книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Анжелик Барбера

Бертран и Лола

Angélique Barbérat

BERTRAND ET LOLA

© Клокова Е., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Бертрану. Для Лолы.

Неизменно для вас и для тебя, Исабель

Тот, кто желает, но не действует, плодит чуму[1]. Уильям Блейк

I

– Что происходит осенью? – задала вопрос учительница.

– Осенью? Ну… листья желтеют, а еще оранжевеют… и краснеют, – ответил маленький мальчик, сидевший за партой у окна.

Париж, 5 июня 2009, 09.15

Лола захлопнула входную дверь. Ее била дрожь. Она спрашивала себя, откуда это потрясение и почему все вдруг стало прозрачно ясным. Разве может такое случиться с человеком, у которого через неделю свадьба?

К глазам подступили слезы. Нет, ничего подобного случиться не должно было, вот только жизни до этого дела нет, она обожает творить немыслимое. В голове не укладывается! Молодая женщина была смущена, взволнованна, растревожена чем-то пострашнее этой лавины вопросов. Почему он открыл? С чего вдруг посмотрел на небо? Зачем мне говорить «да» Франку?

Какая жизнь нас ждет?

Позвонили в дверь. Лола посмотрела в глазок – по привычке. Она могла не открывать, но открыла.

1

Париж, девятью часами и пятнадцатью минутами ранее.

Бертран Руа свернул на улицу Эктор в тот самый момент, когда день 4 июня закончился и наступило 5-е. Жара не сдавалась. Он шел, смотрел на звезды и точно знал, каких цветов будет небо на рассвете. Облака соберутся ближе к вечеру, не раньше. Он остановился перед домом № 43, зачем-то оглянулся, набрал код, толкнул дверь, забрал почту, поднялся в квартиру, лег в чужую постель и отключился, чтобы проснуться ровно в 04.30.

Каждый день, на родине и на чужбине, в одиночестве или в компании, в детстве и в тридцать лет, внутренний будильник звонил в одно и то же время. Это не мешало жить. Если он не спал, то лежал с открытыми глазами и ни о чем не думал. Он был свободен и путешествовал, фотографируя мир. Его интересовало исключительно настоящее – есть только миллисекунда, и я делаю ее вечной, – и он ценил конец ночи как неповторимый момент жизни. Очень спокойный. Хорошо лежать вот так, в полной тишине, и смотреть, как рождается свет, как медленно течет время – нежное, почти женское. Сладкое созерцание прервал звук воды в трубах в квартире наверху.

Бертран посмотрел на часы в розовом меховом чехле, и его мысли мгновенно синхронизировались с реальностью под аккомпанемент шагов соседей с пятого этажа. Он ни разу их не видел, но знал, когда состоится свадьба инженера и стюардессы. Узнал из официального извещения о свадьбе[2], которое два дня назад швырнула ему Дафна, сопроводив жест яростными упреками в его, Бертрана, адрес и осанной будущему мужу Франку Милану. Он тогда подумал: «И что прикажешь делать с твоими нравоучениями и прописными истинами?»

Границы его личной реальности не совпадали с теми, в которые жаждала запихнуть его Дафна. Трусливо, не по-мужски, воспользоваться ее отсутствием, чтобы забрать вещички, но пора поставить точку в их… отношениях, ведь они даже романом не были. А кстати, как часто он приходил в этот дом? Десять раз? Намного меньше. Большую часть года он проводит в поездках, к жизни своей относится вольно и не имеет намерения «осесть» – по недосмотру, в силу обстоятельств или из-за того, что она дала ему ключи!

Постель была удобной, момент – приятным, хотя жара усиливалась, а соседи шумели, спускаясь по лестнице. Бертран проследил взглядом за солнечным лучиком, который стрелой ударился в зеркало и попятился танцующими шагами. Молодой человек встал, открыл окно и увидел на улице пару: высокий темноволосый парень с сумкой на плече держал за руку девушку.

Бертран задернул шторы и вернулся в кровать.

2

Бакалейщик с улицы Эктор любил утро. Он выносил на тротуар фрукты и овощи и разглядывал прохожих, обитателей окрестных домов. Не все были его верными клиентами – такова уж природа человека, но Франк и Лола не походили на остальных. Слов лавочник разобрать не мог, но точно знал, о чем они говорят. Темноволосый молодой человек обещал быть внимательным за рулем и праздновать мальчишник «без фанатизма». Она шептала ему на ухо, что будет скучать, он отвечал, что четыре дня промелькнут как сон, пожаловался на жару и сломавшийся кондей. «Берегись большого злого волка!» – добавил он и сел в машину. Она помахала рукой. Он дважды нажал на клаксон, и лежащий в чужой постели Бертран подумал: «Этот идеальный будущий муж, видимо, не знает, что сигналить в городе не только запрещено, но и вульгарно!» По какой-то непонятной причине Бертран вдруг вспомнил язвительные слова Дафны, назвавшей его легковесным, непоследовательным и не способным хранить верность. Фотограф прикрыл глаза правой рукой, а Лола на улице дружески кивнула Момо, пристраивавшему на место ящик с абрикосами.

Молодая женщина бесшумно поднялась на пятый этаж. Включила вентиляторы, но толку от них было мало – они гоняли туда-сюда горячий воздух: столбик термометра на холодильнике поднялся до тридцати градусов. Она сделала несколько медленных танцевальных па, распахивая окна. Тринадцать долгих лет назад она в последний раз стояла у балетного станка, но тело ничего не забыло. Ощущение было странное, и Лола застыла в центре комнаты, отдавшись воспоминаниям… которые улетучились в ту секунду, когда хлопнула дверь кухни.

Будущая новобрачная не шелохнулась, медленно возвращаясь к реальности, в эти стены, потом встала на коленки перед кроватью, пошарила под матрасом, не нащупала того, что искала, перепугалась – вскинулась, – заторопилась, перевернула матрас, уронила столик, книги, журналы, и Бертран в квартире этажом ниже предостерегающе поднял руку. Нет, ничего. Снова наступила тишина – обволакивающая, теплая, пропитанная солнцем.

Он рассеянным взглядом следил за тенями на потолочной лепнине, а Лола в этот момент заметила ключ и решила, что это знак. Какой? Не все ли равно! Она схватила блестящий ключик и открыла дверцу гардероба, где в золотистом чехле дремало ее свадебное платье.

Положение вешалки свидетельствовало, что Франк устоял перед искушением. «Он смеется над суевериями, но только не над моими!» Лола вспомнила, как он щекотал ее, целовал в шею и смеялся: «Ты правда веришь, что, если жених не увидит платье невесты до свадьбы, а венчание состоится не тринадцатого, они непременно проживут счастливую жизнь? Дурочка!» Она тогда ответила, нимало не смутившись: «По-моему, двенадцатое намного романтичнее…» Франк улыбнулся: «Ну, тогда спрячь подальше этот ключ!» На том разговор и закончился, но теперь, расстегивая молнию, Лола почувствовала укол беспричинного, иррационального страха.

Разве может случиться что-нибудь плохое, если я примерю его, только для себя? Молодая женщина двадцати восьми лет от роду посмотрела на будильник и пережила мгновение абсолютного одиночества, когда окружающий мир растворяется, исчезает в небытии. Прошлое, настоящее, будущее, страхи и тревоги кружились в хороводе, увлекаемые ветром, который гнал их прочь, усыплял разум.

Да, думать так – глупо, и все же… Не стоит дразнить беду, расслабишься, а она тут как тут.

В комнате раздался голос Эльзы. Младшая сестра Лолы могла без предупреждения запеть во все горло. Она никогда не выйдет замуж, но не знает этого, потому что ангелам ничего не рассказывают. Нельзя их пугать. Ангелы не понимают, что они другие и им нет места в этом мире.

* * *

А еще Эльза не знала, что омрачила будущее своей семьи. Она сделала это, но была ни при чем. Эльза улыбалась, напевала и порхала – повсюду, даже в кондитерской, где три раза в неделю колдовала над мукой, яйцами, солью, сахаром, шоколадом, ванилью и маслом. Она не размышляла над понятиями вроде «вчера» и «завтра», «нормально» или «уникально». Для нее существовало только «сию секунду», «немедленно». Только пирожные, пироги и детские телепередачи. Она смотрела на экран каждый раз, как в первый. Считала на пальцах – и никогда не ошибалась. Правильно называла предметы, узнавала людей, общалась с незнакомцами и всегда помнила, что научилась ходить и говорить в том возрасте, когда никто уже не ждал этого. Сколько раз Жеральдина и Жан Баратье слышали из уст маститых докторов приговор: «Эта улыбчивая девчушка никогда не догонит ровесников по умственному развитию…» Каждый специалист произносил эту фразу в конце консультации, но однажды мужчина в белом халате поверх вызывающе-розовой рубашки предложил решение:

– Нужно принять, что она такая.

Эльза скакала по коридору и требовала клубничное мороженое.

– Она очень хорошенькая и счастливая… – добавил профессор. – В конечном итоге все остальное не имеет значения, и малышка права: клубничное – самое вкусное.

– Твоя рубашка тоже клубничная.

Хождение по врачам закончилось. Жеральдина проживала каждый новый день, цепляясь за повседневность. Будем продвигаться вперед шаг за шагом – медленно и терпеливо. Предметы обретали название, слова – смысл. Фраза, две. Пятнадцать. Тысяча. Заполнить часы до предела, чтобы одолеть время. Отвести Лолу на балет. Держать Эльзу на руках, на коленях, вести за ручку. За ручку. Забыть остальное… все остальное. Думать о проблемах ночами, до крови обгрызая ногти, пока Лола лежит в постели и мечтает о самолетах.

В хорошую погоду и если Эльза была спокойна, сестры валялись на травке посреди большого сада. Лола смотрела на крошечные белые стрелки, которые пыталась ловить сестра. Зачем они устремляются в небо? Там что, есть другой мир, где царит невесомость? Может, там у Жана Баратье перестала бы кружиться голова? Отец Лолы никогда не поднимал глаз. Он торговал землей, камнем, участками, стенами. Открывал деревянную калитку между двумя шарообразными туями и спускался по извилистой дороге к Марне. Широкая изумрудная река медленно текла вдоль берегов. Жан Баратье забрасывал удочку, не надеясь на хороший улов: поплавок покачивался, только когда он поднимал руку с фляжкой ко рту, чтобы сделать глоточек. Два. Три. Сначала он брал с собой фляжки, потом перешел на бутылки и скоро потерял контроль, а за ним и жизнь. Лоле было пятнадцать, Эльзе – девять.

– Папа! Папа! Папа!

Младшая сестра продолжала ставить на стол прибор для отца. «Особенный» мозг Эльзы попросту не воспринимал такого явления, как опоздание или несчастный случай, и Лола иногда завидовала ей. В конце года она провалила экзамены и не поступила в лицей. Мать утешала ее:

– Не огорчайся, детка, ничего страшного не случилось. Главное – не терять присутствия духа и не сдаваться.

Больше Жеральдина ничего не добавила, но Лола и без слов поняла, что́ хотела внушить ей мать: «Твой отец сдался, погрузился в липкую трясину уныния и не позвал на помощь. Не совершай ту же ошибку…»

– Я всегда буду рядом, доченька, не сомневайся, только не забывай, что мне тоже нужна помощь.

Лола повторила год, сдала экзамен на степень бакалавра in extremis[3], не представляя, чем займется дальше. Ее лучшая подруга Наташа записалась на факультет права, и Лола решила тоже пойти в юристы. Адвокатом она быть не хотела, а вот работа в крупной компании по торговле недвижимостью и строительству казалась вполне привлекательной. После смерти отца дело взяли в свои руки дядя с тетей, в будущем они помогут ей устроиться.

Через три года Наташе взбрело в голову пройти конкурс в Air France и стать стюардессой.

– Присоединяйся, вдвоем веселее!

Они записались и прошли. В детстве Лола часто смотрела на самолеты в небе, но никогда не думала, что летать – значит преодолевать время, не оглядываясь назад. Она ни за что не ввязалась бы одна в столь безумное предприятие, впрочем, в профессии бортпроводницы не было ничего экстравагантного, напротив, ею управляли точные, конкретные правила.

Мир теперь находился на расстоянии вытянутой руки. Когда-то давно Жан Баратье купил для дочери квартиру в Париже, сказав, что со временем она вырастет в цене.

– Париж – Нуазьель, двадцать семь минут на RER[4]. Сможешь приезжать в конце недели, будем ходить на рыбалку.

– Ты прекрасно знаешь, что я не люблю удить рыбу.

– Ничего, сделаешь вид – ради меня.

– Бери с собой Эльзу!

– Твоя сестра ненавидит зверей. А рыб еще сильнее.

– Папа!

– Ты неблагодарная свинюшка.

Ее отец умел говорить слова, которые запоминались надолго. Потом они, конечно, улетучивались, как белый хвост реактивного самолета высоко в небе, но иногда вдруг всплывали на поверхность. Обледеневшие и белые. Безмолвные и вечные, как воспоминания о жесте.

3

Услышав звонок, Бертран стремительно «прыгнул» в джинсы. Тоненькая молодая женщина в бледно-розовом топе, легинсах и огромных мужских вьетнамках собиралась еще раз нажать на кнопку, когда дверь открылась. На пороге стоял мужчина.

– Здравствуйте, я Лола, соседка сверху. А Дафна дома? – спросила она и подумала, что журналистка не преувеличивала, описывая «классную» внешность приятеля.

Бертран молча смотрел на «будущую новобрачную»… Он прислонился голым плечом к косяку и улыбнулся. Щеки Лолы порозовели. Он притворился, что не заметил.

– Нет. Тебе что-то нужно?

– Отвертка.

Бертран снова улыбнулся. Лола показала ему фарфоровую бомбошку, и он наклонился, чтобы рассмотреть.

– Кухонная дверь захлопнулась, я хотела поставить ручку на место, а штырь выпал с той стороны.

Бертран посмотрел девушке в глаза и спросил до невозможности серьезно:

– Тебе крестообразную или плоскую?

Лола была озадачена.

– Крестообразную… А может, плоскую…

– Сейчас посмотрю, что есть у Дафны. Заходи.

Бертран скрылся в кладовке, а Лола сделала несколько шагов по коридору и наткнулась взглядом на фотографию в рамке. Соседка выместила на ней злость – перечеркнула портрет крест-накрест толстым красным маркером и написала крупно: «МЕРЗАВЕЦ».

Он появился, она выпрямилась. Он сказал:

– Идем.

4

Свет они зажигать не стали и пошли вверх по лестнице красного дерева. У Бертрана были угольно-черные глаза и растрепанные (пожалуй, чуть длинноватые на ее вкус) волосы. Невысокий, босоногий. Богема… Зря Наташа подшучивала над Дафной и называла ее мифоманкой. Бертран ухмыльнулся, как будто прочел мысли Лолы.

– Думаю, представляться не нужно?

– Точно…

Утреннее солнце выглядывало на площадку из открытой двери квартиры на мансардном этаже. Бертран пропустил Лолу вперед, и она провела его между коробками на «место происшествия». Он развинтил ручку, подобрал рассыпавшиеся по кафельному полу детали и спросил:

– Где остальное?

Она метнулась в гостиную, смахнула на ладонь винты и протянула ему. Бертран весело ухмыльнулся:

– Крестообразная.

– Я запомню, – серьезно ответила Лола.

– Починить ручку – плевое дело. Смотри и учись.

Она отошла чуть в сторону, и Бертран незаметно покосился на нее, оценивая расстояние. Профессиональная привычка фотографа: не искажать вещи и всегда четко видеть границы. Он ждал и наблюдал. Скрытно. Лоле нужно полтора метра, решил он, она не робкая, но осторожная.

Девушка внимательно слушала и следила за движениями Бертрана. Заметила на безымянном пальце левой руки широкое серебряное кольцо и почему-то подумала: у него низкий голос. Ниже, чем ей представлялось. Глупое слово – «представлялось»: впервые взяв в руки фотографию без подписи, Лола окрестила Бертрана «соблазнительным соблазнителем», от которого без ума ее соседка. С тех пор как корреспондентка из отдела моды журнала Elle переехала на улицу Эктор, они с Лолой несколько раз болтали «по душам», и Бертран всегда выступал в роли короля. «Моего сердца, разумеется. Скоро семь лет. Я терплю его долгие отлучки и иду на жертвы, потому что возбуждаюсь от одной только мысли о новой встрече! Что бы там ни было! Знаю, это смешно, но у меня к нему тропизм».

Бертран повернулся к Лоле, желая объяснить какую-то техническую подробность, и она подошла ближе.

– Сюда вставляется шплинт.

– Ясно.

– Потом закрепляешь здесь.

Она кивнула, но на прежнее место не вернулась. Расстояние – один метр. Бертран вкрутил первый винт.

– Ручка была расшатана?

– Франк собирался починить, но…

– Забыл. Понятное дело – свадьба, переезд.

Лола улыбнулась. Бертран объяснил, что извещение о свадьбе Дафна показала ему «на свой, особый манер». Как именно? – подумала Лола, глядя на его волосы.

– Переезжаете до или после свадебного путешествия?

– Друзья вывезут вещи в наше отсутствие.

– Оригинальный подарок.

– Полезный.

Бертран кивнул и присел на корточки, перекинув отвертку в левую руку. «Я тоже переезжаю – некоторым образом. Но у меня нет такого количества коробок!» Он повернул ручку, проверил, как она держится, встал, толкнул дверь к стене, взял стул, положил инструменты на кухонный стол и сел.

– Ну вот. Дело сделано.

– Спасибо.

Фотограф улыбнулся, глядя в ореховые глаза Лолы, и она будто со стороны услышала собственный голос, предлагающий ему кофе.

– Вообще-то жарко до ужаса, но почему бы и нет.

– Могу предложить воду со льдом.

– Не беспокойся, я очень даже хочу кофе вот из этой штуки. – Бертран указал пальцем на итальянскую гейзерную кофеварку.

– Любите крепкий?

– Пожалуй.

Лола взялась за дело. Ее движения были точны и стремительны – привычны. Но она давно не загорала. Только зоркий глаз фотографа мог заметить бледный след, оставленный лямками купальника.

– Простите, что разбудила так рано…

– Ерунда, я давно проснулся.

Она посмотрела ему в лицо. «Я мало сплю». Насколько светлеют ее глаза на солнцепеке? Он подошел, чтобы соединить две части «твоей чудной macchinetta del caffè». Лола включила кофеварку.

– У тебя есть что-нибудь пожевать?

– Сухое печенье.

– А посущественней?

– Вчерашние спагетти.

Бертран сам достал кастрюлю из холодильника. Лола поставила ее на плиту разогреваться и начала аккуратно помешивать. Тихо забулькал кофе. Он сказал:

– Вкусно пахнет… – и направил на нее вентилятор. На лицо. Лола поправила пучок.

– Будешь есть?

– Нет.

Бертран открыл шкафчик, на который она указала, достал тарелку, потом протянул руку над ее плечом, почувствовав тепло тела, и взял с полки две кружки. На шее, чуть ниже линии роста волос, у Лолы была круглая светлая родинка. Мысль сфотографировать не пришла Бертрану в голову, но ему захотелось коснуться пальцем нежной женской кожи. Она протянула ему нож с вилкой, и он начал есть стоя. Лола переставила кофеварку и отступила на «безопасное» расстояние. Полтора метра.

– Свадьба, дом, ребенок. Помолвка?

– Без.

– Кольцо?

Вопрос остался без ответа. Лола улыбнулась и наполнила кружки.

– Сахар?

– Никогда! – с полным ртом ответил Бертран и похвалил: – Ужасно вкусно.

– Не преувеличивай.

– Даже не думал.

Их взгляды встретились. Он знает тысячу разных Лол. Интересно, ее глаза позеленеют в полдень? Она подвинула к нему кружку.

– Давно вы вместе?

– Четыре года.

Бертран ловко навертел макаронину на вилку.

– Браво. Вы успешно преодолели два критических, полных противоречий года. Берегитесь семилетнего и пятнадцатилетнего рубежей, потом наступает штиль.

– А ты специалист.

– Еще какой! Дафна прочла мне не одну зажигательную лекцию, ссылаясь на дебильные статьи из глянцевых журналов.

Лола улыбнулась, поправила непослушную прядь. Бертран снова взялся за спагетти.

– В самолетах я почти не сплю, успеваю изучить женскую прессу…

Они переглянулись.

– Но мне плевать и на разглагольствования Дафны, и на журналистов…

Лола убрала волосы за уши. Бертран прожевал и проглотил. Она поднесла к губам чашку и тут же вернула ее на стол – слишком горячо. Бертран открыл морозилку, достал лед, опустил в кофе, положил себе еще еды и сказал:

– По-моему, никогда не знаешь, знаешь кого-то или не знаешь. Извини за каламбур.

– Нужно время.

– Не всегда, Лола.

Он удержал ее взгляд. Насколько интенсивно-зеленый в полдень?

– Мне давно известно, о чем думает и чего хочет Дафна, я почти всегда знаю, что она скажет в следующую секунду.

Лола опустила глаза на тающую в кофе льдинку. Бертран доел. Она маленькими глотками допила кофе и взглянула на него.

– Дафна через слово повторяет, что ты – талант. Она… тебя обожает.

– Дафна ошибается. И объект обожания из меня никакой.

– Ты ничего к ней не испытываешь?

– Испытываю. Но не то, о чем она мечтает.

Лола с трудом оторвалась от бездонно-черных глаз Бертрана и снова уставилась в кружку. Он ответил, что находит Дафну красивой, умной, образованной, решительной и утонченной, она хороший друг, у нее есть чувство юмора и… Лола улыбнулась, а он продолжил:

– …и она настоящий профессионал.

– Других чувств у тебя к ней нет?

– Я не создан для других чувств.

Бертран зна́ком предложил ей еще кофе, она покачала головой. Пятьдесят сантиметров. Он вылил остаток в свою кружку.

– Я против тюрьмы и никогда не буду любить Дафну «до потери сознания».

– Ты очень честный человек…

Он лучезарно улыбнулся.

– Мое главное достоинство. И, наверное, единственное. Вообще-то я мерзавец – пользуюсь отъездом Дафны в Лондон, чтобы забрать манатки и слинять.

– Мне ключ не оставляй, мы с ней больше не увидимся!

Бертран допил кофе и поставил кружку между собой и Лолой. Точно посередине. Она посмотрела на кольцо. Старинное, этническое.

– Мы столкнулись с Дафной в холле в тот день, когда я получила отпечатанные извещения о свадьбе, вот и дала ей одно – спонтанно.

Она подняла глаза, зеленые, как подлесок.

– Я понял. – Бертран улыбнулся и накрыл ее руку ладонью.

Жест получился естественный, тактильный контакт подействовал завораживающе. Кожа Лолы на ощупь оказалась не такой нежной, как он воображал, но у нее была медовая текстура. Бертран вспомнил поездку на Филиппины. Некоторые мужчины с риском для жизни карабкались на отвесные скалы, чтобы добыть огромные соты. Одно-единственное касание сблизило их, сущность проявилась мгновенно и волнующе. Он отнял руку и потянулся к шкафчику, висевшему у нее за спиной. Она подумала о перекрещивающихся следах двух самолетов, которые встретились в небе и полетели каждый в свою сторону. О жаре, столкнувшейся с холодом, о каплях воды на стекле иллюминатора, высыхающих так быстро, что и заметить не успеваешь. Бертран налил стакан воды и сказал:

– Извещение Дафна увидела случайно – и не удержалась от желания выяснить отношения. За что тебе большое спасибо… – Он залпом выпил воду.

Лола посмотрела на него – увидела себя со стороны – и опустила глаза: стоическое спокойствие, непроницаемое лицо. Она всегда любила учиться, делала это хорошо и сейчас на практике демонстрировала умение справляться с турбулентными потоками. «Сильный характер!» – восхитился Бертран.

Он развернулся на каблуках и сделал три решительных шага. Мед есть, а мужчины похожи на медведей – пойдут на любые риски, чтобы полакомиться. Но… Четвертый шаг не состоялся – Бертран сел, сложил руки на груди.

– Наши отношения лишены смысла, так что порвать – правильное решение.

– Не бойся, я умею хранить чужие секреты.

– А я и не боюсь.

Бертрану показалось, что глаза Лолы затягивают его. У нее на языке вертелся вопрос: «А что способно тебя напугать?» Она мечтала увидеть, как он работает. Сесть рядом с ним. Рассказать, что летает по миру, но нигде не задерживается. Что уже много лет почти не фотографирует. Что выбрала такую профессию, где необходимо соблюдать жесткие правила, и тем самым, возможно, отгородилась от истинного предназначения.

Господи боже ты мой, все это бессмысленно. Лола схватила кастрюльку, открыла кран. С левого плеча соскользнула бретелька, она поправила. Небо за окном было огромным, ясным, гладко-синим и совсем близким. Она вылила на губку несколько капель средства для мытья посуды. А что НЕбессмысленно? Маленькие радуги в мыльных пузырях? Сидящий напротив нее мужчина? Почему она не выставляет его за дверь? Почему не следует совету Франка: «Остерегайся большого злого волка!»? Она ни разу не спохватилась, что жених может неожиданно вернуться и спросить, какого черта голый по пояс мужик делает в квартире, почему сидит на кухне, трет лицо, зевает и бормочет: «Никак не приду в себя, разница во времени совсем доканала…» Она задала всего один вопрос:

– Откуда ты вернулся?

– Блиц-полет в Нью-Йорк. Но не на Air France, Лола Баратье.

Она обернулась. Голос Бертрана, его взгляд, открытая улыбка уверенного в себе игрока вызвали ответную улыбку.

– Ты читал извещение.

– Не успел – Дафна слишком громко вопила. – Бертран скрестил руки на груди. – Но когда пришел сегодня ночью, взял почту и заметил на ящике твою фамилию: Лола Баратье.

– Теперь я стану Милан, – сообщила она, взволнованная, гордая, прекрасная.

– И ты права, звучит красиво.

– Согласна.

Он поздравил ее со счастливой переменой жизни, она поблагодарила нежным голоском. Они переглянулись, не думая о секундах, не вслушиваясь в тишину, забыв только что произнесенные слова. Он подумал: Два метра. Она подумала: Как далеко он заехал! Бертран провел ладонями по волосам:

– Где ты была позавчера, когда Дафна костерила меня?

– В Монреале.

– Удалось прогуляться по улице Сент-Катрин?[5] Сходила в парк Мон-Руаяль?[6]

– По улице прошлась.

Он упер кулаки в бока.

– Я тоже люблю Сент-Катрин. Удобная, мирная, интересные магазины и магазинчики, хорошие бары… Обманчивый июньский свет… Симпатичные люди… Очень теплые. Приветливые.

Лола не отвечала – только смотрела, приподняв в улыбке уголки губ.

– Тебе встречались симпатичные люди?

– Конечно. Как и тебе в Нью-Йорке.

Он ждал продолжения, вопроса: «Что ты там делал?» – не дождался и рассказал, что летал на мальчишник к приятелю и остался на свадьбу.

– Глупая затея. Новобрачный заснул за столом. Я сделал отличные снимки. Черно-белые. Он на стуле. Она сидит рядом, в фате, положив голову ему на плечо. Выражение лица капризное. – Бертран почувствовал, что Лола живо представила себе эту картину, и признался, что видел Франка с сумкой на плече.

– Где он хоронит свою холостяцкую жизнь?

– В Ду[7].

– А подруги устраивают для тебя девичник в конце недели?

– Да.

Бертран встал.

– Завтра? В Париже? – Не дождавшись ответа, он повторил, не спрашивая, но утверждая: – Завтра в Париже. – Прошел мимо нее и направился через гостиную к двери в спальню. Она молча последовала за ним, оставляя следы босых ног на красных плитках пола.

– Мне было интересно, что тут упало с жутким грохотом, – признался он, подхватил с пола матрас и уложил на место. Собрал простыни и наволочки. Поставил на место столик, положил на него журналы и книги, так и не поинтересовавшись, почему все это опрокинулось. Потом высунулся из окна и посмотрел на небо. Лола Баратье, будущая мадам Милан, почувствовала, как качнулся пол, а в самом дальнем уголке живота пробудились бабочки. Бертран снова притянул ее взгляд.

– У нас есть шанс встретиться наверху.

Лола вынырнула на поверхность. Коснулась стены правой рукой.

– Шанс ничтожно мал.

– Но он есть. – Бертран замер перед открытым гардеробом.

Лола затаила дыхание, бабочки замерли в полете. Он заметил ее страх, увидел золотистый чехол и все остальное. Толкнул дверцу, сделал шаг в сторону.

– Я не сужу и не углубляюсь. Снимаю мир таким, каков он есть.

Он стоял перед ней – не слишком близко и не слишком далеко – и смотрел в упор:

– Совсем как ты на борту самолета.

– Только резоны у нас разные.

Бертран не шелохнулся.

– И в чем же?

– В моей профессии, – не спеша начала Лола, – я не придаю значения тому, что не важно. Мне кажется, фотограф поступает прямо противоположным образом, разве не так?

Он не ответил. Отступил на два шага и привалился к стене. Уставился на шестиугольные плитки и ломаные линии пола. Повторил очень тихо, проследив взглядом один из зигзагов:

– Ты не придаешь значения тому, что не важно, а я поступаю иначе. – Долго смотрел на нее, потом улыбнулся. Вообще-то в подобных обстоятельствах Бертран не стал бы долго рассуждать. Фотография ждать не может. Жизнь коротка, время бежит от людей – наверное, хочет оправдать свои дерзкие вызовы и обольщения, желания и поступки. Обычно молодой человек не мучился вопросами – тем более такими, – но сейчас следовал за ломаными линиями, и Лола вдруг спросила:

– Что для тебя по-настоящему важно?

Взгляд Бертрана замер на точке, в которой перекрестились две темно-серые линии. Он уже слышал этот вопрос? От Дафны? Нет, конечно нет. От матери? От отца? От брата? От одного из преподавателей? Никто о таком не спрашивал.

– Четыре вещи я люблю безоговорочно: Африку, сладкие апельсины, три-четыре часа сна в удобной постели и мою свободу.

Бертран хотел было добавить: «Иногда мне кажется, что я умру один-одинешенек на «Черном» континенте…» – но «споткнулся» о слова. А.О.Л.Л. ЛОЛА. Он посмотрел на нее. Увидел разделявшие их сантиметры, превратившиеся в мост. Она улыбается украдкой, потому что видит его. Поправляет волосы и спрашивает почти сурово: «Серьезно?» Соски вздрогнули под майкой, но Бертран смотрит только на две непослушные пряди, снова выбившиеся из прически. На бесконечно глубокое небо, готовое принять их в объятия. «Моя работа. Путешествовать по миру, искать красоту и удивляться».

– Мгновение…

Молодая женщина продемонстрировала выдержку, задав ехидный вопрос:

– Может, Дафна именно за это тебя и любит?

– Ну нет, она хочет одного – заставить меня делать то, что кажется правильным ей. – Он помолчал и добавил: – Дафна не такая, как ты.

Лола хотела крикнуть: «Убирайся!» – и не хотела этого. Бертран ни о чем не думал, просто смотрел. Сейчас. Сейчас. Он схватил ее за руку, потащил к зеркалу, висевшему слева от входной двери, встал сзади, обхватил за плечи, и она не отшатнулась. Они пересекли мост, ну, не мост – коридор, но оба осознали, какую дистанцию преодолели вместе. Его холодные ладони скользнули вниз по ее рукам и обожгли кожу. Их пальцы переплелись – ледяные, как у людей, застрявших в снежной буре.

– Уходи.

Бертран не сдвинулся с места. Лола обернулась и крикнула:

– Убирайся!

5

Лола повернула ключ в замке и оцепенела. Сердце било в набат, слезы готовы были пролиться из-под век. Она тоже нарушила границу своего мира, спустившись на этаж ниже. Трехметровая вертикаль сломала привычный уклад.

Да, она видела, как «размываются» сантиметры, но продолжила играть, не попыталась остановить происходящее. И да – она заметила, что Бертран делает то же самое, и поняла смысл каждого произнесенного и не прозвучавшего слова. Она плакала не от удивления или неожиданности, но потому, что вовремя не сказала «Стоп!». Лола взглянула на висевший у двери календарь с обведенной в кружок датой и спросила себя: «Почему я собираюсь сказать да Франку на следующей неделе?»

Ради какой жизни?

Трель звонка заставила Лолу вздрогнуть, она посмотрела в глазок – сработал динамический стереотип.

Она могла не открывать, но открыла.

6

Телефон. Мой? Нет. Пять звонков. Тишина. Солнечный свет заливает комнату. Чужую. Лола повернула голову, Бертран не шевельнулся, не разжал объятий. Дышит спокойно. Спит. Розовый меховой будильник Дафны показывает время – 14.00. Пятница, 5 июня.

Его губы на моих губах. Мы дышим в такт. Он шепчет: «Ничего не говори».

Лола не помнила, как оказалась в этой квартире, только чувствовала его руки на своей коже. Его взгляд. Его смех и поцелуи. Душ бьет сильно, как шутихи фейерверка. Они ели апельсины и молчали, никто не решался нарушить тишину. Вентилятор ерошил ее волосы. Простыня валялась на полу. Фотография журналистки в рамке лежит «лицом» вниз.

Лола знала, что сама опрокинула ее. Она вспомнила, как открыла дверь и встретилась взглядом с Бертраном. Да, она знала. Но сделала то, что сделала. А теперь вот проснулась рядом с этим мужчиной, с мокрыми от пота волосами, напуганная и счастливая. Счастливая и напуганная. Лола хотела выскользнуть из постели, он ее удержал.

– Останься.

– Нет.

– Останься, Лола. Дай мне несколько часов.

– И что потом?

– А что сейчас?

Она оттолкнула его и встала. Голая. Без малейшего смущения. Сказала, что не должна была… Он подобрал с пола одежду и ключи и вышел в коридор.

– Бертран!

Ноль внимания.

Он пошел вверх по лестнице. Она закуталась в простыню и помчалась за ним, дрожа от страха и рискуя упасть, ухватилась за перила из кованого железа и преодолела оставшиеся три метра. Бертран уже распахнул дверцы гардероба и держал в руке вешалку с платьем. Не абы с каким! И не с тем, которое терпеливо дожидалось своего часа в золотистом чехле. Нет, он взял красное. То, что она купила летним днем в Лондоне и еще ни разу не надевала. Погоды подходящей не было? Или из-за цвета?

Бертран приложил палец к губам и сел на кровать. Лола уронила простыню на пол, взяла платье и отправилась в ванную. Он закрыл глаза, вслушиваясь в звук ее шагов. Через несколько минут она вернулась одетая и причесанная, наклонилась выключить вентилятор, и ее волосы, едва достававшие до плеч, взметнулись вверх.

Лола подкрасила ресницы. Обула сандалии. Она ни разу не вспомнила Франка и думала только о матери. О том, как много лет назад та вошла в комнату, села на кровать, и взгляд у нее был спокойный и утешающий. Бертран поднялся. Взял Лолу за руку.

– Побудь со мной до завтра.

Они спускались по лестнице, обмениваясь взглядами, касаясь друг друга, и думали об одном: только бы никого не встретить! Внизу он сказал:

– Иди к метро.

– Не хочу, чтобы нас видели вместе.

– Не увидят. Я буду держать дистанцию, отстану метров на пять.

Лола сделала несколько шагов. Она совершенно потерялась во времени и пространстве и не знала, какое направление выбрать. Прошла не глядя мимо своей машины. Не выдавать своих чувств. Не пускать в душу. Во имя чего? Ей не пришло в голову рвануть через бульвар, пока не зажегся зеленый свет, оставив Бертрана на тротуаре и прекратив все немедленно. Она замерла рядом с тремя прохожими, он был у нее за спиной. Она ждала, что он возьмет ее за руку, и готова была подстегнуть время, чтобы это случилось поскорее. Жара стала удушающей, рассеявшиеся по небу облака казались слишком белыми, громоздкими, готовыми сорваться с небосвода.

Лола понятия не имела, сколько народу было в метро. Из-за Бертрана. Он был в черной рубашке с закатанными рукавами и темно-синих джинсах, держался отстраненно, но смотрел на нее и все видел. Бертран дожидался момента, когда сможет обнять Лолу посреди скрипевшего и жалобно стонавшего вагона. Зазвонил телефон, она не ответила. Их толкали, они смотрели на свои отражения в стекле и обнялись только через четыре остановки от улицы Эктор. Прошла тысяча часов, они вновь вдохнули аромат парижских улиц, и случилось это на исходе жаркого июньского дня.

– Есть хочешь? – спросил он, думая о том, кто пытался до нее дозвониться.

Ответа он не дождался – на этот раз Лола ответила на звонок.

– Да. Да. Нет. Я не смогла. – Она сделала паузу и посмотрела вслед Бертрану, вошедшему в кондитерскую. – Как все прошло?

Молодой человек взял им по два пирожных – с малиной, шоколадом, клубникой, две бутылки воды, ложечки, салфетки и два кофе без сахара на вынос. Лола еще разговаривала, и он остановился метрах в двух от нее. Франк вернулся живой-здоровый и даже успел пообедать с клиентом. Она убрала телефон и улыбнулась. У Бертрана сладко заныло сердце, и он снова взял ее за руку, а сделав десять шагов, обнял за талию. Через двести метров они вошли в парк Бют-Шомон, где Бертран знал каждый уголок.

– Я снял здесь не один репортаж.

– О?..

– Понемногу обо всем. О деревьях. О моде – давно. О двух свадьбах. – Лола улыбнулась, и он поцеловал ее. – Я тысячи раз фотографировал крестины и свадьбы с тех пор, как впервые взял в руки камеру. Снимал церемонии соседей и приятелей. Многие успели развестись… – Лола не отвела взгляд. – Бывала здесь?

– Да. На экскурсии. Когда училась в школе.

– Значит, видела грот и озеро.

– Храм Сивиллы. Мостик.

– Все. Кроме… него. – Бертран указал на стоявшее чуть поодаль дерево – очень высокое, с пышной овальной кроной – и назвал его вязом.

– Возраста не знаю…

Лола подошла к латунной табличке у подножия великана. Бертран прочел вслух:

– 150 лет.

Она погладила ствол, он задрал голову и посмотрел на верхушку.

– Сто пятьдесят лет, – повторила она.

– В вышину – метров тридцать, не меньше.

Лола устроилась в тени. Бертран распаковал пирожные. Они поели, и она рассказала о работе сестры, не называя ее по имени, описала, как девочка готовит, как живет «здесь и сейчас». «Моя сестра – чрезвычайно одаренный человек». Бертран улыбнулся. Лола наклонилась, чтобы поцеловать его.

– Хочешь еще кусочек вот этого?

– Давай. Пирожные твоей сестры вкуснее?

– Намного.

Она первой растянулась на траве. Он налил на ладонь воды, зачесал волосы назад, сел, погладил ее по ноге.

– Ты никогда не ходишь к парикмахеру?

– Хожу. К парикмахерше. Как раз сейчас мне следовало сидеть в кресле.

– Ты не отменил?

– Я – необязательный говнюк.

– Надеюсь, мастерица не рассердится.

– Она не злюка… – Пальцы Бертрана наткнулись на подол платья и замерли.

– Где ты его купила?

– В Лондоне.

Лола хотела было признаться, что ни разу не надевала этот наряд, но передумала. Села, сделала глоток воды. Он допил кофе – свой и ее.

– Черт, как жарко… Ты, случайно, не знаешь, почему я надел черную рубашку?

– Потому что она тебе очень идет.

Бертран опрокинулся на спину, расстегнул пуговицы. Вяз тихонько шелестел листьями. «Ее глаза наверняка никогда не бывают такими темно-зелеными…»

– Хотела бы дожить до ста пятидесяти?

– Не знаю. А ты?

Он не ответил. Закрыл глаза. И вдруг прошептал:

– Я, пожалуй, посплю минут пять.

– Я тоже.

Бертран раскрыл ей объятия, она колебалась, и тогда он за руку притянул ее к себе, даже не открыв глаз.

7

Они проснулись. Рубашка Бертрана промокла на груди, там, где лежала голова Лолы, ее волосы слиплись от пота. Она села и залпом выпила половину оставшейся воды. Причесалась.

– Поцелуй меня, – прошептал он. – Хочу тебя…

– Сначала поужинаем.

– Что будем есть?

– Все равно, но не горячее.

– И ледяное пиво?

– Да.

– Пошли.

«Он снова это сказал, – отметила про себя Лола, – только голос ужасно сонный. Утренний голос в конце уходящего дня». В голову пришла мысль об отсчете времени. Прошло много часов, сколько осталось? Бертран отряхнул платье Лолы, вынул травинки из волос. Зазвонил его телефон – впервые за день, он его проигнорировал, а когда подал голос мобильный Лолы, посмотрел ей в глаза и не отошел в сторонку. Не захотел проявлять деликатность. Она сделала несколько шагов, ответила, соврала. Звонил не Франк, а ее мать. Бертран разглядывал вывески. Что-нибудь НЕгорячее, вкусное, аппетитное, незабываемое и чтобы далеко не ходить. Он придирчиво изучил штук десять меню. Лола подумала о ремесле Бертрана и его натуре. Он резкий человек. Вон как посмотрел, когда позвонила Наташа – там, у ресторана, – и съязвил: «На тебя большой спрос».

– Я собираюсь за…

Она споткнулась на полуслове. Прочла меню. Он отвел с ее лица две пряди, открыв миру изящный профиль.

– Ну что, остаемся?

– Да, мне здесь нравится.

Бертран выбрал столик подальше от центра. Лола извинилась, сказала, что пойдет освежиться. В туалетной комнате она долго смотрелась в зеркало. Тело отказывалось подчиняться голосу рассудка. Она чувствовала голод. «Хочу тебя…»

Они поужинали на внутренней террасе ресторана, в квартале, где Лола раньше не бывала, и, взявшись за руки, пошли по тенистым улицам. Деревья клонились в разные стороны, словно пытались сбежать, жара спáла, и Лоле захотелось спросить, сколько «баллов» он ей начисляет. Двадцать? Пятьдесят? Сто? Она повернула голову, он остановился и поцеловал ее. Лола решила не задавать вопросов. Неведение – благо. Ночь прекрасна, звезды сияют и прислушиваются к их шагам. Они брели без всякой цели, выпили по стаканчику среди людей, говорящих на английском, русском, итальянском и испанском, разглядывали прохожих. «Будь у меня камера, поснимал бы эти ночные джунгли!» Лола спросила, почему ему так нравится смотреть на мир через объектив.

– Не знаю. Наверное, потому, что так он выглядит красивей.

– А реальный?

– Чудовищен. Невыносим. Невозможен.

Он поставил стакан на стол, наклонился и шепнул:

– Географию я люблю больше истории.

Она ответила, что не хочет ничего знать о его географии и о своей тоже не расскажет. Он встал и молча взял ее за руку. Иногда слова бесполезны. Их заменяют взгляды. Чистая эмоция. Он подумал о воздухе у подножия Килиманджаро и сказал:

– Там феерически яркие цвета. Они кидаются тебе в лицо.

Она улыбнулась. Повторила:

– Феерически яркие…

– Именно так.

Бертран долго рассказывал о своем первом свидании с Африкой, когда снимал репортаж для телевидения и фотографировал – сделал тонны серебряных снимков[8] «для себя». Ему было двадцать два года. Вернувшись домой, он опустил негативы в ванночки с проявителем, чтобы возродился цвет.

– Понимаешь, птицы там таких оттенков, каких нет ни в одном другом месте на Земле. Мужчины стоят очень прямо и смотрят вдаль, сквозь страны и людей.

– А женщины?

– Они невероятно красивы.

– Лучше Дафны? – поддела Бертрана Лола.

Он резко остановился и посмотрел ей в глаза.

– Я знаю, что вы два раза ездили в Мапуту к ее дяде, послу в Мозамбике, – продолжила она.

– Три, – поправил он. – Три раза. Мы разные, но Африка нас сблизила.

В эту секунду Лола была очень хороша, в тысячу раз красивее всех женщин на свете. Бертран коротко поцеловал ее и объяснил, что, «несмотря на плачевный конец», благодаря журналистке познакомился с кучей влиятельных людей и те поспособствовали его карьере. Он знает, что обязан Дафне некоторыми контрактами, у них бывали хорошие моменты, но…

– …не более того, и это не изменится.

Лола смотрела на Бертрана и думала, что этот мужчина – не мерзавец и не заслуживает перечеркивания жирным крестом. Глаза у него черные, но ясные.

– Я понимаю. – Она улыбнулась, взяла его за руку, и они продолжили неспешную прогулку.

– Когда ты возвращаешься в Африку?

– Увы, очень нескоро. На следующей неделе еду в Тибет, делать фильм для Arte.

– Это хорошо.

– Улечу на край света в день твоей свадьбы.

Лола сказала – убежденно и твердо, – глядя Бертрану в глаза:

– Я больше не хочу тебя видеть. Никогда.

– Знаю.

8

Среди ночи – время ее не интересовало, в отеле – плевать на название! – она села на кровати. Он спросил:

– Сестра младшая или старшая?

Лола ответила не сразу:

– На пять лет моложе… – и замолчала, не желая слишком уж раскрываться.

– У меня есть брат – на два года старше, он очень высокий и всегда пытался командовать, но я не давался. Он бесился, мне было весело.

– А сейчас?

– Мы мало общаемся. Я редко бываю во Франции, у меня нет квартиры, машины, стабильной зарплаты и «направления в жизни». Он правильный, поклоняется дисциплине, в отличие от меня – человека настроения. Я люблю брата. Он…

Лола прикрыла ему рот ладонью.

– Не хочу знать, чем занимается твой брат, есть ли у него дети и как называется город, где живут ваши родители. Мне неинтересно, Бертран.

Она замерла, уставившись на изголовье кровати в стиле рококо, обитое коричневой кожей. В номере главенствовал стиль китч, даже палас в коричнево-ореховую шашечку был китчевым, не говоря уж о люстре и огромном зеркале в позолоченной раме (они переглянулись в нем, переступив через порог). Бертран взял Лолу за руку и подвел к окну, выходящему на задний двор. Напротив была глухая стена, и он не стал задергивать шторы.

– Люблю ночной свет в городе.

Лола подняла глаза и отстранилась. Да, Бертрану не мог не нравиться ночной свет. Он привержен всему неожиданному и неразумному, теням, контражуру, откровенным экспозициям. Заметила бы она этот вяз, не укажи он на него? Нет. В голову по непонятной причине пришли две мысли, она сказала будничным тоном:

– Я никогда не жила в парижском отеле, – и продолжила секундой позже: – Мой отец погиб средь бела дня в автомобильной аварии. Ехал слишком быстро, хотел перестроиться в другой ряд и перевернулся. Выпил и потерял контроль – во всех смыслах слова. Мама была к этому готова…

Бертран слушал, затаив дыхание.

– Естественно, он никогда не пристегивался, но… финансово нас обезопасил.

– Как ты это пережила?

Лола улыбнулась – нежно, по-детски открыто.

– Я была подростком, старалась забыть и забыла… А сестра до сих пор ставит для него прибор, когда накрывает на стол.

– Сколько тебе было?

– Четырнадцать. Я повторила год, рассталась со многими подругами, но встретила одну, которую обожаю до сих пор. Это она заманила меня в бортпроводницы.

Пауза. И – глаза в глаза:

– Она бы тебе понравилась.

Бертран не спросил, как зовут лучшую подругу, он думал не о ней, а о Лоле – девочке Лоле, представлял, что́ ей пришлось пережить, и не понимал, как она справилась, обуздала горе и обиду.

– Тяжело жить, когда у тебя такая сестра.

– Мне другая не нужна.

Бертрану ужасно хотелось поцеловать Лолу, но он сдержался – ждал, чтобы она отпустила себя, раскрылась. Эта женщина была сильной, честной и стойкой, она умела держать чувства в узде.

– Я научилась контролировать ситуацию. Бесценный навык при моей профессии.

– Тебе нравится летать?

– Очень. К тому же форма дисциплинирует.

– Прячешься?

Лола задумалась.

– Наверное. Чуть-чуть.

Бертран погладил ее подушечками пальцев, и она продолжила:

– Странно, но мне по душе регулярность этого мира. Я умею с ним управляться.

Он улыбнулся, и она вдруг добавила, с ноткой смущения в голосе, что в небе чувствует себя недоступной и неуязвимой.

– Проводишь часы с людьми, которых никогда больше не встретишь, и иногда остаются приятные воспоминания.

Он подумал: «Совсем как я».

– У меня есть время на друзей и семью. Я хочу детей и надеюсь, что смогу стать хорошей матерью, не бросая работу.

– А из меня отец не получится, я слишком непостоянен. Сбегу, брошу младенца дожидаться мифического папашу…

Лола поцеловала Бертрана, он погладил ее живот, вообразив, как она будет выглядеть беременной, и почувствовал возбуждение.

– Прости… это было неизбежно…

Такова реальность. Фотография истины. Лола разозлилась: нельзя говорить подобные вещи, а потом извиняться как ни в чем не бывало! Ей хотелось отхлестать мерзавца по щекам, но она прижалась губами к его губам и шепнула:

– Я никогда не целовала так Франка и никогда так его не любила.

Бертран готов был поклясться, что это правда.

Он почувствовал удар в сердце посильнее пощечины, приподнялся на локте и поймал ее взгляд. Мост, протянувшийся между ними, поражал красотой, и вид с него открывался сказочный. Бертран – человек света, полной ясности, он оставляет тени и воспоминания за спиной. Лола угадывала его слабость, его отвагу и его любовь к свободе. Он не отвел взгляда, снова положил ладонь ей на живот и спросил:

– Мама водила тебя на танцы?

– Я десять лет училась классическому балету.

– Почему бросила?

– Я не балерина. Лола, но – увы – не Монтес[9]. У меня другой цвет кожи и нет ни ее таланта, ни ее завоеваний.

Бертран улыбнулся – Лола очень забавно оборонялась.

– Не вижу особой доблести в умении покорять вершины. Предпочитаю приключения.

Ее улыбка растаяла вдруг, сама собой, и Бертран испугался. Они лежали, замерев и почти не дыша. Он отстраненно, но очень ясно увидел этот решающий момент жизни (фотограф!). Казалось, что он продлится вечно, как будто его «подвесили», но стрелка может качнуться в любую сторону. Ничего не терять, все начать с начала, с тобой? Он ждал ответа на незаданный вопрос. Может быть. Лола не нашла слов – или придумала тысячу, но не сказала ни одного. Она испытывала страх, жгучий стыд и желание, которым боялась захлебнуться. Бертран смотрел на нее и молчал. Она погладила его по руке. Что, если он прав? А может, права я? Кто такой этот мужчина? Законченный эгоист? Честный трус? А я предательница. Лола подумала о Франке и той лжи, которая всегда будет стоять между ними. Как и чувство вины. Она до смерти напугана. Но счастлива. Почему все так запутанно? Выхода нет? Закрыть глаза…

Солнце пробудилось и встало в половине пятого, а фотограф – вопреки обыкновению – еще долго спал безмятежным сном. Когда позвонил Франк, Лола хладнокровно соврала, глядя на Бертрана.

Он позвонил портье и попросил принести кофе и круассаны.

Лола закрылась в ванной. Ее красное платье лежало рядом с Бертраном. Он слушал звук льющейся воды. Чем она там занимается? Наверное, завернулась в полотенце, присела на краешек ванной, смотрится в зеркало и ждет. Чего?

Лола распахнула дверь, наткнулась на него (в прямом смысле слова) и сказала:

– Нет.

– Да, – возразил он.

– Дай пройти.

– Не сейчас…

Ни один не отвел взгляда.

– Ты улыбнулась.

– Нет.

– Да.

Он коснулся губами ее губ и прошептал:

– Ты что-нибудь скрыла от меня, когда мы обнимались?

– Сам знаешь.

– Скажи.

– Нет, ничего. Я отдала тебе все, что могла.

Они не заметили, как уснули, и вновь заказали еду только в четыре часа дня.

Она наслаждалась минутами.

– У тебя глаза совсем зеленые…

Его голос был сладок и тягуч. Как мед. Она не ответила – молча допила кофе, вытерла губы, мгновенным и каким-то неуловимым движением надела платье. Он сидел и смотрел на нее, даже не помог застегнуть молнию. Она обула сандалии, улыбнулась – «Прощай…» – и вышла. Он слышал каждый ее шаг по коридору. Каждый удар сердца. Каждую улетающую секунду. Вдруг вскочил и, не одеваясь, кинулся следом, догнал ее у лифта. Она вошла в кабину, повернулась. Они смотрели друг на друга, пока треклятые двери не начали закрываться. Он хотел крикнуть: «Не выходи замуж!» – но слова застряли в горле. Как будто знали, что без последствий подобное не остается и ответ обязательно будет. Белый или черный. Да или нет – не важно, он все равно причинит боль и ей, и ему, потому что будет означать разрыв, отречение.

В лифт, потеснив Лолу, вошла пара. Глаза у обоих округлились от изумления, но поразила их не нагота Бертрана, а его невозможно долгий прощальный взгляд.

Когда человек так смотрит, никто не посмеет нарушить благоговейное молчание.

Ч-пок… Двери закрылись. Слава богу…

9

Бертран рухнул на скомканные простыни. Руки так замерзли, что он их не чувствовал. Лежал и прокручивал в голове последние события. Достань ему смелости спросить: «Какого черта ты делала в моих объятиях?» – ответила бы она: «То же, что ты в моих»? Повторила бы, что никогда так сильно не любила Франка? Или призналась бы, что меня все-таки любит меньше?

Хорошо, что слова не прозвучали. Лучше стать свидетелем катастрофы, чем пережить шок от счастья. Бертран закрыл глаза. Лола была с ним.

Нет, только ее тень.

Он оделся, посмотрел на столик: крошки на скатерти, оплывшее масло, грязные приборы. Он вышел в сияющий, безоблачный день, и его профессиональный взгляд отметил все оттенки и полутона, на которые никто никогда не обращает внимания. Что же теперь делать? Мечтать об этой женщине, разглядывая птиц? Разве она не одно из редких странных созданий? Кожа у нее такая тонкая, что видно, как кровь течет по жилам.

Бертран подумал о ее зеленых глазах, алых губах и хрупких, как крылья, руках. Может, она уже в воздухе? Лола – бортпроводница, а ее мать хотела, чтобы дочь стала танцовщицей. Но та и впрямь сказочное создание, по земле такие не ступают.

Он вошел в метро и почувствовал невыносимый запах. «Я никогда так сильно не любила Франка».

10

Лола пустила воду на полную мощность и встала под душ. Капли разбивались о лоб и стекали по щекам, а она смотрела на желтые плитки пола, где валялось красное платье. Пламенеющий контрапункт в солнечный день. Моя жизнь? Лола завернулась в полотенце и вытерла глаза. Она что, плачет? Невозможно понять, если стоишь под душем.

Звонок не умолкал, и она точно знала, кто за дверью.

Красное платье полетело в мусорное ведро. Прежняя жизнь возвращается. Она открыла.

– Только не говори, что была в душе! – воскликнула Наташа, входя в квартиру, которую делила с Лолой до появления Франка.

Тон подруги, черные, рассыпавшиеся по плечам волосы, задорный взгляд двадцатисемилетней женщины «приземлили» Лолу, и она мгновенно нашлась:

– Я задремала.

– В такую жару?! – изумилась Наташа, встав перед вентилятором и раскинув руки в стороны. Подол ее тонкого платья колыхался, волосы закрыли лицо. Она повторила вопрос, перекрикивая треск лопастей.

– Я не спала до утра, чуть не расплавилась от жары! – ответила Лола.

– У тебя есть что-нибудь попить? Холодненькое?

– Возьми сама, будь как дома… – Лола ушла в ванную.

– Я и есть дома! – крикнула ей вслед Наташа и открыла морозилку. – Эта квартира все еще меня любит, и я была бы счастлива ее выкупить, жаль, денег нет.

– Но ты не чувствовала себя счастливой, когда жила здесь, – удивилась Лола.

– Стены ни при чем… – пояснила Наташа, но подруга не услышала из-за работающего фена, и она выдернула шнур.

– Ну давай, говори!

– Что говорить?

– Подтверждай мою правоту!

– Если мы опаздываем, на психоанализ времени нет.

– Скажи честно, ты знаешь свои недостатки?

Лола занервничала.

– Я всегда внимательно слушаю, если ты правильно говоришь по-французски.

– Ничего подобного! Мы дружим тринадцать лет, и ты с первого дня не слушаешь. Ты здесь, ты улыбаешься – и всегда думаешь о другом.

Лола начала причесываться, а Наташа между тем продолжала:

– Ты вечно опаздываешь, но не дергаешься, покупаешь шмотки, которые потом ни разу не надеваешь, но и мне «на понос» дать отказываешься! Ты ненавидишь мытье посуды – и не моешь…

Лола наклонилась к зеркалу, чтобы рассмотреть свои глаза. Темные. Наташа не унималась.

– Но больше всего бесит, что ты не отвечаешь на звонки и эсэмэски. Где ты вчера была?

– …

– Вот еще один твой недостаток: ты любишь бассейн, хлорку и не боишься грибка. Одевайся! – крикнула Наташа, бросив взгляд на часы. – Такси приедет через пять минут!

Лола ринулась в свою комнату. Остановилась перед гардеробом. Подумала о Бертране. Я больше никогда его не увижу. В дверях возникла Наташа, Лола протянула руку и не глядя сдернула с вешалки платье. Серое.

– Почему не красное? – удивилась подруга.

– Этот цвет дольше держит тепло, он не для жары, – ответила Лола, надевая через голову серое платье.

Наташа вздернула брови.

– С каких это пор?

– Считаешь серый цвет невзрачным?

– Заметь, это ты сказала, не я!

Лола вдруг страшно побледнела, Наташа подскочила, обняла ее.

– Ну прости, прости! Ты ведь прекрасно знаешь: злюка здесь одна – я. Глаза у меня ведьминские и язык, как у змеи. Я стала такой, потому что вечно влюбляюсь в мужиков, которые заставляют меня страдать. Нужно было уйти к Франку, когда дружок в очередной раз изменил мне. Но я его не хотела и не захотела бы. И это было взаимно. Франк слишком… ну… от него ужасно устаешь! Ты плачешь?

– Нет.

Наташа вгляделась, взяла лицо Лолы в ладони.

– Это хорошо. Нормально. Все психуют накануне свадьбы. Готовься к худшему. Франк утомляет, но он хороший человек, верный и честный. Давай застегну.

Лола повернулась спиной к шкафу и кровати, этой сладостной вселенной, расположившейся под чудесным «мостом». Она чувствовала тень Бертрана в квартире, думала о его непостоянстве, вспоминала его взгляд – там, у лифта.

– Сегодня вечером я напьюсь.

– Потому-то мы и вызвали такси.

Телефон Наташи крякнул, сообщая, что машина будет через минуту. Она схватила сумки, и они помчались. Наташа-девушка-с-черными-волосами-в-черном, Лола-девушка-с-медовой-кожей-в-сером. Серый – универсальный цвет. Он успокаивает страсти, охлаждает пыл. Навевает настроение дождливого дня. Дня, когда человек все время смотрит вниз, на туфли. Лола застыла на тротуаре.

– Черт, мое платье! То есть мусор!

– О чем ты?

Не слушая криков Наташи, она взбежала на пятый этаж, взяла мешок, спустилась на этаж ниже. Замедлила шаг. Он вернулся? Испугалась себя, побежала и… столкнулась с Бертраном. Он только что вошел в холл.

Лола охватила взглядом солнечный прямоугольник на тротуаре, черную рубашку, закатанные до локтей рукава, его волосы, его силуэт, Наташу, подкрашивающую губы в такси. Он протянул руку. Коснулся ее. Едва. Возможно. Его пальцы были ледяными, как накануне. Доля секунды – «намек» на касание – дрожь – удар в сердце. Последний взгляд, душераздирающий, как «Прощай!».

Лола запрыгнула в машину, хлопнула дверцей. Я хотела никогда его больше не видеть. Его пальцы были холодными, как у мертвеца.

Он толкнул дверь, поднял крышку контейнера и выбросил черный пакет с невесомым красным платьем. Я не хотел пережить ничего подобного. Он слышал, как отъехало такси. Подождал несколько минут и пошел вверх по лестнице в полумраке, сером, как ее платье.

Ей повезло – нет, случилось чудо: Наташа была так занята собой, что не заметила, как лохматый тип прошел по тротуару и перехватил у Лолы пакет. Слава богу, что не заметила, потому что могла узнать. Она раз или два пила чай с журналистом и наверняка ущипнула бы Лолу за руку и сказала: «Оказывается, Дафна не такая уж придумщица…» Лола в ответ покраснела бы, начала что-то лепетать, заикаться. Нет, я бы расплакалась и назвала его по имени.

11

На рассвете будущая новобрачная вышла из такси у своего дома. Она была пьяна, но не настолько, чтобы Наташе пришлось провожать ее.

Лола не глядя протянула водителю деньги, махнула рукой – «Сдачи не нужно!» – и тот не уехал, пока пассажирка не вошла в подъезд. Дверь за ее спиной щелкнула, и она пошатываясь начала подниматься по лестнице, зажав в кулачке ключ.

Путь наверх оказался трудным. Пришлось сделать несколько остановок. Отдышаться. Передохнуть. Благополучно проскочить этаж с «огнеопасной» квартирой. Содержимое желудка настойчиво просилось наружу. Она напрягла последние силы, с помощью ангела-хранителя попала ключом в замочную скважину, ринулась в ванную и провела там несколько часов. Ее рвало. Она плакала. Тысяча озверевших молоточков терзали мозг. Сердце переполняли образы-воспоминания, но сожалений не было. Не-вы-но-си-мо… Она приняла холодный душ и рухнула в кровать, медленно дрейфовавшую в сторону Африки. Лоле чудилось, что Бертран возит ее по своим любимым местам, она чувствовала на затылке его холодные пальцы. Сон был рваным и беспокойным, так что отличить грезы от мыслей наяву она не могла. Лола проклинала себя и спиртное. Нужно выпить кофе. Много кофе. Она встала и сварила полный кофейник. Черт, посуда грязная. Вчера… Когда они гуляли по улицам, Бертран сильно сжимал ее ладонь – чтобы не сбежала. У Франка совсем другая манера. Лола вспомнила черные глаза Бертрана и затаившиеся в них слова. Что, если бы он позволил им вырваться на свободу? В тот самый момент, когда она стояла в полутемной кабине лифта.

Выпив кофе, Лола принялась укладывать вещи в коробки.

Хватит терзать себя вопросами! Делай дело – и отвлечешься! Лола собрала, закрыла и заклеила скотчем одну, две, три, четыре, пять, шесть, семь и восемь коробок с одеждой, посудой и обувью. Она работала быстро. Без музыки. В тишине.

Лола вышла на балкон, наклонилась и посмотрела вниз. Ей нестерпимо захотелось спуститься на этаж и постучать в дверь квартиры Дафны. Зачем? Сказать: «Я правда не хочу тебя больше видеть»? Или услышать не произнесенные слова? Почему он ничего не сказал? А вдруг его нет? Ну почему они не обменялись телефонами?! Ты забываешь.

Кто это говорит? Кто испытывает желание? Кто занимался любовью с Бертраном? Я. Особа, которую вспотевшая, разрумянившаяся молодая женщина видит в зеркале. Личность, которую она сначала предала, а потом приукрасила. Я не сдерживала чувств в твоих объятиях. Бессмыслица. «Это было неизбежно». Низкий голос Бертрана звучал вокруг нее.

Он был повсюду.

Лола причесалась. Надела джинсовые шорты, черную футболку и вышла из квартиры. Просто не могла оставаться дома! Бегом миновала его этаж, пулей промчалась мимо третьего, вернулась и оказалась перед заветной дверью. Как? Зачем? А бог его знает… Сердце билось все громче, грозя разнести грудную клетку. Ей хотелось, чтобы он оказался дома и чтобы исчез, испарился, аннигилировал. Из горла рвался крик: «Почему я?»

Лола как наяву ощущала себя в объятиях Бертрана и точно помнила, что почувствовала. Все начать с начала с тобой? Она смертельно испугалась себя и сбежала. В бакалейную лавку.

Долго бродила между рядами, взяла с полки пакет кофе, даже не посмотрев на марку – только бы не из Африки! – и подошла к кассе.

– Я забыла кошелек…

Момо улыбнулся.

– Занесете потом, – и пожаловался, как все парижане, – на невыносимую жару.

– Вы чудесно выглядите, мадемуазель. У меня семь дочерей, так что влюбленную я узнаю с первого взгляда!

Лола покраснела, на глазах выступили слезы. Хозяин магазина рассмеялся.

– Все невесты так мило краснеют… Надеюсь, мы увидим ваше прекрасное платье, иначе моя жена умрет от любопытства.

– Обязательно!

Момо подал Лоле два апельсина.

– Они из Африки, с моей родины. Свадебный «подарок».

– Спасибо.

Это было неизбежно.

Бакалейщик долго провожал взглядом молодую женщину. Она поднималась по улице вслед за своей тенью и думала о несбыточном. «Может, если раскинуть руки, я сумею долететь до Бертрана? Он будет есть апельсин, я вытру сок с его губ, облизну палец и почувствую вкус кожи. А вдруг все получится не так? Он бросил Дафну, так почему бы ему не бросить меня? Или мы обретем счастье?

Тень Лолы исчезает под днищем машины, ее тонкий чуть сгорбленный силуэт отражается в витрине, она несет в руках апельсины и кофе.

Нет, я не могу потерять Франка и не допущу, чтобы Бертран погубил себя, связавшись со мной.

Лола не вернулась домой. Она не хотела быть одна и не желала разговаривать с Франком. Никогда не знаешь, что ляпнешь. Хочу снова его увидеть. К глазам опять подступили слезы. Настоящие слезы стыда. Средь бела дня, на улице, в самый неподходящий момент. Будущая новобрачная не остановилась у ворот дома на улице Эктор, она побежала к своей машине, повторяя про себя: «Плевать на сумку, плевать на полицейских, пусть останавливают!»

Лола ехала в Нуазьель и всхлипывала. RERом – двадцать семь минут, машиной – тридцать пять. Движение было хоть и без пробок, но плотное, и она сосредоточилась. Пересекая Марну, посмотрела на воду – зеленую, как росшие по берегам тополя. Листочки трепетали, радуясь любой погоде, каждому часу суток, всем людям. Лола вслушивалась в их голоса и, доехав до дома матери, все еще слышала мелодию.

Она остановилась у ворот, вылезла, открыла их, вернулась за руль и доехала по асфальтированной аллее до гаража. В противоположной стороне белела решетка двухметровой кованой калитки, которую ее мать любила открывать и закрывать вручную. Я три раза ее перекрашивала, думала Лола, шагая через свежескошенную лужайку.

Она остановилась перед розовыми кустами, чтобы взглянуть на «Кардинала де Ришелье». Он был старше нее и рос здесь, когда отец купил этот дом. Чашечки богатого пурпурного цвета, многочисленные бутоны распускаются все сразу. Эльза тоже любила «Кардинала» больше остальных роз. А Жеральдина предпочитала гортензии, хоть и не признавалась в этом. Белые. Вернее, белую – огромную, рассеивающую тень от угла. Бертран наверняка обратил бы внимание, как удивительно цветок поглощает и отражает свет. Лола вздрогнула, но справилась с собой, не побежала опрометью к двери: такая порывистость могла насторожить мать. Она шла не торопясь, смотрела на росшие вдоль ограды деревья и вспоминала тополя, обрамляющие Марну. Круглые кусты бузины и воздушные ивы, целующиеся с водой. Я знаю, там нет ни одного вяза. Лола подобрала лейку Эльзы, подставила ее под кран и посмотрела на задний фасад. Четыре застекленные двери, белые двойные ставни закрыты, как и четыре окна на верхнем этаже. Стометровая терраса разместилась на «макушке» парка площадью в полторы тысячи квадратных метров. Он плавно клонится к дороге, которая ведет к реке. Марну не видно и не слышно ни из сада, ни даже со второго этажа, но не почувствовать ее невозможно. Она течет неспешно, пританцовывает, замирает, снова зовет за собой. Она вслушивается в смех, притягивает взгляды, гипнотизирует, векáми наблюдает за художниками, уносит мечты и никогда не выдает секретов.

Лола открыла заднюю калитку просто так, без всякой цели – и медленно пошла к дому. Пять спален, два кабинета, две гостиные, просторная кухня. Дом для семьи из четырех человек, где теперь живут две женщины и я – пунктиром. Женское царство, фантазийное и спонтанное, где все определяет Эльза. Она решает, но не правит. Для Жеральдины этот дом – убежище, тихая гавань. Так Лола охарактеризовала бы его гипотетическим покупателям. Бертрану, будь он сейчас здесь, с ней.

Она сняла балетки и побежала по газону, представляя, что он держит ее за руку, и чувствуя счастье и ужас. Мать, смотревшая в окно, вдруг вспомнила, какой дочь была в детстве, и распахнула дверь.

– Замечательно выглядишь, детка.

– Это странно, потому что вчера я налакалась, как последняя пьянчужка.

Лола шагнула в сумрак коридора, поцеловала мать, и та не сказала ни слова «о вреде алкоголя и бродячей жизни». Только спросила, глядя в глаза:

– Хорошо повеселилась?

– Угу, – ответила Лола и пошла на кухню.

Жеральдина зажгла свет.

– Кто был?

– Наташа, Хлоя, Диана и Эва.

Лола налила полный стакан воды.

– Ужинали в индийском ресторане?

Она кивнула. Мать стояла рядом, совсем близко.

– Вкусно поели?

– Для меня – слишком остро.

– Чем потом занимались?

– Пошли в Rainbow[10].

– И?

Насколько прозорлив материнский инстинкт?

– Нет, мама, я не удостоилась ни стриптизера, ни других «ужасов», которые ты могла вообразить.

Жеральдину ее тон не убедил.

– Я ничего не воображаю, дорогая, просто слушаю. Моя дочь веселилась на девичнике, пока я ломала голову, как рассадить гостей, а Эльза захотела непременно испечь торт с абрикосами и виноградом – очищенным и без косточек…

Они выдержали паузу на три такта. Лола легко представила, как долго Жеральдина готовила начинку и какой бардак царил на кухне.

– Получилось очень вкусно. Хочешь кусочек?

– Не сейчас. Где Эльза?

– Наверху.

– Понятно…

Значит, сестра смотрит мультик или виденный-перевиденный фильм и совершенно поглощена зрелищем. Она смеется, плачет, хлопает в ладоши и попросту не заметит Лолу, не услышит ее и вернется из своего мира, только увидев на экране слово Конец. Лола прислушалась.

– «Мерлин»?

– Третий раз за день. Я бы не отказалась от его помощи!

– Коротышка не так уж и силен, – улыбнулась Лола.

– Я о волшебстве, – рассмеялась в ответ Жеральдина. – Пусть бы поколдовал и разобрался с гостями.

– Господи, я думала, проблема решена! – простонала Лола.

– Идем.

Лола вспомнила, как Бертран произнес это слово, и побледнела. «Свадьба, между прочим, твоя, детка!» – добавила Жеральдина и повела дочь в столовую. Столешница из дымчатого стекла была завалена листами бумаги, кремовыми тюлевыми мешочками драже, мотками бархатной ленты цвета морской волны. Жеральдина осторожно сдвинула украшательства в сторону, разгладила листки, начала объяснять, что перепробовала массу комбинаций – и все без толку.

Лола почувствовала, что мать постепенно заводится, нервничает, втягивает ее в водоворот переживаний, и будет правильно изобразить интерес. Она склонилась над схемами. В три прямоугольника, расположенных буквой «П», были вписаны фамилии. В глазах у нее потемнело, спазм перехватил горло. Она из последних сил цеплялась за реальность, чтобы заглушить звучавший в голове голос Бертрана: «Идем…»

Она коротко кивнула, когда Жеральдина поинтересовалась, можно ли поменять местами Луизу и Элизу.

– Тебе что, все равно?

– Конечно нет.

– Не похоже.

– Значит, проблема в Луизе с Элизой?

– Нет, сейчас объясню.

«Градус» разговора опасно повысился, обе это почувствовали, Жеральдина сделала глубокий вдох и начала излагать:

– Дядю Жака нужно пересадить в торец стола. У него нога в гипсе, так что придется подставлять табуретку. Из-за этого двоюродная бабушка Амелия будет сидеть рядом с Филиппиной Милан, племянницей твоей будущей свекрови. Беда в том, что они не знакомы, а Амелия очень застенчивая.

– Она сварливая старая дева, – буркнула Лола. – Пусть сама выкручивается.

Жеральдина бросила негодующий взгляд на дочь.

– И это говоришь ты?

– Я. А научила меня ты, мама.

– Спасибо за упрек.

– Это не упрек.

– Еще какой.

– Случайно вырвалось…

– Лола…

– Мама! Пожалуйста… Умоляю… Я не спала, устала, плохо соображаю и не хочу собачиться из-за одного глупого слова.

Жеральдина не отвечала.

– Я устала, – повторила Лола. – И ты устала, потому что надрывалась как безумная, чтобы эта свадьба…

– …увенчалась успехом.

Успех.

– Хорошо бы твой отец был здесь и помогал мне.

Лола содрогнулась, но Жеральдина сразу спохватилась, взяла себя в руки. Да, мать и правда переутомилась, раз говорит такие «глупости».

Она подошла к балконной двери, распахнула обе створки, и в комнату ворвалась волна жаркого воздуха, словно только и ждала возможности напасть на противостоящий ей мир. Ворвалась и обняла двух женщин. Лола смотрела на кудрявые волосы матери, заколотые гребнем, и думала: «Она когда-нибудь носила другую прическу?»

Жеральдина опустила веки. Она могла с закрытыми глазами нарисовать три бамбука, высоченную ель, кроваво-красную магнолию, белые гортензии, высокие ромашки, незабудки, а чуть дальше, справа, грядки клубники, салата, зеленой фасоли, четыре ряда лука и чеснока. Рядом шланг, который Эльза то сворачивает, то разворачивает. Японская лесенка ведет на террасу с деревянной калиткой. Пятьдесят восемь ступенек. Она знала расположение, форму и неровности каждой, помнила, как пришлось перекопать лужайку, чтобы их установить. Ногти у нее тогда еще не были безвозвратно испорчены.

Жаркий воздух вдруг показался ей благом. Жеральдина почувствовала, что сейчас расплачется. Захотелось оказаться в любящих объятиях. Если бы я верила в Бога, поговорила бы с Ним. Она всю жизнь вставляет гребень в одно и то же место, не испытывает религиозного чувства и никогда никому не сумеет довериться. Не откроется даже Лоле, которую обрекла на самостоятельное взросление. Заставила контролировать свою жизнь. Брать на себя ответственность. Быть готовой ко всему.

– Мама…

Она открыла глаза. Лола подошла, обвила рукой талию.

– Почему ты не устроила жизнь заново после папиной смерти?

– Не смогла… – очень тихо ответила Жеральдина, и не подумав солгать.

– А сейчас?

Мать Лолы посмотрела на сосну, росшую посреди сада. Она была такой прямой и высокой, что вызывала головокружение. Жеральдина не возвела очи горé – нет, я не могу, – сделала глубокий вдох и сжала руки дочери.

– А сейчас я веду неравный бой с планом рассадки гостей на твоей…

– Мама!

– Я слишком старая.

– Тебе и пятидесяти нет.

– Исполнится через год.

– Полтинник – не старость! Я…

Лола не сумела выговорить шедшие от сердца слова – снова, как и в тот день, когда Бертран нагишом стоял у лифта. Конечно, это ведь не жестокие упреки, те изрыгаются со страшным грохотом. Ранят. Пропитывают ядом. Таков правящий миром закон притяжения.

Жеральдина вернулась к столу и схемам, которые успела выучить наизусть, и произнесла, ужаснувшись своему тону:

– Хочу, чтобы все получилось идеально, милая. Так куда мы посадим двух твоих теток и двух бабушек – твою и Франка? Он по-прежнему ее ненавидит?

– Еще как!

– Это не облегчает задачу.

Лола прикидывала варианты, как делала на борту, когда приходилось творить чудеса, чтобы пересадить пассажиров, жаждущих «удобства, естественного света, вида на облака, кресла у иллюминатора и чтобы рядом не оказался солдатик, пахнущий дешевым дезодорантом». Иногда выдвигались пожелания похлеще…

– Привет-привет, Лола-Лола!

– Привет, красавица! Досмотрела фильм?

– Он перематывается в начало. Хочешь мороженого?

– Никакого мороженого, Эльза! Уже семь, через десять минут будем есть.

– Мороженое?

– После ужина, если захочешь! Накроешь на стол, пока мы закончим?

Эльза согласно кивнула и запела-затанцевала, как Белоснежка: «Однажды мой принц придет». У будущей новобрачной потемнело в глазах. Однажды случаются неожиданные вещи. Однажды Бертран Руа открыл мне дверь.

– Франк возвращается только завтра, можно я останусь ночевать? – спросила она.

– Со мной! – крикнула из кухни Эльза.

– Конечно! – ответила Лола.

– А бабушка Франка согласится сидеть там, куда я ее определю? – поинтересовалась Жеральдина.

– Хочу мороженое, мама! – засмеялась Лола.

– Мороженое! Сей-час! – Эльза захлопала в ладоши. – Мо-ро-же-но-е! Моррроженое!

– Браво! Клянусь тебе, что…

– Это не важно.

– Правда? А что важно?

Что важно?

Мать и дочь помолчали. Обменялись улыбками. Лола вспомнила, как улыбался Бертран, рассказывая о сладких африканских апельсинах, и пошла к Эльзе на кухню. Жеральдина стояла в дверях и смотрела, как ее старшая дочь-блондинка разворачивает сладкие рожки, а младшая-брюнетка подпрыгивает, весело мурлычет и с упоением лижет мороженое. Что важно? Мороженое в неурочный час? Жизнь без дочерей?

Иногда – очень редко – гнев Жеральдины Баратье остывал, и она переставала спрашивать себя, как это случилось. Ребенку не хватало кислорода? Она плохо старалась, когда рожала? Или самая первая клетка «провалила» старт? Жеральдина смотрела на дочерей, составлявших смысл ее жизни. Что важно? Изредка она чувствовала себя счастливой. Лишь изредка… Эльза протянула матери испачканный мороженым палец. Лола подошла ближе. Насколько глубок дочерний инстинкт?

– Ешь мороженое, мама! – закричала Эльза, встав между матерью и сестрой.

Ее личико напряглось, Жеральдина откусила от рожка и жевала, пока на лицо младшей дочери не вернулась улыбка, но, как только Эльза поднялась к себе и включила телевизор, бросила остатки в раковину. Достала салатник, горчицу, масло, уксус, соль и перец. Лола невозмутимо накрывала на стол. Забыть. Не требовать невозможного.

Забыть невозможное.

12

«Врать не так уж и трудно», – твердила себе Лола (трусиха!), когда начался «обратный отсчет». Дел становилось все больше, а времени не хватало. Она совсем не бывала одна и категорически запретила себе отвлекаться. Старалась забыть. Дважды постирала, погладила и спрятала на дно коробки легинсы и розовый топ, а на следующее утро хладнокровно отправила их в пакет с мусором. Франк списал это на «настроение» и сам отнес его на помойку.

Жара не спадала, из квартиры снизу не доносилось ни звука. Молодая женщина каждый день съедала по апельсину из «подарков Момо». Окружающие находили ее очаровательной и похорошевшей. Она не летала, но по вторникам и средам слушала лекции на курсах повышения квалификации. Никаких самолетов и пассажиров. Никакого Бертрана Руа. Она получила за тест высший балл и последний раз поставила подпись «Лола Баратье».

Лола вернулась на улицу Эктор и удачно припарковалась в десяти метрах от ворот, за желтым «Мини-купером» Дафны. Она вернулась.

Соседка вышла из дома с чемоданом и кипой бумаг под мышкой. Она была в джинсах, шелковой рубашке сине-бирюзового цвета, с заплетенной набок косичкой. Они встретились взглядом, и журналистка решительно зашагала к Лоле.

– Лондон слишком урбанистичный! Отправляюсь искать натуру в Дублин, для специального номера Дождевики. Лакированные сапоги, пляж, красные ставни. Серые камни. Контрасты. И почему я сразу не подумала об Ирландии?!

– Да уж… – ответила Лола, перехватывая у Дафны почту, чтобы та могла достать ключи от машины из «бесполезно-прозрачной» сумки.

Молодая блондинка прижала к груди бумаги и поняла, что в верхнем конверте лежат ключи. Он это сделал. Ей до дрожи в руках захотелось взглянуть на почерк, но она сдержалась и не отвела взгляда от улыбающегося лица Дафны, объяснявшей, что фотоохота в тандеме с Алексом Гарнье требует «ангельского терпения». Она забрала у Лолы почту, и самый тяжелый конверт упал лицевой стороной на землю. Подняв его, Дафна сообщила с обезоруживающей искренностью:

– Алекс в тысячу раз хуже Бертрана! Кстати, это он так со мной расстался – вернул ключи.

Журналистка демонстрировала безмятежное спокойствие. Непотопляемая. Хочу исчезнуть.

– Слышала, как я вопила на той неделе?

– Нет. Была в Монреале.

– Облегчила душу, – доверительным тоном сообщила брюнетка и открыла багажник. – Случился «оздоровительный» срыв! Бертран исчезнет на несколько месяцев, но я его верну. Не в первый и не в последний – увы! – раз.

Лола небрежно кивнула.

– У тебя все хорошо? – спросила Дафна. – Готовность № 1?

– Да вроде…

– Говорят, в пятницу будет дождь.

– Я читала прогноз.

– Это очень хорошая примета! – Дафна обняла Лолу. – Мы вряд ли еще увидимся, так что скажу сейчас: ты жутко везучая.

Она села в машину, включила зажигание и уехала, а Лола медленно, глядя под ноги, поднялась на пятый этаж. Везучая? Значит, Бертран был ее везением? Она остановилась перед дверью, в которую позвонила два дня назад. Бертран впустил ее, не зажигая света, обнял – поцеловал – похитил… Щелкнул кодовый замок, Лола узнала шаги Франка, перегнулась через перила. Он поднял голову. Улыбнулся. Спросил:

– Ты брала почту?

– Нет.

Лола пошла вниз. Она знала, что будущий муж надел голубую рубашку – под цвет глаз, – ее подарок на день рождения, низкие серые «конверсы» и джинсы, два года назад купленные в Лос-Анджелесе. Они тогда занимались любовью в номере отеля с белоснежными стенами. Франк был очень нежен, но обнимал ее не как любовник, а как супруг со стажем.

– Сдала тест?

– Легко.

– Я же говорил…

Он открыл дверь и первым переступил порог, а Лола подумала: Спасибо, добрый Боженька, что не оставил меня одну в этой квартире. Они переоделись, болтая о пустяках. О дождливом прогнозе на пятницу. «Мне Дафна сказала, мы встретились у подъезда». Франк ответил, что ему плевать. «На дождь и на твою Дафну!» Он занялся последними коробками. Лола наблюдала за ним и говорила себе: «Красивый, высокий, стройный, уверенный в себе, внушает доверие, участливый, работящий, верный. Идеальный муж…» Мужчина, которого я люблю. Франк поднял голову.

– Ты огорчилась из-за дождя?

– Нет.

– С платьем все в порядке?

– Увидишь.

– Между прочим, я удержался от искушения!

– Знаю, – ответила Лола и закрыла коробку.

Франк подошел и переделал – «как правильно». Она спросила:

– Как насчет ужина?

Они поели стоя, продолжив освобождать шкафы, и часом позже оглядели изменившуюся до неузнаваемости гостиную. Дружно рассмеялись. Франк сказал: «Нужно переставить коробки» – и занялся делом, а Лола мыла посуду и любовалась им. Ей всегда нравилось наблюдать за Франкам, когда тот возился по дому. Нравилось слушать его. У него был дар говорить – и повторять – вещи, которые ужаснули бы кого угодно в устах другого мужчины, но будущий муж умел рассказывать. Вообще-то его талант заключался в другом: он знал, как заставить себя слушать. Франк был красноречив и артистичен, мог рассмешить, всегда подмечал анахронизмы в фильмах, как «ляпы в расчетах шефа». Франк гордился своей проницательностью, и Лола вдруг испугалась: он мог обратить внимание на приведенную в порядок ручку и задать вопрос. Не сегодня вечером – сейчас его больше всего волнует «передислокация» вещей. Она встала перед дверью, загородив ручку, понимая, что ничего глупее придумать не могла.

– Передай мне, пожалуйста, скотч, тот – широкий, коричневый, – попросил Франк.

Лола протянула ему бобину, он ответил самой обаятельной/насмешливой/веселой улыбкой и…

– …хочу перепаковать сверток, с которым не справилась моя любимая. Кто надоумил тебя так завернуть вещи?

– А ты о чем думал, переодеваясь в женское платье? – поддела жениха Лола и повесила тряпку на злокозненную ручку.

– Я не думал – я развлекался.

Светлые глаза Франка смеялись, и Лола с напускным возмущением заявила, что никогда не поймет, почему умные, сверхобразованные и ответственные мужчины испытывают непреодолимое желание рядиться в бабские тряпки и творить всякие глупости.

Франк невозмутимо расставлял коробки, и этому не помешало бы и землетрясение силой в тысячу баллов. Его ответная реплика лишила Лолу дара речи.

– А для меня останется тайной, зачем девушки напиваются до отключки.

Он подошел, она обняла его и снизошла до объяснения:

– Все дело в жаре.

– И насколько же жарко тебе было?

– Настолько, что захотелось нырнуть в бассейн, – сказала Лола, незаметно отстранилась, взяла его за руку и начала рассказывать, как легко оказалось распечатать билеты на самолет до Гонолулу и сколько было проблем с рейсом для его сварливой бабки, которая сразу после свадьбы собралась в Бордо, где каждый год проходит курс талассотерапии.

– Чего и следовало ожидать!

– Странно, что она вообще решила почтить нас своим присутствием.

– Я бы предпочел, чтобы Мегера умерла до моего рождения, но выбора не было.

Франк поцеловал Лолу в плечо, ловким движением уложил ее на кровать и устроился рядом.

– Даже юбка не спасла бы меня от свидания с ненавистнейшей из женщин – моей бабушкой!

Он чмокнул Лолу в шею.

– Берегись, она будет начеку.

– Ну и пусть!

– Ненавижу тебя.

– Не всем везет, как тебе, дорогая, твоя мать – добрая красавица!

Не дожидаясь ответной реплики, Франк продолжил:

– Ты назвала меня сверхобразованным, ответственным и…

– …умным.

– Ну так вот: твой очень умный новоиспеченный супруг без малейших колебаний запихнет Королеву Милан в такси и отправит ее на вокзал, если она скажет тебе хоть одну злую гадость. Даже если это случится во время церемонии!

Лола улыбнулась: да, он может!

– Ну все, хватит, мы полвечера потратили на разговоры о старухе.

Она закрыла глаза и приказала себе забыть, что Бертран обнимал ее в этой самой постели. Она любит Франка. Любит заниматься любовью с Франком.

Наступила их последняя ночь в этой квартире: вернувшись, они поселятся в новом доме, построенном на участке, который отец купил для нее много лет назад. Она больше не увидит Дафну, квартиру (ее продадут), улицу Эктор и апельсины Момо.

– Я счастлив, – шепнул ей на ухо Франк.

– Я тоже.

Они уснули.

Сны подобны погоде – у них своя внутренняя логика. Лоле снилось, что она стоит перед витриной лавки Момо, смотрит на свое отражение и видит, что у нее прическа, как у матери, с локонами на затылке, а жена Момо протягивает ей половинки апельсинов и говорит, что это лучшее средство для эпиляции. Свадебное платье выставлено на продажу и висит в подсобке среди сотен других, а распоряжаются там Эльза и семь дочерей бакалейщика. Бертран в серой холщовый блузе стоит на колене и привинчивает дверную ручку к подолу платья. Под руку с матерью появляется Франк – полуволк-получеловек, он весь обсыпан мукой. Лола проснулась в ужасе и липком поту. Она кричала? Звала на помощь? Произнесла имя Бертрана? Одному богу известно, что можно наговорить во сне! «Все девочки в конце концов становятся похожими на своих матерей». Неужели я впустила Бертрана с одной только целью – доказать себе, что бывают исключения из правила?

Будильник цвета металлик показывал 06.40. Франк встанет ровно через двадцать минут. Лола вошла в кухню, увидела тряпку, и у нее появилось неприятное чувство: Это смотрит на меня… Она сложила тряпку и убрала ее. Вдруг Франк поинтересуется, почему ручка больше не шатается? Ладони стали влажными, и она закрыла глаза. Вспомнила взгляд Жеральдины и некоторые «особенности» матери, от которых органически отталкивалась. Она разозлилась на себя и вернула несчастную тряпку на прежнее место, потом достала из чемодана купальник, полотенце, затолкала в сумку. Да, поплавать будет полезно. Плавать трудно, это требует собранности. Нужно координировать движения и смотреть, куда плывешь, опустив лицо в воду и не дыша. Мозг обо всем забывает, значение имеет только кислород. Это вопрос выживания. У Лолы был целый день, чтобы расслабиться и перестать думать о гене, «виновном» в болезни Эльзы, алкоголизме, депрессии. О гене, который никому пока не удалось выделить…

Зазвонил мобильный телефон Франка. Он ответил, не вставая с кровати.

– Черт, я не могу!

Пауза.

Вошла Лола.

– Гм, гм…

Пауза.

– Ты мне надоел!

– Кто звонил? – поинтересовалась Лола.

– Придется поработать сегодня вечером.

– До которого часа?

– Откуда мне знать! Но на вокзал за моими родителями и Мегерой поедешь ты.

– Ты не можешь так со мной поступить, это свинство!

– Лола!

– Почему бы не заказать для них такси?

– С тонной багажа и злобной старухой в качестве «довеска»?

– Ты же сказал, что «сделал ей внушение»!

Франк встал перед будущей женой и уперся ладонью в кухонную дверь. Сантиметров на тридцать выше ручки.

– Что с тобой?

Лола молча протянула Франку его полосатые трусы, отвернулась и спросила через плечо:

– Угадай, кто испортил мой сон?

– Испорченный сон – это кошмар.

Она пожала плечами и сунула в тостер два ломтя хлеба. Он бросил взгляд на схему рассадки гостей, занимавшую половину барной стойки.

– Не бойся, она не сдвинется с места, куда мы с мамой ее «определили».

– Надеюсь, достаточно далеко от меня?

– Если хочешь, я забуду Мегеру на вокзале. А еще лучше – утопи ее сегодня вечером в Марне.

– Она и мертвая будет отравлять атмосферу, – пошутил Франк, схватив гренок.

Лола разлила кофе, достала мед и стремительно-вороватым жестом сунула его в коробку с надписью «Для скоропортящихся продуктов». Франк поднял глаза, уставился на какую-то точку в самом центре двери и молчал тысячу лет.

– Я только что сделал открытие века.

– О чем ты?

– Благодаря тебе и этой женщине.

У Лолы подогнулись ноги, и она села. Франк посмотрел ей в глаза. Очень серьезно. Она затаила дыхание.

– Кто я по образованию?

– Инженер-химик, специалист по оптимизации окружающей среды.

– Точно! Весь день, нет – всю мою жизнь – я стараюсь ничего не…

Франк целую вечность молча смотрел на Лолу, а она представляла, что плывет в открытом море, в тысяче миль от берега.

– Выбрасывать?

Он торжествующе улыбнулся.

– Благодаря тебе и старой козе меня осенила идея, которая принесет большую пользу планете. Да что там – ог-ром-ну-ю! – Он раскинул руки. – Дей-стви-тель-но ог-ром-ну-ю!

Франк схватил с холодильника доску для заметок и нарисовал две параллельные линии, увенчанные кругом, а из его нижней части – черточки разной длины.

– Что ты видишь?

Лола наклонила голову, подумала гадость и спросила:

– Честно? Не хочу тебя обидеть, дорогой.

Франк взглянул на свое «произведение», одни черточки удлинил и добавил еще две-три. Лола покачала головой. Он сказал:

– Твое «дорогой» прозвучало… очень обидно!

– Прости, повелитель, я внимаю тебе со всей возможной сосредоточенностью!

Франк ткнул маркером в центр круга:

– Солнце существует. – Потом указал на промежуток между линиями: – Дороги существуют. Повсюду на планете?

– Да.

– Почему бы не соединить одно с другим и не создать покрытие, включающее солнечные микропанели? Идеальное сочетание! Только представь «плод» этого союза…

Наташа считала Франка скучным занудой – и иногда бывала права, но Лоле нравилась «мания полноценности» жениха. Она смотрела на его плечи, когда он ставил доску на место, на горящие от возбуждения глаза, на руку, которая… О нет, только не сюда!

– Знаю, это банально, но все равно скажу: хорошее может родиться из плохого. Мысль о Мегере навела меня на гениальную идею! Я – гений.

Никто не назвал бы Франка «королем смиренных и скромных», но у него была богатая фантазия, и он умел мечтать. Он понимал, решал, блистательно вычленял главное из окружающей мешанины и отбрасывал ненужное. Он повелевал тем, что закинуло Лолу в мир, о котором она даже не подозревала. Ее тело подавало сигналы. Откликалось. Она вытащила мед из коробки, намазала им гренки, и тут в голове раздался гнусавый голос Мегеры: «Как насчет тебя? Он просветит тебя и узнает, что ты натворила?» Она испытала не страх – отвращение. К себе, своим мыслям, к тому, что сделала и что почувствовала, а главное – к тоске по Бертрану.

Она уткнулась носом в пиалу с кофе. Франк в три приема сжевал свой гренок, а потом и Лолин. «Ешь на здоровье, я не голодна…» Сияя улыбкой и азартно сверкая глазами, сообщил, что «все это великолепие пришло ему в голову благодаря черному кофе, круглой пиале, жаре, старой перечнице и предстоящей свадьбе!» Он встал и пошел охладиться под душ. Лола смотрела на стул, где совсем недавно сидел Бертран. Он был здесь, смотрел на нее, молчал, как перед зеркалом, касался кончиками пальцев ее руки. Франк вышел из ванной, свежевыбритый и прекрасный.

– Я могу быть спокоен насчет вокзала?

– Конечно… Оставь ключи, мы обещали покупателям два комплекта, – с тоской в голосе напомнила Лола.

– Хорошо, что напомнила, было бы верхом идиотизма потерять их в последний день. – Франк улыбнулся, положил связку ключей на стол, громко пожелал «всего наилучшего этим замечательным стенам», великанскими шагами пересек квартиру, остановился в дверях, посмотрел на Лолу и… заметил белую фарфоровую ручку с висящей на ней тряпкой.

– Черт, я забыл ее закрепить!

– Плевать! – воскликнула Лола. – Мы съезжаем!

Франк засмеялся и повторил:

– Мне плевать! Мы съезжаем!

Его нежный взгляд мог обезоружить батальон закаленных вояк, голос прозвучал очень громко.

– Люблю тебя.

– И я.

– Скажи.

– Я люблю тебя, Франк.

– Я счастлив.

13

Я в ужасе.

Лола сидела за столом и прислушивалась, не возвращается ли Франк. Потом встала и высунулась в окно. Он был эмпат – и в тот же момент поднял голову. Она послала ему воздушный поцелуй и прочла по губам:

– Заранее спасибо за вокзал!

Франк уехал, а Лола сомнамбулой поплыла по квартире и вдруг оказалась в коридоре, перед зеркалом, с грязной посудой в руках. Ей до дрожи захотелось разбить проклятое стекло, но она верила в приметы, боялась накликать несчастье и сдержалась. Лола не спрашивала себя, как давно бродит по дому, голова была занята одной мыслью: отвратительный сон – не случайность.

Злой голосок задал очередной неудобный вопрос. Бертран – случайность? Как знать… Что ответить?

Как забыть?

Легко, трусливейшим способом на свете – задав другой вопрос: зачем забывать? Будущая новобрачная посмотрела на кухонную дверь. Ответ прост, как трусы: Лола позвонила в дверь чужой квартиры, потому что Франк не починил зловредную фиговину, которая много лет, день за днем, незаметно расшатывалась под воздействием вибрации планеты и окончательно развинтилась из-за порыва буйного июньского сквозняка. Вот что сотворила эта дрянь с ее жизнью! Лоле захотелось шваркнуть по ручке чем-нибудь тяжелым, разбить ее или разобрать на части, взять с собой и держать всегда на виду. Она разрывалась между острым чувством стыда и горячившим кровь счастьем. Все произошло помимо моей воли и желания, я ни о чем таком не мечтала. Это несчастный случай. Протокола никто не составлял. Обошлось без последствий: опасный момент выбора миновал. Двери лифта закрылись, жизнь продолжается по предусмотренному сценарию.

Завтра Лола наденет кремовое кружевное платье – оно уже два дня ждет ее в доме матери, – а золотистый чехол полетит в помойку, к красному. Бертран останется Бертраном. Я вернулась к себе, девушке, которая никогда не выкинет ничего подобного. Время поможет забыть пережитое: чем больше морщин, тем меньше эмоций… Мне исполнится пятьдесят, я посмотрю в зеркало и буду счастлива, как сейчас. По-настоящему счастлива, что вышла замуж за Франка и… не сказала «нет» Бертрану. Я никогда не забуду, как его руки ласкали меня, но скажу: «Молодец, вовремя смылась!»

Лола подняла глаза и всмотрелась в свое отражение. Включила телевизор – может, отвлечет от печальных мыслей, – сделала громче, потом вымыла посуду и убрала ее в одну из коробок. Отключила холодильник. Протерла окна, но не тронула зеркало. Прошлась по квартире, «проверила углы» и приготовила чемоданы – эту ночь они с Франком проведут в Нуазьеле. Приняла душ, надела купальник и платье. В гостиной бормотал телевизор. Она вдруг услышала: «Тибет» – и замерла.

Они что, издеваются?! Накануне свадьбы показывают гористые и пустынные пейзажи, людей, гуськом поднимающихся к священному месту, чтобы воткнуть разноцветные флажки. Голос за кадром объясняет, что «это приносит счастье, и теперь туристы со всех концов света молятся здесь об исполнении желаний». Диктор выделил слово теперь. ТЕПЕРЬ. Бертран. Ветер-невидимка гулял по пересеченной местности, в душе Лолы порвалась струна, строптивые бабочки улетели. Бертран тоже собирается воткнуть флажок у святилища?

Крупные детские слезы скатывались на платье…

Какого цвета будет флажок?

Лола сидела перед темным экраном телевизора. О чем ты думаешь, Бертран? Вопрос мгновенно осушил слезы. Они не думали – ни он, ни она. Проживали момент, чувствовали, наслаждались. Были чудовищно безрассудны, а когда попытались включить логику, уподобились безумцам…

Лола закрыла ставни и окна. Пошла по комнатам, прощаясь с пространством, где прожила девять лет. Гладила рукой теплые стены. Коснулась «той самой» ручки – она оказалась холодной, – выключила свет и покинула квартиру.

Навсегда.

14

Вода в бассейне «Жан Буатье» была прохладной и переливалась бледно-голубым и бирюзовым. Лола одолела дорожку пятьдесят восемь раз. С короткими перерывами. Квадратные часы на табло отсчитывали секунды, она дышала в такт ударам сердца, стараясь ни о чем не думать, а как только вернулась к реальности, закончила тренировку.

Два часа спустя Лола бродила по Лионскому вокзалу и пыталась не раздражаться на медлительные стрелки, еле ползущие по гигантскому циферблату. Было слишком жарко, чтобы думать о чем-нибудь другом, кроме времени. Объявили, что поезд отправлением из Безансона опаздывает – сначала на полчаса, потом на сорок четыре минуты. Лола съела две шоколадки, выпила бутылку воды, подошла к стойке с прессой, десять минут решала, какой журнал купить, и наконец выбрала… «Женские вопросы».

Проблемы разновозрастных дам оставили ее равнодушной, она то и дело отвлекалась на телефон, чтобы прочесть сообщение и ответить. Ей казалось, что проклятое время замерло, как на картине Дали[11]. В зале ожидания нашлось свободное место, но кресло показалось ей липким, и садиться не захотелось. Наконец механический голос сообщил о прибытии поезда, Лола помчалась, на десятом шаге вспотела, задохнулась и вдруг сообразила, что не знает номер вагона, в котором едут будущий свекр со свекровью и бабушка Франка, хотя обменялась с ними кучей сообщений. Состав в последний раз вздрогнул и остановился. Она решила ждать в начале платформы и десять секунд спустя увидела, как мать ее жениха подает руку своей свекрови.

Вдовствующая Королева Милан мало изменилась за четыре года, спину держала прямо, на окружающих смотрела свысока. Лола помнила, что при первой встрече ее поразили горделивая осанка семидесятилетней женщины и высокий рост (этим Франк пошел в нее).

К дому в Безансоне вела дорожка, обсаженная розами, все кусты были подрезаны по-армейски однообразно. На окнах дремали белые, с перехватами, шторы. Пока Франк сражался с воротами, Лола разглядывала фасад: штукатурка свежая, на лестнице ни соринки.

Из окна второго этажа на гостей бесстрастно взирала женщина с прической в стиле 50-х.

– Твоя бабушка за нами наблюдает, – прошептала Лола.

– Оттачивает стрелы, – усмехнулся Франк. – Держись, милая.

Старуха, само собой, дождалась звонка в дверь и только после этого не торопясь спустилась по лестнице. Она бесконечно долго открывала замки и задвижки, а потом разглядывала через цепочку, желая убедиться, что по ту сторону действительно стоит ее единственный внук. А Франк не выказывал ни малейшего раздражения. Все бабушкины приемчики он за много лет выучил наизусть. Его первое детское воспоминание о Мегере: она стоит у кровати и сухими костистыми руками откидывает простыню – «Ложись!» – садится в кресло и ставит лампу на пол.

– Я следил за тенями на ее лице. Она читала мне Библию, говорила, что Сатана вездесущ и может прятаться даже в моей комнате. Короче, наводила на ребенка страх. А иногда рассказывала историю собственного сочинения про любимую героиню Смертоведьму.

– Смертоведьма? – изумилась Лола.

– Мегера считала, что Смерть – та же ведьма. – Франк ухмыльнулся. – Я же считал ее чокнутой, думал, все бабушки такие. Меня спасла школа: я выучился грамоте и начал читать совсем другие истории. За непослушание Мегера «ссылала» меня в подвал, чтобы не занимал места в ее маленьком мирке. Ее любимое занятие – унижать окружающих, делать им больно, чтобы «знали свое место». Когда другим плохо, старуха «тащится».

– А твои родители?

– Отец слеп, мама не возникает – сдалась. Мегера и ими манипулирует.

– Прозвище придумал ты, – констатировала Лола.

– Это слово будто специально для нее придумали.

Франк не ошибался. Природная стервозность, спесь и злой язык были отличительными чертами старухи.

– Я был любознательным, и руки у меня росли откуда надо. Разбирал и собирал все, что попадалось, словом, «поднимал пыль», как говорила бабка. Зато она готовит изумительный картофельный гратен.

– Почему бы просто не порвать отношения? – удивилась Лола.

– Да потому, что она только этого и добивается! – рассмеялся Франк. – Перестав общаться, я развяжу Мегере руки. Она сможет жаловаться, стонать и плакать в свое удовольствие. Я – песчинка в моторе, монстр, прокравшийся под череп. Она меня не боится, но я ее… загрязняю.

Лязгнула последняя щеколда. Франк весело оскалился, поздоровался небрежно «Привет, ба…» – как будто заранее решив, что начнет дразнить старую каргу с порога. Когда Лола попыталась чмокнуть воздух у ее щеки, та просто отпихнула будущую родственницу.

– Нет-нет, Лиза, никакого тактильного контакта! Мы приветствуем друг друга, как японцы.

– Лола.

– Лиза, Лола… Ты испанка?

– Нет, у меня голландские корни.

– Очень экзотично! – прокомментировала старая дама, задвигая засовы.

Лола заметила свежий маникюр, огромный рубин на левой руке и обручальное кольцо на правой, прекрасно сшитое серое платье и шаль на тон темнее. Хозяйка дома делано кашлянула.

– Чем занимается твой отец?

– Он умер.

– Ах да, конечно. Фрэнки упоминал, что он пил.

– Я никогда ни с кем не обсуждаю эту тему.

– Даже с матерью? Бедная детка! Выпьешь что-нибудь?

«Что-нибудь» оказалось стаканом теплой воды. Подведенные синим карандашом глаза смотрели недобро, розовые губы сладко улыбались, подчеркивая глубокие морщины. Она выдала гостям две шоколадные конфеты, с очевидным удовольствием рассказала о своих «болячках», артрите и бессоннице, пожаловалась на тяжелую жизнь бок о бок с невесткой-косметологом, которая «даже брови толком выщипать не умеет!». Франк встал, а старая женщина молниеносно схватила Лолу за руку, пытаясь удержать.

– Маме хватало времени, чтобы читать тебе на ночь?

– Да.

– Бабушка у нас дипломатка, – хохотнул Франк. – Ни слова в простоте! Она намекает, что знает про Эльзу.

Вдовствующая Королева даже не взглянула на внука, только снисходительно вздохнула и сообщила:

– Мать часто оставляла мальчика на меня. Его образование оплатила тоже я. Надеюсь, жених тебе рассказал?

Франк хорошо зарабатывал и давно мог отдать долг, но тянул из какого-то извращенного удовольствия. Лола это точно знала – видела чеки, которые он каждый месяц посылал Мегере, добавляя к «сумме прописью» разнообразные грубые слова.

– Ты закончила?

– Тебе хорошо известно, что я любому человеку высказываю все в глаза…

Франк молча извлек из буфета коробку шоколадных конфет ручной работы, которыми старуха наслаждалась в одиночестве, бросил коротко:

– Спасибо, бабуля! – взял Лолу за руку и повел к выходу.

Мегера следовала за ними по пятам, а на крыльце выкрикнула – так, чтобы слышали все соседи:

– Ни за что не выходи за него, Лола! Или нет, выходи! А я буду молить Господа, чтобы ты портила ему жизнь до последнего вздоха!

* * *

«Может, ведьма была тогда права? – думала Лола, глядя на будущих родственников. – Вдруг Франк узнает, что я – злодейка, изменщица? Чего уставилась, Мегера?»

Бабка выглядела великолепно, в кои-то веки не перепутала имя и не сказала гадость.

Лола взяла чемодан и возглавила шествие. Дело всегда в безопасном расстоянии.

15

Пять дней назад, в десять вечера, Бертран покинул дом на улице Эктор. Пока он собирал «вещички», из квартиры под крышей не доносилось ни звука. Лола сбежала. Бертран затолкал в сумку одежду, обувь, бумаги и три книги, которыми вообще-то не сильно дорожил, и лег на неубранную кровать. Накануне Лола была рядом, и он водил пальцами по ее коже, рисуя круги и завитушки.

Он спрашивал себя, зачем сегодня, 5 июня, вернулся в эти стены за шмотками, о которых и помнить не помнил, долго вслушивался в тишину и не заметил, как уснул, а потом вдруг проснулся и резко сел: на одно короткое мгновение ему показалось, что Лола здесь, в комнате. На улице стемнело. Через минуту зазвонил мобильный: Бертрана ждали на вечеринке, которую друзья устраивали по случаю его командировки в Тибет.

– Уже еду!

Он извинился за опоздание, поел, много выпил, подремал на диванчике, очнулся, рассеянно поболтал с гостями, всерьез подумывая, не вернуться ли на улицу Эктор. Можно сесть на верхнюю ступеньку лестницы на пятом этаже и ждать, когда она вернется. Но зачем?

Бертран вышел на балкон. Густые угольно-черные тучи на низком небе давили на голову, не позволяя успокоиться. Мгновение упущено. Любой фотограф то и дело сталкивается с подобным, умеет это пережить и знает, как поступить в подобном случае: упаковать вещи, отправиться в путешествие и поискать, где трава позеленее.

– Где будешь ночевать? – поинтересовалась у Бертрана свободная как ветер рыжеволосая Каликста, его старая подруга.

– Останусь здесь – вернул Дафне ключи… – равнодушно пробормотал он.

– Хотела бы я прочесть прощальную записку! – рассмеялась Каликста.

– Сама домысли.

– Ненавижу тебя от лица всех баб! Но люблю.

– Какие планы на остаток ночи? – спросил Бертран.

Каликста улыбнулась.

Он покинул ее квартиру в пять утра – молча, не простившись, – и отправился бродить по улицам, глядя под ноги, на серый асфальт. Платье Лолы на тон светлее. Налево, теперь направо, снова налево, еще раз направо и все время прямо. Медленным шагом. Ты сжал ее пальцы, а она вырвалась, убежала, села в такси и исчезла.

Внезапно Бертран осознал, что не слышит звука собственных шагов. Он спустился в метро на станции «Реомюр-Севастополь»[12]. Остановился, выбирая направление. В голове назойливой мухой крутилась последняя фраза Лолы: «Я дала тебе все, что могла, Бертран».

– Есть монетка?

В нескольких метрах от Бертрана проснулся клошар. «Я что, думал вслух?» Он полез в карман джинсов, достал мелочь, бумажку в 5 евро и отдал бездомному. Тот поблагодарил и произнес назидательно: «Никогда не женись, приятель!» Да нет, показалось… Бертран вышел на улицу своего детства и купил к завтраку свежего хлеба. Остаток недели он ночевал у друзей, выбирая того, кто жил ближе к месту, где нужно было оказаться наутро. Свободный Кочевник. Трус.

Бертран тысячу раз говорил себе, что правильно поступил, промолчав у лифта. Он мог поставить под угрозу… Что именно? Нет ответа. Я путешественник, моя жизнь организована особым образом. Никаких диких страстей. Никакой опасности. Никакой Лолы. Тебе ее не хватает?

Да.

Обычно ничего подобного с ним не случалось, и он это знал. Как знал и то, зачем собирается позвонить в дверь. Уж, конечно, не для того, чтобы забрать отвертку. Он нажал на звонок, как на кнопку спуска затвора фотоаппарата, потому что так было нужно. А сегодня, 12 июня, проснулся в полпятого утра в своей комнате в Рив-сюр-Марн и подумал: зачем я еду в Тибет?

Он надел наушники и выставил звук на максимум, чтобы не думать, сел и открыл ноутбук. Эминем[13] оказался хорошей компанией: репертуарчик не совсем подходил к флористическим фотографиям, над которыми работал Бертран, но взбадривал отлично. В 06.45 Бертран настежь распахнул окно. Небо еще не решило, какой наряд надеть – облачный или ясный. Эминем пел Lose Yourself[14]. Фотограф повторил строчку, написанную словно специально для него: Будь у тебя шанс… возможность… ты ухватился бы за нее или упустил…

В саду его детства не было вяза, только яблоня, груша, вишня и слива. Три березы. Грядки клубники, заросли малины и море самосеянных одуванчиков. Почему мать никогда не сажала цветы? Я знаю, что уже видел вяз, похожий на тот, под которым мы с Лолой заснули. Бертран закрыл глаза. Он тогда держал ее ладонь в своей, она тихонько отняла ее и положила ему на сердце. Где это было? В Канаде? Конечно. В парке Мон-Руаяль, на холме. Одиноком, как я, холме.

Песня отзвучала. Бертран раздраженно сдернул наушники и подошел к окну. Может, оставить номер телефона в ее почтовом ящике? Капли росы сверкали на траве под лучами утреннего солнца. Подождать сто пятьдесят лет? Он схватил фотоаппарат и снял самую красивую каплю. Щелк. В следующую секунду луч скользнул прочь, и сияние расплылось. Она любит Франка. Бертран сдернул с кровати простыни, «только раз в жизни…»[15], и отнес белье в прачечную, находившуюся двумя пролетами ниже.

Он всегда считал нижний уровень своей территорией – за исключением этой комнаты и гаража, – и в отсутствие родителей «отрывался» здесь с друзьями. Отец и мать долго ни о чем не догадывались, узнали случайно (банальная история – вернулись раньше), и вышел скандал. Мать возмущалась, но отец, профессор технических наук, предложил компромисс: можно оборудовать в доме студию – при условии, что сын не бросит институт. Бертрану было девятнадцать лет, но он учился на третьем курсе, опережая сверстников на год.

Он своими руками построил стену из пеноблока, поставил в «пещере» двойные двери, чтобы свет не мешал проявке, покрасил стены в матовый черный цвет. Отец Бертрана осуществлял общий контроль и помогал, только когда сам считал нужным, в том числе провел вентиляцию. Позже Бертран расширил студию, перекрасил все в белый цвет и оборудовал большой кабинет. Однажды он проснулся с готовым «судьбоносным» решением: с учебой покончено, буду снимать фильмы и фотографировать. Родителям Бертран ничего не сказал – они поняли сами и не обрадовались, – что осложнило отношения, особенно с матерью. Ее досада напоминала возвратный вирус или плохо залеченный зуб: болеть не болит, но периодически дает о себе знать.

Вообще-то Бертрану это было «глубоко фиолетово». Он никогда не сомневался в выборе путей и думал только о себе. Путешествовал, занимался тем, что любил, зарабатывал репутацию. Искал свою тему. Шлифовал мастерство в жанре портрета, особое внимание уделял свету, искал встречи с тем, что хотелось обессмертить.

Этим утром он не собирался предаваться размышлениям, но к образам цеплялись новые вопросы. Пронзительные воспоминания. Необоримые желания. Острая потребность, пробуждающая удивительные ощущения. Горячие и одновременно холодные, неожиданные, нежные, печальные и веселые.

Зеленые, как твои глаза в полдень.

Бертран едва не задохнулся и толкнул заднюю дверь, чтобы взглянуть на сад.

Жара спала, тучи за несколько минут взяли верх над солнцем. Свадьба будет дождливой. Интересно, как выглядит ее платье?

Бертран захлопнул дверь и взялся за уборку мастерской.

Он переложил стопки фотографий с одного стеллажа на другой, переместил канистры с проявителем и пачки бумаги. Оставалось проверить ящики: почта и счета могут подождать.

Бертран поднялся к себе и поставил вариться кофе. Принял душ, побрился, сунул несессер в сумку, бросил на кровать старый спортивный костюм. Мысль о том, что, вернувшись через четыре месяца, он найдет его на том же самом месте, грела душу.

Кофе он выпил сидя, пристроив ноги на стул матери. Она была самой старомодной женщиной на свете и все-таки не хотела, чтобы сын женился.

Уже много лет, в любое время года, Флоранс Жианелли ходила в старомодной белой мольтоновой куртке, надевая ее по утрам и вечером, после работы, когда возвращалась из родильного дома, где работала медсестрой и отвечала за гигиену грудничков.

Случалось, Флоранс очень уставала, и ей нужно было выговориться, чтобы снять напряжение. Чаще всего ее собеседником становился Бертран – он вставал первым. Сын смотрел на мать, но слушал невнимательно, думал о собственной жизни. Семья «сожительствовала» по несколько дней, в лучшем случае – недель в году. Бертран уклончиво отвечал на вопросы, чем очень нервировал мать, она его раздражала, и оба время от времени взрывались, хлопали дверьми, но он не унывал: что поделаешь, такая у нас жизнь…

Он чистил второй апельсин, когда на лестнице раздались шаги матери. Дождался, когда она войдет и молча ткнет пальцем в его ноги: «Убери!» Это была игра, ритуал, который веселил обоих. Флоранс улыбнулась. Сегодня она надела самую «заслуженную» из четырех курток, с дыркой на правом кармане. Бертран знал особые приметы каждой и догадывался, что матери бы это понравилось. Флоранс трудно расставалась со старьем, а сына влекло все новое и прекрасное. Мать прервала его размышления:

– Мне нравится, когда ты коротко стрижешься.

– Парикмахерша перестаралась, но в дороге так будет удобней.

– Будешь еще кофе?

– Да, спасибо.

– Когда вернешься?

– Пока не знаю.

Бертран встал и подошел к окну. Тучи как будто приклеились к небу, время замерло. Он положил в рот сразу три дольки апельсина.

– Сделать тосты?

– …

– Алло, Бертран!

– Что?

– Тосты или хлеб?

– Все равно.

– Прекрати наконец есть апельсины натощак! Желудок сработает прежде, чем…

– Хочу тосты, мамочка!

Он вернулся за стол, и Флоранс поставила перед ним банку домашнего клубничного варенья.

– У тебя проблемы?

– С чего ты взяла?

– Дело в деньгах?

– Нет, мама.

– Ты озабочен.

– Передай, пожалуйста, мед.

Флоранс пустила банку по стойке, Бертран поймал ее и спросил:

– Работаешь сегодня?

– Ты вчера совсем меня не слушал?

– Да меня и дома-то не было!

– Еще как был!

– Нет.

– Утром. Мы разговаривали утром.

– Ладно, ладно, не сердись.

Бертрану повезло – его отец решил позавтракать.

– Могу подкинуть тебя в Париж.

– Не нужно, сам доберусь. У меня много времени. Спасибо, папа.

– Этот каштановый мед оказался очень даже вкусным. Попробуй, Марк, – предложила мужу Флоранс.

Бертран улыбнулся. Родители весьма приблизительно представляли себе маршрут его будущей поездки. Он ничего не планировал от и до, многое зависело от погоды и настроения, так о чем говорить?

Бертран иногда звонил домой, слал короткие сообщения и открытки, «если дело того стоило». Вернувшись в Париж, он проявлял пленки, печатал фотографии, сортировал по экспедициям и датам, кое-что показывал.

Этим утром он был расположен к общению. Возможно, из-за аромата жареного хлеба, будившего зверский аппетит… Или цвета чехла, в котором дожидалось выхода в свет таинственное платье? А может, мед провоцировал вожделение в стенах кухни, где царили мир и покой.

Бертран допил кофе, сполоснул пиалу и поставил ее в посудомоечную машину. Флоранс спросила, нужны ли ему лекарства.

– Нет. Брат собрал все необходимое.

– Ты виделся с Ксавье? Когда?

– Вчера, в полдень, – ответил Бертран и вышел из-за стола.

– Уже собираешься? Не рано? – удивился Марк.

– Нужно еще попасть в Arte, потом забрать оборудование в Nation.

Бертран прихватил два апельсина, поцеловал родителей.

– Спасибо.

– Развлекись там хорошенько.

– Господи, мама, я еду работать!

– Я об этом и говорю. Сообщи, когда доберешься до места.

– Обязательно.

16

Двенадцатого июня после полудня погода так и не прояснилась, температура была градусов на десять ниже вчерашней, но Лола не расстраивалась. Ее свадебное платье безупречно, сейчас она оденется и почувствует себя невестой.

Она скомкала золотистый чехол, бросила его в мусорное ведро, он зашуршал, попробовал развернуться-распрямиться, но в конце концов застыл пухлым холмиком. «Откуда это кольцо?» – «Подарок старика индейца из Монтаны. Я снял его на вершине крутого холма, в дедовском головном уборе, и получил украшение в знак благодарности. Оно рассказывает историю». – «Какую?» Лола остановилась под фонарем, чтобы разглядеть чеканку. «Историю владельца».

Молодая женщина как наяву услышала голос Бертрана и сделала медленный глубокий вдох. Я не совершаю ошибки. Я проживаю свою собственную историю. Замужество, дом, ребенок. Я люблю Франка, а он любит меня. Бертран… «Лола! Лола!»…уехал. «Иду!»

Будущая новобрачная – интеллигентно накрашенная, причесанная с искусной естественностью – босиком взбежала по лестнице, влезла в платье, и мать застегнула двадцать одну пуговичку из матового перламутра. Жеральдина поправила непослушную прядку и сказала дрожащим от волнения и счастья голосом:

– Пора.

– Я готова. Где мой букет?

– В холле. Давай сфотографируемся в саду.

– Мы опоздаем, мама.

– Два или три снимка, перед бамбуком, получится красиво.

Жеральдина поцеловала Лолу и уточнила:

– Ты, я, Франк и Эльза.

О да, Эльза… она уже пять лет не впадает в панику при виде фотографа, но снимать себя разрешает только со спины.

17

Бертран сидел в вагоне RERа и вспоминал, как выглядело уведомление о свадьбе Лолы и Франка, которое Дафна метнула ему в лицо. Он перехватил карточку и тут же послал назад, как бумеранг. Журналистка не потрудилась ее поймать, и она медленно спланировала на пол.

Слово «Нуазьель» блестело серебром. Бертран тогда подумал: «Это в восемнадцати километрах от моего дома…» – и почему-то запомнил время начала церемонии. А Дафна между тем впала в истерику. Кричала, что ей надоело вечно ждать, не зная, когда он вернется – если вернется, захочет ли переспать или в очередной раз попросит свести с полезным человеком! «Мне нужна настоящая жизнь, я хочу строить осмысленные отношения – как Лола, которой повезло встретить Франка. Он привлекательный и нормальный, пусть и не слишком милый».

Бертран не стал отвечать на страстный монолог подруги и просто сбежал.

Он поднял глаза на карту-план, висящую над дверями, и увидел на линии всего два города в центре развязок. Сложный маршрут. Много грузового и общественного транспорта, так что он правильно выбрал RER, чтобы не застрять и не потерять время.

Не доехав всего ничего до Лионского вокзала, Бертран посмотрел на часы. Подумал: «Нет!» – и схватил вещи, чтобы поступить прямо противоположным образом. Из любопытства. Один раз. Один масюсенький разочек. Последний раз. Разве можно не выяснить, как выглядит ее платье? Как оно облегает-обнимает ее тело? Ловчее моих рук?

Фотограф мчался, как заяц по полям, им овладело безумное желание схватить эту женщину за руку и сбежать с ней на другой конец света. Туда, где нет ничего, кроме Сейчас. Ни чувства вины, ни угрызений совести. Он понял, что выбрал не то направление, и мысленно чертыхнулся.

Черррт! Хочу увидеть платье.

Ему повезло: в последний момент он вскочил в автобус № 211 и через семь минут был у ратуши. Приехал заранее, так что пришлось ждать, присев на скамейку. На другом конце площади, на парковке перед восхитительным зданием мэрии из кремово-орехового кирпича, рядом с фургоном припозднившегося торговца, собралась небольшая толпа – человек тридцать. Люди смеялись, что-то оживленно обсуждали. Чуть ниже по обеим сторонам улицы росли две старые липы. С колотящимся от волнения сердцем Бертран спрятался за той, что стояла слева, в пятидесяти метрах от паперти, где кучковались самые пожилые гости. Мужчина лет сорока держался в сторонке, нетерпеливо меряя шагами площадку. Кто-то разговаривал по телефону, другие делали селфи с бабулькой-старейшиной. Бертран заметил, что детей в семействе немного, поэтому лейтмотивом торжества наверняка станет фраза: «Ну что, когда ждать крестин?»

О, он прекрасно знал свадебную церемонию, и Лолина не станет исключением. Яркие, веселых цветов наряды, некоторые – безвкусные, но никого это не смущает. Подготовка длится месяцами, но неизбежно случается что-то непредвиденное. Классика жанра. Один гость не приходит, другой опаздывает, тот или та слишком громко разговаривает, или напрочь лишен чувства юмора и не понимает шуток, или забыл подарок. Этот мужчина слишком застенчив, та дама ужас до чего некрасива. А еще есть фо-то-граф. Тот, кто разглядывает, ловит момент и – само собой – никогда не попадает в кадр. Я… Иначе говоря, сгусток общества, сценарий жизни, которую хочется прожить. Ту, что я выбрал.

Бертран доел первый апельсин, сложил кожуру у своих ног и начал чистить второй. Куда, к черту, подевалась Лола? Принимает ванну? Какой она окажется? Будет улыбаться, как все новобрачные?

Бертран огляделся по сторонам. «Что, если Лола придет пешком, появится у меня за спиной? Как она отреагирует? Улыбнется? Даст пощечину? Поцелует Франка и пообещает любить его больше, чем меня?»

Не бойся, идиот. Белый кабриолет «Форд Мустанг» посигналил и припарковался слева от мэрии. Все мысли улетучились. Бертран оглох. Весь обратился в зрение.

Франк Милан в костюме тускло-серого цвета обошел машину, открыл дверцу и подал руку. Ей. Она поцеловала X, Y и Z. Кружевное кремовое платье, доходившее до лодыжек, сидело идеально, фата отсутствовала. Рукава три четверти. Босоножки-балеринки. Будущий муж обнял ее за талию.

Бертран благоразумно остался в «засаде» за липой. На расстоянии пятидесяти метров он был в полной безопасности. Затерянный среди гостей. С фотоаппаратом на плече. Он хочет сделать снимок. Один-единственный. Первый и последний. Нет. Беги. Немедленно! Лола обернулась, три человека расступились, ветер растрепал ей волосы, и она пригладила их рукой. Бертран щелкнул затвором. Серьезное лицо. Обнаженные плечи. Сейчас. Щелк. Холодные пальцы, и сердце в огне.

За спиной Бертрана раздался детский голос:

– Привет-мсье-который-ест-апельсин!

Высокая девушка в шелковом бледно-розовом платье с темными косичками и взглядом пятилетнего ребенка улыбнулась, показала пальцем на оранжевую горку у подножия дерева и сразу убежала. Кто-то крикнул: «Ура новобрачной!» Лола взяла под руку седого мужчину, и они вошли в двери ратуши.

Бертран подхватил с земли сумки. Ура новобрачной! Она меня не видела. Он бежал, как будто по пятам гнались адские псы. На Тибете будет холодно, может, хоть там у него согреются руки… Поди знай. «Господи, пусть девушка в розовом расскажет, что видела мсье-с-фотоаппаратом-за-липой-который-ел-апельсин. Правда-правда. Кожура осталась на траве».

Пусть лучше промолчит и забудет.

* * *

Но кто может знать, что забывается, а что остается в памяти? Что умирает, а что продолжает жить. Что сохранится в голове Эльзы от Сейчас.

18

Приглашенный фотограф Каролина Грюмберг со знанием дела переставила цветы, повторив «букет новобрачной» из любимых Лолой роз «Пьер де Ронсар»[16]. Никто не заметил перемены, но инсталляция задышала, стала рельефной, притянула на себя свет. Каролина напомнила будущим супругам то, что объясняла в предварительной беседе: «Я не существую. Вы на меня не смотрите. А я смотрю и вижу вас».

Франк улыбнулся мастеру съемки, потом Лоле. Она его поцеловала. Они слушали речь мэра. Переплетя пальцы, произнесли вслух клятвы. Никаких сюрпризов. Молодая женщина согласилась выйти замуж и теперь смотрела в глаза своему мужчине и не колебалась. Он ничего не скрывает и хочет быть с ней до конца дней. «Пока смерть не разлучит нас…» – «Клянусь хранить тебе верность». Новобрачная поклялась и… забыла Бертрана.

Фотограф растворилась в пространстве. Лола, сказавшая «да» мужчине с глазами, бирюзовыми, как вода в бассейне, была не той, которую обнимал Бертран. Та спряталась далеко-далеко, в мире невозможностей. Та танцевала одна в пустой квартире среди коробок с вещами и чувствовала себя легкой, как утренний июньский ветерок. Та Лола взбежала с этажа на этаж и в мгновение ока облачилась в красное платье, ждавшее своего часа в гардеробе.

Франк надел кольцо невесте на палец, произнес «да» – громко и уверенно. Все зааплодировали. Новобрачные поставили подписи, и Лола Баратье почувствовала, что становится Мадам Лолой Милан. Она улыбалась и готова была поклясться, что счастлива. Тетушка Элиза и другие гости поздравляли «молодую», целовали ее, а она смотрела на Эльзу, которая, раскинув руки, продефилировала за спиной мэра, между цветами, мимо гостей… Лола встретилась взглядом с матерью, они улыбнулись друг другу, и Каролина Грюмберг успела запечатлеть трех женщин.

Она очень гордилась этим снимком, хотя Эльза все-таки повернулась спиной.

Новобрачные вышли рука об руку, под веселый гомон гостей. Тучи плевались крупными горошинами дождя, они падали на паперть и разбивались. Лола подняла лицо к небу. «Свадьба в дождь – к счастью!» «Ура новобрачным!» И тут – дождь ли был тому виной или антрацит ступеней – она вспомнила другие тучи и другой холодный дождь.

Это был осенний день. Не первое воспоминание детства, но первая осознанная мысль. Неизвестно, когда и зачем рождаются идеи, но те, что называют стройными, оставляют четкий след. Как самолеты в небесах сине-стального цвета. Тонкие и прямые, они проходят насквозь, постепенно расширяются, светлеют и наконец сливаются с бескрайней лазурью. А потом возникают снова, совершенно синхронно, и на нас летит первая капля дождя. Мне было девять лет, моей сестре – четыре. Мама зашла в булочную, а я ждала на улице. Качала коляску Эльзы. Одной рукой. Военный самолет пролетел над нами с таким оглушающим шумом, что я испугалась: вдруг Эльза запаникует? Но она засмеялась. Смотрела на тяжелые, похожие на искры фейерверка капли и заливалась хохотом. Мама забеспокоилась, открыла дверь, выглянула и увидела: Кап! Плюх! Смех. Она посмотрела на меня, я улыбнулась. Фейерверк закончился, и Эльза замерла, затихла на полузвуке.

Перед мысленным взором Лолы стояли ее пустые глаза и какое-то ускользающее лицо. Из лавки выбежала мать, сунула хлеб под фартук коляски, чтобы остался хрустящим. Второй самолет возник в небе, как чертик из табакерки. Кап! Плюх! Плюх! Эльза радостно смеется.

– Тебя веселит дождь?

– Эльза смеется, когда разбиваются капли.

– Эльза неповторима.

– А я, мама?

– Ты? Ты нормальная, детка.

Не понимая толком почему, я почувствовала себя печальной и холодной, как эти капли, падающие на черный асфальт без каких бы то ни было последствий. Ни фейерверка. Ни смеха. Я подумала: «Нормальный человек всегда немного грустит». Мама велела поторопиться, я послушалась и догнала их у гаража. Мы вошли, я закрыла дверь, сняла сапоги, повесила на крючок дождевик. Поднялась по лестнице, прижимая к груди все еще теплый хлеб. Ужасно хотелось откусить, но я не посмела. Урок танцев. Домашние задания. Ванна. Ужин – салат и пюре. Лола почистила зубы. Поцеловала на сон грядущий отца – он смотрел новости, совершенно отрешившись от окружающего мира. Мать сказала: «Ложись и постарайся не шуметь – Эльза наконец уснула…» Девочка поднялась по лестнице на цыпочках, скользнула в холодную постель, обняла медведя и свернулась калачиком. Хотелось рассказать мохнатому другу о дождевых каплях, фейерверке и смехе Эльзы, но у нее появилось странное чувство, что она повзрослела как по волшебству, переросла детские глупости.

Я отодвинула игрушку подальше. Ноги заледенели. Помню, что думала о белых самолетах, которые бесшумно летят над землей, огибая звезды. Мне не приходило в голову, что они рассекают время и устремляются в соседний мир, но я видела, как трепещут в темноте их длинные шлейфы. «А я неповторима?» – «Ты? Ты нормальная, детка».

* * *

Девятнадцать лет спустя воспоминание оставалось четким, как фотография. Дождь. Черный асфальт. Ночь. Эльза. Багет с золотистой корочкой. И первая осознанная мысль Лолы – она танцевала в небе, оставляя за собой длинные следы. Та смутная идея исчезла, а сегодня возникла снова, обозначив четкие контуры ловушки, в которую попали все члены семьи. Не появись Эльза на свет такой, какая она есть, смешались бы в Лоле печаль и нормальность? Был бы сейчас жив их отец? А она сама стояла бы здесь с улыбкой на губах, целуясь с гостями?

Лола вспомнила мир, явившийся ей в момент, когда в дверях возник «ответ» – в джинсах, с голым загорелым торсом и растрепанными волосами. «Трудно жить рядом с такой сестрой, как твоя». За несколько часов этот мужчина понял то, на что у Лолы ушли годы. Нет, Бертран, я ничего не скрыла. Просто сбежала от себя.

Подавленные чувства бесшумно всплыли на поверхность. Преобладало нестерпимое желание увидеть его снова. За столом Лола была ужасно бледна. Все отнесли это на счет волнения перед первой брачной ночью. «Вы издеваетесь?» – спросила она и услышала в ответ, что ей следует «подкормиться», тогда кружевное платье будет лучше сидеть. Вмешался Франк: «Ненавижу жировые складки!» А Лола…

– …в прекрасной форме.

У нее перехватило горло. Она сделала глубокий медленный вдох. Держись. Веди себя естественно. Один из гостей встал и предложил спасительный тост за новобрачных. Другой крикнул:

– Когда мы наконец выпьем?

– Когда же мы сядем за стол?

– Когда я приглашу на танец нашу новобрачную?

– Когда они подарят нам хорошеньких младенчиков?

– С которыми я никогда не буду нянчиться! – проскрипела Королева Милан, сверля Лолу взглядом.

Открыли шампанское, пробки ударили в потолок, вызвав смех и веселые возгласы. Лола выпила третий бокал с мыслью об отце, вдруг поняла, почему он пил, и благоразумно отказалась от четвертой «дозы». Посмотрела на дверь. Услышала: «Отъезд неминуем».

Хочу увидеть тебя, Бертран, сейчас же.

19

Фотограф приехал в аэропорт Руасси загодя, прошел таможенный контроль, проследив, как обращаются с его бесценными фотоаппаратами, – нашел свободное место и устроился в неудобном кресле ждать вылета. По окнам струилась вода – начался ливень. «Дождь на свадьбе – к счастью. Интересно, это официальная статистика? Было бы любопытно ознакомиться…»

Он машинально проследил взглядом за бортпроводницей, вставшей за стойку. Я никогда не встречусь с тобой в салоне самолета. Шансов нет, Лола. Я это знаю.

Бертран вспомнил плечики с формой в шкафу, висевшей между платьями и блузками, рядом с золотистым чехлом. Ты была невозможно прекрасна в том красном платье. Я идиот, что не сказал сразу.

Объявили посадку. Бортпроводница взглядом дала понять, что можно не торопиться. Он убрал фотоаппарат и тут же достал снова, чтобы еще раз взглянуть на заветный снимок. Гениально! Лола не улыбалась, не смотрела ни на кого конкретно, но выглядела счастливой. Бертран прищурился, пытаясь разобрать цвет ее глаз. Ореховые – на фоне хмурого неба.

Эту женщину никто не назвал бы картинно-красивой, но что-то в ней сбивало с толку, вызывало улыбку. Он думать забыл о Франке, помнилась лишь округлость плеча под кремовым кружевом. У Лолы хороший вкус. Она выбрала правильного мужчину, у ее мужа, несмотря на слишком пижонскую машину, есть характер.

Фотограф это почувствовал, даже с расстояния в пятьдесят метров. Главные вещи в жизни непостоянны, не стоит прикипать к ним.

Подала голос бортпроводница. Пора.

Тысячи крупных капель счастья разбивались о панорамные окна зала вылетов. Бертран надолго запомнит это зрелище. Он взял сумки и шагнул в длинный, без окон, «рукав».

Как бы я хотел стать тем, кто делает ее счастливой.

II

– А что делают эти листья? – спросила учительница и обвела учеников взглядом.

– Их уносит ветер.

1

В этот день Лола должна была лететь в Москву. Она проснулась в смутном, скорее мрачном, настроении, но не насторожилась, потому что время, как всегда, поджимало. С того особенного дня прошел целый год. Бывали хорошие моменты, не очень хорошие и такие, о которых и вспоминать не хотелось. Время сдержало обещание, сгладив шероховатости. Да нет, «сгладить» – неточное определение. Все, на что она была теперь способна, это думать о своем обаятельном муже Франке и новом доме, который стал очень уютным.

Вернувшись из Гонолулу, они провели некоторое время в доме матери Лолы, пока мастера заканчивали отделку, потом молодая хозяйка занялась внутренним убранством. Бегала по магазинам, примерялась, прикидывала, фантазировала и… не забывала следить за месячными: цикл у нее всегда был «с норовом».

– Это нормально, когда женщина, много лет глотавшая контрацептивы, перестает их принимать. Нужно время. И оно у вас есть! – так в январе утешала Лолу ее гинеколог.

– Что может… поспособствовать? Витамины или…

– Главное – исключить даже намек на стресс, – сказала врач и добавила: – Копченая семга – раз в неделю. Кальций. Сыр – в разумных количествах, чечевица, орехи, красное постное мясо, витамин C. Брокколи и апельсины. Никакой экзотики и всего в меру.

Никакой экзотики и всего в меру… Лола начала подозревать, что ее подсознание самовольничает, действуя исподтишка. Она что, боится родить «ненормального» ребенка? Хочет зачать от другого мужчины? Подспудно надеется, что малыш сотрет наконец из памяти Бертрана? Ответом на последний вопрос мог быть только утренний апельсин. Она съела фрукт, стараясь думать о витамине C и не нервничать, а поднявшись на борт, кинулась прямиком в туалет. Неужели? Лола достала телефон и проверила свой интимный календарь. Произвела подсчет, подумав с досадой, что с таким циклом ничего нельзя предвидеть. Жар залил лицо, охватил сердце и руки. А если все-таки?

– Желудочный грипп? – участливо спросила старшая бортпроводница Аксель.

– Вряд ли.

– Младенец?

– Надеюсь, – улыбнулась Лола.

– Первый?

– Да.

– Ну, это великое счастье!

– Еще какое.

– Сделала тест? – спросила Камилла, коллега Лолы.

– Нет, куплю, когда сядем в Москве. Не знаешь, в аэропорту есть аптека?

– Конечно, я тебя отведу!

– Уверена, что можешь лететь? – поинтересовалась Аксель.

– Не беспокойся, сейчас займу свое место, а Анаис меня подстрахует, она сегодня тоже «в хвосте».

Они прошли по проходу между креслами. Анаис поделилась с Лолой опытом, предложила участливо:

– Держись поближе к туалету, я возьму на себя пассажиров.

Лола благодарно улыбнулась и занялась привычными делами, думая о своем. Ее сильно тошнило еще два раза – перед взлетом и сразу после, – и Анаис посоветовала глотнуть кока-колы.

– Лучше уж лимонного сока, наверное, в первом классе найдется.

– Думаю, да.

– Не возражаешь, если я сбегаю?

– Давай…

В проходе Лола столкнулась с Камиллой, и та незаметным кивком указала на подозрительного пассажира в первом ряду.

– Фамилия подходит этому типу как нельзя лучше, и ведет он себя соответственно!

Внезапно Лола почувствовала себя гранатой, из которой выдернули чеку. Три мысли пришли в голову одновременно: «Я не проверила список вылетающих», «Сегодня 5 июня» и «Он здесь».

Она посмотрела на ряды спинок и услышала шепот Камиллы:

– Господин Буррю[17]

В этот момент из кресла в шестнадцатом ряду поднялся мужчина в синей рубашке. Кровь заледенела в жилах, сердце ухнуло вниз, желудок решил катапультироваться через горло, мозг растерялся, разбудив миллионы бабочек.

Бертран обернулся.

Его качнуло так сильно, что пришлось ухватиться за спинку кресла. Во взгляде Камиллы явственно читался вопрос: «Вы знакомы?» Лола кивнула: «Жили когда-то по соседству…» – моля всех богов-покровителей влюбленных, чтобы голос не выдал ее замешательства. А «сосед» направлялся к ним, сильно хромая.

– Ух ты! Как вам удалось? – Камилла всплеснула руками, увидев разодранную штанину джинсов.

– Ехал на такси в аэропорт. Машина сломалась. Рванул с низкого старта, чтобы не опоздать, упал, ну и…

– Я им займусь, – невозмутимым тоном произнесла Лола и добавила: – Идем.

Бертран покорно последовал за ней в бортовую кухню первого салона, где старшая смены повторила вопрос Камиллы и получила тот же четкий ответ в телеграфном стиле: «Такси сломалось, мой бывший сосед бежал и упал. Мы справимся».

– Спасибо, а то я боюсь крови! Черт, не следовало признаваться… – улыбнулась коллега и быстро удалилась.

Лола видела вход на кухню. Они с Бертраном были одни, стояли в метре друг от друга и несколько бесконечно долгих, восхитительно-сладких секунд молчали. Разлука длилась месяцы, дни и ночи, и он едва справлялся с волнением.

– Как поживаешь? – спросила Лола с профессиональным участием в голосе.

– Тебе очень идет форма…

Заглянул один из пассажиров и попросил воды. Лола подала ему стакан, дождалась, когда он уйдет, и занялась делом. Закатала порванную штанину. Бертран показал локоть, левое предплечье и ладонь, заклеенную окровавленным пластырем. Их взгляды встретились. Ему хотелось сказать: «Я год живу с раной в сердце…» – но слова не выговаривались. Голоса он лишился не от саднящей боли и не из-за звуков за спиной. Бертран онемел, потому что рядом стояла Лола с обручальным кольцом из белого золота на пальце левой руки. Она вскрыла стерильную марлевую салфетку, капнула дезинфицирующий раствор и присела, чтобы обработать колено, машинально отметив, что индейское кольцо на месте.

Бертран узнал ее прикосновение. Ничего не изменилось.

– Больно, между прочим!

– Не преувеличивай.

– Вот еще…

Лола распрямилась. Бертран улыбался, не сводя с нее глаз, и она велела суровым тоном:

– Подними руку!

Он послушался и засучил рукав.

– Как Тибет? – спросила она, обрабатывая царапины.

– Пустынный и невозможно прекрасный. Я пробыл там четыре месяца и сделал тысячи фотографий.

– Я считала, что ты снимаешь репортаж для телевидения, – удивилась Лола.

– Так и есть, – кивнул Бертран. – Фотографии – это «на потом».

По взгляду Бертрана Лола поняла, что «здесь и сейчас» уступило место «до лучших времен», значит, что-то изменилось. Она не задала больше ни одного вопроса, сказала:

– Сейчас займемся твоей рукой… – осознавая, что тянет время, потому что… боится. Хочет, чтобы он накрыл ей пальцы ладонью, и боится выдать то, что на сердце. Сильнее всего на свете Лола сейчас мечтала освободить «другую Лолу».

Бертран не сводил с нее глаз. Никаких украшений, кроме обручального кольца и часов на бордовом кожаном ремешке. Подарок на день рождения? Когда она родилась? Лола снова присела, чтобы заклеить ему колено, и услышала шепот: «Ничего не говори…» – кивком показала на его руку, прилепила пластырь.

– Ты постригся.

– У тебя тоже волосы на три сантиметра короче.

Лола усмехнулась и привычным жестом заправила непослушную прядь за ухо – в точности как триста шестьдесят пять дней назад. Он тогда заметил родинку у нее на шее. Ничего не изменилось. Он здесь, совсем рядом.

– Показывай ладонь.

Бертран сдернул пластырь, тихо зашипев сквозь зубы.

– Не успел промыть… – объяснил он, умолчав о том, что какая-то таинственная сила подняла его на ноги после падения на тротуар. Впрочем, она наверняка и так знает.

Лола пустила воду, Бертран подставил руку, смыл засохшую кровь. Твоя кожа на моей. Она очень старалась не сделать ему больно, заговаривала зубы, пересказывая репортаж о туристах со всего света, которые карабкаются к монастырю Ронгбук[18], на пятитысячник, чтобы воткнуть в землю флажок.

– Кажется, он называется Лунгта?[19]

– Они бывают красные, синие, желтые или зеленые.

Лола кивнула, не поднимая глаз.

– Земля, небо, вода, солнце.

– Мой был оранжевым, и я думал о тебе.

Лола замерла над тремя глубокими вертикальными царапинами у холма Венеры[20] с оторванным куском кожи.

– Посмотри на меня.

Бертран был дерзким, стремительным, интуитивистом. Заказчики всегда ценили его за зоркость и безупречную технику, но на Тибете он осознал, что стал другим. Через секунду Лола оказалась в его объятиях. Пропащие триста шестьдесят пять дней. Оранжевый флажок. Пустынные пейзажи. Ветер. Холод. Я чувствую жар ее тела. Долой разлуку и тоску! Жизнь.

Лола дрожала. Бертрана трясло. Она прошептала:

– Я, кажется, беременна… – резко повернулась и ушла.

2

Бертран вернулся на свое место. «Я, кажется, беременна…» Что это значит? Он сидел неподвижно, уставясь пустым взглядом в экран телевизора. Высота, температура за бортом, скорость, время прилета. Осталось протянуть два часа сорок пять минут. А что потом? Поздравлю ее? Скажу, что струсил тогда, у лифта, потому и промолчал. Не крикнул: «Не выходи замуж!» Три слова, которые могли все изменить. Она бы все равно не послушалась. Не веришь? Спроси. Или так и будешь жить, давясь простой фразой? Она уже сделала чертов тест?

Из своего кресла Бертран не мог видеть Лолу. Решил встать, но тут подошла старшая бортпроводница и предложила ему перейти в первый класс.

– Вам там будет удобнее – из-за колена. Лола правильно сделала, что предложила.

Фотограф поблагодарил и пошел следом, подумав: «Еще дальше от Лолы»… – устроился поудобней, тут же вскочил, выбрался в проход и в дальнем конце увидел Лолу с тележкой. Она улыбалась, но определенно нервничала. Один из пассажиров счел «обслуживание» слишком медленным, сам налил себе кофе, выпил и снова наполнил стаканчик, даже не подумав сдвинуться с места. Стюард с оттопыренными ушами, под метр девяносто ростом, материализовался из воздуха, вежливо, но твердо сопроводил наглеца в кресло и сменил Лолу на раздаче. Она скрылась в глубине кухни. Бертран вернулся на свое место. Какая она терпеливая… Думай о том, что скажешь ей. Закрой глаза. Представь, что ты в фотолаборатории, опускаешь свою жизнь в лоток с проявителем.

Изображение приобрело четкие очертания.

* * *

Этим утром, в такси по дороге в Руасси, он немного поспал. Накануне семейный ужин получился куда более бурным, чем обычно. Едва войдя в дом, его брат объявил, что окончательно решил стать педиатром, а не детским хирургом. Не посоветовавшись с матерью!

– Ты хорошо подумал, Ксавье? Разве можно взять и все бросить, после стольких трудов?!

– Подумал и решил, – подтвердил Ксавье. – Буду работать в SOS врачах[21] и с доктором Кальметом. Через восемнадцать месяцев он уйдет на пенсию, и я выкуплю его практику. – Секундная пауза показалась окружающим бесконечной. – Пойми, мама, я просто возвращаюсь к давней мечте. Не нужно было идти у тебя на поводу и записываться на курс, который был мне тысячу лет не нужен!

– Я полагала, ты сделал это осознанно.

Мать и сын были раздражены и недовольны друг другом. Он, высокий и непреклонный, стоял перед своей миниатюрной матерью, а она сидела, смотрела на него и сокрушалась, что сыну больше не восемь лет и он перестал беспрекословно ей подчиняться.

– Ну не лежит у меня душа к хирургии, понимаешь? Я хочу лечить детей. Все. Тема закрыта.

– Однажды ты пожалеешь, что поддался своему «хочу».

– Мне тридцать два, и я знаю, что должен делать, и жалею, что не определился вовремя и бесповоротно, как Бертран.

– А ты помнишь, что твой «определившийся» брат до сих пор живет с родителями?

Устав, Флоранс Жианелли становилась очень неприятной. Если Ксавье противоречил матери, Бертрану не стоило попадаться под руку: он действовал на нее, как красная тряпка на быка. Из члена-семьи-выбравшего-стезю-искусства он превращался в того, кто, подобно худшему из лентяев, ушел с третьего курса, бросив-учиться-на-инженера. Флоранс считала его «легковесным типом, который уклоняется от любой ответственности и делает лишь то, что ему нравится! Клюет по зернышку в родительском доме, как божья птичка, и даже лампочку никогда не поменяет!»

В словах матери была доля правды, но тон ответной реплики Бертрана оказался чересчур холодным: «И сколько же дней в году я вам надоедаю?» – что омрачило окончание ужина. Он картинно скрестил руки на груди и заявил, что «лишен генов, необходимых для создания семьи».

– Хорошенькая отмазка! – съязвила Флоранс.

Бертран смолчал, но атмосфера «семейного очага» успела пропитаться напряжением, вопросами без ответов, спорными истинами, болезненными воспоминаниями и взаимным отторжением.

Да, молодой человек никогда не мечтал о семейной жизни и не скрывал этого. Некоторых девушек не смущало его непостоянство. Другие надеялись перевоспитать героя. Именно такую стратегию выбрала Дафна. И вдруг он вопреки логике влюбился в Лолу. Почему так случилось? Что сыграло решающую роль? Жара? Собранные в пучок волосы? Тот факт, что женщина в розовом топике, легинсах и мужских вьетнамках выходит замуж за другого? Родинка на шее? Стремление доказать себе, что я не мерзавец? Или ручка кухонной двери, которую я могу починить, будь она трижды неладна, мама?!

В такси он мучился теми же вопросами. Солнце приподняло уголок пухлой, как ватное одеяло, тучи и погладило его по щеке. Бертран всегда был «жаворонком». Он хотел бодрствовать, когда всходило дневное светило (или дневная звезда), чтобы ощущать его тепло. Вот почему я так люблю Африку. Там солнце вездесуще и всевластно. Людям не приходится ждать его со страхом и надеждой. Водитель не выключил радио, диктор что-то бубнил, и Бертран прислушался. Забастовали служащие железных дорог. Студентам повысили плату за общежитие. В ближайшие годы проявится нехватка детских хирургов. Мама не переупрямит Ксавье. Они с братом жутко несговорчивы.

Таксист нашел другую волну, и в салоне зазвучала индийская музыка. Расслабиться. Перестать думать. Поправка: не думать о том, что сегодня 5 июня… Бертран редко летал рейсами Air France, Лола работала только на дальних рейсах. Ему и в голову не пришло, что он встретит ее на борту, но, может, мы окажемся в небе одновременно? Плавный ход его мыслей нарушил звук лопнувшей шины. Машину занесло. Бертран осторожно распрямился, проверяя свои ощущения, водитель припарковался у обочины и скомандовал с неопознаваемым акцентом, бурно жестикулируя:

– Вы почти приехать. Не платить. Бежать ногами. Go. Go. Go. Go!

Случается, взрослый человек подчиняется, даже если на него кричит не родная мама, а чужой человек. Бертран стартовал, как спринтер. С чемоданом в руке и сумками на спине и плече. Смотрел он на стрелки часов и не заметил выбоину на полосе аварийной остановки. Ему повезло – ни перелома, ни вывиха щиколотки не случилось, он упал, разбился, но нечто божественное «телепортировало» его в кресло авиалайнера. Самолет взлетел, раны открылись. Он встал, чтобы попросить о помощи, и тут выяснилось, что этот день – подарок свыше.

Лола оказалась в самолете и перевязала его.

Детали персонального пазла странным образом сложились вместе. Перед глазами разворачивалась картина жизни. Умение терпеть / не замечать / уклоняться от ударов, закрывать глаза на то, чего хотел избежать, и нацеливать объектив на все, что решил запечатлеть. Стоящую в дверях Лолу. Торжествующее лицо матери. Бертран не мог не восхищаться ее умением сказать точное слово в нужный момент, поднять бровь, упереть кулаки в бока и заставить ребенка признаться в содеянном. Попросить прощения. Принять наказание. Я в самолете с женщиной, которую не сумел удержать. «Я, кажется, беременна…»

Его плеча коснулась рука, и он вздрогнул. Лола присела на корточки рядом с креслом. Она не рассуждала, не прикидывала, не взвешивала. Думала только о нем и делала, что положено. «До чего же он хорош с короткой стрижкой…» А теперь вот подошла – неизвестно зачем. Соседка Бертрана сгорала от любопытства, пытаясь расслышать все, до последнего слова. Лола спросила, почти беззвучно:

– Зачем ты здесь?

Ты.

Две буквы. Простые. Легко выговариваемые. Злокозненная воля Великого Зануды превратила их в набор плоских слов:

– Буду снимать Сибирь для GEO.

– Сначала залечи раны. В московском аэропорту зайдешь в аптеку и купишь заживляющую мазь.

– Сделала тест?

– Куплю, когда прилетим.

– Пойдем вместе.

Лола улыбнулась, но тут же сделала официальное лицо и пошла на рабочее место, чувствуя спиной Бертрана. Слава богу, одному из пассажиров что-то понадобилось!

Бертран обогнал Лолу, похромал в «хвост» и закрылся в туалете. Вымыл здоровую руку, провел влажной ладонью по волосам, взглянул в зеркало – и не понравился себе. Почему-то вспомнил, как смотрел на нее, лежащую на кровати в номере отеля. Мост был так красив! И панорама мира с него открывалась изумительная. А он, идиот, не замечал.

Только через год Бертран осознал то, что почуял в первый же момент: «Она – та самая!» Почуял – и не прислушался. А потом упустил свой шанс у лифта. Бог троицу любит… Нет, ну что за рожа…

И все-таки Великий Творец Чудес благоволил Бертрану: когда он вышел, Лола была одна в пустой кухне.

– Поужинай со мной…

– Бертран…

– Обычный ужин. Купишь тест, потом я отведу тебя, куда захочешь. Скажи «да».

Лола молча смотрела на него и не могла решиться. Он повторил с той же ненавязчиво-просительной интонацией:

– Скажи «да».

Пассажир – тот самый, что сразу после взлета выдул три литра кофе, – снова вклинился в разговор, и Бертран перевел:

– Мсье хочет кофе.

Русский потребовал еще и водки, широко улыбнулся и предложил Бертрану составить ему компанию. Фотограф отказался – очень-очень вежливо. Ему на сегодня хватило возбуждающих средств. «Рубаха-парень» пялился на Лолу, пока она наливала ему горячительное, панибратски хлопнул Бертрана по плечу и гаркнул с жутким акцентом:

– Vive La France!

Фотограф все еще ждал решения Лолы.

– Я не могу. Буду ужинать с экипажем в «Новотеле».

– Очень удачно – для меня там заказан номер!

Бертран улыбался, и губы Лолы невольно растянулись в улыбке. Время зависло, самолет растворился, установилась абсолютная тишина. Они были в небе, вдвоем. Бертран сделал шаг, положил ладонь на руку Лолы, тихонько погладил, сжал пальцы, не отводя глаз. Она хотела получить поцелуй и сбежать. Куда? В мир без Бертрана? Конечно нет. Она прижалась губами к его губам и сразу оттолкнула, пообещав встретиться…

– …у аптеки.

– Поклянись!

– Клянусь.

3

Общение с таможенной службой требует безразмерного терпения и дипломатического таланта. Бертран неожиданно для себя прошел контроль без проблем, а вот летчиков и бортпроводниц Air France не только опросили, но и провели личный досмотр – есть вопросы, которых не задают. Нужно быть терпеливым. Ждать, открывать сумки, улыбаться.

Буду ждать у аптеки. Лола знала, что произнесла эту фразу. Сорвалось с языка. Она поцеловала Бертрана, потому что перестала контролировать ситуацию. После этого они не разговаривали – у нее было полно дел, – но думала она только о нем. Сбежать, притвориться, что ничего не случилось, или выпрыгнуть из самолета не представлялось возможным. Бертран на борту, и все изменилось. Ожило, стало добрым. Одна беда – этот мужчина опасен для ее жизни. Я не могу. Я не хочу. Я бы хотела. Не нужно. Никогда. Я хочу. Нет. Я беременна. Это НЕВОЗМОЖНО. «Кофе, мсье? Сейчас принесу».

За все то время, что они провели в небе, Лола так и не решилась поговорить с Бертраном. Она должна была – и не хотела. Оттягивала момент, чтобы побыть с ним еще немного. Одну минуту. На всю оставшуюся жизнь.

Офицер таможенной службы, огромная тетка с каменным лицом, сочла Лолу заведомо виновной и попросила вынуть все из сумки, поднять руки и снять обувь. Молодая женщина видела Бертрана, он стоял у аптеки в драных джинсах и окровавленной рубашке. Эти черные глаза заглядывают мне в душу. Господи, как же ему идет короткая стрижка! Запретная мысль. Сладостная. Вольная.

ВОЛЬНАЯ.

4

Обвешанный сумками фотограф рассматривал людской поток, не понимая, куда делась Лола. Неужели она сбежала от него и отправилась прямиком в отель? Не сдержала слово? Он бросил взгляд на часы. Прошло двадцать пять минут. Может, спросить у провизорши, не заходила ли за тестом на беременность стюардесса Air France?

А Лола тем временем шла по залу в компании Анаис и Камиллы. Она не решилась отослать их, сказав, что у аптеки ждет бывший сосед. Боялась, что голос ее выдаст. Не увидев Бертрана перед витриной, Лола подумала, что он задержался из-за проблем с визой, и расслабилась. Ненадолго – Бертран был внутри. Она нашлась:

– Очень удачно, там мой знакомый, он говорит по-русски и поможет мне.

Псевдососед обернулся, увидел девушек и… ничем себя не выдал. Анаис с Камиллой остались снаружи, Лола подошла к Бертрану, и он на отличном русском языке попросил антибиотическую мазь и тест на беременность.

Аптекарша удивленно вздернула брови, пытаясь найти связь между первым и вторым. Захотела увидеть раны, перевела взгляд на Лолу. И дала профессиональный совет, объяснив, сколько раз нужно накладывать мазь. По поводу теста у них с Бертраном состоялся оживленный диалог.

Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Сноски

1

Перевод с английского Самуила Маршака.

2

Мэрия публикует специальный документ, который официально подтверждает ваше намерение вступить в брак. Это нужно, чтобы любой человек, знающий о существовании юридического препятствия свадьбе (например, что вы не разведены), мог уведомить о нем регистратора.

3

В последний момент (лат.).

4

Réseau Express Régional d’Île-de-France – «Сеть экспрессов региона Иль-де-Франс» (франц.) – система скоростного общественного транспорта, обслуживающая Париж и пригороды.

5

Популярная торговая улица Монреаля, здесь вы найдете Apple Store, H&M, Mexx, Aldo, Luluelman, Mango, Zara и десятки других магазинов, по большей части демократичных. Здесь же находятся несколько больших универмагов с широким выбором товаров. – Здесь и далее прим. перев.

6

В центре Монреаля возвышается трехглавый холм, который называется Мон-Руаяль. В 1876 году вокруг этого холма был спроектирован и заложен одноименный парк. Здесь же установлен тридцатиметровый крест, символ католицизма. Когда опускаются сумерки, крест начинает светиться.

7

Ду (фр. Doubs) – департамент на востоке Франции, названный по имени реки Ду. Образован во время Великой французской революции в марте 1790 г. Административный центр – город Безансон.

8

Серебряно-желатиновая фотопечать, или техника «сухого листа», была изобретена в конце XIX в. и широко использовалась до появления мгновенной цветной фотографии, став одним из основных продуктов фотожурналистики и изобразительного искусства в фотографии. В настоящее время ручная фотопечать на бумаге с серебряно-желатиновой эмульсией перешла в разряд эксклюзивных технологий, галеристы называют ее «серебряной фотопечатью».

9

Лола Монтес, настоящее имя Мария Долорес Элизабет Розанна Гилберт (1821–1861), – ирландская актриса и танцовщица, фаворитка короля Баварии Людвига I, присвоившего ей титул графини фон Ландсфельд.

10

Отель в Париже.

11

«Постоянство памяти» (1931) – одна из самых известных картин художника Сальвадора Дали. Находится в Музее современного искусства в Нью-Йорке с 1934 года.

12

Станция Парижского метрополитена на пересечении улицы Реомюр и Севастопольского бульвара, на границе II и III округов.

13

Маршалл Брюс Мэтерс III (род. 17 октября 1972), более известный под сценическим псевдонимом Эминем – американский рэпер, музыкальный продюсер, композитор и актер.

14

«Потерять себя» (англ.) – песня Эминема, записанная им в 2002 г. как саундтрек к фильму «8 миля» (режиссер К. Хэнсон), в котором рэпер сыграл главную роль.

15

Слова из песни «Again» – «Еще раз» (англ.). Авторы: Доркас Кокран / Лайонел Ньюман. В разное время исполняли: Дорис Дрей, Нэт «Кинг» Коул, Рики Нельсон, Дина Вашингтон, Брук Бентон.

16

Сорт плетистой розы, названный в честь французского поэта Пьера де Ронсара (1524–1585).

17

Bourru (франц.) – ворчун, нелюдим, бука.

18

Монастырь Ронгбук – священный порог на пути к самой высокой вершине мира, крайний предел человечества, за которым начинаются вечные ледники. Монастырь расположен на высоте 5100 метров на северной стороне Гималаев у подножия горы Эверест, или как ее называют в Тибете – Джомолунгма – Божественная Мать Земли.

19

Лунгта – Конь ветра – в тибетском буддизме символ в виде коня, несущего на спине драгоценность, исполняющую желания и приносящую благополучие. Тибетцы верят, что если Конь ветра у человека стоит высоко, то в делах он будет иметь успех, в жизни – благополучие, здоровье и счастье. Для этого тибетцы на высоком месте – в горах и на крыше дома – вывешивают прямоугольные молитвенные флажки пяти цветов с изображением Коня ветра в центре, а по углам тигра, льва, гаруды и дракона.

20

Холм Венеры расположен у основания большого пальца. В хиромантии этот участок отвечает за эмоциональную и чувственную сферу жизни человека.

21

SOS Médecins (франц.) – официальная служба неотложной медицинской помощи во Франции, которая направляет врачей на дом к пациенту вместо «Скорой помощи», работает семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки в тесном взаимодействии с другими экстренными мобильными службами и больницами.