Наталья Якобсон

Изувеченный

© Якобсон Н., 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Пролог

Еще один надрез. Лезвие скользнуло по коже, и тут же возникла боль. Внезапная, режущая, обжигающая боль.

Клер поморщилась и отложила нож. Боль резанула сильнее, чем обычно, но иллюзии тут же отступили. Зеркало перед ней было пустым, в нем отражались лишь кафельные стены ванной, ее собственное чистое, похожее на ангельское лицо, собранные в хвост золотые локоны и кровоточащая резаная рана чуть повыше локтя. Следы от нескольких уже заживших порезов остались возле плеч. «Хорош ангелочек», – криво усмехнулась она и тут же стала серьезной. В ангелах есть что-то мистическое и вызывающее, невинность не бывает такой прекрасной, как тайна, скрытая в них, долг жестоко карать чужие грехи и даже самих себя. Что тут доброго?

Не только в падших ангелах, но и в настоящих скрыта какая-то жестокая, необъяснимая сила. Что и делает их такими притягательными. А что заставляет людей, внешне схожих с ангелами, увлекаться собственными страхами и даже реализовать их?

Что-то завораживающее есть в том, как лезвие рассекает кожу, как некоторые люди наносят порез бритвенным лезвием на собственный язык или сдирают кожу с губ. На последнее она бы не решилась. Шрамы, оставшиеся у нее на теле, можно скрыть, надев куртку. К лицу же лезвием она никогда не прикасалась.

Клер потрогала кончиками пальцев последний порез, и боль обожгла еще сильнее. Зато видения пропали. Она хотела заставить некоего демона внутри своего сознания замолчать, и он смолк. На время, до тех пор, пока боль не станет менее сильной. Затем он вернется вновь, но она знает, как его остановить. Нож всегда лежит возле зеркала и притупляется от оставшейся на нем крови. А вот в самом зеркале царит пустота.

Где лицо, которое она еще недавно видела? Притягательное, обворожительное, ни с чем не сравнимое лицо. Клер протянула руку ладонью вперед и прикоснулась к зеркалу. А лицо со шрамами? Жуткая маска из содранной кожи и порезов? Клер с отвращением отпрянула. Где тот, кого она любит? Кто он? Что ждет ее на его пути, куда он так старательно ее заманивает? Она не видела сейчас его шрамов, но другие увидят, те, кого он убьет сегодня ночью. И никто даже не поймет, что эти люди погибли не случайно.

– Донатьен, – ее губы округлились, когда она произнесла это имя. Изувеченный или прекрасный? И почему ей пришло в голову слово «изувеченный»?

Клер многого бы не знала, но явился он, и ей пришлось узнать… пока не все, многое оставалось тайной. Он приходил все чаще, и только боль отпугивала его. Ее боль. А вот болью других людей он даже наслаждался. Почему же он не хотел заставить страдать ее? Шрамов уже и так было много. Коснется ли она когда-нибудь лезвием своего лица? Только в случае крайней необходимости. А пока демон исчез. Только стоит ли называть его демоном? Ведь на самом деле он представляет из себя нечто куда более ужасное…

Глава 1. Первые жертвы

Утро в Лондоне. Привычный шум транспортного движения. Гомон толпы. Слепящее солнце. Клер щурилась на яркие солнечные лучи. Она не привыкла вставать рано. С недавних пор ее стала привлекать ночь. Если бы не дела, она бы не поднялась с постели.

Так все началось. Учеба, работа, мысли о занятиях… Все смешалось в сплошной кокон привычной и надоедливой рутины. Она не ждала сегодня чего-то необычного. Самым необычным, что с ней случилось, был ранний подъем и чашка кофе за завтраком.

Ей не хотелось отрывать голову от подушки, но пачка набросков в папке ждала. Клер давно собиралась отвезти свои работы на студию. Сегодняшнее утро было подходящим для этого – у нее как раз кончались деньги.

Мысль о том, чтобы вернуться в университет, пугала. Клер ненавидела учебу. Ей не давалось постигать научные знания. Зато бог наградил ее талантами, которые приносили небольшую прибыль. Ей этого хватало. Даже вполне. Клер привыкла жить скромно. Единственной роскошью, какой она обладала, пожалуй, было ее лицо. Люди часто провожали ее восхищенными взглядами. Нечасто увидишь нечто столь прекрасное посреди привычной городской суеты. Клер же привыкла к своей красивой внешности настолько, что особым подарком небес ее не считала. До сегодняшнего дня. Сегодня она поняла, что все может в один миг измениться.

В этом мире нет ничего стабильного. Даже божественно прекрасные вещи за один миг могут обратиться в пепел. То же относится и к людям. Их так же легко уничтожить, как какую-нибудь музейную редкость эпохи Ренессанса. И останется только жуткий испепеленный остов. А самое худшее, если в обожженном пепле все еще будет продолжать теплиться жизнь.

Клер спала на ходу. Трамвай оказался полупустым. Она села на двухместное сиденье и прислонилась лбом к окну. Проездной билет лежал в кармане. Запах хот-догов и горчицы щекотал ноздри, но Клер не ощущала голода. Ей казалось, что к повседневным запахам духов и пота толпы примешивается тонкий аромат свежей розы. Прикрыв веки, Клер представила себе эту розу, только что срезанную в каком-либо волшебном саду. Чьи-то пальцы сжимают колючий стебель, и вдруг на шипах проступает кровь. Как похоже на ее обычные сны!

Клер с трудом разомкнула веки. Солнечный свет причинял боль глазам. Очень хочется спать. В голове и теле такое ощущение тяжести, что лучше бы умереть. Лишь силой воли она заставляла себя удерживаться на сиденье и смотреть на мелькавшие мимо городские пейзажи.

Лондон – миловидный город. В нем все так спокойно и хорошо. Близость Темзы приятна. А в Тауэре больше не держат узников. И все же… Каким-то уж слишком тихим был сегодняшний день.

Клер взглянула на свое прелестное отражение в оконном стекле автобуса и слегка приободрилась. Она выглядела отлично. Собственный облик в отражающих предметах всегда поднимал ей настроение. Однако сегодня на окне мелькнула какая-то тень. Будто чужое отражение наслоилось на ее собственное. И хотя сиденье рядом было пустым, Клер осторожно обернулась. Рядом никого. А ведь она была почти уверена, что кого-то видит…

Вдруг произошло нечто подобное солнечному удару. Клер даже не ожидала такого. Автобус сделал остановку, и в него вошла пара. Самые обычные подростки на вид, но Клер будто окатили кипятком. Она даже чуть не выронила папку с эскизами. Да что же с ней?! Эти люди… Она и раньше видела пары, но эта… Девушка на вид самая обычная, с мышиным хвостиком и неброским макияжем на лице. Но парень, обнявший ее за талию… Клер не могла оторвать от него глаз, и чувство, что ее ошпарили, только усилилось. Что в нем такого, в этом парне? Он ведь ей даже не понравился. Однако что-то в изгибе его бровей, в линии губ и в чуть по-женски уложенных волосах показалось ей смутно знакомым.

Удар, подобный удару током. На миг Клер потеряла чувство времени и ориентацию в пространстве. Когда пара вышла из автобуса, она все еще ощущала себя полумертвой. Время будто остановилось, вместе с ним замерла и жизнь. Преодолевая ступор, Клер обернулась. За окном отъезжавшего автобуса парня с девушкой, конечно, уже не рассмотреть. Они давно остались позади вместе с автобусной остановкой, но какой-то молодой человек, идущий по тротуару, тут же привлек внимание Клер. Тот ли это парень? Или кто-то очень на него похожий? Кто-то смутно знакомый и в то же время совершенно чужой.

У Клер перехватило дыхание. Она ощущала себя так, будто обратилась в статую. Боль! Вот что ее охватило при виде незнакомого молодого человека. Боль, пронзившая как ножом. Боль, подобная сильному солнечному удару. Но почему? Ведь это была не любовь и не страсть, и в то же время голову жгло как огнем. Клер прикрыла веки, чтобы справиться с собой. Лицо, возникшее в ее сознании, оставалось красивым лишь миг. Наверное, это ее собственная боль играла с памятью шутки. Красивый лик горел как в огне, покрываясь шрамами и увечьями. Клер стало страшно.

У нее отменное воображение. Именно оно позволяло ей писать картины. Она умела придумывать для рисунков сюжеты, которые не давались больше никому. Однако сейчас фантазия была ни при чем. Наверное, сказалась бессонница. Невыспавшиеся люди всегда становятся наиболее впечатлительными. Как, впрочем, и пьяные. Или принимающие наркотики. Клер, к счастью, относилась только к первой категории. Но она слышала о видениях, которые преследуют наркоманов. Сегодняшнее ее видение было подобно их галлюцинациям. Лицо ангела в огне каких-то противоестественных мук. Ей самой ничего такого не пришло бы и в голову. Она предпочитала рисовать более спокойные сюжеты: фей и эльфов в саду, русалок в лагунах, лепрехунов на цветах. Сказочные сюжеты перемежались картинками природы и ярких экзотических птиц. Клер любила запечатлевать все красивое. В ее работах не было жути и мистики. Ничего зловещего. Это был ее главный принцип – только радовать глаз, а не пугать зрителя. Она избегала зловещих намеков. Но сегодня ей вдруг захотелось нарушить все правила. Взять и нарисовать нечто настолько ужасное, что это напугает всех. Как ее напугало в полусне лицо, вначале красивое.

Опасно дремать на ходу. Может померещиться все что угодно. Клер не хотелось разрушать привычные стереотипы, и все же пальцы потянулись к карандашу. У нее как раз осталось минут десять до нужной остановки и несколько чистых листов бумаги для набросков. Нужно с толком провести эти минуты. Автобус плавно двигался по дороге, а карандаш по бумаге. Она так старалась в точности воспроизвести увиденное лицо, что чуть не пропустила нужную остановку.

В студии ей сопутствовала удача. Она продала все работы и получила заказ проиллюстрировать сразу много волшебных сказок. Никогда в жизни ей так не везло! Во-первых, рисовать нужно на любимую тему, во-вторых, ей хорошо заплатят. Клер уже получила аванс и собиралась посидеть за обедом в каком-нибудь кафетерии. Она как раз высматривала наиболее симпатичное здание среди уличных забегаловок, когда ее взгляд снова привлек прохожий.

Незнакомец оглянулся будто именно на нее, и в то же время он смотрел куда-то мимо. О боже, как он прекрасен, пронеслось в голове, словно молитва. Как нечто столь прекрасное может быть живым? Ему место не здесь, не в Лондоне. В каких-нибудь дворцах Италии или Франции, в музейной витрине, среди галереи идеальных изваяний… да, там может встретиться нечто подобное. Но только не здесь. Не на прохожей части улицы. Клер чуть не вскрикнула, заметив, что какой-то автобус движется прямо на него. Но юноша не обращал внимания на транспортный поток. Он снова оглянулся на Клер. Теперь уже точно на нее. Его голубые глаза вспыхнули, как лезвие на солнце. Клер даже не успела внимательно рассмотреть его черты. Они рушились, как бумага под напором огня. В буквальном смысле! Вот его кожа обугливается и горит, вот появляются жуткие разрезы глубиной до кости, вот ядовитые язвы проедают лоб… И ничего не остается от красоты. Только жуткая маска ран. Но это все еще он. Тот, кто привлек ее внимание, будто ангел с небес. Тот, кто еще минуту назад так разительно отличался своей красотой от невзрачной толпы. И вот он изувечен.

Клер хотела кричать и не могла. Губы не слушались. В горле будто застрял холодный ком. Она видела незнакомца всего миг, и вот его уже нет. Неужели ей померещилось? Наверное, да.

Девушка устало понурилась, развернулась и пошла прочь, сама не зная куда. Как странно, что воображение играет с ней такие шутки.

Однако гомон и крики на соседней улице не были воображением. Народ, столпившийся там, что-то бойко обсуждал, звенели сирены «Скорой» и полиции. Клер заметила также пожарные машины. Что-то случилось. Столпотворение на ранее мирной улице, по которой она только что проходила, не говорило ни о чем хорошем.

Клер с трудом протиснулась меж зевак. Она не знала толком, что произошло, только видела нагроможденные обломки, чувствовала запах гари от обугленных тел, которые увозили на носилках санитары. Перед тем как трупам закрыли лица, она все же успела их рассмотреть. Жуткие маски из мешанины костей, ожогов и ран. Их бы никто не узнал. Но Клер узнала. Причудливые браслеты на руках мертвого парня и пеструю юбку девушки. Та самая пара, которую она утром видела в автобусе! Но как такое может быть?

– Как? – Она сама не заметила, что произнесла это вслух.

– Неоновая вывеска загорелась, там, наверху, – услужливо указал ей кто-то из зевак, стоявших рядом, ведь он не понял, что она имеет в виду. Клер смотрела на обломки вывески, как на свой катафалк. Почему она обратила пристальное внимание именно на тех, кто был обречен? Не ее ли желание освободиться от боли их убило? От боли, которая возникла, как вспышка, при виде этих людей.

Глава 2. Лабиринты снов

Ей не хотелось сразу приниматься за работу. Пальцы, измазанные в угле и красках, будто молили об отдыхе. Клер вспоминала сегодняшнюю беседу с работодателем на студии. Он хвалил ее. Говорил, что в ее работах было нечто новое и необычное, что, даже когда она рисовала на «заезженные» темы, она делала это с какой-то удивительной новизной.

Клер не любила, когда ее расхваливали, поэтому не слушала, а изучала глазами картины, висевшие на стенах в тамбуре. Они красиво сочетались с пурпурными ламбрекенами. Здесь не было контраста, только слияние золота рам и роскошных алых тонов стенной обшивки. Ее взгляд привлекла одна картина, написанная в жутком готическом стиле, но с элементами эпохи Ренессанса. Она резко выделялась среди пейзажей и натюрмортов. «Помни о смерти», – будто говорил ее сюжет. Если бы не жуткие элементы росписи, то она походила бы на старинный музейный экспонат.

– Кто это? – поинтересовалась Клер, кивая на жуткий портрет. Губы почти не слушались.

– Кого вы имеете в виду?

Вежливый вопрос слегка изумил. Разве не ясно, кого? Ведь холст с портретом выделяется на однообразном фоне остальных картин, украшавших стены!

– Аристократа с черепом. – Клер поднесла руку к своему горлу, будто по нему сейчас мог пройтись такой же нож, как тот, что этот человек сжимал в руке. В углу холста как раз была изображена зарезанная жертва в роскошном старинном наряде. Вокруг трупа рассыпался жемчуг. Такой же, как у нее. Клер нащупала на горле мелкие жемчужинки тонкого ожерелья, которое почти никогда не снимала. Ей всегда нравился жемчуг. Его чистые гладкие горошинки воплощали и невинность, и смерть. Собранные из погибших от этого устриц, скорее всего, они символизировали последнее.

– Знаешь, а тебе надо начать рисовать в готическом стиле, – заметил ее наниматель как бы невзначай, но, кажется, он спешил к чему-то ее подтолкнуть. – Сейчас это приносит массу прибыли и выгод. Модное направление. – Он покосился на портрет. – Смерть и красота. Как раз то, что требуется публике для остроты ощущений.

– Я подумаю об этом, – пообещала Клер. На самом деле она думала о чем-то подобном уже давно. Красота и смерть действительно привлекают, когда они представлены в равномерном сочетании. Когда и того, и другого поровну. И великолепия, и ужаса.

Клер искала контрасты, собирая у себя дома и прекрасные вещи, и отпугивающие. Трагические маски перемежались на стенах с роскошными венецианскими. Антикварные зеркала отражали черепа из магазинчиков, где торговали «прикольными», по выражению Клер, вещицами. Именно контраст жути и роскоши создавал сильный эффект. Этот эффект она должна внести и в свои работы. Это будет не сложно. Сказки, которые она иллюстрировала, станут лишь переходом к чему-то более грандиозному. Сама сказочная основа уже становилась зыбкой. На ее картинках гномы хранили свое золото среди человеческих скелетов, тролли несли в мешках отрубленные головы принцесс, феи на кладбищах пили кровь смертных рыцарей. Даже самая красивая сказка должна быть в чем-то страшной, чтобы произвести должный удар по восприятию людей. Произведение искусства должно быть незабываемым. Клер заснула с этими мыслями.

Венецианские маски следили за ее сном. Тени бегали по картине с видом на мост Вздохов в Венеции. Клер часто жалела, что живет не там. Ее тянуло к каналам. Сегодня ей снился шум воды, колыхание шелковых штор и острота лезвия. Во сне кто-то поднес нож к ее шее, примеряясь срезать то ли кожу, то ли жемчужное ожерелье, с которым она не расставалась. Либо одно, либо другое… Клер вздохнула во сне. Рука с лезвием, снившаяся ей, была обожжена. Такой ужас!

Проснувшаяся девушка приоткрыла веки. Кругом стояла ночь. Густая темнота окутала все, кроме некоторых фосфоресцирующих деталей интерьера. Клер даже пожалела, что не включила настольную лампу перед сном. В комнате было так тихо и темно, что по коже пробегали мурашки. К тому же ей показалось, что кто-то сидит рядом. Прямо на краю ее постели.

Атласное покрывало слегка натянулось под чьим-то весом. Клер откинула пряди волос со лба и уставилась в темноту. То, что она могла разглядеть, казалось ей продолжением сна. На постели сидел кто-то огромный, но сгорбленный, будто карлик. У неизвестного были манеры злобного карлика, хоть фигура и имела исполинские размеры. Почти все, кроме рук и лица, скрывала накидка, такая же черная, как и темнота вокруг. Одно невозможно было отличить от другого. И все же Клер сумела разглядеть, что этот человек изувечен и сильно изуродован. По его движениям, по его натужным вздохам и судорожным жестам можно было понять, что он только что вышел из камеры пыток. Но сейчас его никак нельзя было назвать жертвой. Он жаждал крови сам. Клер хотелось кричать, звать на помощь, но она не могла. Рука с ножом приблизилась к ее плечу и, будто играя, провела лезвием по изгибу шеи. Нож не ранил пока, но холодок стали, соприкасаясь с живой плотью, вызывал ощущение близости смерти. Какая жестокая игра! Настоящая пытка! А Клер еще при первом взгляде пожалела его за то, как искалечен он сам. Жаль, что это не мешало ему причинять другим вред.

Как он проник в дом? Неужели она забыла запереть дверь? Или окно находилось слишком низко над уровнем земли? Как ей не пришло в голову поставить решетки? Кто угодно мог влезть сюда через балкон или раскрыть окно через незакрытую форточку. Если только перед ней не существо из сна. Клер ждала, что будет дальше. Нож застыл у жемчужного ожерелья на ее шее. Незнакомец смотрел на нее пристально, будто чего-то ждал. Какого-то момента узнавания. Он будто спрашивал: помнишь ли меня? Но она не помнила. Даже если и видела его где-то на улице, среди лондонских попрошаек, то припомнить не могла, как ни силилась.

Он ждал, лезвие застыло на ее горле, и вдруг раздался его голос, хриплый и сухой, словно вырывающийся из лабиринтов сна и могильной земли.

– Ты даже не представляешь, как это ценно – иметь красоту, – прошептал он, и лезвие, лаская, коснулось ее щеки. – В нетронутом виде!

Он намеренно резко подчеркнул последние слова. Всего миг, и он мог изуродовать ее, полоснув лезвием по щеке. Все в его власти, она не успеет увернуться. А даже если успеет, из его рук не вырваться. Клер затаила дыхание. Один миг решит ее судьбу. Придется ли ей сразу умереть или жить дальше, стыдясь и прикрывая щеку со шрамом. До этого мига она и впрямь не мыслила, каким ценным является для человека его неповрежденное лицо. Один взмах ножа мог все изменить.

Но рука с ножом не сделала никаких резких движений. Клер ощутила, как холодок лезвия отдаляется от нее, как и сам человек, сидевший рядом. Если только это жалкое подобие можно было назвать человеком.

– Подождите!

Но он уже канул во мрак. Клер не слышала ни звука шагов, ни хлопка двери. Она чувствовала, как ночная сорочка соскальзывает с плеч. Нож успел обрезать кружевные бретельки, но не тронул кожу. Все вещи в комнате тоже остались нетронутыми. Хотя здесь было немало ценного, злоумышленник не унес ничего. Он хотел только ее. Ее лицо. Но почему-то не тронул. Клер инстинктивно коснулась щеки. На коже не осталось даже царапины. И все же мороз пробирал до костей.

Кто был этот ночной гость – высокий, но сгорбленный, как карлик, весь темный, но покрытый клубком кровавых шрамов. Гость с ножом. Он принес свой нож прямо в постель Клер, но, уходя, оставил на покрывале не лезвие, а розу. Розу, сорванную в саду самой Клер, с кровью на шипах.

Глава 3. Вспышка боли

Яркий солнечный свет изгнал дурные воспоминания. Клер проснулась рано и осмотрела задвижки на окнах и двери. Никаких признаков взлома она не обнаружила. Не осталось также никаких следов проникновения в дом. Ничего не было повреждено или украдено. Все осталось на своих местах. Ночного гостя можно было бы счесть существом из кошмарных снов, если бы…

Если бы не роза.

Она все еще лежала на постели, со свежим срезом на стебле и окровавленными шипами. Кто-то срезал цветок ножом с куста в ее же саду. Она сама вырастила эти розы: пурпурно-красные, крупные, с бархатистыми лепестками. Кусты роз требовали большого ухода. Клер никогда не срезала цветы зря. Исключено, что она сама могла забыться и сорвать колючий цветок. Это сделал кто-то другой. Но кто и как?

Клер хотела взять и выбросить розу, но только исколола пальцы о шипы. Ее кровь закапала на покрывало. На голубом атласе остались неряшливые мазки, похожие на капли краски. Жаль, дорогая ткань загублена! Клер вздрогнула. В ее душе шевельнулось какое-то давнее воспоминание о роскошной парче, закапанной кровью. То было чье-то подвенечное платье, сшитое по образцу старинной моды. Клер долго рылась в памяти, но так и не смогла вспомнить, чье именно платье это было и почему на него капала кровь.

Она оставила попытки поднять розу голыми руками. В ее садовой корзинке лежали щипцы. Нужно пойти, достать их и взять розу ими. А то на пальцах и так остались глубокие проколы. Ну и шипы у этих роз! Клер почувствовала себя уязвленной. Зачем так бережно растить цветы, о которые сам же поранишься! В то же время боль постепенно обращалась в какое-то приятное жжение в кончиках пальцев. Клер даже удивилась. Раньше боль ее пугала, но теперь… Теперь она даже ощутила облегчение от того, что чья-то кровь на шипах розы смешалась с ее собственной. Будто так уже было когда-то давным-давно. Будто это так приятно и волнующе – разделить чужую боль. Боль того, кого она даже не знает.

Прекрасное лицо, мельком увиденное вчера в толпе незадолго до страшного происшествия на улице, вновь мелькнуло в ее подсознании. Только теперь ее не обожгло. Она даже вспомнила, где видела нечто подобное. Конечно же, в церкви. Только там, на фресках, лица белокурых ангелов выражали одновременно и строгость, и страдание. Ей самой так и не удалось повторить в картинах это выражение. Как у художников древности получалось вдохнуть в те лица нечто неземное?! Ангелы, тщательно выписанные кистью на стенах церкви, одновременно внушали страх своим желанием всех покарать и в то же время источали странную муку абсолютно за всех, на кого смотрели своими грозными очами. И наказывать, и страдать… Выражение в полутонах. Клер хотела его повторить и не могла.

Не такая уж она хорошая художница, раз не может того, что могли мастера, жившие в старые мрачные эпохи. Она – человек будущего, но воссоздать старое ей не по силам.

Клер сама не понимала себя. Зачем кому-то подражать? Лучше заниматься фотографией и компьютерной графикой в картинах, чем возиться с кистями и красками. Но все равно ей почему-то больше нравилось последнее. Холсты, акварели, гуашь… Краски, подобные крови. Она представила, как на палитре смешиваются сразу миллионы самых разных алых тонов. Какое божественное и фантастическое видение! Кровь ее врагов – это подсказал разум. Такое дивное сочетание может рождать только она.

– Кровь наших врагов! – вдруг поправил услужливый голос, бархатистый тенор с едва заметной хрипотцой.

Клер в ужасе обернулась, но в доме никого не было. Только ее собственное испуганное отражение в зеркале со страхом оглядывалось на нее с дальней стены холла. Иногда даже собственное отражение может напугать. Особенно учитывая то, что холл утопал в полутьме. Нужно отдернуть тяжелые шторы, не пропускавшие солнечный свет. Клер так и сделала, и все же ей показалось, что в зеркале успела промелькнуть мрачная тень рядом с ее отражением.

Правда, все это больше походило на оптический обман или галлюцинацию. Наверняка долгое одиночество дурно влияло на разум и способствовало порождению разных пугающих фантазий. Клер было все равно. Чтобы хорошо работать, ей требовалось уединение. Надоедливые родственники и друзья только трепали бы ей нервы и отрывали от творчества. Близкие люди часто бывают крайне непонимающими, а работодатели требуют качества и быстрых сроков работы.

Клер знала, что одиночество – ее друг, а не враг. Необходимый для творчества партнер. Ей нравилась тишина пустого дома и полное отсутствие необходимости болтать с кем-то о мелочах, ходить к друзьям на обеды и ужины, поддерживать незатейливую беседу и справлять утомительные дни рождений.

Лучше всегда быть одной. Когда ты одна, двери открыты для вдохновения и для кого-то еще, кто прячется в темноте. Но скрывающихся во тьме она считала фантазией. Демонов не существует.

Клер не помнила, как давно уже не ходила в церковь. Это было из-за того, что в храм не пускали в джинсах и с непокрытой головой, но сегодня она решила нарушить все условия. Если бог есть, то ему все равно, во что одеты прихожане. Ведь главное – душа, а не внешний вид. И если внешняя оболочка и вправду соответствует душе, то Клер была столь же красива, как ангелы на фресках. Если даже не лучше.

Она обернулась на разросшиеся кусты роз, оплетавшие кованую изгородь вокруг ее дома. Колючие ветви были дополнительной защитой от грабителей. Вряд ли кто-то решился бы перелезть через них. Она купила этот дом и развела пышный розовый сад с обильными шипами специально для того, чтобы чувствовать себя в покое и безопасности. Никто не мог проникнуть сюда, не напоровшись на шипы.

Часто смотря в зеркало, Клер отмечала, что она сама похожа на розу с шипами. Красивая, но далеко не уступчивая. Попытаешься сорвать – исколешься до крови. В кармане она специально носила складной нож для самообороны. Такие обычно бывают только у парней, но она не сомневалась, что в случае опасности сможет отлично им воспользоваться.

Клер достала нож из кармана только для того, чтобы ощутить его вес в руке и холодок лезвия. Ее угнетало странное чувство: ей казалось, приближается нечто страшное. Может, такое ощущение возникло из-за мрачной атмосферы, которую создали вокруг дома слишком бурно разросшиеся розы. Еще немного, и они перестанут пропускать в окна дневной свет.

Клер сощурилась на яркое солнце. Она вспомнила, что сегодня Троица, и в церкви должно быть полно народа, но, к ее удивлению, прихожан оказалось мало. Они как раз принимали причастие. Клер успела лишь к концу службы. Странным образом никто не обратил внимания на ее вызывающий подростковый наряд: узкие джинсы и короткий топ, открывавший татуировку в виде розы на животе. Все вели себя так, будто Клер здесь и не было. Она не могла вспомнить, когда в последний раз прихожане в церкви проявляли такую вежливость. Должно быть, только в Средние века в Венеции, когда в церковь было позволено ходить даже куртизанкам, чтобы присматривать там будущих клиентов.

Клер прислонилась боком к мраморной колонне в тени и стала рассматривать ангелов, нарисованных в простенках и под куполом храма. Ей пришлось высоко задрать голову, чтобы вновь увидеть те рисунки, которые нравились ей больше всего. К сожалению, они располагались слишком высоко. Если смотреть на них долго, начинала кружиться голова.

Зато нарисованы они были мастерски. Клер почти слышала шорох ангельских крыльев, когда приглядывалась к фрескам. Красивые лица взирали строго и с непередаваемым мучением. Как же их красота противоречива!

Клер опустила взгляд вниз и вздрогнула. Ее будто обожгло огнем. Снова! От чаши с причастием как раз отходил юноша с белокурыми волосами и удивительно прекрасным лицом. Он даже не взглянул в сторону Клер, но она не могла отвести от него взгляд. Что в нем такого, в этом молодом красавце? Она видела юношей и намного симпатичней, но от вида этого ее словно ударило током. Ощущение было таким, как если бы ее бросили в огонь и она не могла в нем пошевелиться. Удар в голову, удар в сердце. Вот так людей сводят с ума. Но это была вовсе не любовь и даже не симпатия. Тот, кого она пыталась восстановить в памяти, был совсем другим. И все-таки этот незнакомец показался на него похожим.

Клер стоило больших усилий выйти из церкви и присесть на скамью во дворике. Ощущение огня и солнечного ожога в сознании не исчезало. А что такое, собственно говоря, она увидела? Ей стало не по себе, хотелось, чтобы это ощущение ушло. Она даже не знала, как описать словами такое странное состояние. Ты видишь кого-то, тебя пронзает будто огнем, и ты ни жив ни мертв. Свет дня меркнет перед этим ощущением. Ты будто на миг перестаешь жить.

Раньше с ней такое не случалось. Говорили, что нечто подобное бывает с людьми, которые слишком часто ходят на причастие, – дьявол начинает их искушать. Но она сегодня даже не приблизилась к чаше. Священник напрасно обращал на нее призывный взгляд. Клер не позволила себя заманить. Она любила рассматривать церкви из-за обилия в них скульптуры и живописи, но на нее производили отталкивающее впечатление церковные обряды. А также то, что женщинам надо покрывать голову в знак смирения. Она не собиралась смиряться ни перед кем, даже перед богом.

– Ты так похожа на него, – шепнул все тот же едва узнаваемый голос. – Он ведь тоже не хотел ни перед кем смиряться.

Клер нервно тряхнула непокорными ангельскими локонами. На этот раз она твердо знала, что рядом никого нет. Нет даже зеркала, которое может ее напугать. Зато лужица воды прямо под ее ногами отражала нечто странное. Клер пнула отражение в воде ботинком, встала со скамейки и пошла прочь.

Глава 4. Существа из ночных кошмаров

Солнце как раз стояло в зените. Клер сощурилась от яркого света и не сразу заметила мрачную тень. У портала церкви как раз стоял незнакомец, который в первый миг показался ей очень красивым, и только потом она заметила уродливые шрамы на его лице. Он прошел мимо Клер, будто вовсе ее не заметил. Но она обернулась, чтобы еще раз посмотреть на него. Он был одет как-то очень уж старомодно и сжимал в руке что-то острое. Клер даже проверила, на месте ли ее нож в кармане. Не украл ли его только что этот человек. Ее нож все еще был на месте, а незнакомец как раз исчез в проходе церкви. Секунду Клер боролась с желанием пойти за ним. Почему-то ей показалось, что этого не стоит делать, как бы сильно ни хотелось. Какой-то внутренний инстинкт предупреждал ее: беги! В этот раз она к нему прислушалась.

Сегодняшний теплый день стоило провести в центре города, среди величественных зданий и фонтанов. Клер пошла посмотреть на Биг-Бен. Движущиеся стрелки огромных часов всегда ее сильно привлекали. Часы! Время! Естественный и обратный отсчет. Сказки об украденном времени каждый раз надолго западали ей в память. Сегодня со стрелок Биг-Бена слетели какие-то птицы. Одна из них царапнула ее по плечу. Все происходящее больше напоминало сон, и Клер даже не сразу ощутила боль и кровь. Она оправила оборки короткого топа, чтобы их не измазать, и пошла смыть кровь в первом же фонтане, подвернувшемся по дороге. Вода приятно охладила разгоряченную кожу. Клер не сразу заметила темные отражения в светлых струях фонтана. Куда бы она сегодня ни пошла, ей казалось, что некая мрачная тень движется всюду вслед за ней.

Похоже на последствия солнечного удара. Клер пробежала пальцами по оголенному животу. Недавно она решилась сделать пирсинг. Причудливая сережка над пупком смотрелась довольно изящно. Рядом чернела крошечная татуировка – роза в пальцах скелета, черная готика на лилейной коже в качестве компенсации для невинной ангельской внешности. Клер надоело, что все смотрят на нее как на безобидного ангелочка и стремятся защищать. Она не хотела выглядеть невинной и решила стать хоть в чем-то вызывающей. В некоторой степени ей это удалось. Татуировка и пирсинг были своеобразным бунтом против ангельской непорочности.

Клер не рискнула бы окрасить свои золотистые локоны в черный или рыжий цвет, но подумала, что неплохо было бы заплести пару косичек. Ее красота привлекала восхищенные взгляды большинства прохожих. Женщины смотрели с завистью, мужчины с восторгом. Сколько Клер себя помнила, к ней всегда проявляли повышенное внимание. У нее даже в голове не укладывалось, как кто-то из толпы мог вдруг привлечь ее саму, да еще до боли.

Чувствовали ли люди на улицах к ней то же самое, что она ощутила к тем объектам, вид которых недавно ее будто опалил. Клер до сих пор ощущала некоторую тревогу. Ей было страшно, что нечто подобное может снова повториться. Эта боль…

Клер нахмурилась. Откуда приходит боль? Можно понять, когда ее провоцирует любимый человек или нож, но просто незнакомцы в толпе, с которыми ты не хочешь иметь ничего общего… Разве это не странно?

Клер вспомнила то странное оцепенение, которое охватывало ее при виде них. Вспышка боли, нехватка воздуха, огненный ток по всему телу и смутное ощущение нереальности всего происходящего. А потом нужно было долго приходить в себя. Она испугалась повторения всего этого, как люди боятся трепещущего огня. Обжегся один раз, и второй уже опасаешься приближаться к пламени. Но она не может запереться дома и больше вообще не выходить на улицу из боязни увидеть кого-то в толпе!

Сидеть днями напролет за творческой работой – это прекрасно. Но одна только работа может свести с ума. Иногда нужно отвлечься. Клер подумала, что сегодня было бы неплохо сходить в музей, затем посидеть в кафе. Она отстранилась от фонтана, и кто-то, проходящий мимо, нарочно сильно толкнул ее. Клер удивленно обернулась ему вслед. Да, это был явно не член клуба «Уайтс», с юмором заключила она. И уж верно не типичный англичанин. Жители Англии, как правило, отличаются вежливостью и холодной сдержанностью. Грубиян больше походил на иностранца. Клер запомнила смуглое, будто опаленное солнцем лицо, как у итальянского мафиозо. Какой неприятный тип! Будь она парнем, дала бы сдачи. Но девушке хрупкого телосложения лучше не ввязываться в драку. Про себя Клер чертыхнулась в адрес несправедливой природы, сделавшей женщин слабыми, а мужчин задирами. Возможно, ребята из ее школьной компании были правы и ей не мешало бы иметь при себе защитника, но Клер не хотелось жертвовать ради этого даже частичкой своей повседневной независимости. Так что пришлось стерпеть.

Мысленно она прикинула, куда пойти: в Тауэр или в Британский музей. И в одном, и во втором она уже многократно была. Клер шла по улице, подкидывая монетку. Орел или решка. Монетка выскользнула из рук у дверей незнакомого здания, с виду похожего на музей. Клер обратила внимание на то, как красивы приоткрытые двери. Золоченые барельефы на них создавали эффект сказочной роскоши. Вместо ручки или головы льва с кольцом их украшало некое мифическое существо с треугольным звеном в пасти. Красиво и немного пугающе. Она провела дрожащими пальцами по перепончатым крыльям и рогам сказочной головы. Холодок меди оказался приятным.

– Красиво, да?

Клер нехотя кивнула, даже не обернувшись на голос, прозвучавший прямо за спиной.

– Это водный дракон – виверн.

– Что? – она испугалась, услышав практически научное название фантастической твари. Разве сказку можно изучать, как науку?

Сзади нее никого не оказалось. Только существа, похожие на черных кошек, разбегались у соседнего здания. Такие быстрые, что их невозможно рассмотреть.

Клер вошла в музей и удивилась его пустоте. Кураторы и контролеры были так неподвижны, что казались частью экспонатов. Хоть она и вошла без билета, ее никто не остановил. Наверное, сегодня свободный проход.

Клер поднялась по парадной лестнице, застеленной красным ковром. Она оглядывала мраморные стены с люнетами и нишами, хрустальные люстры, зажженные даже днем, и причудливые изразцы. В пролете лестницы высилась статуя, не типичная муза или античная богиня, а то самое драконоподобное морское божество. Только здесь оно изображалось в полный рост и в изысканной одежде, с маской на чудовищном лице и водянистыми хвостами, выпирающими из-под плаща. Морской дракон был похож на венецианца. Захватывающее зрелище!

Клер не пожалела, что сюда зашла. Музей сильно отличался от всех тех, какие она посещала до этого в Лондоне. Если только это был музей. Конечно, закрытые рамы, бархатные барьеры и освещенные витрины с надписями в точности копировали атмосферу музея, но было здесь также нечто такое, что заставляло ее чувствовать себя во дворце, полном редкостей, а не на выставке.

Картинные галереи, вернисажи, показы исторических мод – их экспонаты не шли ни в какое сравнение с вещами, собранными здесь. Клер ожидала увидеть пару египетских залов с мумиями и прочими реликтами древних цивилизаций, но здесь все было выдержано в духе Венеции: маски, украшения, картины, части гондол, домино и бауты, надетые на манекены. Все предметы здесь были явно старинными, и в то же время что-то неумолимо придавало музею атмосферу рассказов Лавкрафта. Рядом с веерами и бусами высились статуэтки каких-то невероятных морских божеств. Красивые и изысканные полумаски чередовались со сказочными масками, похожими на головы, отрезанные от туловищ мифических и жутких созданий. Маски щурились на Клер рыбьими и драконьими глазами, выпускали русалочьи перепонки, изобиловали щупальцами осьминогов. Рядом с масками сов, жар-птиц и павлинов приютились страшные лики кракенов, мавок и скалящихся морских дев. Клер не представляла, что корриганы и русалки могут оказаться настолько пугающими. Даже маска трагедии не впечатлила бы так, как они.

Лучше сконцентрировать внимание на чем-то безобидном. В музее было полно роскошных и изящных предметов. Подзорных труб, музыкальных инструментов, накидок и шляпок, украшенных перьями самых разных птиц. В одном из залов даже целиком поместилась золоченая гондола. Бархатная занавесь фельце была приподнята, и на сиденье можно было разглядеть две сброшенные маски дьявола и дьяволицы. Они были очень красивыми, обрамленными пурпурными перьями. Даже они не пугали так, как маски морских существ. Вместо гондольера на носу стояло чучело того же морского божества в темной накидке и с веслом в форме водяной змеи. Виверн – так назвал его кто-то у входа. Клер внимательно присмотрелась к нему и, казалось, увидела в нем нечто смутно знакомое.

На корме валялись листы со словами старинной баркаролы, а рядом с ними какие-то пергаменты, похожие на заклинания или договор с дьяволом.

Если б не обилие старинных экспонатов, Клер назвала бы роскошное здание галереей ужасов. Анфилада залов в нем напоминала дворцовую. Золоченые створки дверей все были распахнуты, и она могла бы бродить здесь часами. Но стоило скользнуть взглядом по какому-то предмету, например, по изысканному бра в форме сирены на стене, и тут же бросалась в глаза какая-нибудь зловещая деталь вроде черепов морских тварей в лунках для свечей. Песочные часы поддерживались морскими коньками со злобно сверкающими глазками, виды Венеции на стенах были омрачены русалками, озлобленно глядящими на днища гондол, проплывающих у них над головой. Какие-то русалки вцеплялись снизу в судна, выдергивая из них целые доски, другие наблюдали за людьми из каналов. Такой Венецию никто себе не представлял. Даже Клер. При всем ее богатом воображении она не смогла бы разнообразить привычные марины такими жуткими деталями. Совместить озлобленный мир мифических тварей и город с каналами, отстроенный людьми. Духи стихии будто гневались на него. Или на тех, кто здесь жил.

Клер тряхнула головой, рассыпая золотые локоны по плечам. Ну и ну! Чего только не придумают в мире. Хотя говорят, что любой вымысел в качестве необходимой основы должен иметь под собой немного правды. Где же здесь правда? Клер уставилась на одну из картин и не сразу заметила, как бархатная резинка выпала у нее из волос, скатилась на паркет.

Клер наклонилась, чтобы поднять ее, и только сейчас заметила какое-то низкорослое существо, которое наблюдало за ней. Карлик это был или ребенок? Такой темный, будто сгусток мрака. Все равно Клер попыталась улыбнуться ему, однако маленький шпион так быстро скользнул за витрину, будто его и не было. Но Клер слышала, как крохотные ножки топали по начищенному паркету. Странное существо! Странные мокрые следы на полу! Клер только в недоумении покачала головой. Почти невесомые сережки-гвоздики, которые она обычно носила в ушах, начали причинять мочкам такую сильную боль, что Клер даже подумала снять их.

Единственная проблема состояла в том, что она догадаться не могла, где здесь дамская комната. Никаких указателей на стенах не было. Спросить у кого-то из молчаливых кураторов, где здесь туалет, она не решалась. Но ей нужно было зеркало, чтобы снять серьги, и немного воды, чтобы промыть ноющие проколы в ушах. Зеркало в простенке одного из залов обнаружилось. Оно расположилось в нише, подобной тронной, со ступеньками, извивающимися в форме раковины. Золоченая рама тоже была сделана в форме выпуклой ракушки. Клер хотелось притронуться к ней, чтобы проверить, не из настоящего ли она золота, но было страшно, что даже при легком касании может сработать сигнализация. Крохотные сирены, медузы и морские коньки сплетались в причудливый узор рамы наравне с устрицами, улитками и левиафаном. Занятно! Клер заглянула в зеркальную глубину, и ей показалось, что она погружается в воду. Нет, не смотри, завопил рассудок, но Клер уже не могла удержаться. Ей казалось, что она тонет в зеркале, и это было почему-то даже приятно.

Только вдруг умиротворенное ощущение пропало. В глубине зеркала на миг возник кто-то, кого она видела и раньше. Кто-то настолько жуткий, что Клер вздрогнула и чуть не упала, отшатнувшись от зеркала. Монстр, а не человек. Но одет он был по-человечески. Только тень черной треуголки частично скрывала безобразный лик. Клер даже не сразу поняла, что именно в нем показалось ей настолько отталкивающим. Лишь позже она сообразила. Шрамы! Множество глубоких, гноящихся порезов. Его лицо было сплошным клубком шрамов, на котором даже не осталось уже кожи. Один сплошной порез. Клер поморщилась от неприятия чего-то подобного.

Выходя из музея, она услышала надоедливый вой полицейской сирены. Что могло случиться в такой час в центре города? Неужели какой-то из музеев решили ограбить посреди бела дня?

Клер устало вздохнула. Ей было сейчас не до сводки новостей о недавних происшествиях. После прохлады музея жара ее тут же утомила. Захотелось купить мороженое или холодный сок. Ледяная кока-кола ее бы вполне устроила, но поблизости не было видно ни лотков с напитками, ни автоматов. Клер мельком заметила какого-то бродягу, съежившегося в темном уголке прямо на асфальте. Что-то красное вытекало из него прямо на тротуар. Он сгорбился так, что не было видно, откуда именно течет яркий сок.

Невольно Клер заинтересовалась и приблизилась к нему. Ее будто вел рок. Какая-то неизбежность. Что случилось с этим человеком? Клер вдруг смекнула, что все дело в ножевом ранении, и сок, обильно льющийся на прохожую часть дороги, на самом деле кровь. Но насколько все серьезно? И почему никто не вызвал «Скорую»? Никто вообще не спешил помочь, но где-то все еще слышались истошные завывания сирены.

Пострадавший вдруг поднял голову, и Клер узнала его лицо. Тот самый смуглый тип, который толкнул ее у фонтана час назад. Теперь он уже не был таким самоуверенным. Нагловатое лицо исказили мука и страх. Клер тоже ощутила испуг, когда заметила, что у него отрезаны руки. Причем выше локтя откромсали именно правую руку. Ту, которой он с такой ненавистью толкнул сегодня Клер.

Глава 5. Мрачный старинный дом

Перед сном Клер не стала выключать настольную лампу. Это был первый раз с периода детства, когда она испугалась спать без света. Но она ничего не могла с собой поделать. Вид отрезанных искромсанных ножом конечностей преследовал ее. Стоило только закрыть глаза, и она видела рваную кожу, искалеченную плоть, будто руки несчастного пропустили через мясорубку. Ее не стошнило при виде этого зрелища, но в душе поселился страх. Ведь такое может произойти с каждым. И лучше сразу умереть, чем знать, что это произошло с тобой.

Клер не стала выяснять подробности несчастного случая. С нее и так хватило впечатлений. Сейчас, чтобы воспоминания о кровавой мешанине из мяса и костей не лезли в голову, она решила подумать о чем-нибудь приятном. Например о том, как романтично было бы взять один из медных канделябров, которые она купила в антикварной лавке, зажечь в нем все свечи и поставить у изголовья кровати. Конечно, опасно спать при свечах, ведь ночью может произойти пожар. От горящих свечей у кровати может вспыхнуть тонкий шелковый балдахин или одна из гардин на окне. Но романтическая фантазия о свечах была приятной. Ей вспомнилось, что когда-то она и спала так, поставив на тумбочку у постели тяжелый канделябр в виде богини Ники, державшей свечи. Свечей было ровно семь. Счастливое число. И все они горели так призрачно и ярко. Ветер с канала проникал в окно, колыхая пламя и прозрачные занавеси из муслина. Все было так прекрасно. Но когда это все было? Клер нахмурилась, силясь припомнить, и не могла. Был еще кто-то, кто касался ее, когда она спала, кто приносил розы. Он нес их в руках без перчаток, и на шипах оставалась его кровь.

Вернувшись домой, Клер не смогла заставить себя сесть за работу. Она включила телевизор и начала смотреть с середины какой-то жуткий фильм об истерзанных жертвах и компьютерной игре с озлобленным привидением. Фильм назывался «Страх.com» и значился в программе как мистический триллер со вполне безобидными аннотациями, но ничего более зверского Клер и представить себе не могла. Вначале ужастик ее увлек и заинтриговал, но ближе к концу интерес превратился в кошмар. Клер даже пожалела, что не вовремя включила телевизор. Странно представить, как людям не страшно выдумывать такие пугающие сюжеты. Садизм маньяка и месть озлобленного призрака изувеченной жертвы производили одинаково жуткое впечатление. Клер даже не могла сказать, что испугало ее больше. То, как терзают невинных жертв, или то, как жертва, в которой после мученической смерти появилось нечто сатанинское, мстит всем подряд, кто только глянул на ее муки.

Садистские кадры из фильма, как черная паутинка, кружились в сознании, отказываясь исчезать. Может, они так впечатлили ее неспроста. Если относиться к впечатлению, вызванному историей, с точки зрения психолога, то можно сделать вывод, что она как-то переплетается с прошлым самой Клер. Вероятно, в ее жизни тоже случилось нечто такое, что она чувствует себя мстящей жертвой. Например, сегодня днем разве это нельзя было истолковать как месть? Хулиган, толкнувший ее, пострадал сам. Только отомстила ему не она. Кто-то другой пырнул его ножом. А может, это и правда был всего лишь несчастный случай, а не нападение. Хотя больше было похоже на последнее.

Клер была уверена, что после фильма и событий прошедшего дня ей приснятся изувеченные тела жертв, извивающиеся, как в аду, в своем призрачном мире, но царство снов встретило ее чем-то совсем иным. Во сне перед ней снова раскрывались роскошные двери музея и она поднималась вверх по парадной мраморной лестнице. Как красива эта лестница с золочеными перилами! Ступени убегали высоко, будто в поднебесный рай. Казалось, вот-вот послышится пение птиц в райских кущах, но окружающее лестницу пространство было мрачным. Роскошным и мрачным. Клер уже бывала прежде в этом доме. Она помнила. Вот и сейчас она вернулась в него. Во сне.

Лестница все не кончалась, будто действительно вела в небеса. Ограничена ли она крышей старинного дома или ведет прямо к звездным небесам, Клер не видела, но чувствовала, что дом находится в Венеции. Каждой порой кожи она чувствовала колыхание канала внизу. До нее доносились звуки текучей воды, похожие на пение. Песня русалок. Только вниз возврата нет. Она поднимается наверх. На самый верх старого здания. К великолепным анфиладам пустых залов, где будет искать его.

Кого? Клер нахмурилась. Она не могла вспомнить. А бледная ночная сорочка с золотыми нитями, похожая чем-то на наряд шекспировской Джульетты, колыхалась вокруг ее ног, обвивала стан, окутывала, будто роскошным саваном. Какой необычный наряд! В жизни она не носила ничего подобного. Но это ведь происходило не наяву. Клер дошла до анфилады залов и двинулась вперед по мрачному дому. В пролете лестницы, оставшейся позади, стояла статуя того самого божества, которое она уже видела в музее. Только на этот раз статуя шевелилась. Щупальца выползали из-под маски и длинного плаща. Они тянулись за Клер, но не могли достать ее голые стопы, потому что она уже добралась до галереи зеркальных залов. Сюда они почему-то не смели сунуться.

В темном конце галереи ее ждало нечто. Свежесть воды, доносившаяся с канала, здесь меркла перед дыханием жара и огня. Ноздрей Клер достиг запах раскаленного металла и жженой плоти, а еще… Да, этот запах она не могла перепутать ни с чем. Крови.

Вокруг нее проносились виды роскошных галерей, а в конце них, возможно, расположилась пыточная. Невероятно, но жар усиливался. Клер не видела камина, но ощущала его близость. Или то была жаровня. Она остановилась, заметив кого-то впереди. Какое-то сгорбленное и сильное создание в маске склонилось над трупом женщины. В его руке был нож, и оно наносило порезы.

Клер не ощутила ужаса. В конце концов, это был просто сон. Но существо, истязавшее жертву, вдруг принюхалось и подняло голову. Даже в прорезях маски было видно, как изувечено его лицо. Клер не могла кричать. Она ждала. И глупо делала. Ведь он мог кинуться на нее с ножом. Такому существу всегда нужна новая жертва. Искалеченная рука держала за волосы голову мертвой женщины. Нож срезал не только драгоценности с ее шеи, но и кожу с тела. Порезы расцветали, как жадные алые рты, на женском трупе.

Существо, лишь заметив Клер, сумело оторваться от занятия, столь увлекшего его. Только на этот раз не было ни угрожающего шепота, ни резких движений хищника. Оно лишь произнесло всего одно слово:

– Корделия!

Клер проснулась с этим именем на губах. Ей почудилось, что анфилада мрачных залов все еще раскрывается перед ней, но теперь уже в ее собственном доме, будто отраженная многими зеркалами яви из сна. Наверное, почудилось спросонья. Кто-то манил ее из этой галереи своей изувеченной рукой.

«Корделия», – повторила мысленно Клер. Так ли звали женщину, которую он истязал и умертвил? Клер запомнила красивый профиль трупа, искромсанное ножом старинное парчовое платье и лилейную кожу покойницы, усыпанную пурпурными следами ножа. Его ножа. Нож в руке того существа почему-то казался еще более пугающим, чем целый набор хирургических предметов, которые применяют маньяки в фильмах ужасов для пыток жертв.

Клер поднесла руку к разгоряченному лбу. Вьющиеся пряди волос слиплись от пота. Голова горела. Похоже, она стала слишком слабонервной для того, чтобы смотреть по вечерам фильмы ужасов. Так что лучше оставить этот жанр более смелым людям.

Клер не помнила, когда ей последний раз было так жутко и плохо. И в ее одиноком доме нет никого, чтобы ее утешить. Конечно, можно взять телефон и набрать номер кого-то из родни или ближайших друзей, но не удивятся ли они, что она звонит им в такое время лишь затем, чтобы они ободрили ее.

Сейчас было слишком поздно или слишком рано? Клер сощурилась на светящийся циферблат часов. Скоро четыре утра. Ей стоило выспаться до рассвета, но она боялась увидеть еще один подобный сон.

Сны – как паразиты. Они вторгаются в реальность, захватывают сознание, сводят с ума. Клер тяжело откинулась на подушки и нащупала холодное ожерелье у себя на шее. Сейчас оно тоже показалось ей паразитом. Жемчужная нить, как гусеница, обвивала шею, липла к коже, током пропускала по телу холодок. Странно, что оно совсем не нагревалось от тепла ее тела. Жемчужины всегда оставались холодными. А еще более странно то, что она не решалась его снять. Ожерелье будто стало частью ее тела. Почти неотъемлемой. Иногда даже казалось, что это главная часть, а само тело под ней не важно.

Клер посмотрела в зеркало на стене. Нитка жемчуга выглядела на тонкой шее так красиво, что было бы жаль с ней расстаться. Однако могильный холодок, исходящий от бусин… Клер вспомнила ностальгическое сравнение: жемчужины – это клад, оставшийся от погибшей устрицы, свидетельство ее смерти. Нарост созревает внутри живой мякоти, его извлекают, и она гибнет. Жемчуг – это смерть, которую женщины с таким удовольствием носят на шее.

Кто сказал ей это? Клер нахмурилась. Кто-то говорил. Но кто? И когда? Память не подчинялась, будто Клер обкурилась наркотиками.

Кто из ее друзей мог произнести такие слова? Она точно придумала их не сама. Жемчуг! Смерть! Жемчуг – улика смерти!

Где она это слышала?

Попытка вспомнить оказалась слишком мучительной. В памяти будто захлопнулась какая-то дверь. Было почти физически больно оттого, что сознание старается преодолеть какой-то непреодолимый барьер.

Клер подумала, что зря она не пьет и не курит. Ее немногочисленные приятели утверждали, что глоток спиртного или выкуренная сигарета как нельзя лучше помогают при любых стрессах. Наверное, стоит попробовать. Напиться и забыться. До сих пор она слишком ценила свою трезвую голову. Ведь чтобы хорошо рисовать, нужна трезвость мысли.

Сейчас ей жутко хотелось спать, но перспектива увидеть новый кошмар мешала ей закрыть глаза. Веки налились свинцом, голова раскалывалась, но Клер решила чем-то отвлечься. Она взяла альбом и грифельный карандаш. Лучше было сделать набросок углем, но карандаш первым попался под руку.

Клер хотелось нарисовать что-то красивое, но карандаш начал сам бессмысленно скользить по бумаге. Нечеткие линии сливались в один безобразный клубок. Может, это вышло из-за того, что пальцы вспотели, или оттого, что веки слипались от желания спать. Ей почудилось, что стержень карандаша движется сам собой. Это не она нарисовала обезображенное лицо на листе бумаги, оно будто вышло само. То самое лицо, которое ей снилось. Которое она видела мельком в толпе, перед тем как с людьми происходили несчастные случаи.

Клер выронила карандаш. Рисунок лежал у нее на коленях, безобразный и шокирующий. Побочный эффект ее творчества. Она смотрела на него обескураженно, почти с ужасом. Наверное, так же Виктор Франкенштейн смотрел на дело своих рук, когда сотворил монстра. Все вышло настолько неожиданно! Клер потерла виски. Если бы это был очередной сон! Рисунок почему-то напугал ее очень сильно.

Минуту Клер сидела неподвижно, ощущая его на коленях, как омерзительное насекомое, а потом быстро скомкала и бросила под кровать. Иногда лучше чего-то не вспоминать. Вот и сейчас она силилась забыть нарисованное лицо, но оно, как назло, не выходило из памяти.

Глава 6. В зеркале

Под утро Клер заснула. Ей приснился чудесный сон. Уже проснувшись, она не могла поверить, что все это не произошло в действительности. Ощущение было таким, будто она только что парила в облаках. Вот что значит летать!

Наверное, сны – это и есть полет сознания куда-то в неизведанные миры. Ощущение чуда осталось. А ведь Клер еще ночью была уверена, что увидит нечто более жуткое, если заснет. Выходит, она ошибалась.

Во сне присутствовал некто, кто невыразимо понравился ей. Красивый, изысканный, белокурый и голубоглазый. Ей хотелось запомнить его лицо, чтобы нарисовать, но черты ускользали из памяти. Неужели все идеальное должно быть иллюзией?

Только дело было вовсе не в совершенстве того, кто ей снился. Просто рядом с ним она ощущала какое-то поразительное душевное тепло. Во сне было так приятно и радостно, будто к ней вернулся друг, которого она знала и любила когда-то давным-давно.

Они танцевали. Вернее, вальсировали. Или все-таки занимались любовью? Клер нахмурилась. Она не могла припомнить точно. Но впечатление осталось божественным. Это все равно что побывать ночью в объятиях ангела или олимпийского божества.

Вначале во сне она точно танцевала с ним, смотрела ему в лицо. Он старался чуть прикрывать глаза, потому что они сияли, как пламя свечи. И Клер разглядывала его ресницы, его скулы, шею, ворох кружевного жабо вокруг горла, золотое шитье камзола… Как красиво он одет. Интересно, а есть ли у его рукавов манжеты. Едва она захотела посмотреть, как он попросил:

– Не смотри вниз!

И все же она посмотрела, чтобы увидеть его обожженные руки. Обожженные и плохо действующие, потому что пальцы оказались искалеченными, будто их пытались вырвать раскаленными щипцами.

Искалеченные руки под изысканными рукавами. Неприятное и даже шокирующее сочетание. Клер задумчиво постукивала пальцами по браслету наручных часов и вдруг заметила, что крошечные стрелки на циферблате замерли. Наверное, кончилась батарейка. Клер сняла браслет с руки. Ей не хотелось носить на запястье остановившиеся часы, словно это плохая примета.

У нее мало времени. Пора приниматься за работу. Пора рисовать. И не какие-то абсурдные наброски или лица из сна, а те иллюстрации, которые ей заказали.

Но вместо того чтобы сосредоточиться, она все еще вспоминала сон. Танец. Объятие. Каким сладким было ощущение близости. Но обожженные руки…

Клер встала и выглянула из окна на улицу. По шоссе внизу промчались машины. Уже вечерело. Яркие фары напоминали звездочки. При воспоминании о тех несчастных случаях, которые произошли на ее глазах совсем недавно, Клер невольно удивлялась, как шоссе может быть пустым. Автомобили пронеслись мимо и никого не сбили. Никаких трупов с раскроенными черепами не валяется на асфальте. Быть может, все закончилось. И она никогда больше не увидит растерзанных жертв, случайных происшествий и еще того обезображенного лица, которое мелькало в толпе, предвещая происшествие. Если только она его не выдумала.

Клер задернула шторы и нехотя направилась в ванную. Она еще даже не умылась и не почистила зубы. Сегодня она просто встала слишком поздно. Хотя, может быть, ее красивый сон и стоил того, чтобы добрую половину дня проваляться в постели. Приятные мысли перемежались со страшными, будто в ее сознании слились розовые и черные краски. Красота и нечто безобразное в причудливом мезальянсе. Клер усмехнулась, представив, какими могут выйти ее работы, если она использует в них в полной мере всю новизну своих фантазий.

Зеркало в ванной было недорогим: без рамы и украшений. Но Клер любила заглядывать в него. Даже при скудном освещении одной лампочки без абажура, под потолком оно удивительно четко все отражало. Прекрасное стекло, хоть и не венецианское.

В абстрактной обстановке ванной комнаты особенно ярко выделялась красота Клер. Точеные скулы, пепельные брови, восхитительные изумрудные глаза – сложно было представить себе нечто более божественное. Но Клер привыкла к своему облику и не находила в нем ничего уникального. До этого момента. Сейчас она начала наблюдать за собой, будто глазами кого-то другого, и то, что она видела, вызывало у нее благоговейный восторг. Гипнотизирующей красоты лицо ангела с золотыми локонами взирало на нее из зеркала. Невозможно было ни постичь такую красоту, ни на нее насмотреться. И в то же время было страшно смотреть. А вдруг все это исчезнет? Вдруг красота – это всего лишь иллюзия?

– Ты даже не представляешь, каким сокровищем обладаешь, – неожиданно шепнул ей чей-то хриплый шепот из тишины. Он ее ожег. Опалил и уши, и сознание.

Клер уже понимала, что оборачиваться за плечо не имеет смысла. Там просто никого не окажется. Но впереди нее зеркало отражало мрак так, будто в нем кто-то притаился. Кто-то изувеченный и опасный. Существо из снов. Оно сильно напугало ее и в то же время чем-то странно взволновало. На миг Клер представила, каково это, иметь красоту, а потом ее потерять. Каково быть изрубленным лезвием, как кусок живого мяса.

Вместе с вопросом пришло желание об этом узнать. Однако Клер даже не бросила взгляд на бритвы, сложенные в ведерке вместе с зубными щетками и пинцетами. Конечно, лезвия у бритв были острые, но ее они не возбуждали. Другое дело нож, лежавший всегда у нее в кармане. Клер достала его и нажала на кнопку, выпуская лезвие. Почти такой же нож, как у него. Она не знала имени того существа, поэтому лишь прошептала вслух:

– Изувеченный!

Каково быть таким? Она поднесла лезвие к лицу. Что, если изо всех сил полоснуть им по щеке? Что тогда останется от красоты? Станет ли она тогда такой, как он?

Мрак в зеркале будто несся по некоему причудливому лабиринту. Наверное, это была игра мрака, смешавшегося со скудным освещением в ванной, но Клер казалось, что изображения в зеркале движутся по той же роскошной галерее, по которой она шла во сне. Лишь ее отражение оставалось на месте, золотистое на фоне мрака. Оно привлекало демонов, как свет. Такой яркий свет, какой источала она, будил обитателей царства тьмы к жизни, делал их возбужденными и агрессивными. И кто-то ждал ее там, в конце тоннеля. Кто-то, кого она хотела увидеть и увидеть боялась.

Лезвие в ее руке дрогнуло. Она не могла нанести себе рану. Не могла изувечить себя. Это было притягательно и страшно. Но у нее не хватало смелости. А ведь в какой-то один безумный миг ей показалось, что она не только сможет, а должна это сделать. Но странный хриплый голос прервал ее мысли.

– Корделия!

Снова имя из сна. Клер внимательно глянула в глубину зеркала, и нож выпал у нее из рук. На миг ей показалось, что она видит жутко израненное лицо рядом с собственным отражением. Как сильно порезы на нем подчеркнули контраст с ее собственной нетронутой ножом кожи.

– Надо дорожить тем, что у тебя есть. Посмотри на меня! Я собой совсем не дорожил. Из-за такой, как ты, между прочим…

Клер вздрогнула. Неужели ей опять снится сон? Только теперь это был сон наяву. Она никогда в жизни не курила, не пила спиртного и не принимала наркотиков, так откуда же тогда такие галлюцинации?

Руками она уперлась в раковину перед зеркалом, чтобы не упасть. Упавший нож лежал на кафельном полу и как будто ждал. У Клер не хватало сил поднять его и вновь столкнуться с сомнениями.

Миг она смотрела в раковину, чтобы успокоиться. Но остатки воды на дне у слива в полутьме казались смешанными с кровью. А ведь Клер не пролила ни капли. У нее не хватило храбрости, чтобы самой себя порезать. И все же она открыла кран, чтобы чистая фильтрованная вода смыла нечто бурое и густое с кромки слива.

Когда Клер подняла глаза на зеркало, в нем уже не было чужого отражения. Только ее собственное испуганное лицо белело на фоне густого зеркального мрака. Ну, вот. Ей только почудилось. Она удивилась тому, какой реалистичной может быть простая галлюцинация. Такой же ощутимой и реальной, как лезвие ножа на коже.

Глава 7. Погубленный цветок

Впервые за долгое время Клер спустилась в метро и как будто оказалась в каком-то космическом мире начищенных стен и полов, эскалаторов и рельсов. Людей, двигающихся по расписанию поездов подобно тупым сомнамбулам. В метро все казалось техническим и абстрактным, как в каком-то микрокосме. Ступив на эскалатор, Клер так увлеклась разглядыванием ярких рекламных плакатов на стенах, что не сразу обратила внимание на стоящего впереди пассажира. У него были очень красивые русые волосы по плечи. Пшеничные пряди рассыпались веером по стоячему воротничку. Они придавали его облику нечто аристократичное. Где-то она его уже видела! Клер ощутила такое резкое желание увидеть его лицо, что оно будто зарядило магнетизмом все вокруг. И мужчина обернулся к ней, словно услышав призыв.

Да, она его уже видела. Но еще не так близко, не так отчетливо. От изумления Клер чуть не выпустила поручень эскалатора. Лента двигалась, а ее пальцы потели так, что она почти не могла удержать равновесие. Сердце стучало в бешеном ритме. Ее всю будто окатили ведром ледяной воды.

Это лицо! Лицо юноши из толпы, который появлялся каждый раз, когда с людьми происходили какие-то несчастные случаи. Как же он все-таки был красив! Клер не помнила, чтобы видела в своей жизни нечто более прекрасное и правильное, чем эти черты. Вот бы его нарисовать. Ей хотелось догнать его и задержать или хотя бы окликнуть, но она понимала, что он вряд ли остановится. От него веяло какой-то ужасающей недоступностью, как от ледяной глыбы. И все равно ей хотелось смотреть и смотреть на него, не отрываясь. Хотя что-то в нем пугало, и очень сильно. Клер не могла этого объяснить.

Она только знала, что сейчас пойдет за ним, даже если им будет не по пути. Только он не спустился вниз, хотя и стоял далеко впереди нее. Но у самого конца пути он вдруг исчез. Клер успела заметить его на эскалаторе, поднимавшемся вверх. Красивое лицо мелькнуло прямо напротив нее у поручней. Клер обернулась, чтобы проследить взглядом подъем эскалатора. Станет ли его лицо уродливым, как в первый раз, когда она за ним наблюдала. Но движущиеся ступени уносились вперед так быстро, что ничего уже было не разглядеть.

Клер ощутила плавный толчок. Пора сходить с эскалатора. Что, если теперь пересесть на другой и проехать наверх вслед за удивительно красивым незнакомцем? Она успеет его догнать? А если нет? Тогда ей придется покупать новый проездной, чтобы снова зайти в метро. Клер нехотя двинулась вниз в зал ожидания.

Толпа людей у поездов не была густой. Вечером метро кишит пассажирами, но только не сегодня. И все же Клер подивилась, куда в такое время могут ехать маленькие дети с нянями, старички и пожилые дамы. Другое дело – люди, спешащие домой с работы, но вот пенсионеры и подростки, шлявшиеся по метро, всегда вызывали легкое подозрение.

У светящихся столбов информации Клер заметила парочку неряшливо одетых молодых людей, и странное ощущение электрического разряда вдруг окатило ее волной. Будто током ударило. Парень в черной коже и с длинными светлыми волосами чем-то напоминал ее прекрасного незнакомца, но лишь отдаленно. Лицо у него было грубое, а на щеках неряшливо пробивалась трехдневная щетина. Девушка, державшая его за руку, была худой брюнеткой с четко очерченными скулами и в такой же дешевой нестираной одежде, как ее дружок. Парочка внимательно разглядывала указатели, как будто не знала, куда именно им стоит направиться. В дешевом ночном клубе или на паперти за сбором подаяния они смотрелись бы куда больше на месте, чем здесь. Откуда же взялось это чувство обжигающего солнечного удара при их виде, будто Клер сунула пальцы во включенную розетку и получила удар током?

Как неприятно! Такое ведь уже случалось с ней прежде при виде совершенно незнакомых людей. Тех людей, которые теперь были уже мертвы или искалечены.

Клер тяжело опустилась на скамейку на самом краю платформы. Она любила садиться прямо в первый вагон подъехавшего поезда, так что место ей как раз подходило. Скудное освещение роняло блики на рельсы, мраморную облицовку стен и дощатое покрытие скамейки. Клер не сразу заметила яркое алое пятно на сиденье прямо возле себя. В ноздри ударило неожиданное сладкое благоухание, чуть смешанное с металлическими запахами, царящими здесь.

Роза в метро. Как странно! Кто-то бросил ее прямо на скамейке, чтобы она гибла от испарений отходящих рядом поездов. Конечно, это было милосерднее, чем бросить ее кому-то под ноги. Ее крайние лепестки только начали увядать. Роза источала сладкий аромат, особенно приятный в затхлом воздухе метрополитена, и как будто кого-то ждала. Может, кто-то просто забыл ее здесь. Может, взять ее будет воровством, и все же Клер невольно потянулась к зеленому стеблю. Роза лежала здесь, как подарок.

Клер почему-то показалось, что было бы преступлением этот подарок не принять. Она осторожно взяла пальцами колючий стебель и стала рассматривать ярко-красные лепестки. Бутон только начал распускаться, а уже был обречен погибнуть. И все только потому, что розу слишком надолго оставили в жарком помещении без воды. Клер стало жаль сорванное растение, как будто это живое существо.

Она даже не заметила, как подошел очередной поезд, хотя сидела как раз у края платформы. Огни электрички замигали, колеса застучали о рельсы, раздался гудок. Клер подняла голову как раз тогда, когда поезд уже отъезжал. В окнах вагонов отражалось ее испуганное лицо. Может, это всего лишь игра отсветов придавала ее чертам такое испуганное и обескураженное выражение, как будто случилось нечто страшное.

Клер ощутила в пальцах боль. Это все роза. Ее шипы оказались неожиданно острыми и разящими. Наверное, не надо было ее брать. Клер взглянула на окровавленные пальцы и подумала, где взять платок, чтобы их вытереть. В карманах ее куртки, как назло, ничего не осталось, а сумочку сегодня она с собой не взяла. Клер снова посмотрела на свое отражение в мелькающих окнах. Оно вдруг странно преобразилось. Кто-то другой глядел на нее из окна мелькнувшего рядом вагона. Изо всех окон, мелькающих чередой. Вначале ей показалось, что этот самый красивый молодой человек, которого она видела у эскалатора. Он вполне мог успеть сесть именно на этот поезд. В этом ничего удивительного нет. Но не мог же он сесть во все вагоны подряд и выглядывать из каждого окна. Нет, это лишь какая-то игра света. Какой-то оптический обман.

Никто не смотрел на нее из каждого отъезжающего вагона, это были лишь отражения, наслоенные одно на другое. Наверное, именно они создали перед ней это жуткое существо. Кто-то искалеченный и пугающий злобно усмехнулся ей из отражающего стекла, и Клер выронила розу.

Она испугалась. Хоть и видела уже это лицо прежде, а испугалась снова, как в первый раз. По коже бежали мурашки. Рука все еще болела после уколов шипами. Кровь размазывалась по пальцам. Пренебрегая этикетом, Клер вытерла руку прямо о карман джинсов. Лишь обернувшись, она заметила, что на скамейке тоже остался окровавленный отпечаток ладони, но как будто не ее. Пальцы казались вытянутыми и костлявыми, будто чужими.

Когда у пустой платформы раздались крики, поезд уже скрылся в тоннеле. Невольно Клер двинулась туда, где кричали. Там столпились несколько человек, опоздавших на поезд, и стоял дежурный, который старался унять панику. Он отгонял напуганных людей от края платформы, но Клер все же удалось глянуть через его плечо на рельсы.

Вначале она даже толком не поняла, что увидела, но зрелище было крайне неприятным. Какие-то мешки грязного тряпья на рельсах и бурые подтеки… Нет, это были части тела. Много разрозненных частей. Неужели когда-то они были одним целым? Клер не сразу заметила белобрысую голову с проломленным черепом. По длинным светлым волосам струилось липкое бурое месиво. Только по прическе Клер удалось узнать того блондина, которого она минут пять назад видела в метро с какой-то девушкой. Очевидно, девушка была здесь же, на рельсах. Клер заметила изящные отрубленные руки, явно женские части тела, такие же грязные и бурые, как какое-то тряпье с помойки. Вот какой бывает смерть в тоннеле метро. Как этих ребят только угораздило вдвоем упасть под поезд. Может, их кто-то толкнул. Или они хулиганили у края платформы, когда подходил поезд. А может, просто были так увлечены друг другом, что ничего не замечали. На миг ей показалось, что мертвые обрубки тел все еще шевелятся. Что кто-то изувеченный все еще отражается в стене и смеется.

Оптический обман! Клер отвернулась с ощущением того, что сейчас ее стошнит. Наверное, выглядела она очень плохо, потому что дежурный спросил, не стоит ли вызвать ей врача. Клер отрицательно покачала головой. Она знала, что выглядит слишком бледной и напуганной, а еще какой-то опустошенной.

– Вы знали этих людей, мисс? – спросил дежурный, кивая на рельсы.

– Нет! – Клер даже не обернулась, потому что не хотела видеть все это еще раз. Ее подошва слегка скользила о кафельный пол метро, оставляя легкий красный след. Клер заметила лепесток розы, прилепившейся к подошве ботинка. Все дело было в том, что она наступила на цветок.

Раздавленная роза все еще валялась у скамейки. И вид у нее был даже более жалкий, чем у разорванных на части тел на рельсах метро. Сама не зная зачем, Клер подняла ее.

Ее следовало выбросить в мусорный бак, но вместо этого Клер спрятала ее под куртку и унесла с собой. Садиться в вагон метро ей в тот вечер уже совсем не хотелось, и она отправилась домой пешком.

Глава 8. Одиночество с демонами

Дома она обнаружила, что телевизор включен. По кабельному каналу снова показывали тот самый жуткий фильм, который уже так напугал ее однажды. «Страх.com». Голубовато-черные кадры снова мелькали перед глазами, будто воронка, засасывающая сознание в непостижимую бездну. Кадры совмещали в себе нечто малопонятное с изображением каких-то ужасающих пыток и страданий. Клер так боялась увидеть все это еще раз, и вот увидела. Искалеченная Дженни снова ползла по экрану, извергая изо рта потоки крови, и ощущение было таким, будто прямо сейчас она прорвется из телевизора в комнату.

У Клер перехватило дыхание. Кто мог включить телевизор и оставить фильм крутиться прямо на этом жутком эпизоде? К ней ведь никто не заходил. Да и запасных ключей ни у кого не было. Дом принадлежал только Клер. Не было ни людей, у которых она его снимала, ни даже домработницы, которая заходила бы по выходным. Девушка все привыкла делать одна. У нее даже домашних животных не было. Но кто-то ведь завел кабель в розетку и включил кнопку на пульте.

Поток садистских кадров все не кончался. Клер почему-то боялась больше всего именно их. Они будто были пронизаны статическим электричеством. Возможно, пытки, производимые с помощью медицинских инструментов, особенно пугали. Ведь все немного боятся и операций, и хирургов. А может, в этом всем было что-то именно сатанинское. В том, как жутко истерзанная жертва сама превращается в одержимого злом хищника.

Клер все это о чем-то напомнило. Казалось, что-то такое же жуткое произошло с кем-то из близких ей людей. Во всяком случае, ощущение было именно таким. События фильма хоть и отдаленно, но затронули какую-то похожую историю в ее памяти. Что-то такое, что травмировало ее очень давно. Вероятно, поэтому она все и забыла.

Клер хотела выключить фильм, прежде чем быстро мелькающие кадры садизма и ужасов окончательно сведут ее с ума. Такое заставит паниковать любого. Казалось, что изувеченная и тем не менее невероятно хищная жертва все-таки вот-вот сползет с экрана. Но электричество вдруг отключилось само.

Клер с трудом добралась до кровати. Идти пришлось на ощупь, потому что шторы были задернуты и скудный свет уличных фонарей в окна не проникал. Очутившись одна в полном мраке, Клер все же ощутила, что просмотренный фильм начинает сводить ее с ума. Черно-белые с примесью голубого кадры продолжали крутиться в сознании. Красной на них была только кровь. Они вертелись, засасывая сознание в какой-то бездонный колодец, полный мучений, криков и абстрактных, но все равно пугающих изображений. Пытки! Кровь! Боль! Кричащие лица! Извивающаяся в судорогах не то мученица, не то мучительница! Ну и жуть! Клер даже не понимала, откуда у нее такой страх перед пытками. Ее саму ведь никогда не пытали. Ну, разве только в кабинете врача, когда брали кровь на анализ или делали рентген. Все медицинские процедуры казались Клер одинаково неприятными и отвратительными. И она терпеть не могла врачей, а также все те эксперименты, которые они ставят над пациентами в научных целях. Маньяк в фильмах как раз был врачом, и он делал жертвам операции. Любого, кто и так пострадал в кабинете сдачи крови, такой сюжет легко доведет до шокового состояния. Но было что-то еще, что глубоко запало в душу Клер. То, как истерзанная жертва сама после гибели превращается в некое подобие мстящего дьявола.

Клер сама не могла сказать, что пугало ее больше: бесчеловечные опыты, производимые с помощью хирургических инструментов, или жуткое превращение замученной в осатаневшую мучительницу.

Зря она посмотрела все это. И уж конечно, совсем не вовремя сам собой включился телевизор, чтобы обновить неприятные впечатления. Наверное, все объяснялось каким-то сбоем в электричестве. Клер решила удовлетвориться этим размышлением, потому что оно было самым легким, хоть и не вполне логичным.

Спать теперь ей было страшно, и все равно она откинула голову на подушку. Обычно темнота успокаивает нервы, но только не после таких фильмов. Страшные фразы из фильма тоже мелькали в сознании наравне с кадрами. «Ты хочешь это увидеть?», «Ты хочешь сделать мне больно?», «Ты хочешь поиграть с болью?».

И наравне с ними вдруг возникли совсем другие, произнесенные хрипловатым мужским голосом, а не соблазнительно женским, как в фильме.

«Хочешь, я убью твоих врагов?», «Хочешь, я стану мучить их так, что даже ад покажется им раем?», «Хочешь, я покажу тебе, как с помощью ножа можно творить искусство на плоти, лучше чем кистью на холсте?», «Как ты можешь не хотеть причинить боль другим, если они причинили ее нам: мне и тебе?», «Врагов надо уничтожать, Корделия, причем доставляя им при этом максимум боли. Как можно жалеть их, если они не пожалели нас?».

Ее веки затрепетали во сне. Опять это имя. Корделия! Оно ей снилось или она и вправду где-то его слышала, Клер не помнила. У нее не было знакомых с таким именем. Но иногда в полусне казалось, что кто-то называет так ее саму.

Корделия! Корделия! Корделия!

Имя, как эликсир, заживляющий раны на истерзанном после пыток теле, но оно же и острый нож, который привел к страданиям.

– Корделия! – Клер прошептала это имя во сне или просто повторила за кем-то. Кто-то будто звал ее из зеркала, снова и снова произнося его.

Она проснулась посреди ночи. Электричество, очевидно, уже включили, потому что электронные часы на столике показывали время. Десять минут четвертого. Клер хотела снова закрыть глаза и вдруг поняла, что она не одна в постели. Рядом был ангел. Самый настоящий светящийся ангел. И он коснулся ее. Прикосновение напоминало любовную ласку. Клер даже не насторожилась, хотя событие было, в общем-то, необычным. Но ей почему-то показалось, что так должно быть, всегда. Он каждую ночь должен быть здесь.

Ангел в ее постели. Как же он прекрасен! Вероятно, она и жаждала оставаться длительное время в одиночестве лишь для того, чтобы увидеть его. И неважно, кем он был: плодом фантазии или инкубом. Ей было все равно. К тому же ощущение другого тела в постели было таким четким. Здесь стирались грани сна и начиналась темная сказка. Его прикосновения были волшебными. Его лицо поражало правильностью черт. Он напоминал существо из другого века и все же каким-то образом знал о страшном фильме, который она посмотрела вчера и образы из которого теперь мучили ее в ночных кошмарах.

Его красивые голубые глаза говорили больше, чем могли сказать слова. Поцелуи обжигали. Ей перестало быть страшно из-за фильма, но ощущение какого-то другого зарождающегося страха окутывало, как ледяная вода.

– Ничего не бойся, – шептал ночной любовник, – ведь я с тобой, и никто не сделает тебе зла.

Клер взглянула на него с удивлением. Она уже где-то слышала эти слова. Точнее, читала. Это же измененное изречение из Евангелия: «Говори и не бойся, ибо я с тобой, и никто не сделает тебе зла».

– Да, никто, – согласилась Клер и сосредоточила взгляд на ангеле: – Никто, кроме тебя.

Почему она это сказала? Почему почувствовала опасность, исходящую от него? Он ведь идеален. Только его руки… Она не заметила раньше этих жутких ожогов. И раны. И крылья. Клер закричала, осознав, что ее обнимает нечто жуткое.

Она кричала долго. Казалось, что стены должны сотрясаться от этих криков. Но существо никуда не исчезало. Оно касалось когтями ее плоти, но не ранило. Прикосновения были такими ощутимыми. А еще они были нежными. Хотя как вообще режущие предметы вроде острых когтей или лезвия ножа могут быть нежными?

В сознании будто открылась какая-то дверь. И обрывки памяти замелькали, как кадры из жуткого фильма. Стол для пыток. Цепи. Лезвия. Раны. Сатанинский смех. И вместе с тем фрагменты чего-то шикарного, почти готического. Шелк. Вышивание дорогих тканей. Благоухание роз. Кровь на розах. Кровь на могильных статуях. Кровь на шелке. Свечи и книги для колдовства. Лицо красивого юноши в старинном камзоле.

Клер не могла соединить фрагменты головоломки или найти в них какую-либо логическую связь. Что ей виделось? Роскошный бал или колдовской ритуал? Розы или могилы под садовой почвой? Любовные ухаживания или бесчеловечные пытки?

В ее сознании все картинки слились. В отличие от нечетких кадров из фильма они были яркими и красочными. Они слепили глаза, и Клер зажмурилась. Когда она осмелилась снова взглянуть в темноту, никого рядом уже не было. Ни ангела, ни монстра.

Но куда же он делся? Она ведь чувствовала его рядом с собой. Ран на ее коже не осталось лишь потому, что он не хотел ее поранить. А ведь мог. Клер стало страшно от одной этой мысли. Он мог в один миг ее растерзать. Так что же ему помешало? В какую игру он с ней играет?

Если он вообще существует, конечно. Клер могла бы подумать, что этот монстр спрыгнул прямо с ее работ, если бы когда-либо рисовала нечто подобное.

Но ей не приходило в голову такое рисовать. Никогда!

Глава 9. Невиновные

Брэд принес ей цветы, духи и конфеты. Как обычно! Он навещал ее, даже когда она этого не хотела. Обычно он оставлял подарки под дверью и сам приходил, заранее не позвонив, потому что знал, что, если позвонит, она может отказаться его принять. Вот и сегодня он принес орхидеи, духи в красивой подарочной упаковке и коробку кокосовых конфет. По виду они обещали быть вкусными.

Клер сокрушенно вздохнула, но подарки подобрала. Брэд всегда был удивительно настойчивым. И надоедливым. Крашеный блондин с лучистыми голубыми глазами в фирменной кожаной куртке. Он мотался по городу на довольно крутом мотоцикле. И сам круто выглядел. Производил сильное впечатление на девчонок. Но, похоже, мускулы у него были развиты куда сильнее, чем мозги.

Он предусмотрительно оставил подарки под дверью, а сам ушел. Клер подумала, что сегодня неплохо было бы его увидеть. Он ведь ничем не отличался от тех парней, вид которых вызывал у нее боль. Сможет ли она ощутить нечто подобное и при взгляде на него? Или подобный болевой эффект способны вызвать у нее исключительно незнакомцы?

Клер задумалась и раскрыла коробку конфет. Они и впрямь оказались вкусными. Кокосовая начинка была ее любимым лакомством. Вот только Брэд… С недавних пор он перестал казаться ей достаточно привлекательным для того, чтобы пройтись с ним по улице или прокатиться на его мотоцикле. Он был самым обычным парнем. А ей хотелось увидеть что-то совсем необычное. Что-то способное дать повод для фантазии и творчества на ее рисунках. Что-то похожее на образ из вчерашнего сна. Только было ли это сном?

Клер мельком глянула на орхидеи, высаженные на балконе. Солнце золотило белые лепестки. Ее взгляд также скользнул по чьей-то белокурой голове внизу на улице. Нет, это был не Брэд. Какой-то соседский парень с такой же прической. Почему-то при виде него ее охватила легкая волна боли. Как будто она коснулась осужденного, сидящего на электрическом стуле, и от удара током пострадала сама.

Уже знакомое ощущение, похожее на солнечный удар, было неприятным и шокирующим. Клер поспешно отвернулась. Кажется, раньше при виде этого же парня она ничего подобного не ощущала. Она знала его, хоть ни разу и не говорила с ним лично. Он жил в соседнем доме и часто помогал отцу таскать какие-то материалы для строительства гаража. По выходным он мыл машину. Изредка встречался с подружкой. В общем, самый обычный парень. Так почему же при виде него ей вдруг стало так больно? Что, если это опять дурной знак?

Лучше б ей больше не видеть этого парня вообще. Обжигающая боль при взгляде на него оказалась такой ощутимой. Удар током! Опять! Когда же кончатся эти вспышки боли? Странным образом они возникали у нее при виде совершенно незнакомых людей. А потом эти люди погибали. Это было как послание свыше. Как пророчество!

Клер внезапно охватил приступ паники. Она давно уже не была особо верующей, но сегодня ей захотелось отыскать запрятанную где-то на полках Библию. Ей хотелось узнать, какими бывают вещие сны и предсказания свыше. Что, если над ней и теми, кого она замечала, раскинулась некая библейская сеть. Некая высшая сила сообщала ей заранее о гибели людей. Эти люди были отмеченными, обреченными. Поэтому при виде их ей становилось так больно. Она чувствовала то, что должно с ними произойти. Но почему тогда они обречены? И почему именно она должна страдать из-за них? Ведь она их совсем не знает. И она вовсе не небесный ангел и не христианская святая, чтобы всей кожей ощущать грехи и муки чужих людей. Если замеченные ею люди обречены на такую страшную гибель, то в чем же они виноваты? Что плохого они могли сделать за свою короткую жизнь? За что небо возложило на них вину и кару?

И в небесах ли дело? А если виной всему дьявол? Или именно бог создал дьявола для того, чтобы карать грешников? А стало быть, любые, кого нечистая сила искушает или толкает в пропасть, сами виновны и заслуживают наказания. Дьявол не способен сделать ничего без позволения бога. Так написано в Библии. Бог приказывает, а дьявол исполняет. Так и задумано в религии. Какой бы она ни была противоречивой, а все выводы можно свести к одному. И все же Клер преследовало смутное чувство, что дьявол, которого она видела во сне, создан независимо от бога. Он создан людьми. Человеческими изуверствами, которые преследовали ее в ночных кошмарах.

В Библии написано, что именно дьявол был самым прекрасным ангелом небес. И он же стал самым безобразным.

В голове тут же всплыли фразы:

– Ты даже не представляешь, какую ценность означает красота, пока она у тебя есть. Если бы ее вдруг не стало, ты бы меня поняла.

Клер четко представила себе, как изуродованное существо подносит нож к ее лицу, и содрогнулась. Она прижалась лбом к двери, будто заранее стараясь спрятать свою чистую кожу от беспощадного лезвия. В зеркале на стене теперь отражался лишь уголок ее скулы в обрамлении вьющихся прядей.

С улицы доносились голоса. Кажется, к тому парню пришла его подружка и принесла с собой магнитолу с громкими музыкальными записями. Клер было неприятно, когда почти рядом с ее тихим домом по ночам гремела музыка и веселилась пьяная компания подростков, но сегодня она не вышла их отогнать. Ей просто не хотелось еще раз увидеть этих обреченных и испытать боль. Они обречены. Это она знала почти наверняка. Виновны они или невинны, но они обречены. Ее боль при виде них – это их приговор. Она испытывает жгучую боль только при виде тех, кто скоро погибнет.

Она это знала. Она пришла к этому путем вычислений и наблюдений. Не нужно много ума, чтобы подвести все параллели. Конечно, никто бы ей не поверил, если бы она начала об этом рассказывать. Есть такие вещи, в которые невозможно поверить, пока не испытал их на себе, не ощутил каждой порой кожи. Клер стало дурно.

Она даже не знала имени этого парня, но знала, что он уже осужден на скорую смерть. Жуткие и странно манящие картины надвигающейся катастрофы на миг затуманили разум. Что с ним случится? То же, что с парой в метро? Она представила себе, как этого симпатичного блондина сбивает машина, например промчавшийся мимо по шоссе грузовик, и ей стало дурно. Неужели это произойдет? Когда она обращала такое пристальное внимание на совершенно незнакомых ей людей, с ними непременно происходили несчастные случаи. Но не могла же она из-за этого вообще перестать смотреть по сторонам или не вылезать из дома. Ее внимание все равно может кто-то привлечь. Например, кто-то, кого мельком показали по телевизору. И что произойдет тогда? Не она сама увлекалась этими людьми, ею двигала какая-то сила, скопившаяся извне.

До слуха Клер долетали имена.

– Леон!

– Морисса!

Как громко, оказывается, способны кричать озабоченные подростки. Или это слух Клер так чрезвычайно обострился, что она слышит все звуки с улицы. Даже признания.

– Я люблю тебя, Морисса, люблю, люблю, люблю!

Как громко он кричит, будто пытаясь доказать самому себе, что говорит правду. И что эта самая Морисса – единственная девушка в его жизни. Но Клер отлично помнила, как светловолосый парень, обнимая эту самую смуглую темноволосую девчушку по имени Морисса, плотоядно озирался на проходящих мимо красоток. В том числе и на саму Клер. Она этого не одобряла. Ей не нравилось, когда уже занятые парни смотрят на нее, как на самый лакомый кусочек во всей вселенной. Вот чего она стоит, любовь парней! Наверное, с этим ничего не поделаешь. Не стоит ждать от них верности. Какая-то подруга объясняла ей, что все это гормоны и зов природы. А на преданность озабоченных подростков и вообще ставить не стоит. Леон и Морисса оба были еще очень хрупкими, худенькими подростками, в чем-то неряшливыми и порой такими страстными, что это даже вызывало легкое отвращение. Клер всегда было неприятно смотреть на целующуюся взасос юную парочку, а сейчас ей вдруг стало тяжело и больно. Как в преддверии казни. В чем эти двое виновны? Могут ли у таких молодых, как они, быть столь тяжелые грехи, чтобы следовало стереть подростков в порошок? Наверное, степень греха не определяется возрастом.

Клер твердо была уверена в одном, что ни бог, ни дьявол не смогут причинить вреда невиновным. Хотя говорят, что каждый в чем-то виновен, не существует абсолютно безгрешных людей.

Когда Клер заметила под своими окнами Брэда, уже вечерело. Но фонари еще не зажгли. Сумрак еще только начал опускаться на землю. В такое время приятно погулять. Ей вдруг очень захотелось с ним пройтись. Порыв был таким неожиданным, что удивил и ее, и его в одинаковой степени. Брэд совсем уже не ожидал, что ему перепадет такой подарок, как целый вечер наедине с предметом его обожаний.

Клер, которой удалось прогнать от себя большую часть поклонников, до сих пор поражала настойчивость Брэда. Он давно и упорно делал все, чтобы ей угодить, хотя и знал, что она его все равно отошьет. Он приносил цветы и подарки, выискивал картинные галереи и издательства, которые могут заинтересоваться ее работами, использовал все свои возможности и связи, чтобы ее порадовать. Даже с покупкой дома ей помог он. И теперь он разве только не пел серенады под ее окнами. Так почему же она его не любила?

– Пойдем в кино?

Клер кивнула, предложение показалось ей заманчивым. Перед уходом она только указала Брэду на парочку у соседнего домика.

– Что ты чувствуешь при виде них? – прямо спросила она.

Брэд остановился и внимательно присмотрелся. Он все ее просьбы выполнял с готовностью, как собака выполняет команды хозяина, вот и сейчас отнесся к ее вопросу с излишней серьезностью. Хлестнет ли боль и его? Клер затаила дыхание.

Но Брэд только пожал плечами.

– Чувствую, что и нам было бы неплохо заняться тем же. – Он решил, что верно понял намек, и даже усмехнулся. – Ты же не считаешь, что, в отличие от них, мы для этого уже слишком стары?

Теперь усмехнулась уже Клер. Как он мог сравнивать их двоих с такими малолетками? Брэд знал, как поднять ей настроение.

В комфортном вестибюле кинотеатра ей тут же стало лучше. Особенно когда Брэд купил ей кока-колу и попкорн. В зале было почти пусто. На середине фильма она вздремнула, и перед ее закрытыми веками снова мелькнуло то лицо из сна. Ослепительно красивое лицо. Оно наслоилось на темноту и блеклые кадры. И скучнейший сеанс вдруг превратился в волшебство. Ощущение грезы рассекала только какая-то смутная боль, будто по запястьям Клер проводится лезвие ножа, разрезающего вены. Боль была такой далекой, как картинки на экране, но все же ощутимой.

Клер раскрыла глаза и поняла, что сеанс уже кончается. На выходе из кинотеатра Клер почувствовала себя вдруг какой-то окрыленной. То лицо, которое она видела в полудреме, оставило ощущение чего-то непередаваемо приятного.

И вот она снова увидела это лицо в толпе. Красавец в странном камзоле проходил в самой гуще народа, практически задевая людей плечом. Но они будто не видели его. Люди, пару минут назад вышедшие из соседних кинозалов, образовали целую толпу у выхода. Клер даже удивилась, как их много. Однако прекрасный незнакомец был хорошо заметен среди них, будто одна золотая монета среди кучки меди. Он вдруг посмотрел на Клер. Прямо ей в глаза. При этом он не останавливаясь шел вперед, мимо потока людей, неуловимый, как текущее вперед время. Клер вдруг сообразила, что он идет против движения людей, но его самого никто не толкает. А ее вот уже толкнули пару раз, хотя Брэд ее и защищал.

– Смотри! – она потянула Брэда за рукав и указала рукой вперед. – Ты его видишь?

– Кого? – Брэд внимательно присмотрелся, как всегда, послушный ее приказам.

– Того блондина в старинной одежде. Он гот, наверное. – Клер не была в этом до конца уверена – гот оделся бы в черное. Готы не станут рядиться в голубую парчу и белые кружева и уж тем более не станут красить волосы в платиновый оттенок.

– Видишь парня, не похожего на других?

Брэд только отрицательно качал головой. Он не видел. Клер только сейчас это поняла. Никто, кроме нее, его не видел. Но она-то видела. И ее глаза вдруг расширились от ужаса, потому что прекрасное лицо стало мгновенно покрываться ожогами и шрамами. Всего миг – и от него осталась одна лишь изуродованная маска. Клер даже вскрикнула от непередаваемого ужаса. Только на это никто не обратил внимания. Ее крик потонул в общем гуле испуганных голосов и паники. Вначале она даже не поняла, в чем дело и почему на головы людей посыпались известка и какие-то балки. Лишь потом она поняла, как ей повезло, что она стояла не в толпе, а чуть поодаль. Обрушились какие-то перекрытия и громадные вывески у кинотеатра.

Количество жертв подсчитывали уже в утренних газетах. Прошел день, а их все еще не могли сосчитать. Клер с ужасом вспоминала густую толпу в сумерках, но знала, что этим несчастный случай не ограничится. Жертв будет бесчисленно. О них не стоит даже думать. Стоит подумать о лице, которое она заметила в толпе. В ту ночь Клер видела много жутких сцен и крови, но почему-то вместо искалеченных и погибших людей именно оно стояло у нее перед глазами. Как будто именно тот незнакомец был центром и причиной всей катастрофы.

Глава 10. Грани боли

– Ты знаешь, что вчера произошло? – По телефону звонила Шанна, подруга детства, которая редко давала о себе знать. Клер сделала вид, что плохо слышит, и быстро положила трубку. Утренний выпуск «Таймс» она выбросила в мусорное ведро. Ей не хотелось вспоминать о том, что было вчера.

Кровавое месиво. Вот, все-таки она вспомнила… Клер поморщилась. Ее начало подташнивать от вида всего мягкого и красного, даже от клубники на столе, соблазнительно разложенной в вазочке.

Хруст костей, крики, стоны… В общем хаосе уже не было видно того красивого лица, которое мелькнуло и запомнилось ей. Но незнакомец будто остался незримо присутствовать над разразившимся несчастьем. Клер замечала отпечаток его присутствия в каждом израненном человеке, в каждом изувеченном трупе… Или она просто сходила с ума?

Им с Брэдом едва удалось уйти от репортеров, налетевших на место трагедии. Как они только так быстро успели сюда добраться? Даже раньше машин «Скорой помощи».

Клер помнила, как тяжело опиралась на плечо приятеля. Ему пришлось практически тащить ее на себе. Он как истинный джентльмен заявил, что это была его самая приятная ноша. И все-таки домой Клер его не пригласила. Конечно, он был довольно симпатичным и, как это ни странно для парней подобного типа, даже обходительным. И все же она не захотела, чтобы он провел у нее ночь. Ее постель всегда оставалась пуста.

Кровать будто ждала кого-то, но не Брэда. Заранее подготовленный комплект белья в белых пионах все еще оставался свежим. Подушки лишь слегка смятыми. При взгляде на голубоватые перины и одеяла у Клер возникла мысль о том незнакомце из толпы. Что, если бы он сейчас был здесь? Перед ним она точно уж не закрыла бы дверь. И что бы случилось тогда? Клер представила собственный изрезанный ножом труп в этой самой нетронутой кровати.

Была бы такая смерть романтичной? Ее замутило – Клер боялась любого ножа. Даже для масла. Так что набор кухонных ножей почти всегда оставался в полной неприкосновенности. Клер мутило при взгляде на лезвие. А еще на собственные вены. Как легко их перерезать. В литературных произведениях писали, что такая смерть бывает самой безболезненной. Наверное, шутили. Потому что Клер такой исход казался самым долгим и мучительным. Каково это – медленно истекать кровью?

Люди под обрушившимися балками вчера ею как раз истекали, и бурые струи окрашивали грязный асфальт. Жуткое зрелище. Одновременно и пугающее, и противное.

Клер подумала, что стоит на что-то отвлечься. Посмотреть какой-то интересный фильм вместо шокирующих сводок новостей. Где-то у нее были диски с фильмами по Джейн Остин и «Пиратами Карибского моря». А может, стоит включить какую-нибудь приятную музыку и приготовить успокаивающую ванну с фруктовой пеной и лепестками лаванды?

Клер сделала выбор в пользу последнего. Она не любила успокаивать нервы утренним чаем, как большинство англичан. Для коренной англичанки это, может быть, и было странным, но только не для нее. Клер сама толком не знала, где ее родина. И вряд ли выжил хоть кто-то из дряхлых родственников, способных ей об этом рассказать.

На прямоугольном столике в гостиной, который бы как раз подошел для чаепития, были разложены недавние эскизы. Клер быстро просмотрела их. Она как раз придумывала иллюстрации к сказке «Тамлейн». Вот Дженет, прекрасная дочь лорда, срывает розу с куста в запретном лесу. Ее средневековое платье и жемчужная сетка в волосах отлично контрастируют с пышными колючими кустами, из-за которых наблюдает озлобленная королева фей. А вот девушка ждет у распутья дорог в ночи момент, когда сможет отнять у фей своего возлюбленного. Ее рука уже протянута вперед к сидящему на коне Тамлейну. Вот и самый запоминающийся рисунок, где Дженет обнимает Тамлейна и вдруг замечает, что он не человек, а вместо ног у него корявые безобразные ступни древесного эльфа. Многие варианты сказки противоречили друг другу в подробностях, но Клер, как художник, уловила суть. Она удивилась тому, какими выразительными получились ее наброски, хотя пока они были сделаны лишь карандашом.

Еще ей предложили проиллюстрировать «Русалку из Колонсея» и «Том-Тит-Тота». И еще целый ряд сказок, собранных как из народных английских, так и из шотландского и ирландского фольклоров. Все они были довольно любопытными и давали много идей ее художественной фантазии. Но сказка «Тамлейн» сильнее других трогала душу Клер, поэтому художница так четко вырисовывала каждую деталь, каждый цветок шиповника на кусте, каждое звено в лошадиных сбруях, каждый волосок в роскошной косе Дженет, каждый крошечный изъян в совершенной фигуре полуэльфа. Тамлейн был человеком, но его пленили и изменили эльфы. Клер сделала карандашом много намеков на то, что человеком этот юноша быть давно перестал. Вот он целует руку своей даме, а сам за спиной прячет уродливые клешни. Вот он прячет перепончатые пальцы под манжетами. Вот из его красивых уст выползает змея – точно такая же, как та, что ползет по розовому кусту.

Нужно подумать, какими цветами все это раскрасить. Клер бросила листы на стол и пошла наполнять ванну. Лавандовых лепестков она не нашла, зато обнаружила баночку с остатками морской соли и флакончик пихтового масла. Сойдет и это. Тягучий запах как раз успокоит нервы.

Клер рылась в этажерке за зеркалом, и вдруг что-то обожгло ей пальцы. Как будто медуза вцепилась в кожу и прожгла ее насквозь. Ощущение было колющим и жутким. Кажется, она наткнулась на лезвие бритвы. Клер сама не заметила, как себя порезала. Не намеренно, но, казалось, в глубине души она давно этого ждала.

Первый порез. Случайность! Поцелуй холодного лезвия оказался обжигающим. Рана горела и кровоточила, будто окровавленные губы раскрылись на коже. И вместе с раной словно приоткрылись некие запретные врата. Врата к прошлому. Врата к ужасу и наслаждению. Врата в рай, почему-то поразительно похожий на комнату пыток.

Кровь капала на пол, густая и алая. Капли шлепались на кафельные плиты, размазывались по ним, возбуждали интерес каких-то насекомых, ползающих в глубоких щелях. В голове Клер все смешалось в один калейдоскоп: твари, жаждущие пролитой крови, длинный и закрученный лабиринт воспоминаний, цвет крови, как у раздавленной розы. Этот цвет был одновременно и грязным, и восхитительным.

Раздавленные розы! Откуда пришло это сравнение? Розы, шипы, иголки. Они впиваются в кожу, и льется кровь, как это произошло с ней сейчас. Клер смотрела на густой алый сок завороженно и испуганно. В ней вдруг проснулся стойкий интерес к собственным кровоточащим ранам, и это ее поразило. Она смотрела в раскрытый порез и смутно видела множество агоний множества людей. Как страшно, как притягательно.

Ее рука истекала кровью, как когда-то давным-давно. В сознании всплыла жалящая острая игла. Она вонзилась под кожу, и кровь закапала на белую ткань. Алое на белом. У Клер закружилась голова от потери крови и вспышек в памяти. Кто-то был рядом и сжимал ее истерзанную руку. Как сейчас. Кто-то схватил ее кровоточащую кисть и поднес к губам, порывисто, но нежно. Кто-то с изуродованным лицом. Клер видела, как обожженные губы приникают к ее порезу, но у нее не было сил кричать. А когда они появились, изувеченное лицо было так близко. Она могла бы к нему прикоснуться, если б захотела. Но почему-то ей казалось, что оно не должно быть таким, каким она его видит.

Клер пришла в себя. Вокруг нее – только синеющий кафель. Стены и пол кругом выложены маленькими квадратными плитками. Это все еще ванная комната. Так почему возникло чувство, будто она сейчас где-то еще? Зеркало без рамы на ее стене, казалось, всего на миг превратилось в роскошный предмет. Клер смотрела в него и видела чье-то возмущенное лицо. Оно перекосилось от гнева и боли. Но это было не ее лицо. Отражения наслоились друг на друга. Из зеркала на нее смотрел мужчина. Очень красивый мужчина. Только его глаза налились кровью. Он смотрел на лезвие в ее руке, будто предупреждая: «Не смей так делать!»

Клер удивилась тому, что совершенно не испугалась крови. Наверное, потому, что испугался он. А ведь красные струйки тонкими ручейками текли по локтю. Они окрашивали кожу и обжигали. Оказывается, боль от порезов может быть такой жгучей. Сама Клер сейчас упала бы в обморок, если б не видела страх и боль в его глазах. В глазах, пристально смотрящих на нее по ту сторону зеркала. Выходит, даже существо, живущее в зазеркалье, способно чего-то бояться.

Глава 11. Кровь на шелке

Венеция, столетия назад

Ее пригласили в этот роскошный дворец в качестве скромной швеи. Только можно ли назвать скромной девушку с восхитительными золотистыми кудрями и глазами цвета весеннего неба. На нее можно надеть белый накрахмаленный чепчик и строгий фартук, дать ей в руки грубую корзинку для шитья и провести вверх по черному ходу, но назвать ее незаметной нельзя даже здесь.

Правда, Корделию предупредили, что лучше всегда держаться в тени, когда заходишь во владения дьявола. Каким бы величественным и богатым ни было палаццо вокруг, но слухи, выходящие за пределы этих раззолоченных стен, вовсе не так соблазнительны, как красота палаццо. Кто бы ни владел всем этим великолепием, он обладает дурной репутаций. Слишком дурной, чтобы говорить о ней вслух. И слишком страшной, чтобы не насторожиться.

Корделия насторожилась лишь слегка. Она не верила, что хозяин всего этого может пить кровь юных девственниц и резать кошек при черных свечах. Она не верила в магию вообще. И уж тем более в слухи о тех, кто слишком влиятелен и богат. Мало ли о чем шепчутся завистливые люди. Многим просто необходим повод для сплетен. Вот они и сочиняют истории сами. Все это просто клевета. И все-таки при входе в роскошный дом ее почему-то пронзил страх.

Она робко озиралась на шелковую обшивку стен, золоченые потолки и хрустальные люстры, а холодный трепет цепко охватывал ее тело. Иногда казалось, что это ловкий паук сплел вокруг нее паутину, и теперь она не может ни двигаться, ни дышать.

Странное сравнение для швеи. Она ведь сама должна чувствовать себя паучихой, плетущей великолепную ткань. У нее в скромном коробе достаточно нежных ниток, дорогих мотков тонко выделанной пряжи и разноцветной каймы. В этот раз ее работа обещает быть очень увлекательной, ведь она должна будет ткать паутину свадебного наряда. Что, как не подвенечная паутина, должно оставаться прочным и неразрывным? На всю жизнь. На всю вечность. Именно поэтому Корделию позвали сюда. Все знали, как прочны и красивы ее работы. Свадебное платье для Анджелы Гвинчиолли должно было объединить в себе оба эти качества. Вышеупомянутая синьора уже не в первый раз выходила замуж, но именно этот брак она желала сохранить на всю жизнь. Корделии специально заплатили, чтобы она прочла над этим платьем одну из своих молитв о прочности уз. Юная набожная белошвейка умела это делать. Все видели ее на службах в соборах так часто, что считали особенной избранницей Мадонны. Люди полагали, что ее молитвы, спетые во время работы, – знак доброго будущего. Только сама Корделия скорее назвала бы это заклятием. Она водила иголкой и тихо напевала:

– Чтобы нитка не порвалась и судьба бы в нее вплелась. Чтобы были нерасторжимы…

Ее красивое сопрано отдавалось эхом в зеркальной комнате. Белое платье на манекене становилось все более роскошным и торжественным. Она не жалела ни золотой окантовки, ни нежнейших кружев, ни бисера для вышивки. Вот это будет наряд! Уже сейчас он производил впечатление чего-то волшебного.

Корделия прекратила петь, потому что услышала стук в окно. Ее песня оборвалась на полуслове, когда она сообразила, что в окно на самом деле стучаться никто не может. Оно слишком высоко над землей. И действительно, то была всего лишь птица. Ворон, черный как ночь. И он смотрел на нее такими злыми глазами, будто собирался пронзить своим взглядом насквозь.

От испуга Корделия на миг потеряла бдительность и сама не заметила, как уколола палец иглой. Капли крови упали на белое подвенечное платье, над которым она работала.

Роскошное платье. Вот бы надеть такое! Наверное, невеста очень хороша собой. Да что там гадать… В столь великолепном наряде любая девушка станет настоящей красавицей. Все дело в этих шелках, переплетении золотых нитей, парчовых вставках и мелких бриллиантах на присборенных верхних и нижних юбках. Все будут смотреть на нарядный корсет, на восхитительные рукава с буфами, на золотое шитье вокруг плеч и локтей. Все внимание привлекают искусно скроенные ярды дорогой ткани, а какая женщина их наденет, всем безразлично.

– Что, если ты станешь этой женщиной?

Голос или фантазия? Корделия вздрогнула и оторвалась от работы. За мелким переплетом окна кто-то притаился. Кажется, черная птица. Уж она-то не была способна произнести слова, зато хлопанье ее крыльев напугало Корделию. Вместе с испугом палец пронзила боль. Игла, которую Корделия неосторожно сжала в руке, впилась ей прямо под кожу. Было жутко больно, а птица будто смеялась. Хлопая крыльями, она отлетела от окна. Корделия видела, как такие же вороны гнездятся на крышах. Но еще ни разу ни одна из них так дерзко не стучала в окно.

Из ранки на пальце закапала кровь. Укол оказался куда более глубоким, чем она решила вначале. Стоило поискать платок или какую-то тряпку, чтобы ничего не испачкать, но уже было поздно. Капельки крови упали на подвенечное платье и разошлись на белом атласе ярко-алыми пятнышками. Как будто расцвели кровавые цветы. Красное на белом. Этого уже ничем не отстирать и не смыть. Корделия ахнула. Что же она наделала?!

И в этот самый миг кто-то перехватил ее руку. Корделия напряглась. Чьи-то пальцы держали ее нежно и крепко чуть повыше запястья. А кровь все продолжала капать из ранки вниз на красивую белую ткань.

– Рад знакомству, мадемуазель, – произнес приятный бархатистый голос.

Корделия смотрела и не могла отвести глаз. Такого красивого лица она еще никогда не видела. Мужчина рядом с ней действительно напоминал ангела. Красивый, светловолосый, с приятными чертами лица и мягко очерченным ртом. Глаза цвета лазури слегка сияли, и казалось, что ты тонешь в них, как во время полета в небесах. И он был роскошно одет. Аристократ, а не слуга. Интересно, сколько белошвеек работали ночи напролет над его колетом и коротким плащом. Но Корделия смотрела только на лицо. Как же он красив! Должно быть, это хозяин дома. Судя по описанию, да.

Он смотрел на нее так же пристально, как она на него. И несмотря на острую боль в пальце, этот миг показался ей чистым волшебством.

– Я Донатьен.

Это имя она знала.

– Корделия, – представилась она.

– Как красиво звучит!

Красиво, как кровь на подвенечном платье, мелькнуло в мыслях у Корделии, а он вдруг поднес к губам ее руку и поцеловал. Никто еще так не делал. Корделия не привыкла к тому, чтобы за ней ухаживали. Она родилась не в том обществе, где приняты изысканные манеры, но он смотрел на нее так, будто она была выше других, а ничуть не ниже. Будто это она была здесь принцессой, а не он хозяином дома.

Он будто не заметил раны на ее пальце, хотя слегка измазал губы кровью. Ему это даже пошло. Он был слишком бледен, а мазок крови на устах придал его виду немного яркости. Корделия смотрела на его покрасневшие губы, и в голову почему-то приходило сравнение с раздавленной розой. Она вдруг поняла, что ей хочется поцеловать эти губы хотя бы для того, чтобы проверить, действительно ли у них вкус крови и опавших розовых лепестков.

Глава 12. Анатомия боли

Клер очнулась, будто ото сна. Несколько мгновений она моргала и растерянно озиралась на ряды книг на полках. Где она все это прочла? Когда? Зачем? От истории веяло могильным холодом, кровью и ароматом кладбищенских роз. Она не хотела этого вспоминать. Холод статуй в склепе, колыхание гондолы на холодной воде канала, в котором ютятся русалки, целующаяся пара в фельце, дама подставляет кавалеру руку, и он режет ее ладонь стилетом, чтобы тут же прильнуть губами к ране.

Все это бред в стиле маркиза де Сада или лорда Байрона, ставшего вампиром. Так почему же ее тревожит все это? Почему странные сюжеты преследуют ее, как галлюцинации? Ведь никто не заказывал ей рисунки к подобным историям. Иначе она бы непременно запомнила.

Клер обработала порез глицерином, но он все равно сильно болел. Кровь испачкала ее любимый топ. На коже остался тонкий шрам чуть повыше запястья. Шрамы – это так некрасиво. Порез можно заклеить пластырем, но изогнутая белая полоска на месте зарубцевавшейся раны выглядит совсем уж непривлекательно. Кажется, Шанна говорила что-то о том, что шрамы легко можно вывести лазером. Себе подруга выводила только надоевшие татуировки, но вроде бы удачно. Клер внимательно посмотрела на безобразную полосу с рваными краями.

Как уязвима плоть! Как легко изуродовать ее прикосновением лезвия. Даже если человек совершенен, как статуя, в отличие от статуи он непрочен. Достаточно всего лишь поводить по коже лезвием, и от красоты не останется и следа.

Возможно, существо в зеркале было право. Она должна дорожить своей красотой, как некой хрупкой драгоценностью, которую очень легко уничтожить. Когда красота есть, ее не слишком ценишь, потому что к ней привыкаешь, но угроза того, что можешь лишиться ее, вдруг приводит к панике. Только в этом случае осознаешь, как она тебе важна. Красота лица. Красота тела. Красота нетронутой плоти.

Изуродованное существо в зеркале всего этого было напрочь лишено. Если оно вообще существовало. Может, обожженное и изрезанное лицо – это всего лишь плод богатой фантазии Клер? А как быть с приятным юношеским лицом, которое иногда смотрело на нее из того же зеркала. Оно словно стало заложником другого, уродливого создания. Оно манило и ждало.

Клер вдруг вспомнился рассказ про Джекила и Хайда. Могут ли красота и уродство быть всего лишь двумя ипостасями одного и того же создания? В английской литературе – да. Но в жизни? Вернее, в смутных видениях?

Клер побросала в розовую косметичку, служащую ей футляром, свои кисти и карандаши и вдруг заметила сверкнувший среди них острый предмет. Лезвие! Откуда оно здесь? Она не помнила, чтобы когда-либо в жизни имела что-то такое. Это явно не мастихин, а вполне острый нож. Тонкий заточенный стилет с резной рукояткой. В жизни Клер видела нечто подобное впервые, но во снах…

Она вынула предмет из сумочки осторожно и бережно, как будто он был живой змеей, способной ужалить. Кто, кто, а она уж помнила, как может ожечь лезвие, к которому неосторожно прикоснулся голыми руками. Сильнее, чем крапива или горящий огонь. Клер боялась, что ее пальцы соскользнут с рукояти, как по гладкому льду. У лезвия действительно был какой-то льдистый суровый оттенок, как будто это и не нож вовсе, а осколок айсберга.

Вещь была явно старинной, как экспонат или реликт, позаимствованный из какого-либо музея. Только он удивительно хорошо сохранился. Стилет был еще новее и чище, чем товар, только что поступивший в магазин. Клер невольно засмотрелась на свое отражение в сверкающем лезвии. Как красиво! И как легко этим же лезвием всю красоту сокрушить!

Ее вдруг пронзило странное извращенное желание. Порезаться! Просто взять и полоснуть лезвием по коже так, чтобы выступила кровь. Это было жутко, неприятно и в то же время невероятно соблазнительно. Снова почувствовать щиплющее жжение в коже. Снова увидеть, как выступают капельки крови, будто роса на цветке. Желание было таким страстным, что Клер едва удержалась.

Ее словно прожгло изнутри. Мысль нанести себе какую-то рану или увечье стала почти наваждением.

Клер будто спала на ходу. Разве могут разумному человеку в голову прийти подобные мысли? Надо думать рационально. В конце концов, она взрослый человек с рафинированным вкусом и приятными манерами. Так откуда же в ней взялась эта тяга к крови, к смерти, к насилию? И самое главное – к саморазрушению. Почему мысль порезать себя начала казаться ей куда более соблазнительной, чем нарисовать что-то кистью на холсте или подкрасить губы дорогой помадой.

Все это было так необычно. Как во сне, она поднесла лезвие к собственной коже чуть пониже локтя и аккуратно провела им тонкую линию поперек руки. Боль тут же защипала, как тлеющие на руке угольки, но ощущение все равно было каким-то завораживающим. Лезвие чертило тонкий аккуратный рисунок. Такого нельзя было повторить на бумаге или холсте. Это искусство требовало в качестве полотна исключительно живой плоти. Уникальное искусство. Клер не могла оторвать глаз от тонкой раны, тут же налившейся алым цветом. Этот порез казался линией совершенства. Абсолютно идеальная черта на совершенном полотне ее лилейной кожи.

В этот раз порез не показался ей раскрывающимся, как жадные губы. Он был словно прямая дорога, уносящая ее в лабиринт воспоминаний. Клер видела кровоточащие черные свечи, ножи, мертвые женские тела на столе и кого-то стоящего над ними, кого-то в камзоле. Видела собственные ладони, исколотые шипами роз, и складки собственного подвенечного платья. Слышала вопрос:

– Зачем ты сюда пришла?

И тут же пренебрежительное:

– Ну ладно, раз уж пришла, оставайся! Смотри! Это будет и твоим промыслом когда-нибудь…

И скальпель в его руке опустился на грудь мертвой женщины. Манжеты окрасились кровью.

Окровавленные губы целовали Клер, и она чувствовала этот поцелуй. Он был и сладким, и жутким одновременно. Словно в губы пытается заползти змея, а не чей-то кровоточащий язык.

Ей виделись могилы и черви. Мраморные статуи и растерзанные трупы. Втоптанные в землю цветы и золотые монеты. Она ощущала, как сидит за изысканным столом, но ест плоть и червей. Ей доставляли удовольствие целующие ее губы, но было страшно от вида ран на этих губах.

Клер опомнилась только спустя несколько минут. Кровавые струйки уже стали такими густыми, что окрасили всю руку. Кровь закапала на ковер. Клер зажала рану пальцами, и они тут же окрасились в алый цвет.

Какая сильная боль! Странно, что болевые ощущения пришли только сейчас. Когда наносила порез, почти ничего не чувствовала. Так люди делают что-то в трансе или под воздействием гипноза. А потом наступает болезненное пробуждение.

Сейчас боль пульсировала в руке, как отдельное от тела живое существо, которое присосалось к тебе и требует страданий. Клер не помнила, куда дела аптечку с бинтами и мазями. Она схватила первое полотенце в ванной, чтобы наскоро обмотать им руку, но ее взгляд уперся в зеркало.

Вернее, нечто из зеркала перехватило ее взгляд. Нечто, что обитало в зеркале. Клер ахнула и уперлась руками в края раковины. Кровь продолжала течь по руке, а ее пальцы судорожно вцепились в мраморный бордюр. Ногти стали красными от крови, боль прожигала насквозь, но сознание горело сильнее.

«Кто ты? – хотела спросить Клер. – Чего от меня хочешь? Зачем преследуешь меня? Зачем навязываешь мне свои мысли? Почему ты убиваешь людей вокруг меня?» Почему, почему, почему…

Так много вопросов накопилось у нее, только не имело смысла произносить их вслух, потому что Клер знала, что он не станет отвечать ни на один. Если бы хотел, то давно бы ответил, потому что мог читать в ее сознании, как по раскрытой книге. Но вместо того чтобы дать ей хоть крошечную надежду на то, что она не сходит с ума, он только усмехался. Клер видела его зловещий оскал, слышала хохот. А еще окровавленное лезвие в его руке. Она это видела. По ту сторону зеркала. Странное лезвие. Почти такое же, как то, что она нашла у себя, только с какой-то эмблемой на рукоятке.

У Клер перехватило дыхание. Она смотрела в зеркало так же пристально, как существо оттуда пялилось на нее. Оно жило там, в зазеркалье, или просто пряталось? Она воображала его себе или оно правда есть? Клер старалась найти ответы сама, но все было так запутано.

Зеркало вдруг подернулось туманной дымкой, как будто ни с того ни с сего вдруг запотело. И это в холодном помещении, где нет ни пара, ни горячей воды. Клер потянулась протереть стекло и только потом вспомнила, что ее рука все еще в крови. Но уже было поздно останавливаться. На зеркале остался длинный кровавый след. Как будто после убийства, когда рядом кого-то зарезали и густая багровая кровь забрызгала стекло. Помнят ли зеркала об убийствах?

Где-то далеко в комнате звонил телефон. Наверное, это Шанна снова хотела поделиться последними новостями о разбередивших ее воображение катастрофах. Или Брэд названивал, чтобы напроситься в гости или на свидание. Треньканье звонка доносилось будто совсем из другого мира. Из обычного земного мира. А здесь, перед зеркалом в ванной, словно раскрывался целый космос, прикрытый лишь отражающей амальгамой. Сейчас Клер видела лишь свое настороженное отражение, но знала, что за ним в любой миг может раскрыться целая вселенная, наполненная непостижимыми ужасами, как в произведениях Лавкрафта.

«Кто ты и чего хочешь от меня?» – Она не произносила эти слова, но вопросы повисли в сознании, будто дым от костра. Клер хотела все знать. Силилась что-то вспомнить. Что-то, что произошло очень давно и совсем не с ней. Однако события странным образом были ей знакомы. Нужно было лишь напрячь память. Но она не могла сделать над собой усилие. Куда легче порезать себя, снова причинить телу боль. Ведь физическая боль очень часто оказывается не такой страшной, как боль, затаенная глубоко в подсознании.

Глава 13. Акт необратимости

Воспоминания – как спящий дракон. Они затаиваются где-то глубоко в мозгу и обвивают его своими когтями и щупальцами. Всего миг – и они дохнут огнем. Для целого огненного взрыва достаточно лишь крошечной спички. Тонкого намека, неосторожно брошенного слова или какой-то случайно замеченной вещи, которая вдруг пробудила боль в памяти, снова сделала ее активной. В этот миг проснувшийся дракон становится неукротим, он спалит весь твой разум и все, до чего сможет дотянуться через него.

Клер понимала это. Будь на то ее добрая воля, она предпочла бы не вспоминать ничего. Но воспоминания оживали сами собой. Они будто ей и не принадлежали, а прокручивались, как картинки на экране. Как кадры какого-то готического фильма. Сад с роскошными благоухающими в ночи розами, под которыми в земле гниют трупы. Кровь в кубках на столе. Тела, изрезанные ножом практически до неузнаваемого состояния. Но Клер знала, кто эти мертвецы. Когда-то это были ее враги. Теперь это были изувеченные трупы. Потому что когда-то эти же самые люди изувечили его самого. Его… Клер щурилась на пламя свечей. Она не могла восстановить в своих воспоминаниях лица. Ей мерещились лишь черные свечи, истекающие не плавящимся воском, а кровью. Свечи для колдовства. В воспоминаниях она знала этот ритуал, но не помнила его смысла.

В воспоминаниях она сидела за дубовым столом для пира. Совершенно пустым, не считая кого-то, кто сидел по другую сторону от нее. И лицо его пряталось в тени. Хотя странно, откуда взяться тени, если вокруг него поставлено столько свечей. Красив он или безобразен? Как Клер ни силилась, а она не могла этого рассмотреть. Это было не в ее власти. Пока! Она видела лишь его руки, лежащие на столе. Вернее, только манжеты вокруг этих рук и блеск дорогих перстней. На ее пальцах тоже были дорогие кольца, которых в теперешней жизни она никогда не носила, и пышные манжеты, и нежнейшие рукава, перевитые нитями жемчуга. На лоб тоже давила тяжесть жемчужин. Жемчужины – свидетельства смерти устриц. И Клер ощущала каждой клеточкой кожи, как же они тяжелы. Казалось, что на коже лежат тельца мертвых насекомых.

А на изысканных тарелках перед ней действительно лежали мертвые черви и кусочки плоти. Она знала, что эта плоть была человеческой, поэтому не притрагивалась к столовым приборам из золота. Она чувствовала себя так, будто умерла сама. И это вовсе не из-за того, что корсет на китовом усе стискивал грудь так, что перехватывало дыхание. Она чувствовала себя тенью. Тенью в белом на омерзительном пиру. А он ждал. Ждал, пока она что-то решит. И она взяла в руки одну из золоченых вилок.

Клер казалось, что часы на комоде отсчитали уже, по меньшей мере, не одно столетие. Узорчатые стрелки вертелись по циферблату мимо римских цифр. Все цифры были ей хорошо знакомы, но она так и не смогла сосчитать, сколько же точно часов прошло.

Кажется, она впала в транс или просто слишком сильно задумалась. Маятник часов мерно раскачивался туда-сюда. В такт ему, не умолкая, разрывался телефон. Это до нее пытался дозвониться Брэд. Клер не хотела брать трубку вообще, но, подумав, все же решила, что это будет невежливо. С каких это пор она начала проявлять вежливость по отношению к Брэду? С тех пор, как поняла, что ей необходимо иметь хоть какую-то компанию, чтобы не остаться наедине с призраками. Она и так уже оказалась в плену у каких-то иллюзий. Присутствие живого человека рядом могло бы это изменить. Когда рядом хоть кто-то есть, все страхи становятся меньше, а зависимость от потустороннего слабнет.

Возможно, родители Клер были правы, когда внушали ей, что она не должна стремиться к одиночеству. Разумеется, творческому человеку необходимо оставаться иногда наедине с собственными мыслями, чтобы создавать свои произведения. Но друзей тоже не стоит прогонять. В их обществе жить спокойнее. У Клер всегда и всюду находилось полным-полно парней и девушек, которые хотели бы с ней подружиться. Это было редкое качество, достойное того, чтобы ему позавидовать, ведь другие мечтали оказываться всегда в центре внимания, но, как ни старались, добивались в общении лишь весьма скудных результатов. Клер же не приходилось делать совсем ничего для того, чтобы люди увлекались ею.

Наверное, их привлекала ее удивительно красивая внешность или загадочность. А может, заманчивое сочетание того и другого. Во всяком случае когда Клер давала понять, что не хочет слишком часто общаться с кем-то, эти люди сильно обижались на нее и начинали считать гордячкой. Ей было все равно. Чужое мнение ее редко волновало. Сама не зная почему, она стремилась к одиночеству. Наверное, она была права – не стоило уважать людей, которых из всех возможных качеств привлекала лишь ее слишком яркая внешность. Разве можно выбирать друзей по внешности?

Вместе с вопросом в сознании тут же всплыл загадочный хриплый голос: «Ты даже не представляешь, каким сокровищем обладаешь».

Она зажмурилась, тут же представив себе лезвие, полоснувшее по ее лицу. Она не хотела себе ничего подобного представлять, но черная фантазия никуда не уходила из мозга. Вот чьи-то изувеченные руки сжимают нож и подносят острие к ее щеке. Вот холодная сталь касается кожи, и на ней раскрывается рана, подобная багровому цветку или паразиту, севшему на лицо, словно большая пиявка или медуза. Жуткие морские паразиты тоже по яркости подобны цветам. Точно так же и раны. Они как алые паразиты на твоем теле. Они всасываются в кожу, чтобы расцвести болью и кровью.

Клер видела перед закрытыми веками, как рука с лезвием снова и снова наносит порезы на ее лицо, изгиб шеи, плечи. И кровь густо капает на белое подвенечное платье, которого сама Клер никогда в жизни не надевала. Она даже никогда не видела нигде такого платья. Оно было слишком старомодного покроя, чтобы увидеть нечто подобное в витрине современного магазина, пусть даже очень изысканного.

Она собралась с силами и подняла телефонную трубку лишь для того, чтобы сказать Брэду пару ничего не значащих фраз, а потом от души надеяться, что он не воспримет их как приглашение на чай. Ее приятель обладал редким талантом принимать самые простые замечания о спорте или погоде как прямое приглашение на свидание. Эта черта в нем ее часто раздражала.

Клер сейчас не хотела ни с кем видеться. И еще меньше ей хотелось ставить кого-то в известность, по какой причине на ее левой руке появилась такая ужасающая рана. Хорошо хотя бы, что ей не пришло в голову порезать правую руку. Что за художница без действующей правой руки? Клер часто преследовал страх ненароком поранить или вывихнуть себе пальцы и таким образом надолго лишить себя возможности продолжать работу. Она любила свое творчество. Какой бы зловещий акцент ни начали сейчас приобретать ее работы, они все еще продолжали оставаться тем, что наравне со страхом вызывает восхищение.

Вызывать врача Клер тоже не хотелось. Конечно, можно было соврать что-то про несчастный случай, но она не любила врать. К тому же ее мучил какой-то суеверный страх. Казалось, к порезу не имеет права прикасаться никто, кроме нее самой. И Клер решила перебинтовать рану сама. Конечно, это неудобно делать одной рукой. Но она ведь привыкла самостоятельно со всем справляться. Сама двигала мебель, сама чинила поломки, сама зарабатывала себе на жизнь.

Она могла со всем справляться сама. Вот если бы в зеркале только не поселился некто, готовый ей во всем помешать. Он был словно ее темная половина. Словно ухмыляющийся преступник Хайд в идеальной биографии джентльмена Джекила.

Кровь уже перестала течь, но боль все еще не проходила. Какая сила дернула ее руку, сжимавшую нож? Клер так и не смогла этого понять. Но ей стало страшно. Что, если такое повторится? Что, если ей захочется порезаться еще раз? Или кто-то просто внушит ей, что ей этого хочется?

На миг ей даже захотелось позвонить кому-то из подруг или друзей и попросить провести у нее ночь. Но потом она обратила взгляд на изящные венецианские маски, развешанные повсюду на стенах. Фарфоровые, гипсовые, керамические, с перьями и изящно подведенными глазами, с губами, улыбающимися сладко и ядовито одновременно. Они будто говорили: «Не стоит!»

И Клер невольно засмотрелась на них. Типично женские черты и причудливые очертания сов, павлинов, колибри или диковинных рыб – все эти сочетания в украшенных камнями и перьями масках будто переносили в дом атмосферу венецианского карнавала. Клер ни с кем не хотела делиться этой таинственной атмосферой. Со всех сторон ее окружали маски, и она невольно подпала под их влияние.

Что такое пара капель крови в сравнении со спокойствием души и блаженным одиночеством? Клер бессознательно вытерла руку о первый подвернувшийся плед и даже не попыталась продезинфицировать рану. Все мелкие заботы вдруг куда-то ушли, как будто их и не было.

Под окнами раздавались какие-то шумы, но это были уже не привычные звуки магнитолы. Наверное, у соседей случилась драка или какие-нибудь еще неприятности. А может, обвалилась крыша или какое-то строение, как это вышло возле кинотеатра, где они недавно были вместе с Брэдом. Клер даже не выглянула из окна, чтобы проверить. К тому же сейчас уже вечер. Кругом темно. В темноте ничего особо и не рассмотришь.

Клер взяла со столика газету, которую бросила туда еще утром, и начала просматривать заголовки. Взгляд скользил по ним. Никакие новости на самом деле ее вовсе не волновали. Она просто хотела на что-то отвлечься. Но шум под окнами не стихал. Возможно, все-таки стоило надеть тапочки и выйти на крыльцо, чтобы глянуть, в чем дело. Внизу ведь есть фонарь. Клер задумалась.

Кто-то постучал в ее дверь. Удивительно, как после внешних шумов она смогла отличить стук в собственную дверь от любых других громких звуков. Но стучали точно к ней. Причем так отчаянно. За человеком по ту сторону двери как будто гнались.

Спустя мгновение Клер решила приоткрыть входную дверь, не снимая цепочки. Человека, который стоял за порогом, будто облили краской. Густой красной краской.

– Помоги мне!

Клер немного удивилась и насторожилась. Она вроде узнала его по светлым волосам и одежде. Но не может же это и впрямь быть тот соседский парень, которого она замечала здесь не раз! А если это и вправду он, то что с ним приключилось? Он весь целиком упал в горящую печь или каким-то другим способом сумел содрать с себя почти всю кожу?

– Впусти меня! – окровавленная рука лезла в дверь.

– Нет, – Клер испуганно отпрянула. – Я лучше вызову помощь, а вы подождите здесь.

– Только дай мне войти, – окровавленное создание упрямо лезло в дом. Однако Клер боялась его впустить, уж слишком оно было ужасающим. Она невольно вспомнила, как в фильмах окровавленные и озлобленные жертвы сами становятся мстительными убийцами. Существо за дверью выглядело перепуганным, как будто боялось преследования. Клер тоже боялась. Боялась того, что могло затаиться в ночи за его спиной.

– Неужели ты не понимаешь, что он за мной идет, – прохрипело окровавленное нечто. – То, что он сделал со мной, он потом сделает и с тобой.

Последнюю фразу он прошептал почти доверительно, будто между ними двоими могло быть что-то общее, чего пока нельзя разглашать. А потом внезапно отстранился от двери. Но Клер все еще чувствовала запах крови и паленой плоти, он ударял прямо в ноздри, пряный и неприятный.

Клер подумала, что неплохо бы было вызвать полицию или хотя бы сообщить им о том, что под ее окнами бродит какой-то сильно пострадавший человек и раздаются странные пугающие звуки. А что, если все это просто очередная ее галлюцинация и над ней только посмеются? Оцепеневшие пальцы так и остались лежать на филенках двери. Клер не сразу нашла в себе силы закрыть ее и запереть на замок.

Она выглянула в окна, но из-за темноты за ними ничего не разобрать. Только где-то протяжно скулили собаки. Самих псов Клер не видела, зато их протяжный вой чем-то напоминал стоны банши.

Собаки обычно так дико воют, когда чуют близкую смерть своего хозяина, припомнила Клер старую примету. А ведь у того белокурого соседа вроде были собаки. И не одна, а сразу несколько. Клер видела, как он выгуливал их по вечерам.

Ну и что? Это же просто примета. Она косо глянула на рану, перерезавшую ее руку от самого локтя и почти до вен на запястье. Как странно: человек, постучавший в дверь, впился взглядом в ее рану, как будто та была неким магическим знаком, с которым он уже сталкивался на практике. И этот знак тут же пробудил в нем неописуемое доверие, словно у него с Клер могло быть что-то общее. У нее мурашки пошли по коже от подобных ассоциаций. Наверное, ей все это только показалось. А человек за дверью был просто каким-то пьяницей, поранившимся о бутылочное стекло.

Лучше думать так. Ведь если пострадавшим и впрямь был тот белокурый парень, то все ее опасения неизменно сбываются. И с теми, на кого некая сила обращает ее пристальное внимание, действительно происходит нечто страшное. Рано или поздно.

Клер затаила дыхание. А венецианские маски взирали на нее со стен спокойно и загадочно – может, хранили какую-то тайну? Об этой ночи, о порезе, о некоем древнем предназначении. И эта тайна тоже позволяла иметь с Клер нечто общее. Нечто такое, о чем не должен узнать никто.

Глава 14. Отсчет смертей

Клер снилось море. Водная гладь искрилась в свете луны. Или то были глубокие каналы, наполненные водой. Клер почти слышала голоса русалок, рыскающих в глубине каналов в поисках пищи. Этих жадных, скользких и наполовину мертвых существ притягивали ароматы мяса. Человеческого мяса. Когда кто-то тонул, они переставали петь и устремлялись на поиски еды. Но в каналах редко кто-то тонул. Поэтому русалки были вечно алчущими. Их скользкие пальцы раздирали мертвую плоть утопленников. Сейчас утонувших было много. Клер удивлялась, откуда столько мертвых тел. Она видела мертвенно-бледные, подобные посмертным гипсовым маскам лица русалок и их острые, как иголочки, зубы, вцепляющиеся в мертвечину. Их пение стояло в ее ушах, заунывное и гипнотизирующее.

Клер проснулась в холодном поту все с тем же вопросом, что и во сне. Откуда в темных водах столько утопленников? Будто целую армию спустили на дно. Ответ произнес все тот же хрипловатый, смутно знакомый голос:

– Это были твои враги.

«Твои враги»! Или «наши враги»?! Как именно он хотел сказать? И видел ли он между этим разницу?

Дух из зеркала! Это был его голос. Клер нахмурилась. Видимо, она уже привыкла к нему, как к другу. А ведь он сам тоже был врагом. Или, по крайней мере, вел себя, как враг. Только враги могут водить тебя за нос и запугивать. Обитатель зеркала вел с ней какую-то странную игру. Он то исчезал, то появлялся, и тем не менее неуловимо завладевал ее сознанием.

Дьявол прячется в зеркале. Что за бред? Дьявол не стал бы размахивать перед ней ножом, как какой-нибудь Суини Тодд, а сразу бы ее уничтожил. Или он уже это и делал? Только не сразу, а постепенно.

Сердце Клер болезненно сжалось. Раньше от таких подозрений оно бы испуганно забилось, как птичка в клетке, теперь же оно просто замерло, словно по нему полоснули ножом. Клер взволнованно озиралась по сторонам. Нет ли в одном из зеркал или в отражающих предметах каких-либо зловещих отражений?

Сны о кровожадных русалках, поедающих утопленников, сводили ее с ума. Она даже перестала готовить на обед рыбу, которую раньше очень любила. Форель и семга уже превысили гарантийный срок хранения. Неделю назад Клер забила морозильное отделение запасами трески и минтая и теперь лихорадочно размышляла, не завести ли ей кошек, которым можно будет все это скормить.

Вероятно, и стоило бы завести каких-нибудь домашних животных. С ними Клер было бы спокойнее. Любой питомец – уже компания. Говорят, кошки оберегают от злых духов. Это сейчас не помешало бы. Клер как раз прикидывала, как добраться до ближайшего зоомагазина, когда услышала завывание сирен на улице.

Выйдя на крыльцо, она заметила полицейские машины у соседнего дома. Видно, ночью и правда случилось что-то плохое. Клер ощутила легкие уколы совести. Она ведь могла не полениться и сообщить о странных звуках у соседей еще вчера. Но она опасалась, что над ней посмеются – как над слишком истеричной особой, которая любой шум способна принять за признак надвигающейся опасности. И если действительно случилось то, о чем подумала она, то полиция ничем никому не смогла бы помочь.

Вчера Клер заметила кровавый отпечаток ладони, оставшийся на ее двери. А сегодня он исчез, будто его стерли тряпкой. Клер с изумлением смотрела на собственную дверь. Все выглядело так, словно вчера ночью никто и не стоял под ее порогом. Трава у дорожки была не примята, следов не осталось, кровь на порог не накапала. Наверняка ей все это только приснилось.

Клер стояла в недоумении и смотрела, как в машинах «Скорой помощи» увозят какие-то тела. Возможно, из-за того, что она слишком пристально наблюдала, ею заинтересовались полицейские и пристали с расспросами. Не видела ли она чего? Не слышала ли каких-то подозрительных криков? Не видела ли дерущихся компаний поблизости? Или хотя бы горячо спорящих?

Она медленно отвечала на вопросы, из-за чего нервные полицейские начали кричать на нее. Такое их поведение, на ее взгляд, было недопустимым. Что же такое они увидели, почему потеряли терпение? Клер невольно оцепенела.

– Кажется, кто-то стучался вчера ночью в мою дверь, – пробормотала она.

– Кажется? – На нее тут же уставились с таким подозрением, что она пожалела о собственных словах.

– И, кажется, он был ранен… – призналась Клер.

Взгляды, устремленные на нее из-под козырьков фуражек, стали почти обвиняющими. Клер захотелось провалиться сквозь землю. В такой нелепой ситуации она еще ни разу в жизни не оказывалась.

– Он просил впустить его в дом, но я испугалась, – начала оправдываться она. – К тому же он сказал, что за ним кто-то гонится.

– И вы не сообщили в полицию? – Не вопрос, а скорее упрек.

Клер покраснела.

– Я думала, что он пьян. Здесь через дорогу так часто веселились подвыпившие компании.

Клер смутило, что ее слова уже записывают в блокноты как показания.

– А вы сами когда-нибудь веселились вместе с ними?

– Нет, я их даже не знала. Просто видела по соседству.

– Они хулиганили, вели себя буйно?

– Случалось! – Клер нервно откинула золотистую прядь со лба. Жаркое полуденное солнце начало сильно припекать кожу так, что выступил пот на лбу.