сколько раз мне еще придется повторить свои наставления, учитывая, что до дома осталось метров сто пятьдесят. Или проще взять за руку?

Когда я уже склоняюсь именно к такому варианту, дочка вдруг успокаивается сама. Поворачивает ко мне умилительно серьезное лицо.

– Папа, ты знаешь, что я сегодня видела? Когда мы гуляли в садике? Я видела, как шел снег.

– Что?!

– Снег. – Вздыхает. – Только кроме меня его почему-то никто не видел… Папа! Почему ты плачешь, папа?..

Вовремя остановиться

Нет, много я на своем веку повидал навороченных тачек, но ни одна из них не шла ни в какое сравнение с той, что сейчас красовалась на моем экране. С момента стыковки прошло уже минут пять, а я только и делал, что глупо таращился на это чудо, хотя, само собой, мне полагалось предпринять более активные действия.

Работаю я на полуавтоматической заправочной станции и, сами понимаете, удивить меня внешним видом звездолета весьма проблематично. Хоть и располагаемся мы, мягко говоря, не на самом оживленном участке космических дорог, все равно, за десять лет работы мимо меня прошла не одна сотня богатых, роскошных и просто умопомрачительно шикарных машин. Это только вначале впечатляет, довольно быстро я научился равнодушно и где-то даже снисходительно взирать на выпендреж клиентов.

Разумные везде одинаковы… Тщеславие вовсе не привилегия человека, это универсальный порок. Я не знаю ни одной расы, не пораженной этим хроническим недугом. Разве что дродги, но я бы вообще не относил их к разумным, между нами говоря. А вот ашкезиты, вопреки мнению очень многих, не менее тщеславны, чем мы с вами. Просто они привыкли кичиться не богатством и известностью, а напротив, бедностью и убогостью.

Но подавляющее большинство разумных в этом отношении мало отличается от людей. И если уж ты достиг чего-то в этой жизни, то ни за что не станешь разъезжать в штампованной железке. Причем, чем выше ты поднялся, тем глубже будет пропасть между шедевром дизайнерской мысли, стоящим в твоем гараже, и скромным средством передвижения рядового обывателя.

Какие только фантастические замыслы не приходят в головы обладателей толстых кошельков и нанятых ими дизайнеров! Самые безумные идеи нашли воплощение в их звездолетах. Но все это выглядело дешевой бижутерией на фоне подлинного бриллианта чистейшей воды, находящегося сейчас в десяти шагах от меня.

Настоящая роскошь, она в простоте. Не в нарочитой, искусственно созданной посредством всевозможных ухищрений, а в той небрежной, ясной и прозрачной, как капля дистиллированной воды, простоте, доступной лишь сильным мира сего.

Корпус корабля переливался ровным серебристо-стальным цветом. Но, конечно, это была не сталь. Это было не серебро и даже не платина. Строчка внизу экрана со спокойствием бездушной машины сообщала мне невероятный итог спектрального анализа. Гиперстабилизированный вольфрам.

Сложно даже вообразить, что стоило дороже, сам материал или обработка того, что обработать практически невозможно. Я бы с полным основанием смог считать себя богачом, если бы незаметно отколол себе от этого звездолета кусочек размером с ноготь большого пальца. Впрочем, для этого потребовалась бы небольшая атомная бомба. Большая атомная бомба, поправил я себя, немного подумав.

Я наконец усилием воли вывел себя из транса и приступил к исполнению своих профессиональных обязанностей. Мне представилась возможность срубить нехилые чаевые, но с каждой секундой задержки я самолично сводил ее на нет.

– Компания «Больцано рифорнименто» рада приветствовать вас на одной из своих станций, – скороговоркой произнес я стандартную фразу в коммуникатор. – Вы поступили совершенно правильно, выбрав именно ее, – а что он еще мог выбрать, если в радиусе ста парсеков больше нет ни единой заправки? Совсем не потому, что БР вытеснил отсюда всех конкурентов, просто никто, кроме нас, не польстился на этот унылый закуток обитаемой Вселенной. – Чем мы можем быть вам полезны? Топливо? Вода? Профилактика ходовой части?

– Топливо. Полный бак, – немедленно отозвался резкий, лающий голос.

– Замечательно! – мой голос выразил все возможное восхищение этим заказом, как будто я не слышал его от девяти клиентов из десяти. – Вы будете оставаться на борту или предпочтете размять… – я вовремя спохватился и успел проглотить слово «ноги». Обычно клиентам самим не терпится покинуть корабль и немного поболтать с оператором – именно поэтому заправочные станции не делают полностью автоматическими, а я имею возможность получать те гроши, которые мистер Больцано почему-то называет зарплатой. Но владелец этой тачки выходить не спешил, поэтому я не мог даже предположить, к какой расе он относится, и есть ли у него ноги. Пришлось выкручиваться, – размять свое тело, сэр.

Надеюсь, тело-то у него имеется в наличии.

– Я выйду, – после секундной паузы тем же лающим голосом.

– Отлично! В данный момент атмосферу станции составляет газ А4. Если он вас не устраивает, будьте любезны сообщить привычный для вас состав воздуха.

«Это влетит тебе в копеечку», добавил я, естественно, про себя.

– Я без твоей подсказки вижу, какой на станции воздух. Меня он устраивает. Я выхожу.

Что я там говорил насчет чаевых? Иллюзии, иллюзии… Несбыточные мечты. Надо поскорее избавиться от этого брюзги и продолжить игру. Я бросил взгляд на лежащие на столе карты – я как раз успел раздать, прежде чем соизволил пожаловать наш дорогой посетитель.

Трудно представить себе занятие более абсурдное, чем игру в покер с самим собой. Предаваться ему может либо человек, скажем так, не вполне адекватный, либо отчаянно скучающий и не нашедший для себя иного занятия.

Будет излишним, вероятно, говорить, что в моем случае имеет место вторая причина. Я был бы несправедлив к своему интеллекту, если бы отказался признать его одним из самых выдающихся во Вселенной, а вот скука…

Скука – это настоящий бич для человека незаурядного, вынужденного заниматься подобной работой, да еще в такой глуши. Один, в лучшем случае двое-трое клиентов в день – вот и все, что вносит какое-то разнообразие в мою вахту, продолжительностью тридцать стандартных суток.

Игра с компьютером надоедает в первый же день. Программа хорошая, грех жаловаться, ведет игру интересно, в меру азартно и порой даже остроумно. Но вот беда – с компьютером невозможно играть на деньги. А без этого покер – развлечение для дошкольников.

Кое у кого из вас может возникнуть резонный, в общем-то, вопрос. Как можно играть на деньги с самим собой. Отвечу. Это вовсе не проблема для человека, наделенного фантазией и умеющего находить нестандартные решения. Мысленно я поделил свой месячный заработок на две части. С одной стороны игрового стола лежали деньги, которые мне предстояло потратить на оплату жилья, коммунальных услуг и прочей прозы жизни. С другой – то, что я мог позволить себе прогулять за свой следующий отпуск. Вскользь отмечу, что сегодня мне везло: вторая часть с момента начала игры заметно увеличилась, стремясь сравняться с первой.

Тем временем клиент вышел из своей тачки. Ну, вышел – это сильно сказано. Вылез, выскользнул, так, наверное, точнее. Тут я его узнал. Не его лично, разумеется, а расу, к которой он принадлежал. Это было несложно, трудно представить себе нечто более нелепое, чем невысокое, кряжистое дерево, одетое в блестящий комбинезон. Мой богатый клиент принадлежал к древней, высокоразвитой, могущественной, но невероятно немногочисленной расе тжеров. Говорили, что их всего-то насчитывается несколько тысяч особей, и это при том, что тжерам принадлежит около пяти десятков планет.

Тжеры, ко всему прочему, слывут страшными домоседами, и до сего дня мне не представлялась возможность воочию лицезреть одного из них. Как я уже отметил, это было смешно. Быстро перебирая мелкими «корнями» тжер приблизился к дежурке. Я со всем возможным гостеприимством заблаговременно распахнул перед ним двери. А4, если вы не в курсе, это тот самый воздух, которым мы привыкли дышать.

– Коргло Фавс Ругге. Тжер, – подумав, счел все же необходимым проявить капельку вежливости клиент.

– Михаил Батурин. Человек, – на всякий случай радушно улыбаясь, представился я. – Как вы предпочтете расплачиваться?

– Карта «Тжеромог банка», – проскрипел он.

В принципе, нельзя сказать, что тжер был груб. Ну, а голос… Кто ж разберется в тембрах существа, столь отличного от человека? Весьма возможно, для жителей родной планеты клиента он звучит как мягкий и учтивый баритон.

Я с легким сожалением покачал головой.

– Простите, сэр, но «Больцано Рифорнименто» не имеет контактов с этим банком. Если вы пожелаете, я представлю вам полный список учреждений, платежными средствами которых вы можете воспользоваться на нашей станции.

– Не нужно, – отрезал тжер.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания