Дмитрий Владимирович Миропольский

AMERICAN’ец

Жизнь и удивительные приключения авантюриста графа Фёдора Ивановича Толстого

Часть первая

Санкт-Петербург,

август 1806 года

Российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке. М. В. Ломоносов. «О приуготовлении к мореплаванию Сибирским океаном»

Его покой – движенье.

Игра, борьба и бег. Г. Р. Державин. «Афинейскому витязю»

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,

И крепко на руку не чист;

Да умный человек не может быть не плутом. А. С. Грибоедов. «Горе от ума»

Глава I

Приятно, чёрт возьми, оказаться самой популярной персоной в столичном Петербурге! А уж если ты популярнее всех в столице – само собой разумеется, что равных нет и во всей остальной империи. Уж Россию-то ему довелось повидать, как мало кому другому. И пройти-проехать по ней от самого дальнего востока через прибайкальский Иркутск; через Томск, нынешней весной по указу государя ставший центром всея Сибири…

…через множество городов и городишек, через бессчётные сёла и деревни – обратно в Петербург, из которого бежал он три года назад.

Фёдор Иванович Толстой потянулся, скрипнув диваном, и отхлебнул горячего кофею. Горький пахучий напиток оказался недурён. Как в Бразилии! Стёпка, подлец, быстро наловчился… Толстой с удовольствием причмокнул. Хотя на те деньги, что давеча слупили с него за два фунта свежих зёрен, в порту Ностеро-Сенеро-дель-Дестеро можно сторговать пудовый мешок. Или целый месяц спрашивать чашку за чашкой, развалясь на террасе какой-нибудь бразильской таверны…

И всё же кофе был отменно хорош. Покупать провизию Фёдор Иванович не доверял никому, разве что всякую мелочь. А знакомым повторял со смехом, что первый признак образованности – умение выбрать столовые припасы. Ранним утром в сопровождении ворчащего сонного Стёпки он отправлялся на рынок и долго расхаживал меж рядов. Торговцы начали к нему привыкать. Хотя до сих пор им было в диковинку, что граф Толстой объявляется самолично, с придиркой разглядывает бьющуюся в садках рыбу – и вправду выбирает лучшую. Говорят, не обманешь – не продашь, только с его сиятельством такие номера не проходили. Глаз востёр…

…да и в рыло получить от Фёдора Ивановича – раз плюнуть. Это выяснилось в первый же день: хитрый мясник попытался подсунуть чудно́му барину кусок поплоше – и тут же рухнул на прилавок с разбитыми зубами. Других желающих отведать здоровенного и тяжёлого, как пушечное ядро, графского кулака что-то не находилось.

Фёдор Иванович поднялся с дивана. Продолжая попивать кофе, он растворил балконную дверь и встал в проёме.

Август тысяча восемьсот шестого года в Петербурге выдался дождливым; серая хмарь висела над городом с той поры, как граф Толстой вернулся в столицу империи, – уже три недели кряду. За окном уныло плескалась побитая дождевой рябью Фонтанка; с воды тянуло сырым сквозняком. На другой стороне реки мокрой бурой громадиной высился Михайловский замок.

Такое соседство ещё лет пять-шесть назад вызывало зависть. Император Павел Петрович спешно сооружал убежище от заговорщиков. Купец Мижуев – хозяин доходного дома, в котором устроился Фёдор Иванович, – получил тогда подряд на строительство замка и заодно отхватил себе кусок земли через реку напротив, поближе к государю.

Цитадель, окружённая рвами, императора не спасла: Павла убили вскоре после новоселья. А новый император, Александр Павлович, избрал себе другую резиденцию. Михайловский замок обезлюдел, но земля у Мижуева осталась. Не пропадать же добру, решил купец – и нанял лучшего российского архитектора Андреяна Захарова. Того самого, который прожектировал застройку всего Васильевского острова и реконструкцию Академий, а нынче перестраивал Адмиралтейство.

Стараниями Захарова на набережной Фонтанки вскоре вырос красавец-дом – с жёлтым фронтоном и портиком о шести белых колоннах, объединившим два верхних этажа. По флангам расположились изящные балконы, с одного из которых выглядывал сейчас Фёдор Толстой, наслаждаясь горячим кофе.

Граф занял апартаменты и наскоро обставил их мебелью. Хозяин только-только начал сдавать жильё постояльцам, однако большинство квартир и комнат попроще уже были разобраны. Слух о появлении Толстого мгновенно разлетелся по округе – через чиновных соседей и господскую челядь, через приходящую прислугу, через рыночных торговцев… С утра до вечера находились любопытные, которые топтались на набережной Фонтанки и караулили появление знаменитости.

Вот и сегодня, несмотря на ранний час и нудную морось, против дома маячили какие-то люди. Заметив графа, они сбились в плотную кучку и стали судачить, кивая и тыкая пальцами в его сторону. Толстой приосанился.

Дождь ему был нипочём. Смешно пугать сыростью того, кто за три года обошёл кругом света, побывал в штормах двух океанов и многих морей, замерзал в Русской Америке и месил грязь на десяти тысячах вёрст российского бездорожья. Петербург обсуждал фантастические подвиги графа в сражениях и на дуэлях, а ведь кровь, обагрявшая его руки, – тоже не водица, что каплет с неба. К тому же Фёдор Иванович Толстой был здоров и молод: ему шёл всего двадцать пятый год.

На балконе доходного дома купца Мижуева, поигрывая опустевшей кофейной чашкой, стоял настоящий богатырь. Причёска его не заботила, и густые чёрные кудри растрепал налетающий ветер. Огромные – в ладонь длиной – бакенбарды топорщились в стороны, придавая владельцу лихой разбойничий вид. Лоб и скулы графа покрывал загар морковного оттенка, обычный для моряков или солдат в дальнем походе, – для всех, кто много времени провёл под открытым небом. Мощные плечи и широкую грудь молодого человека облегал небрежно запахнутый поверх исподнего шёлковый халат. На шее поблёскивали золотые цепи.

Насладившись вниманием публики, коренастый красавец игриво помахал рукой симпатичной девице, оказавшейся на набережной среди промокших зевак, и ушёл с балкона в комнату. Настенные часы показывали почти половину девятого. Какого чёрта?! Стоило затевать сегодняшнюю интригу, если долгожданного гостя до сих пор носит неизвестно где! Хотя, судя по цоканью копыт и стуку подъехавшего экипажа под окном, – события всё же развивались так, как задумал Толстой. Он довольно ухмыльнулся и хлопнул в ладоши. Будет потеха!

Скоро из-за дверей послышался голос Стёпки.

– Барин, ваше сиятельство! – тараторил верный раб, упреждая появление гостя. – Тут к вам пожаловали! Только они раздеваться не желают и дерутся…

Стёпка крякнул и умолк – видно, получив хорошего пинка, – и через мгновение распахнул двери. Оттолкнув его, в комнату шагнул молодой человек в мокрой накидке и уставился на Толстого, который раскинул руки для объятий.

Вошедшего тоже звали Фёдором Толстым: граф Фёдор Петрович доводился графу Фёдору Ивановичу двоюродным братом и был ровно на год старше. Внешнего сходства между кузенами искать не стоило: гость имел совсем не богатырское сложение, чисто брил бледное вытянутое лицо и одевался весьма тщательно.

Несколько мгновений два Фёдора Толстых смотрели друг на друга. Фёдор Иванович с радостной улыбкой, Фёдор Петрович – с возмущённым негодованием. Первым нарушил молчание хозяин квартиры.

– Здравствуй, братец! – сказал он. – А я вот кофейком балуюсь. Не откажи в удовольствии… Стёпка! Чашку давай гостю!

Слуга потопал на кухню.

К Фёдору Петровичу постепенно возвращался дар речи.

– Ты… как же это? Ты почему… здесь? – запинаясь, проговорил он. – Почему раздетый? Знаешь ли, который теперь час?

– Полдевятого, – ответил Фёдор Иванович, снова глянув на часы. – Да не изволь беспокоиться: я с шести на ногах. Сам знаешь: кто рано встаёт… Уже на рынке был. Такого сома купил – залюбуешься!

– Сома?! – Фёдор Петрович от изумления вылупил глаза. – О чём ты?! Какой сом?! Я ждал тебя, я ночь не спал, а ты, значит, преспокойно поехал на рынок?!

Фёдор Иванович не стал возражать:

– И уверяю тебя, съездил очень удачно. Сома нам сегодня подадут к обеду. Я с чесночком велел его запечь. Готов поспорить, эдакого чёрта ты ещё никогда не пробовал. Давай-ка, раздевайся, а то с тебя натекло уже. Если промок, водки выпей… Или хочешь, велю Стёпке портвейну разогреть?

Фёдор Петрович, не снимая мокрого плаща, рухнул в ближайшее кресло.

– Господи-и-и, – простонал он, – за какие грехи?.. Феденька, ты помнишь, что было вчера?

– Где нам, дуракам, чай пить… Помню, конечно! Нынче воскресенье, двенадцатое августа, – стало быть, вчера была суббота, одиннадцатое… Да что вчера! Вот сегодня нас ждёт запечённый сом и визига в уксусе – тут уж, хочешь или нет, а водки принять изволь!

– Вчера я играл в клубе, – не слушая кузена, замогильным голосом продолжал Фёдор Петрович, – и этот надутый индюк Брэдшоу потребовал дуэли, а ты вызвался быть моим секундантом.

– Разумеется, – согласился Фёдор Иванович. – Я слышал, в моё отсутствие англичане из посольства совершенно распоясались. Индюков надо хорошенько учить, чтобы другим неповадно было.

– Только проучить Брэдшоу я должен меньше чем через четверть часа! – закричал Фёдор Петрович, вскочил и забегал по комнате. – Договаривались же, что ты заранее приедешь ко мне и поедем вместе! Я ждал, как наивный дурачок! До последнего ждал! Теперь ты кофейком балуешься и в исподнем бродишь, а меня англичане бесчестят! К полудню весь Петербург узнает, что граф Толстой струсил и не явился на поединок! Господи, я это объясняю завзятому дуэлянту… Ты понимаешь, что ты наделал?

– Понимаю, понимаю, – ласково молвил Фёдор Иванович, высвобождая рукав халата из холодных пальцев кузена. – Я решил устроить нам с тобой королевский обед. Хорошая пища облагораживает животную оболочку человека, из которой испаряется разум! Знаешь, как надо выбирать рыбу? Скажу тебе, секретов много, но есть один, который стоит всех остальных. Главное, покупай рыбу только из садка. И смотри, которая сильнее бьётся. В той, что извивается эдак… упруго и хвостом лупит – жизни больше. Силы больше, понимаешь? Самая живая и самая сильная рыбина обязательно будет самой вкусной.

– Ты болен, – печально произнёс Фёдор Петрович и снова опустился в кресло. – Я понял, ты просто болен. Где-то в Америке, или на островах, или ещё где – тебе голову повредили. А я теперь по твоей милости сделался трусом и подлецом. Всё рухнуло, всё… На улицах пальцем станут показывать… Боже мой, я же к Анне свататься хотел!

Фёдор Иванович оживился.

– Вот это молодец! Я три года хорошей свадьбы не видел. Соскучился. Хочешь, буду шафером твоим? Застолье опять же! У меня уже под ложечкой сосёт. Давай, может, пока буженины, а?.. Стёпка! Буженину неси!.. Ты, Феденька, сейчас сам увидишь: свежайшая, ароматная невозможно…

– Кодекс чести дворянина, – тихим голосом бубнил Фёдор Петрович, глядел в точку и раскачивался, будто клал поклоны. – Кодекс чести. Позор смывается кровью. Пулю в лоб – и кончено. До чего же глупо… как глупо всё…

Стёпка принёс блюдо с ломтями нежной благоухающей буженины. Зная тяжёлый нрав хозяина, он без лишнего напоминания выставил водку и рюмки, которые тут же ловко наполнил.

Взгляд Фёдора Ивановича вспыхнул, а гигантские бакенбарды встали дыбом ещё пуще прежнего.

– Ну, всё, – объявил он кузену, подхватил того за подмышки, одним движением легко поднял из кресла и подтолкнул к сервированному столу. – Всё, говорю тебе. Хватит причитать. С честью твоей всё в порядке, и трусом тебя никто назвать не посмеет, и свататься можешь хоть сегодня. Про шафера я вполне серьёзно. Про сома тоже. Рецепт фантастический. Только до обеда ещё дотянуть надо.

Фёдор Петрович поднял на кузена глаза, полные слёз.

– О чём ты? У меня жизнь кончилась!

– Это не у тебя, а у Брэдшоу она кончилась! – рявкнул Фёдор Иванович, которому вконец надоело куражиться и невозможно хотелось выпить. – Никто нигде тебя не ждёт. Никто, кроме этой буженины, этой водки и меня. Буженина сохнет, водка греется, и я тоже не из терпеливых.

– Что значит – никто меня не ждёт? – Фёдор Петрович смахнул слезу и недоумённо посмотрел на кузена.

– То и значит, – сердито буркнул шутник. – Не до тебя сейчас англичанам. Особенно твоему дорогому Брэдшоу.

– Объясни же толком! – взмолился Фёдор Петрович и, неожиданно цапнув рюмку водки, залпом опрокинул её в глотку.

– Другое дело! – просиял Фёдор Иванович, тоже с удовольствием выпил, сунул в рот ломоть буженины и продолжал с набитым ртом: – А всё просто. Сам посуди: ну какой из тебя стрелок? Курам на смех. Ты когда пистолет последний раз в руках держал? Ты же художник, Феденька! Ну, так и рисуй себе на здоровье. Медальки гравируй… Когда ты из клуба отправился домой завещание писать, я к этому индюку подошёл и без разговоров оплеуху – бац! Само собой, он меня тут же вызвал. Меньше чем через час уже стрелялись. А я, ты знаешь, на пяти саженях в червовый туз луплю без промаха. Так что этого индюка жирного даже с завязанными глазами положил бы, не то что… Буженину бери, прошу тебя. Зря я, что ли, в такую рань по дождю на рынок ездил? Аромат, аромат какой – чувствуешь?! Сейчас мы ещё водочки, а потом кофею обязательно: Стёпка, собачий сын, отменный кофе варить научился – тебе понравится!

Глава II

Говоря кузену о том, что англичане сейчас заняты, Фёдор Иванович Толстой и не подозревал, насколько он прав.

Вчерашняя дуэль наделала шуму не только в обществе. Смертельно раненного Брэдшоу привезли на квартиру, а о случившемся немедленно известили британского посла.

Сэр Уильям Шоу Кэткарт, десятый лорд Кэткарт, представлявший в Российской империи – Британскую, чувствовал себя неважно. Сказывалась паршивая погода. Кто говорит о дождливом и сыром Лондоне, тот не бывал в Петербурге. На шестом десятке сэр Уильям ощущал сырость здешних болот всеми костями и даже ливером.

Он принял своё назначение послом в Петербург мужественно, как и подобает солдату. Недавно Англии удалось разрушить опасный альянс Франции – вечного своего противника – с Россией, и даже стравить их. Это стоило титанического труда и немалых денег. Теперь симпатии русских вроде бы склонялись на сторону Британии, но положение оставалось шатким. Такой перевес надо удерживать железною рукой, без трепета и сомнений. Поэтому при выборе посланника королевское решение было сделано в пользу боевого генерала, героя войны против Северных Американских Штатов и баталий с Французской республикой. Граф Кэткарт, суровый пятидесятилетний красавец, привык решать поставленные задачи жёстко, как военный: в нынешних условиях достоинство немаловажное.

В ночь на двенадцатое августа посол маялся бессонницей. Мудрено заснуть, когда суставы немилосердно ломит, старые шрамы ноют отвратительно, а живот пучит после обычной вечерней трапезы…

…хотя куропатка с грибами была явно лишней. Сэр Уильям покряхтел, поворочался под балдахином кровати «чиппендейл» в виде китайской пагоды – и решил прибегнуть к опию. Во всей Британской империи, над которой никогда не заходит солнце, лучшего снотворного не сыскать. Опий начал действовать, и блаженный сон уже сделался близок, но тут примчался на́рочный с вестью о трагической дуэли.

Только этого не хватало! Брэдшоу выполнял для сэра Уильяма деликатные поручения денежного свойства. Взятка в России – привычный способ улаживания любой проблемы. Вопрос лишь в сумме и в том, как её ловчее предложить, а потом передать. Взятка действует не в пример лучше угроз или обращения к закону. Брэдшоу хорошо научился умасливать русских, ему доверяли чиновники и дипломаты, попы и военные… Потеря такого ценного сотрудника наносила посольству чувствительный удар.

К смертному одру толстяка граф Кэткарт опоздал. Несчастный Брэдшоу испустил дух раньше появления посла и унёс в мир иной небезынтересные детали последних финансовых операций. Раздосадованный генерал велел опечатать бумаги покойного и вернулся к себе. Дома его, наконец, сморило, но чуть свет он очнулся, звонком вызвал секретаря и, не вставая с постели, потребовал детального рассказа о смерти Брэдшоу.

Как раз в то время, когда один граф Толстой куражливо дразнил другого графа Толстого, секретарь пояснял сэру Уильяму тонкости взаимоотношений кузенов. Опий, одурманивший посла, никак не отпускал, и в голове не укладывалось: отчего Брэдшоу собирался наутро дуэлировать с одним Фёдором Толстым, но ещё ночью оказался у барьера с другим Фёдором Толстым – от которого и схлопотал пулю? Нюхательная соль с трудом прочищала мозги. Чёрт подери, как?! Как Брэдшоу – хитрый, осторожный, изворотливый Брэдшоу, – мог настолько глупо сунуться под выстрел?!

Секретарь терпеливо повторял. Брэдшоу был совершенно уверен в себе и своей фортуне, поскольку повздорил с безобидным тихоней из Академии художеств. Предполагалось, что дуэль развлечёт компанию англичан, а молодого графа Толстого хорошенько припугнёт и поставит на место, только и всего. Кровавой развязки никто не предполагал – по крайней мере, до того момента, пока не появился другой Фёдор Толстой, кузен художника и гвардейский офицер.

Об этом Толстом ходят самые дикие слухи, говорил секретарь. Скандальной была его служба. Скандальным был побег из Петербурга. Толстой участвовал в кругосветном плавании – брови сэра Уильяма встали домиком – и там тоже натворил немало бед, а потом сгинул где-то на Аляске или Камчатке. Его уже считали погибшим, но с месяц назад он, как ни в чём не бывало, опять объявился в столице. В обществе только и разговоров про невероятные приключения молодого графа. Толстой сказочно популярен, ему открыты двери всех светских салонов и клубов; он играет, кутит напропалую и с удовольствием эпатирует столицу своими выходками.

К тому времени, когда на кухне Фёдора Ивановича Толстого повар собирался облить сома соусом из горчицы и яблок – в голове британского посла события минувшей ночи постепенно встали на свои места.

– Выходит, этот Фёдор Толстой намеренно затеял ссору с Брэдшоу, желая стреляться вместо своего кузена? – уточнил сэр Уильям, и секретарь подтвердил:

– Несомненно, так. Он очень ловко всё устроил. Брэдшоу был оскорблён публично, и Толстой не оставил ему ни единого шанса для отступления. Получил вызов, потребовал стреляться немедленно, и они вместе с секундантами сразу же помчались за город… Всё произошло слишком быстро! Шансов уцелеть у Брэдшоу не было тоже: о свирепости и меткости этого русского слагают легенды.

– Что ж, – сэр Уильям растирал пальцами виски и говорил негромко, с хрипотцой, – судя по тому, что вы мне рассказали, графа вряд ли серьёзно накажут за убийство. Он ещё раз выйдет сухим из воды и только пополнит список своих побед. Но мы не можем оставить этот случай без последствий. И тем более не можем допустить, чтобы смерть британского подданного прибавила кому-то популярности. Если мы будем настойчиво обращаться к российским властям, это неминуемо станет известно в обществе и лишь вознесёт графа Толстого на новую высоту. Меж тем он заслуживает совсем другой участи. Как и бедняга Брэдшоу, который взывает о мести…

Наконец, британский посол принял решение.

– Вот что, – сказал он, – распорядитесь, чтобы мне подали настойку сарсапариллы. Голова просто раскалывается. Попытаюсь ещё ненадолго заснуть. Вызовите пока что Поляка. Когда приедет – проводите прямо в кабинет.

Поляком британцы называли меж собой помещика Василия Семёновича Огонь-Догановского: уж больно трудно выговорить такую заковыристую фамилию. Поляк и в самом деле происходил из польских шляхтичей. Большую часть времени обретался в российской столице, иногда ненадолго отъезжая по делам в Москву. Возможно, поместье приносило ему каких-то денег, но жил Огонь-Догановский совсем с других доходов.

Некогда Василий Семёнович состоял поручиком Петербургского драгунского полка и неосмотрительно оскорбил сослуживца, старшего по званию. Тот хлестнул наглеца плетью, у шляхтича взыграла кровь – и он с оружием в руках бросился на обидчика. Попытка убийства обернулась для Огонь-Догановского лишением чинов и заключением в Шлиссельбургскую крепость. Неизвестно, сколько бы он просидел, но через три года – весной тысяча восемьсот первого – по смерти императора Павла вышла амнистия, и Василия Семёновича освободили.

Тут его благосклонно приметил сенатский обер-прокурор Николай Петрович Резанов. Помог заново обжиться, свёл с нужными людьми… Скоро Василий Семёнович занял при Резанове то же место, что и Брэдшоу при графе Кэткарте: бывший драгун стал доверенным лицом обер-прокурора и оказывал своему покровителю разнообразные услуги – в том числе те, которые требуют не столько щепетильности, сколько скромности. Охотно сотрудничал с англичанами. А ещё обходительнейший, приятнейший в общении господин Огонь-Догановский был виртуозным карточным шулером и содержал в собственном полуподвале игорный дом. Для вроде бы нечаянных встреч и передачи взяток под видом крупного выигрыша – лучшего места не придумать. Уютное заведение было поднадзорно полиции, добрыми отношениями с которой Василий Семёнович весьма дорожил.

Поляк явился в английское посольство в тот час, когда братья Толстые уже воздали должное водке с бужениной, посмаковали ночное приключение, вздремнули – и снова сели за стол, где ждал их запечённый сом.

Скромно одетый, по-военному подтянутый господин лет тридцати перемолвился парой слов с секретарём посла, который проводил его потайной лестницей в кабинет. Там после непродолжительного ожидания Василий Семёнович встретился с графом Кэткартом.

Консервативный британец и в собственном кабинете отдавал предпочтение мебели мастера Чиппендейла, столь модной в ушедшем веке – лет тридцать пять назад, когда Уилл Кэткарт был ещё совсем молод. Искусная готическая резьба покрывала большие, поблёскивающие стёклами книжные шкафы и солидное бюро красного дерева; рисунок повторялся на удобных креслах. В одно из них, грузно опершись на подлокотники, опустился посол. Поляк остался стоять рядом с резными напольными часами.

– Надо полагать, вы уже знаете о печальном происшествии, – сказал сэр Уильям на хорошем французском и продолжил, не дожидаясь ответа: – Очевидно, вы знаете и того, кто отправил нашего друга Брэдшоу на небеса.

Огонь-Догановский по-французски тоже говорил неплохо.

– Увы, да, – с притворным вздохом подтвердил он. – Мы не представлены с графом Толстым, однако со времени своего возвращения в столицу он слишком заметен. Я вообще стараюсь держать в поле зрения таких… э-э… возмутителей спокойствия. Склонность Фёдора Ивановича к игре также представляет известный интерес. Кроме того, благодетель мой Николай Петрович Резанов в письмах ко мне давал графу в высшей степени нелестные характеристики…

– Не будем тратить времени, – прервал его речь сэр Уильям. – Легко догадаться, о чём я хочу просить вас по старой памяти. Граф Толстой должен получить по заслугам. Позвольте узнать, как это можно устроить.

К такому разговору Огонь-Догановский готовился, но не предполагал, что дело так быстро примет крутой оборот.

– Видите ли, ваше превосходительство, – неуверенно начал он, – граф Толстой – непростая штучка. Я же говорю, он слишком заметен для того, чтобы вот так, вдруг, на ровном месте…

– К делу, к делу! – Посол в раздражении повысил голос; голова продолжала болеть даже после того, как он попытался победить опий настойкой сарсапариллы, а тиканье кабинетных часов молоточками отдавалось в мозгу. – Вы знаете, что мне нужно. И за то, что мне нужно, я плачу хорошие деньги. Очень хорошие!

– Я всё понимаю. – Василий Семёнович мялся, изображая покорность. – Я всё понимаю и совершенно искренне готов помочь. Однако посудите сами. Самым простым и естественным было бы обратиться к услугам… э-э… наёмных профессионалов. Но граф Толстой – фигура грозная. Поверьте, я весьма хорошо осведомлён о его боевых заслугах. И смею вас уверить, у всех наёмников, которых можно приискать на скорую руку, против Толстого кишка тонка…

«По-русски получился бы отменный каламбур», – некстати подумал поляк, извинился перед англичанином за просторечие и продолжил размышлять вслух.

Толстой должен умереть, это ясно. Дело надо сделать наверняка с первого раза: несколько попыток – непозволительная роскошь. Однако те, кто есть под рукой, вряд ли смогут одолеть графа. И даже если наёмник сумеет подобраться к жертве, появляется другая опасность. Положим, Толстой убит, а убийца схвачен – ведь скорее всего, так и будет. Нет сомнений в том, что на первом же допросе он выдаст, кто его подослал, и след неминуемо приведёт к британскому посольству. А политическое убийство столичной знаменитости грозит серьёзным международным скандалом с непредсказуемыми последствиями.

Того хуже, если граф выживет и узнает о заговоре. Можно не сомневаться: туго придётся даже сэру Уильяму, не говоря уже о Василии Семёновиче и обо всех, кто подвернутся Фёдору Ивановичу под горячую руку. Скандал между Россией и Англией сделается неотвратимым, а этим не преминут воспользоваться французы: отношения Петербурга с Лондоном, даже не слишком прочные, для Парижа – кость в горле.

Конечно, можно бы найти в Европе профессионала, который сумеет убить Толстого и ускользнуть. Это получится очень нескоро, это получится очень дорого… И главное: кто сможет гарантировать, что с иностранным наёмником не случится то же, что и с местным? Вообще стоит ли наказывать убийцу Брэдшоу, ставя под угрозу хрупкий союз двух империй?

– Нет, – сказал Огонь-Догановский, – воля ваша, но по моему скромному разумению вариант с наёмным убийцей отпадает. Другое дело, если Толстой будет убит на дуэли…

– Именно эта мысль давно крутится у меня в голове, – снисходительно заметил сэр Уильям, – долго же вы до неё добирались!

Поляк пропустил колкость мимо ушей – и припечатал англичанина следующим рассуждением.

– К сожалению, в случае с дуэлью перспектив ещё меньше. В свои невеликие годы граф дрался множество раз на трёх или четырёх континентах. И до сих пор жив-здоров, чего не скажешь о большинстве его противников. Прошу простить великодушно, но если вы представляете себе дворянина, который согласится даже за большие деньги вызвать графа Толстого на дуэль, то я – нет.

Британский посол стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

– То есть вы хотите сказать, что мы ничего не можем поделать и убийца Брэдшоу останется безнаказанным?!

Огонь-Догановский развёл руками и кивнул, но тут лицо его переменилось. Поляк улыбнулся – и сей же миг превратился в милейшего Василия Семёновича, которого знали и любили в свете.

– Есть только один человек, который нам нужен, – голос его зазвучал мягко. – Единственный, кто наверняка убьёт графа Толстого безо всяких нежелательных последствий. Этот человек – он сам!

Глава III

Вечером того же дня кузены Толстые званы были князем NN и прикатили в особняк на самом Невском проспекте.

– Вот это я понимаю! – войдя в гостиную, Фёдор Иванович толкнул в бок Фёдора Петровича и указал ему на пожилого господина с красно-сизым цветущим носом. – Что, братец? Немало ещё попить придётся, покуда случится нам такая же награда!

Однако вскорости граф заметил, что господин этот отказывается от бокалов с вином, которые предлагали с подносов лакеи, а пьёт одну лишь воду.

– Да это самозванец! – вознегодовал Фёдор Иванович. – Как смеет он носить на лице признаки, им не заслуженные?!

Фёдор Петрович испугался, что кузен пожелает наказать господина за обман: тут и почтенный возраст не спас бы. Но, по счастью, скорого на расправу молодца уже отвлекли другие гости.

Ах, как не хватало Фёдору Ивановичу общества в годы странствий! И как он упивался теперь вниманием, которым дарила его блестящая петербургская публика…

…хотя, правду сказать, столичный свет вообще был для него предметом весьма новым и малопривычным.

Со многими Толстые могли поспорить своей знатностью. Но предки обоих Фёдоров изрядно потерпели от прежних государей: одни оказались сосланы, других лишили имущества… Старинный род Толстых обеднел. Мальчиков растили вдали от столицы, в поместьях, где жизнь была недорогой, вольготной – и смертельно скучной. Со временем их забирали из деревни и отдавали в военное обучение, чтобы за скудостью фамильных средств юноши самостоятельно пробивались по службе. Так и Фёдоры Толстые, подобно прочим родственникам своим, оказались в столице и попали в Морской кадетский корпус.

Кадетское житьё тоже не слишком баловало развлечениями. Зато по выпуске Фёдора Ивановича определили поручиком в лейб-гвардии Преображенский Его Величества полк. Молодой пехотный офицер только-только принялся вкушать прелести светской жизни, как вынужденный побег на долгих три года заставил его забыть о балах и журфиксах.

Теперь граф жадно навёрстывал упущенное.

– Фёдор Иванович, голубчик! Мы наслышаны о вашем, так сказать… – начал старый князь NN, а гости стали подходить поближе и обступать обоих. – Возможно, вы будете настолько любезны… если можно… несколько слов…

– К чему же слова? – весело прервал его граф. – Желаете взглянуть? Извольте, я готов!

Фёдор Иванович сбросил на руки лакею чёрный сюртук, распустил шейный платок, вынул из-под рубашки и снял через голову золотую цепь, на которой висел образ в окладе размером с детскую ладонь.

– Кто у него там? – поинтересовалась немолодая дама с черепаховым лорнетом.

– Святой Спиридон, – негромко ответил Фёдор Петрович, принимая образ от кузена.

– Покровитель пастухов и бездомных? – хмыкнул долговязый субтильный молодой человек. – Странно… А другой кто?

Фёдор Петрович промолчал о втором бережно снятом образе, разглядеть который никому не удалось. Заметили только, что это большой овальный медальон.

Тут Фёдор Иванович как-то очень ловко и быстро скинул рубашку, и все ахнули, а одна maman веером стыдливо прикрыла зардевшейся юной дочери глаза. Причиной всеобщего изумления была не внезапная нагота графа, и не скульптурное великолепие его могучего торса так потрясло гостей. Открывшееся тело от запястий и до ключиц покрывала сплошная татуировка – по слухам, сделанная у дикарей на Вашингтоновых островах.

Посередине груди Фёдора Ивановича расположилась большая пёстрая птица, которая сидела в кольце из странных мелких значков. Вкруг неё переплетались красно-синие узоры; бежали по рёбрам и через плечи на спину, змеились по рукам…

Наслаждаясь эффектом невероятного зрелища, граф тыкал пальцем в татуировки и пояснял:

– Каждый такой рисунок своё значение имеет. Каждый называется по-особому. Вот, скажем, мата-комоэ. Мёртвые глаза, то есть. Их накалывают за убитых врагов. Смотрите: особенно ценно, если мата-комоэ объединяется с эната. Так на тамошних островах людей называют. У большинства это означает, что ты не только убил своего врага, но и съел…

Толстой озорно глянул на оторопевшую публику. Стыдливая maman тихо охнула, выронила веер и готова была повалиться в обмороке. Дочь этого даже не заметила, оставив родительницу заботам лакеев, и продолжала пожирать взглядом рельефы замысловатого орнамента на мускулистом теле графа.

Довольный успехом Фёдор Иванович рассказал про изогнутые наподобие радуги полосы каке на рёбрах; про зигзаги нихо-пиата, изображающие зубы акулы; про магический рисунок сетки умахока, защищающий грудь воина, и ювелирно наколотые браслеты вибу…

– Это не все рисунки, – продолжил он, – и если вам, князь, и вашим гостям будет угодно, я мог бы показать остальные… где-нибудь в комнатах наверху. Имея перед глазами произведение искусства, желательно, я полагаю, видеть его целиком, а не частично. Надеюсь, дамы простят нас?

Под женскими взглядами, полными зависти, мужчины спешно покинули гостиную. Вслед за хозяином дома они отправились в верхний этаж смотреть на графа, который изъявил желание полностью обнажиться и представить дикарскую роспись во всём неприкрытом великолепии.

– Прошу вас, прошу! – Княгиня NN пыталась отвлечь внимание брошенных женщин. – Играем в карты!

Но даже оказавшись за картами, дамы не столько играли, сколько обменивались двусмысленными замечаниями по поводу увиденного. Обсудили и своеобразные манеры графа Толстого, и скульптурную красоту его тела, и будто невзначай упомянутых съеденных врагов… Чуть поспорили, не позволяя себе выходить за рамки приличий, – и оставили особенно смелые мнения для обсуждения после, шёпотом в узком кругу.

Карты и очередная выходка Фёдора Ивановича вызвали в памяти дам одну историю, которая взбудоражила Москву, а следом и Петербург всего несколько лет назад. Тогда блестящий светский шалопай, прозванный cosa-rara – редкая штучка, – князь Александр Николаевич Голицын играл по-крупному с другим бесшабашным кутилой по прозванию le comte Léon – гетманским сыном графом Львом Кирилловичем Разумовским. Фантастические празднества, которые закатывал le comte Léon у себя в доме на Тверской и в имении Петровско-Разумовское, делались притчей всей первопрестольной.

После одного такого загула князь и граф оказались за карточным столом; cosa-rara поставил на кон свою жену, княгиню Марию Григорьевну, – и проиграл. Вышел редкий скандал, и даже несколько лет спустя дамы не отказывали себе в удовольствии вспомнить развод проигранной княгини с князем и её новое замужество.

К нескорому возвращению мужчин косточки московским светским львам со львицами уже были перемыты, и даже сплетни посвежее заканчивались.

– Во что здесь нынче играют? – между прочим осведомился Фёдор Иванович. Он уже вернул своему туалету прежний вид; образ святого Спиридона и таинственный овальный медальон снова покоились на груди под рубашкой.

Играли в вист, который давным-давно числился унылым развлечением степенных и солидных людей; играли в ломбер… Граф скривился. С тех давних пор, как он впервые сел за карточный стол, выигрывать и проигрывать ему доводилось немалые суммы. Из проигрышей выпутывался; когда же были деньги – не считал, а тратил на новую игру и кутёж. Притом игры предпочитал не солидные, коммерческие – вроде тех же виста с ломбером, – но азартные, где характер Фёдора Ивановича давал ему преимущество над любым противником. Своим напором граф побеждал порой даже чужое игрецкое счастье.

Толстой отдавал предпочтение гальбе-цвельфе, квинтичу, фараону – любой игре, где надо прикупать карты. Ещё в кадетском корпусе картёжные совместники заметили стратегмы Фёдора Ивановича. Недолго поиграв с человеком, Толстой разгадывал его характер и игру. Он узнавал по лицу, к каким мастям или картам противник прикупает, а сам оставался загадкой, поскольку физиономией владел по произволу.

Граф ещё раздумывал, сто́ит ли ему играть у NN, когда за его спиною спокойный голос произнёс несколько рифмованных строк.

Здесь обиталище для тех определенно,

Кто может в ломбере с воздержностью играть;

И если так себя кто может воздержать,

Что без четырех игр и карт не покупает,

А без пяти в свой век санпра́ндер не играет…

Матушка Фёдора Ивановича происходила из рода Майковых, так что стихи предка своего, Василия Майкова, граф знал не худо. Он обернулся и окинул взглядом того, кто цитировал из комического «Игрока ломбера», – господина немногим старше себя, лет тридцати. Тот сразу расположил к себе Фёдора Ивановича приятной наружностью, одеждой без вычурности и военной выправкой.

Князь NN поспешил представить обоим Толстым польского помещика Василия Семёновича Огонь-Догановского, а через несколько минут молодые люди уже разговаривали, как давние знакомые, рассевшись по турецким диванам и раскурив сигары. От поэзии галантного века возвратились к картам.

– Чем хорош фараон? – рассуждал Фёдор Петрович Толстой о любимой игре своего кузена. – Объясните, чем? Случайный выбор в системе с двоичным кодом! Глупо выдумано. На что нужны карты и все труды, которые в игре употребляются, когда в фараон и без карт играть можно?

– Как же, скажи на милость? – поинтересовался Фёдор Иванович.

– А так. Пишешь на листках, например, на одних – «колокол», на других – «язык». Потом банкёр листки перемешивает и спрашивает у понтёра: «колокол» или «язык»? Допустим, понтёр сказал «колокол». Если угадал, что у банкёра на листке тоже «колокол», – вот тебе и выигрыш!

– Рассуждения Фёдора Петровича весьма логичны, – согласился Василий Семёнович, пуская клубами сизый дым. – Не зря говорят, что ум человеческий – не пророк, а угадчик. Умозаключения, сделанные из общего хода вещей, могут оправдаться или нет. Но ум не может предвидеть случая. А случай, господа, – это мощное и мгновенное орудие провидения!

– Вот именно, – с улыбкой согласился Фёдор Иванович, – как раз про кузена дедушка наш сказал:

А если станешь впредь воздержнее играть,

То можешь быть в игре счастливей, нежель прежде.

Фёдор Петрович насупился, а Фёдор Иванович продолжил:

– Случай и ещё раз случай! Он – царь и господин в настоящей игре. Что карты? Красивые листки, ничего больше. Но в том и штука, чтобы с ними в руках испытать свою удачу. Чтобы сразиться с неизвестностью и победить!

Раззадоренный граф продолжил. Знавшие его близко замечали: когда он хотел – умён был, как демон, и удивительно красноречив. В курительную пришли ещё несколько мужчин и с интересом слушали Фёдора Ивановича.

– Возьмём тот же фараон, – говорил граф. – Это поединок в чистом виде! За карточным столом, как у барьера на дуэли, сходятся два противника. В жизни редко доводится видеть, чтобы противники были равны, – то же и здесь. Понтёр желает всё выиграть, хотя может всё проиграть. Как ляжет карта, он не знает, но строит предположения. И банкёру неизвестно, какая карта выпадет следующей, он просто мечет из колоды одну за одной. Рука банкёра – словно рука судьбы. Играя против него, ты вступаешь в схватку с самой фортуной, с инфернальной неизвестностью…

– Случай, господа! – говорил граф. – Понтёр может избрать любую стратегию, а насколько она хороша – зависит только от случая. Пан или пропал, как говорят в родных краях господина Огонь-Догановского. Но я скажу иначе. Кто доверяет случаю, тот порой выигрывает. Кто пытается вычислить случай, измерить его – неминуемо проиграет. Потому что измерение подразумевает соблюдение правил. А какие правила могут быть у случайности? Никаких!

Фёдор Иванович припомнил слушателям слова философа Бертрана: случай – антитеза любого закона. И если кто утверждает, что исход события определяет случай – он просто признаётся, что не имеет представления, как этот исход определён.

– Понтёр якобы имеет стратегию, – говорил граф, – но на деле просто пытается обмануть непостижимую случайность – или переманить её на свою сторону. Кто знает, выходя к барьеру на дуэли, чей нынче случай? Дуэлянты меряются удачей; ты норовишь влепить другому пулю раньше и точнее, чем он влепит тебе. Так и понтёр всегда надеется, что его карта убьёт карту банкёра. Вот почему игра – чертовски, чертовски и ещё раз чертовски захватывающая штука!

Мужчины помолчали, обдумывая пылкую речь Фёдора Ивановича и смакуя отменные сигары, которыми угощал их князь NN. Тишину нарушил Огонь-Догановский.

– Я много наслышан о вас, граф, – сказал он и поднялся. – Вы, говорят, опасный соперник во всём, за что ни возьмётесь. Из пистолета стреляете превосходно. Фехтуете не хуже короля рапиры Севербека. На саблях рубитесь просто мастерски… Неудивительно, что игра так же близка вам, как и поединок. А о хладнокровии графа Толстого и у барьера, и за картами рассказывают совершенные чудеса. Так не угодно ли вам будет сыграть? Не в ломбер, а по-настоящему?

– Господа, господа, вы же знаете… – подал голос князь NN.

Его лучшие годы пришлись на царствование Екатерины Великой, которая запретила азартные игры. Конечно, порою князь тайком шалил в картишки, как и все в свете, однако внешние приличия старался соблюдать. Большая игра – дело серьёзное. К тому же по заведённому в столице порядку банкёр – всегда хозяин дома. А банковать противу закона в планы князя отнюдь не входило.

– Я люблю смотреть, когда играют. Игра занимает меня сильно, – признавался он, – но я не склонен жертвовать необходимым в надежде приобрести лишнее. Да и возраст…

– Само собой, князь, я приглашаю графа к себе, – учтиво кивнул хозяину Василий Семёнович.

– Могу ли я тоже воспользоваться вашим приглашением? – спросил Фёдор Петрович, но кузен положил тяжёлую руку на его плечо.

– Где уж нам, дуракам, чай пить, – начал он с любимой присказки. – Оставь, дорогой мой. Для большой игры в тебе маловато истинной веры. Отсюда и предрассудки твои: возвращаться – плохая примета, и баба плоха с пустым ведром, и чёрная кошка через дорогу… Игра не для тебя! Есть люди, которым роковая сила сулит неминуемый проигрыш. А с ней не поспоришь. Ты, брат, обречён. Начни с самим собой в карты играть – и то продуешься дотла!

Гости рассмеялись. Фёдор Петрович сконфузился – тем более что Фёдор Иванович был кругом прав.

– Так что же, граф, когда поедем? – спросил Огонь-Догановский.

– Немедля! – решительно потребовал Толстой, и они с Василием Семёновичем откланялись.

Глава IV

Гладь Фонтанки сияла золотом.

За ночь ветер прогнал тучи, и погода выдалась на загляденье. О вчерашнем дожде с утра ещё напоминали лужи, стоявшие на мостовых, но к полудню они высохли. Умытый и залитый ярким солнцем Петербург превратился в редкую картинку и стал походить на Северную Венецию: именно таким сто лет назад задумывал его основатель, государь Пётр Алексеевич.

Проезжая в экипаже по набережной, Фёдор Петрович Толстой довольно жмурился: парад столичных фасадов радовал глаз художника. Время перевалило далеко за полдень, когда граф отправился навестить кузена – ему не терпелось узнать о ночной схватке за карточным столом.

– Chi sa il gioco non l’insegni, – задумчиво сказал Фёдор Иванович вместо приветствия, – правы итальянцы: кто знает игру, тот пусть не берётся ей учить.

Он полулежал на диване, спустив одну босую ногу на пол, и курил длинную трубку. Дым вытягивало в распахнутую балконную дверь, но, судя по спёртому воздуху, трубка эта была далеко не первой.

Вид Фёдор Иванович имел неважный: красные глаза, всклокоченные кудри, поникшие бакенбарды… После бессонной ночи он явно не отоспался. Меж распахнутыми лацканами халата поблёскивал съехавший набок образ святого, из-под которого виднелась татуированная на груди птица. Граф глядел в потолок и, не ответив на приветствие кузена, спросил:

– Ты помнишь, что такое Коцит?

– Э-э… ледяное озеро в загробном мире.

– Озеро или река?

«Божественную комедию» они читали ещё в пору учёбы в кадетском корпусе, но впечатлительный Фёдор Петрович к литературе такого рода относился с бо́льшим вниманием.

– Коцит был рекой слёз у Вергилия, а у Данте всё-таки озеро, – сказал он и на миг задумался, припоминая. – Per ch’io mi volsi, e vidimi davante e sotto i piedi un lago che per gelo avea di vetro e non d’acqua sembiante – я огляделся и увидел под собой озеро, застывшее от холода подобно стеклу… Говори же, что случилось!

– Видишь, подзабыл… – Фёдор Иванович произносил слова непривычно медленно и раздумчиво, иногда глубоко затягиваясь и выпуская облако ароматного дыма; он по-прежнему глядел в потолок. – Точно, Данте. Обманувший доверие окажется в аду и будет вечно стоять, вмёрзший по пояс, в ледяном озере Коцит.

Фёдор Петрович занервничал.

– Ради всего святого, что случилось?

– Известно, что, – с деланным смешком, но без тени улыбки ответил, наконец, Фёдор Иванович и впервые взглянул на кузена. – Обчистили меня. Да как! Василий-то Семёнович шулером оказался первостатейным. Я тоже передёрнуть могу, но таких мастеров не видал. Настоящий бульдог!

Фёдор Иванович, верно, знал толк в карточных фокусах и трюках. Побеждал противников за игрой не только характером или знанием физиогномики, но и умением – как сам он говорил – собственною рукой исправить ошибку фортуны. Такие исправления иной раз приносили солидный куш.

В немногих словах Фёдор Иванович объяснил кузену, как подставные мелкие игроки, называемые шавками, под водительством своего главаря-бульдога устраивают игру таким образом, что попавшему к ним в зубы простачку нипочём не вырваться. И хоть на этот раз их жертвой был далеко не простачок, и хоть использовал Фёдор Иванович всё своё искусство, желая переломить игру, – один чёрт, остался в проигрыше.

– Фу-ты, – облегчённо вздохнул Фёдор Петрович и плюхнулся в кресло, – а я уж, было, глупости подумал… Проиграл-то много?

Тихий ответ Фёдора Ивановича огорошил кузена, и он переспросил:

– Сколько?!

Фёдор Иванович повторил, не повышая голоса, но с интересом глядя в лицо гостю. Фёдор Петрович побледнел.

– Погоди, – сказал он, – погоди! Это же целое состояние! И откуда же?.. И как же теперь ты?..

– А вот и посмотрим, – Фёдор Иванович отшвырнул погасшую трубку в угол и резко поднялся. – Поеду по знакомым. Платить требуют немедленно, до завтрашнего утра надо собрать, сколько записано.

– Я чем могу, – упавшим голосом произнёс кузен, – но ты же знаешь…

– Знаю, – оборвал его Фёдор Иванович, – поэтому тебя в расчёт не беру. Чай, найдутся в Петербурге желающие ссудить графа Толстого на первое время. А после поглядим, как повертится господин Огонь-Догановский. Уж я ему так не спущу, пусть не надеется! Будь он хоть сто раз Огонь, а в ледяное озеро Коцит я его ещё на этом свете поставлю… Стёпка, щучий сын! Подай умыться!

Фёдор Иванович прихорошился, и вскоре кузены, выпив на дорожку крепкого кофе, отправились объезжать знакомых: Фёдор Петрович вызвался в сопровождающие.

Куда бы они ни явились – везде им были рады и встречали с распростёртыми объятиями. Но стоило завести разговор о ссуде, энтузиазм хозяев улетучивался и радость угасала на глазах.

Отказом ответили все до единого, кого Фёдор Иванович и Фёдор Петрович увидели за целый день.

Одни ссылались на то, что из поместий не пришли ещё деньги. На дворе август; урожай покуда не собран, а что собрано – то не продано. Мол, сами пока на бобах сидим… При этом, сидя на бобах, обязательно приглашали в ближайшее время кто на бал, кто на званый обед.

Другие отговаривались тем, что поиздержались за лето. Поездки, наряды, развлечения, столичная светская жизнь с её драгоценной мишурой… Теперь уже осень скоро, пора путешествий на воды, куда-нибудь в Баден-Баден. Всё дорожает, а европейские курорты и раньше были недёшевы. Тут каждая копейка на счету – не обессудьте, граф.

Третьи обновляли выезд, заказав новые кареты и орловских рысаков за немыслимые тысячи; четвёртые, как назло, только-только выкупили ложи в петербургских и московских театрах на несколько лет вперёд; пятые выдавали замуж дочерей, шестые обживали и обставляли очередной особняк…

Денег в долг ни у кого не было.

Кто посмелей и почестнее – спрашивали прямо: с каких доходов намерен Фёдор Иванович возвращать огромный заём? Ни службы у него, ни поместий, ни даже наследства какого-никакого в ближайшей перспективе. Кредитору что, на отыгрыш надеяться, когда снова повезёт графу за карточным столом? Но игрецкая фортуна – дама капризная. И уж коли отвернулась она, кто знает, когда повернётся снова… Да и повернётся ли?

– А ты чего ждал? – подливал масла в огонь Фёдор Петрович, забираясь в экипаж после очередного неудачного визита. – Что все наперебой ассигнации тебе понесут? Что золото в карманы силой пихать станут? Галантный век закончился, и люди поменялись: нынче всяк старается кубышку свою подальше держать.

– Похоронили меня, – сквозь зубы мрачно говорил Фёдор Иванович. – Живым похоронили, три года назад ещё. А как вернулся – за паяца держат. Рубашку им сними, татуировки покажи…

Выручить графа Толстого желающих не нашлось, и к ночи кузены возвратились в дом на Фонтанке.

– Однако, дела, – протянул Фёдор Иванович; завалился на любимый свой диван, как был, одетым, и закурил поданную Стёпкой трубку. – Что, Феденька, не будет ссуды грубияну и проказнику? Прокатили меня все до единого!

– Видно, так, – вынужден был согласиться кузен. – И что же теперь?

– Известно, что. Пропишут на чёрной доске как подлеца, не заплатившего долг чести, и ославят на всю столицу… Бесчестный подлец граф Толстой Фёдор Иванович – каково звучит?! Чёрт… Вот чёрт! На Москве я б денег в сто раз быстрей собрал! Так ведь мы в Петербурге… И князь Львов, как назло, в белокаменную съехал. Уж он бы точно не отказал.

– Сергей Лаврентьевич сам в долгах как в шелках, – напомнил Фёдор Петрович. – Даром что герой и генерал. Его на этот счёт разве что ленивый не поддевает.

Фёдор Иванович сердито сосал трубку и бурчал:

– А всё одно князь – человек опытный, придумал бы что-нибудь. Хоть подсказал бы, у кого денег занять можно. Кому что наплести, чтобы не отказали… Чёрт! Чёрт! Чёрт! Ну, знать, придётся самому. А ты езжай.

– Может, я лучше у тебя останусь? – с сомнением переспросил кузен.

– Нет уж. Езжай, говорю.

Слова прозвучали холодно и жёстко, их сопровождал столь же холодный жёсткий взгляд. Фёдор Петрович не нашёлся с ответом, обречённо покивал и уехал.

Глава V

Стоило кузену затворить за собой дверь, Фёдор Иванович тут же выбросил его из головы.

Время позднее, утро не за горами, а до тех пор сделать предстояло много. Кто-нибудь другой, проведя больше суток на ногах, для начала решил бы поспать, но деятельный граф о сне даже не думал.

Верный Стёпка дремал за дверью на сундуке в коридоре и по первому зову являлся с трубкой или очередной чашкой кофе: всю ночь Фёдор Иванович дымил без устали и налегал на любимый напиток. Но главное – приводил дела в порядок.

Собственно, дел было не так много – разобрать бумаги да написать письма. И вот ещё: оставшись один, Фёдор Иванович тут же отправил на окраину города порученца. Сказано ему было имя человека, кого надо разыскать хоть на морском дне, хоть на смертном одре, и доставить любым способом, во что бы то ни стало, невзирая на время.

Письма граф устроился писать на конторке. У немца-мебельщика он присмотрел огромное бюро красного дерева, сияющее лаковыми боками и полированной откидной крышкой, которая превращалась в просторный стол; со множеством выдвижных ящичков и потайных полочек, доступ к которым открывали секретные пружины. Ещё третьего дня Фёдор Иванович представлял себе, как славно будет смотреться эта махина в его кабинете; как будет он раскладывать по местам золотые и серебряные монеты, и как на отдельные полки лягут кипы ассигнаций. В бюро нашлось бы место и для надушенных записок от не слишком стеснительных дам, и укромные уголки для всякого рода документов, приличествующих молодому человеку его положения…

…но теперь в бюро не было никакого толку. И времени дождаться, пока солидное приобретение доставят, не оставалось тоже. Поэтому отсутствие денег для уплаты немцу не имело никакого значения.

На маленькой конторке, кроме стопки листов бумаги, едва умещались чернильница и трёхсвечник. Один за другим граф снял с шеи образа́ и пристроил на полке рядом с канделябром.

С одного образка строго глядел святой Спиридон. Старец был изображён в пастушеской шапке вроде корзины, сплетённой из ивовых прутьев: странный убор носил он, по преданию, всю свою жизнь, даже когда из пастухов стал епископом Тримифунтским.

Над вторым образком – портретом, заключённым в овальный медальон, – явно трудился талантливый художник. Он изобразил невероятной красоты девушку, совсем молоденькую. Волна густых смоляных волос выбивалась из-под цветастой накидки и рассыпа́лась по плечам. Во взгляде огромных, на пол-лица, тёмных глаз таилась едва сдерживаемая страсть. А от улыбки, легко тронувшей пухлые губы красавицы, веяло печалью.

Какое-то время граф смотрел на девушку, не отрываясь. Потом тряхнул головой, словно отгоняя наваждение; пятернёй взъерошил кудри, взял перо и принялся писать.

Одни письма выходили у него в несколько строк, другие расползались на целый лист. Закончив очередное послание, Фёдор Иванович наскоро пробегал глазами написанное, кивал и ловко складывал бумагу конвертом. Над пламенем свечи расплавлял кончик сургучной палочки и капал небольшую лужицу, скрепляя конверт. Печатью служил именной перстень.

Для разноцветного сургуча и массивного перстня с печаткой в бюро тоже предполагалось отвести ящички. Знать, не судьба… На запечатанном письме граф стремительным почерком надписывал адрес; бросал письмо себе под ноги, на пол – места на конторке не оставалось, – и принимался за следующее.

Посланец Фёдора Ивановича вернулся под утро, когда у ног топтавшегося за конторкой графа белело уже больше десятка посланий. Поручение было выполнено, и помятый Стёпка впустил к хозяину щуплого господина с лицом, которое забывается, едва отведёшь от него взгляд.

– Желаю здравствовать вашему сиятельству, – сказал вошедший с поклоном. – Что за срочность такая? У меня ведь ещё почти неделя…

– Всё переменилось, любезный, – ответил Фёдор Иванович. – Нет у тебя недели, и у меня нет даже одного дня. Как, порадуешь? Или напрасно я надеялся?

Веком раньше, при Петре Первом, предок графов Толстых – государев любимец Пётр Андреевич – возглавил Тайную канцелярию при Сенате. Создали её для расследования измены царского сына Алексея, а после стали другие дела поручать. Случилось так, что многие Толстые в пору гонений как раз от канцелярии-то и пострадали.

По прошествии времени Тайная канцелярия стала называться Тайной экспедицией, но суть свою сохраняла. Наконец, воцарившийся Александр Первый создал Министерство внутренних дел, а Тайную экспедицию запретил. Но люди-то остались! Сыскари и проныры, которые куда угодно доберутся и кому угодно до печёнок достанут; которые работали теперь на общую полицию… Из них был и ночной гость Фёдора Ивановича.

– Не порадую, ваше сиятельство, – развёл он руками. – Виноват. Нет её нигде, как сквозь землю…

Вслед за графом он взглянул на портрет девушки, который словно ожил под колеблющимся пламенем свечей.

– Старались мы, – добавил сыскарь, – истинный крест, старались, все ноги посбивали. Пропала без следа. А времени, ой, мало…

– Что ж, любезный, дело наше с тобою кончено, – вздохнул граф. – Получи, что причитается, и ступай с богом.

Он кивнул в сторону стола, на котором лежали загодя приготовленные деньги, и снова встал за конторку. Было ещё несколько человек, которым Фёдор Иванович собирался написать. Однако, взяв в руки перо, он так и не вывел больше ни одной буквы.

Сыскаря граф нанял и пустил по следу сразу же, как только появился в Петербурге. Сроку дал месяц, но три недели позади, а результата нет.

Пашенька, Пашенька, цыганская певунья и плясунья, которую занозой носил он в сердце все годы скитаний; память о которой не дала ему сгинуть в далёких краях… Не нашли Пашеньку. И времени на поиски больше не осталось.

Граф поглядел на письма, лежащие у ног. Недолго подумав, сгрёб все до единого и швырнул в камин. Вышколенный Стёпка с вечера заготовил растопку – мало ли что удумает барин? – дрова мигом занялись, и скоро исписанные бумаги уже корчились в огне.

Прощальные письма – чушь это всё. С кузеном Фёдор Иванович, можно считать, попрощался. А больше, на самом-то деле, никому ничего говорить не надо и не хочется: кому надо, тем Фёдор Петрович безо всяких писем скажет, что надо. Был в целом свете лишь один человек, действительно близкий… Пашенька, Пашенька… Вот с кем увидеться бы хоть на минуточку и хоть бы словечко успеть сказать перед смертью! Но раз не найти её, не поговорить с ней – к чему все остальные слова? Пусть горят синим пламенем!

Экий фортель выкинула судьба… Всего два дня назад в этой же комнате он дразнил двоюродного брата, который собирался пустить себе пулю в лоб, чтобы избежать позора!

Дразнил и потешался, потому что спас от дуэли – и от бесчестья. Его спас, а вот себя не уберёг. И всё же иначе быть не может. Ни тихоня Фёдор Петрович, ни тем более удалой Фёдор Иванович никогда не запятнает честь фамилии.

Чертовски обидно вот так уходить из жизни в неполных двадцать пять лет! Глупо, бесславно… Но никогда про графа Толстого не посмеют написать на позорной чёрной доске. Никогда! Карточный долг, какой бы подлостью чужой ни появился, – это долг чести. Тот, кто не может заплатить, обязан умереть.

За окнами светало. Граф выложил на стол тяжёлый плоский ящик, щёлкнул замками и откинул крышку. Внутри на бархатных ложах, изогнувшись серебристыми рыбами, удобно устроилась пара дуэльных пистолетов. Фёдор Иванович вытащил один, привычно вскинул и прицелился. Вот ведь игра фортуны! Спасая кузена, из этого «лепа́жа» он позапрошлой ночью свалил индюка-британца. А теперь из него же придётся прострелить себе голову, в которой крутятся обрывки воспоминаний последних лет…

…или сердце, в котором занозой по-прежнему сидит – Пашенька.

Часть вторая

Санкт-Петербург,

май – июль 1803 года

Глава I

Май в Петербурге и его окрестностях – пора чудесная…

…когда бы не распутица. Уж казалось бы, самая наезженная дорога Российской империи, что соединяет столицу с Москвой, должна быть идеальной в любое время. Но нет! Поэтому в один из первых майских дней тысяча восемьсот третьего года тяжёлый экипаж князя Львова тащился еле-еле, перемешивая колёсами весеннюю грязь.

Солнышко пригревало, и в закрытом экипаже было душно. Однако стоило опустить стекло, как ворвавшийся студёный ветерок быстро напоминал о том, что ещё весна, а не лето, что Петербург на полтыщи вёрст севернее Москвы и что совсем рядом хмурится Балтийское море.

Князю перевалило за шестьдесят, неблизкие переезды давались ему всё труднее. Прошло то время, когда Сергей Лаврентьевич вместе с великим Суворовым крушил неприятеля на полях Европы, водил своих молодцов в атаку на Очаков и штурмовал неприступный Измаил. О былых подвигах генералу от инфантерии напоминали теперь только раны да болезни. Как ни устраивался он на подушках сиденья, как ни кутался в пледы – всё было неудобно. Сергей Лаврентьевич старался дремать, обманом успокоив усталое тело, и тешил себя мыслями о скором прибытии в Петербург.

С князем ехали спутники – мсье Андре-Жак Гарнерен и его супруга Женевьева. Эту пару хорошо знали в Европе: мсье Гарнерен был знаменитым воздухоплавателем, он первый в мире прыгнул с парашютом. А зарабатывал храбрый француз тем, что колесил по европейским столицам и большим городам, где при стечении публики поднимался в небо на воздушном шаре. Иногда в полёте, ко всеобщему восторгу, его сопровождала жена.

Лет десять назад аэронавт уже пытался выступить в Петербурге, подавал прошение. Но дряхлеющая императрица Екатерина воспротивилась.

– Передайте, что у нас подобной аэроманией не занимаются, яко бесплодной и ненужной, – велела она, и в гастролях было отказано.

Теперь на престол взошёл её внук, молодой и любопытный Александр Павлович. Князь Львов несколько времени убеждал государя допустить полёт Гарнерена.

– Если воздушные путешествия в самом деле достигли подобного совершенства, – поразмыслив, сказал император Александр, – то многое в мире может принять новый оборот, особенно в делах политических и коммерческих.

Француз получил высочайшее дозволение выступить в российской столице, и теперь Сергей Лаврентьевич сопровождал своего протеже из Москвы в столицу. Следом за княжеским экипажем ползли телеги, на которых лежало драгоценное имущество Гарнерена: части воздушного шара, упакованные в огромные тюки; плетёная гондола и прочий необходимый скарб в кофрах, способных выдержать дорогу через пол-Европы.

Супруги сидели напротив князя, укрыв ноги общим меховым пологом. Андре-Жак читал что-то легкомысленное, Женевьева вязала толстый шарф – готовилась к полёту в холодном петербургском небе.

Экипаж качнуло. Князь очнулся от дрёмы, глянул в окно на проплывший верстовой столб, выудил из кармана часы и щёлкнул крышкой. С последней почтовой станции выехали ни свет ни заря, благо майское солнце встаёт раненько – очень уж хотелось поскорее добраться до столицы и окончить путешествие. Сергей Лаврентьевич пощурился, разглядывая стрелки: в самом деле, осталось немного, скоро первая рогатка, а там и Петербург. По приезде надо велеть затопить баню. Или сперва хорошенько выспаться, а уж потом старые кости погреть?

Экипаж качнулся ещё раз и встал.

– Где мы? – спросил Гарнерен, отрываясь от книги.

– Здесь, – пошутил князь.

Повозившись, он опустил стекло, выглянул наружу и крикнул вознице:

– Почему стоим?

– Так не пущают, барин, – ответил тот.

Возле облучка обнаружился бородатый детина, который с ухмылкой без страха глядел на Сергея Лаврентьевича. Видно, он и остановил экипаж. Одной рукой детина крепко держал вожжи, перехваченные у возницы, другой опирался на здоровенную оглоблю, как на копьё.

Детина свистнул, и свистом ему откликнулся кто-то со стороны телег. Князь высунулся дальше из окна и увидал ещё троих мужичков – одного постарше, в синем армяке, и двоих помоложе, одинаковых с лица. Компанию интересовали пожитки француза, сложенные на телегах.

– Семён! – позвал Сергей Лаврентьевич.

С запяток экипажа, кряхтя, уже спускался денщик. Семён был почти ровесником своего командира и служил ему с тех пор, когда генерал Львов только-только стал поручиком. Закутавшись в шинель и прикорнув на запятках поверх хозяйских баулов, денщик тоже зябко дремал всю дорогу, так что проснулся последним.

– Шли бы вы, ребятки, отседова подобру-поздорову, – беззлобно приговаривал Семён, направляясь к телегам. – Небось, неохота в каторгу-то? А ведь упекут вас. Как есть, упекут! Вы кого остановили-то? Вы его сиятельство князя Львова Сергея Лаврентьевича остановили! Пошто баловать? Мы государю императору француза везём с шаром воздушным… Ступайте, ступайте!

В такой близости от столицы, да среди бела дня лихих людишек ждать не приходилось. Скорей всего, сдуру какие-то вылезли: их припугнуть – они и разбегутся.

Князь не услышал, что ответили крепыши Семёну, но один близнец, размахнувшись, двинул денщика в зубы; другой добавил, и Семён рухнул навзничь.

– Да я ж вас!.. – взревел князь, толкнул дверцу и вывалился из экипажа.

Именно вывалился, потому что ноги его запутались в пледах: откинуть их Сергей Лаврентьевич не сообразил. Пока он освобождался и вставал, с другой стороны экипажа наружу шагнул Гарнерен. Увидав мужичков около своего сокровища – тюка с оболочкою шара, – француз бросился к ним. Он лопотал что-то по-своему, отталкивал разбойников от телеги и, раскинув руки, пытался преградить разбойникам путь…

…но тут же получил короткий точный удар под дых, засипел и согнулся пополам. Затрещина, которую следом влепил мужик в синем армяке, развернула Гарнерена: он сделал шаг, другой и ничком уткнулся в траву, что пробивалась у дороги.

Женевьеву охватил ужас. Француженка часто-часто зашептала молитву, вжимаясь в угол экипажа, и принялась натягивать на себя полог, которым они с мужем укрывались в дороге.

Князь уже стоял на ногах; он озирался и соображал, что делать. Генеральская кровь кипела, но в путешествие Сергей Лаврентьевич надел мягкий дорожный костюм, а не мундир. Он привычно потянулся к эфесу шпаги – рука схватила пустоту. Оружие было заботливо упаковано Семёном и лежало в бауле на запятках.

– Что расселся, скотина? – рявкнул князь на возницу, который с облучка глазел на происходящее.

– Такое дело, барин, – ответил кучер, – нам за извоз уплочено. А седоков охранять – не наша забота. Да и боязно.

– Верно, – подтвердил ухмыляющийся бородач. – Сиди, не рыпайся, целее будешь.

Мужички пытались вытолкнуть тюк с шаром из телеги на землю: двое упирались сверху; тот, что в синем армяке, командовал и помогал снизу.

– Может, прямо здесь резануть? – задумчиво сказал он. – Тяжёлый, зараза…

– Назад! – генерал грудью пошёл на разбойников. – Все назад!

Семён с трудом поднялся на колени. Руки у него были в грязи; тыльной стороной перепачканной ладони он утирал кровь с разбитого лица и тихо повторял:

– Батюшка, барин, не надо… Батюшка, барин, не надо…

– Ты б холопа свово послушал, вашсиятьство, – сказал главарь в синем армяке, подбочениваясь перед князем; один глаз у него был светлее другого и глядел куда-то в сторону. – Ещё зацепит сгоряча кто из ребятушек. Нам твоя кровь без надобности.

– Чего же тебе тогда? Денег?

– Не-а. Велено токмо басурманские тюки попортить. А тебе, вашсиятьство, велено сказать, чтоб с хранцузами не якшался. Ещё велено сказать, чтоб вёл себя смирно и не лез, куда не просят.

– Кем велено?

– Того говорить не велено.

Сергей Лаврентьевич размахнулся, чтобы отвесить наглому мужику хорошую оплеуху, но тот перехватил руку и резко выкрутил. Князь охнул от боли.

– Осади́! – вдруг послышался крик.

Никто не заметил, откуда взялся этот всадник. По-господски одетый молодой человек на вороном коне вылетел из-за телеги, поднявшись в стременах и держа шпагу наголо. Он наотмашь полоснул клинком того из бандитов-близнецов, что оказался ближе к нему. Брызнула кровь. Раненый взвыл, схватился за разрубленное ухо и покатился по запакованному шару. Второй мужик проворно отпрянул, и шпага его уже не достала, лишь скользнула по ткани тюка.

– Осторожно, прошу вас! – жалобно простонал по-французски Гарнерен; он лежал на обочине, приподнявшись на локте.

Главарь прищурил кривой глаз, толкнул князя под ноги коню и потащил из-за голенища широкий длинный нож. Всадник натянул повод, чтобы не затоптать старика; атаковать бандита из такой позиции было неудобно.

Бородатый детина перестал ухмыляться, схватил оглоблю наперевес и ринулся в бой.

Молодой человек разворачивал коня, старясь объехать князя; главарь же перебрасывал нож из руки в руку и норовил встать так, чтобы лежащий князь мешал всаднику. Быстро подняться Сергей Лаврентьевич не мог, но смекнул, что надо делать. Он улучил момент и обеими ногами что было силы лягнул под коленки разбойнику. Тот упал с матерной руганью.

Воспользоваться удобным случаем всадник не успел: с телеги ему на спину прыгнул улизнувший мужик. Молодец удержался в седле и хлестнул шпагой через плечо. Мужику снова повезло: его спасла толстая шерсть армяка. Удар был болезненным, но не оставил раны; разбойник вскрикнул и ещё крепче вцепился во врага. Через мгновение оба очутились на земле. Шпага отлетела в сторону.

Освободившийся конь хрипло заржал и боком шарахнулся в сторону подоспевшего детины. Тот огрел коня оглоблей.

– Пошёл, холера!

В запястья упавшего главаря вцепился Семён. Он хотел отнять оружие, но слишком неравными были силы. Мужик в синем армяке рывком перевернул генеральского денщика и потянулся остриём к его шее, переплетённой вздувшимися от натуги жилами. Страшная рожа с глазами, налитыми кровью и глядящими в разные стороны, нависла над старым солдатом; сдерживать руку с ножом не было возможности. Семён уже прощался с жизнью, но подоспел князь и обрушил на голову разбойника подвернувшийся увесистый камень, спасая своего слугу. Обмякший бандит отвалился вбок.

Тем временем пришёл в себя и спрыгнул с телеги разбойник с разрубленным ухом. Кровь залила ему пол-лица и плечо. Мужик подхватил шпагу с земли.

– Порешу! – зарычал он, озверев от боли и ярости, и попытался неловко ткнуть шпагой молодого дворянина, который удерживал второго близнеца на земле в борцовском захвате. Дворянин вовремя заметил нападающего, рванул противника вбок и подставил его спину под остриё. С глухим звуком клинок вошёл в тело и пронзил лёгкое: мужик сдавленно крикнул, изо рта его хлынула кровь.

Воспользовавшись замешательством бандита со шпагой, молодой человек перекатился в сторону и вскочил на ноги. Умирающий скрёб ногтями землю возле Гарнерена. Француз не мог отвести взгляда от его окровавленных губ. Мужик прерывисто дышал; с каждым выдохом в лицо Гарнерену летели мелкие кровавые брызги.

Воздухоплаватель был мужественным человеком, но не воином. Он мог подниматься в невероятную высь к птицам, мог нырять из поднебесья с парашютом, но с расстояния двух футов человек, захлёбывающийся кровью, вызвал у него приступ дурноты. Француз почти лишился чувств и откинулся на траву. Рядом стоял убийца, тупо разглядывая окровавленную шпагу.

– Как же это я? – бормотал он. – Бра́тушку-то?..

Бородатый детина отогнал коня, и теперь они с молодым дворянином боролись, держа оглоблю за концы. Оба оказались недюжинной силы, но мужик был крупнее и тяжелее, так что его противнику приходилось туго.

– Ваше сиятельство, – всхлипывал Семён, – век буду бога молить… жизнью обязан… от смерти лютой меня…

– Француза… француза посмотри, – отвечал князь, – живой ли?

Сергей Лаврентьевич тоже говорил с трудом. Здоровой рукой он прижимал к груди вторую, которую до хруста выкрутил кривоглазый главарь. Семён откатил от Гарнерена смертельно раненного бандита, приподнял французу голову и заглянул в лицо.

– Живой! – Он обернулся к князю и улыбнулся разбитыми губами.

Молодому дворянину рывками удалось обмануть здоровенного бородача. Тот потерял равновесие и после внезапного удара в колено выпустил оглоблю из рук, а молодец мигом перехватил орудие половчее и с размаху раскроил разбойнику череп…

…но ему тут же пришлось уворачиваться от шпаги: оторопь у бандита прошла, и он с утроенной яростью налетел на молодого человека, из-за которого только что заколол собственного брата.

– Куда ж ты, – насмешливо скалился дворянин, ныряя из стороны в сторону, – со свиным рылом, да в калашный ряд? Американца решил на вертел наколоть, как куропатку?! На, попробуй! Ты же благородной шпаги в руках никогда не держал, тварь чумазая!

Назвавшийся американцем походил сейчас на раззадоренного кота, который собрался немного поиграть с мышью, – несмотря на то что бандит целил ему в грудь стальным клинком, а для защиты в руках была только оглобля. Чёрные кудри молодца развевались на ветру, бакенбарды торчали дыбом, на губах играла жестокая улыбка, а глаза горели жутковатым весёлым огнём.

Игра и вправду вышла недолгой. Дворянин постоянно двигался – то отступал, то делал короткие тычки́ концом оглобли, пугая неуклюжего фехтовальщика. Наконец, он остановился; парировал один рубящий удар, другой; заставил бандита сделать выпад, отшагнул в сторону, махнул оглоблей с разворота – и тяжёлым ударом выбил у него шпагу. Мужик бухнулся на колени и заскулил:

– Не губи, барин… Христом-богом прошу…

Шпага вернулась к хозяину. Молодец обтёр клинок о рукав изорванного и перепачканного сюртука, придирчиво оглядел оружие и только после этого повернулся к князю с Гарнереном, которому помогал подняться Семён.

– Вы целы, господа? – спросил молодой человек. – Я смотрю, вам крепко перепало…

Оставленный им мужик зыркал по сторонам. Когда князь оглушил главаря, тот выронил нож. Носком сапога Сергей Лаврентьевич пнул оружие в сторону, от греха подальше. Но теперь нож попался на глаза разбойнику. Не поднимаясь с колен, он дополз до него, поднял…

…и резко вскочил, готовясь всадить клинок в спину молодому человеку.

– Gare! – крикнул француз.

Реакция была мгновенной. Не оборачиваясь, дворянин изогнулся и ткнул шпагой назад. Сражённый бандит, захрипев, плюхнулся лицом в грязь.

– Благодарю, мсье! – Молодой человек отсалютовал Гарнерену окровавленным клинком. – Видели, как я его, а?!

Глава II

Николай Петрович Резанов желал развеять печаль-тоску.

Чем ближе был июнь с белыми ночами, тем больше другие домовладельцы экономили на свечах. Но в особняке Резанова на углу Литейного проспекта с Пантелеймоновской улицей последние полгода окна кабинета и спальни светились круглыми сутками.

Эти месяцы дались тяжело, к вечеру сил совсем не оставалось, но сон подолгу не шёл, и Николай Петрович сотнями считал глумливо ухмылявшихся овец. Когда всё же наступали сумерки сознания, мысли словно погружались неглубоко в густой багровый бульон, вязко ворочались там – и от малейшего шороха снова приходили в движение, принимаясь терзать изнурённый мозг.

Нынче ночью, чуть только хозяин особняка впадал в полузабытьё, взору его являлась огромная кладбищенская стела, и заунывный голос принимался читать эпитафию – золотые письмена по чёрному мрамору: «Правительствующего Сената обер-прокурора и кавалера Николая Петровича Резанова супруга Анна Григорьевна, урожденная Шелихова. Родилась 1780 года февраля 15 дня. Переселилась в вечное блаженство октября 18 дня 1802 года, оставя в неописанной горести мужа ея с малолетними детьми Петром одного года и трех месяцев и дочерью Ольгою двенадцати дней».

Николай Петрович садился на кровати, смахивал слёзы, перебирался на диван в кабинете и пил воду. Но стоило ему смежить веки и немного задремать, как печальное видение возвращалось, и тот же голос опять заводил своё: «Переселилась в вечное блаженство, оставя в неописанной горести мужа ея…»

Честолюбивые планы Николая Петровича, которые он так любовно и тщательно выстраивал, в прошлом октябре едва не рухнули. Огромные богатства сами текли в руки, а к ним вдобавок – слава, почёт, обещание государя пожаловать долгожданным титулом… Слишком уж хорошо всё складывалось, слишком гладко! И вот – гром среди ясного неба: умерла родами жена, оставив его с двумя малютками на руках.

– Восемь лет я вкушал с Анной всё счастье жизни, – сетовал Николай Петрович, – словно бы для того, чтобы её потеря отравила мне остаток дней!

Слякотной осенью тысяча восемьсот второго года в столице заговорили о том, что Резанов сильно сдал. Похоронив жену, Николай Петрович в самом деле крепко задумался: как быть дальше? Именно тогда сны его сделались рваными, но не только и не столько кладбищенские картины вплывали в эти сны.

Виделось кавалеру Мальтийского ордена и обер-прокурору Сената, как мчит он куда-то по долгу службы. Цель близка: вот-вот уже Николай Петрович окажется на месте. Стелется дорога под быстрые ноги рысаков, путается ветер в гривах; пролетают за окном пасторальные пейзажи, мягко покачивается удобная карета…

…и вдруг со всего маху налетает на придорожный валун. Экипаж – в щепы, рысаки обрывают постромки и, храпя, уносятся неведомо куда; седок же, мгновение тому назад возлежавший на мягких подушках в приятных размышлениях, оказывается на грязной обочине, один-одинёшенек, заливаясь кровью из разбитой головы.

То же видение посещало Резанова много лет назад, когда батюшка его попался на казнокрадстве. Николаю Петровичу стоило немалых сил устроить Петра Гавриловича председателем иркутского Совестного суда. Иркутск – это же столица всей Восточной Сибири! Вот и ехали просители к судье Резанову с бескрайних просторов – от Енисея и даже от самого Тихого океана. Принимать бы Петру Гавриловичу подношения, разбирать за мзду дела гражданские и жить безбедно – так ведь нет: одних взяток мало показалось, жадность одолела, позарился на государственный карман… Ох, и пришлось тогда обер-прокурору повертеться, чтобы вызволить отца! А сколько довелось услышать за спиною шуточек о бессовестном совестном судье, сколько намёков – яблочко, мол, от яблоньки недалеко падает…

Николай Петрович поднялся с дивана в кабинете, где застало его утро, добрёл до зеркала и без удовольствия оглядел себя. Красивый тридцативосьмилетний мужчина с неплохой фигурой – разве что грудь узковата. Он старательно следил, чтобы наметившееся брюшко не слишком выпирало. Однако видно, что полнеющему красавцу уже не двадцать лет и даже не тридцать, а можно сказать – все сорок: бессонные ночи и тяжкие думы наложили на лицо неприятный отпечаток. Под глазами набрякли мешки, кожа выглядела несвежей, волосы спутались…

К чёрту сегодня всё! Надо развеяться. Просто необходимо! Очень кстати обер-гофмаршал Нарышкин приглашал в свой загородный особняк – вот и славно, там всегда весело и необычно. Надо, надо прокатиться по Петергофской дороге, а у Нарышкина хорошенько душу отвести. Тем более недолго уже осталось Николаю Петровичу обретаться в столице: скоро он оставит Петербург, отправится в немыслимую даль – и кто знает, что ждёт в той дали и что будет потом?

К чёрту, к чёрту все дела! Продолжая разглядывать своё отражение, Резанов нащупал массивную золотую кисть, которой заканчивался витой шнур звонка, и резко дёрнул несколько раз. По дому тут же захлопала дверьми прислуга: все знали, что барин ждать не любит, а на расправу скор.

После утреннего туалета и неспешного завтрака Николаю Петровичу удалось пару часов вздремнуть. Удивительным образом после того, как он решил не ездить сегодня в должность, – дурные мысли вылетели из головы, на душе заметно полегчало, а сон пришёл глубокий, и видения не тревожили.

В середине дня посвежевший обер-прокурор долго принимал ванну и находился в благостном расположении духа, когда цирюльник занялся его бритьём и причёской, а дворецкий доложил о том, что прибыл Огонь-Догановский.

– Зови! – велел Николай Петрович и так нетерпеливо заёрзал в кресле, что цирюльник убрал руку с бритвой от греха подальше.

Резанов ждал появления Поляка – в разговорах с британцами и для себя он тоже использовал это прозвище. Несколько времени назад Василию Семёновичу было дано деликатное поручение, и как раз настала пора отчитываться.

Николай Петрович предвкушал захватывающий рассказ, ибо рассказчиком Поляк был знатным: он ухитрялся вполне достоверный сюжет окружить такими живописными и зачастую выдуманными подробностями, что даже самый заурядный случай превращался в захватывающее событие. А сегодняшнему случаю полагалось быть никак не заурядным, напротив – из ряда вон!

Тем более огорчительным стало появление Василия Семёновича. Бывший драгун, обычно щеголявший военной выправкой, вошёл с понурым видом, и Николай Петрович сразу понял: дело сорвалось.

– Ну, здравствуй, любезный! – грозным тоном произнёс обер-прокурор и снова напугал цирюльника ёрзаньем: теперь он усаживался так, чтобы казаться повыше, словно в Сенате. – Какие новости?

Огонь-Догановский скользнул взглядом по согбенной спине цирюльника, который заново намыливал щёки хозяина, и начал:

– Тут с князем Львовым, не доезжая Петербурга, неприятность вышла…

– Да что ты мямлишь? – хмуро процедил Николай Петрович. – Говори толком! Какая неприятность?

– Сергей Лаврентьевич ехал из Москвы, вёз француза Гарнерена, который на шаре воздушном полететь должен…

– Знаю! Дальше, дальше!

– Откуда ни возьмись, напали на них лихие людишки, четверо. Самые здоровые, каких только себе представить можно…

– И что? Перепало князю? А француз, небось, от страха в штаны наложил, так?

– Так, – Василий Семёнович вздохнул, – да не так. Сперва Гарнерен пытался поклажу спасти – вот и получил от души. Не слишком сильно, но чтобы навсегда запомнил. Князь выскочил, с ним тоже потолковали, и всё бы ничего… Только порубили разбойничков-то.

– Что ты городишь? – Николай Петрович нахмурился ещё больше. – Кто порубил? Старый хрыч отродясь без охраны ездит! Да у него на гайдуков и денег нет. Эти твои разбойнички что, дети малые?

– Разбойнички вовсе не мои, – шляхтич укоризненно показал глазами на цирюльника, – но злодеи знатные, клейма ставить негде. Только появился какой-то американец, виртуозный фехтовальщик, и в минуту положил троих. Главный чудом ушёл…

– Американец?! – почти крикнул обер-прокурор и вскочил. – Пшёл вон! – велел он цирюльнику, вырвал у него полотенце и резкими движениями стал стирать с лица мыльную пену. – Жди, после позову… А ты, любезный, расскажи-ка мне всё ещё раз с самого начала. Да побойся ерунду болтать, не зли меня лучше!

Оставшись наедине с обер-прокурором, Огонь-Догановский говорил уже без опаски.

Дело поручил ему Николай Петрович нехитрое: подкараулить князя Львова с Гарнереном, хорошенько припугнуть обоих, а воздушный шар изрезать и амуницию повредить. Старого генерала, понятно, на испуг не возьмёшь, но история должна получиться совершенно некрасивая. Соплеменники побитого француза увидят лишний раз, что их в России не жалуют, а полёт в любом случае сделается невозможным…

…и это главное: молодой горячий государь не станет ждать, пока починят шар – даже если окажется Гарнерен таким настырным. Отменит Александр Павлович высочайшее разрешение на полёт и велит деньги за билеты вернуть. А там уже близкое окружение подскажет, что наплёл ему князь Львов с три короба про героического воздухоплавателя да про путешествия по небу. Враки всё это, и с французами дело иметь ни к чему: далеко пока человеку до птицы, аппараты летательные несовершенны… Права была государева бабушка Екатерина, когда называла аэроманию бесплодной и ненужной!

А князь Львов, помимо хорошей оплеухи с крушением очередной его выдумки, получит ещё хороший урок. Нечего якшаться с французами и против англичан выступать! Он же при каждом удобном случае ввернуть норовит: мол, Британия – исконный враг России, даже не с петровских времён, а со времён царя Иоанна Грозного ещё! Вот Франция, говорит князь, другое дело: сколько с французами нас ни стравливали, а всё одно – союзники они нам. Родственные души…

Выжил старик из ума, одно слово. Лезет поперёк дороги, мешает политике – и по карману крепко бьёт тем, у кого с британцами свои дела. Николаю Петровичу, например, бьёт по карману. А Николай Петрович этого очень не любит.

– Я же не абы кого, я Кривого послал, – оправдывался Огонь-Догановский, – и он с собою лучших взял. По ним верёвка давно плакала, никакого чёрта не боялись! И место выбрали – лучше не придумаешь. Ну всё как по маслу! Надо же было американцу откуда-то вылезти…

Резанов отшвырнул полотенце и рявкнул:

– Что ты заладил! Американец, американец… Это Кривой тебе сказал, что на них напал американец? А он откуда знает?

– Тот сам так назвался.

– По-русски?!

– По-русски, Николай Петрович. Откуда Кривому по-английски понимать? С виду, сказал, дворянин – при шпаге. И по-нашему говорит чисто.

Значит, американец… Николай Петрович задумался. Об Америке и американцах ему, кажется, было известно всё. Тогда какой такой американец гарцует на подъезде к российской столице, суёт свой нос куда не надо и тычет шпагой обер-прокурорских разбойничков?!

Что ж это за американец, о котором ничего не знает сам Резанов?!

Глава III

Победа была полной.

Гарнерен, облокотившись на Семёна, поковылял в экипаж – приводить в чувство супругу. Князь и его спаситель озирали поле боя.

Два заколотых разбойника уже не дышали. Бородатый детина распластался возле телеги: получив сокрушительный удар оглоблей, он приложился напоследок виском к ступице колеса и теперь слабо подрагивал в агонии.

– Собаке собачья смерть, – безразлично сказал молодой человек и склонился над главарём.

Бандит в синем армяке неподвижно лежал ничком. Волосы на затылке слиплись от крови: князь от души огрел его камнем. Но лишь только молодец перевернул мужика навзничь – тот вдруг вцепился ему в лацканы сюртука, повалил на землю, а сам вскочил и бросился бежать в придорожный лес.

За ним никто не погнался. Молодой человек сел, с переливами длинно свистнул в четыре пальца и закричал, как на псовой охоте:

– Ату его!

Расхохотался, встал и засвистел снова.

Люди в сражении и особенно после боя ведут себя по-разному. Этот юноша показал себя храбрецом; крови не боялся, держался прекрасно – и всё больше нравился генералу.

– Я князь Сергей Лаврентьевич Львов, – сказал старик, – позвольте узнать и ваше имя. Вы в самом деле американец?

– Гардемарин граф Толстой Фёдор Иванович, – лихо отрапортовал молодец и щёлкнул каблуками. – К вашим услугам!

Подкрепляя окрики ударами шпагой плашмя, граф согнал ленивых возниц с насиженных мест и заставил сложить трупы разбойников на обочине. Одного возницу оставили стеречь их до приезда полиции, другой на телеге потащился вслед за экипажем в город.

Толстой привязал своего вороного к запяткам княжеской колымаги, под присмотр Семёна, а сам забрался на ко́злы. Кучер был крепко напуган соседом: мало того, что молодец расправился с несколькими разбойниками, так ещё всю дорогу то лупил его эфесом шпаги по спине, чтобы ехал быстрее, то недобро скалился и грозил обрезать уши. Сергей Лаврентьевич с улыбкой подумал, что граф Фёдор Толстой похож на графа Алексея Орлова в молодости – красавца, богатыря, забияку и весельчака. Разве только в размерах уступал Толстой легендарному сподвижнику императрицы Екатерины: Орлов был гигантом, Фёдор Иванович же рост имел не выдающийся.

Стараниями графа до Петербурга добрались в два счёта, почти наверстав время, потраченное в схватке. Князь настоял, чтобы поехали к нему: один из давних друзей отвёл Сергею Лаврентьевичу флигель в столичном особняке. Вызван был врач – осмотреть повреждённую руку князя; после гостям подали сытный обед.

– Мне жаль вашего платья, – сказал князь.

– Увы, загублено бесповоротно, – согласился Фёдор Иванович. – Ничего, карты меня любят. Нынче же буду играть и как-нибудь на новый сюртук напонтирую. А скоро пора форму офицерскую заказывать. Надену – и уж снимать не стану.

Действительно, Толстому днями предстоял выпуск из Морского кадетского корпуса. Он ещё не знал, как сложится его судьба, но и не утруждал себя предположениями. Известное дело: был гардемарином – произведут в мичманы, и пошла служба!

– Мечтаете о ратных подвигах? – поинтересовался старый генерал. – Впрочем, что за глупости я спрашиваю… Конечно, мечтаете! Да и кто не мечтал в вашем возрасте? Небось, сочинением де Сандра́ зачитываетесь?

О, да! Куртиль де Сандра был с детства любимым автором графа: настольная книга Фёдора Ивановича носила длинное интригующее название «Воспоминания господина д’Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетёров, содержащие множество частных и секретных вещей, которые произошли в правление Людовика Великого».

Гувернёр диву давался, как быстро Фёдор схватывает французский язык. А мальчик просто читал и перечитывал рассказы о приключениях неистового гасконца. Сидя в костромской деревне, в родительском имении, он уносился мечтами в прекрасную Францию и сто раз повторял подвиги д’Артаньяна: героически сражался под Аррасом, выполнял тайные поручения могущественного кардинала Мазарини, участвовал в заговорах, арестовывал суперинтенданта Фуке…

– Я видел вас в бою и, признаться, восхищён, – говорил князь Львов, потягивая подогретый портвейн. – Поверьте, старый суворовский генерал что-то в этом смыслит. Хотелось бы помочь вам, граф, как можно скорее занять в обществе и на службе достойное место.

– Благодарю, князь, – отвечал Толстой и снова чувствовал себя д’Артаньяном. – По моему разумению, нет лучших покровителей, чем пистолет и сабля. Таких стрелков, как я – ещё поискать! Вот недавно был случай…

Сергей Лаврентьевич улыбался, слушая хвастливый рассказ подвыпившего графа. Ему продолжал нравиться этот двадцатилетний здоровяк, выросший в сельской глуши где-то под Кологривом и лишь немного отесавшийся в столице.

– У меня заведено строго, – продолжал захмелевший Фёдор Иванович, – если что понадобилось – подай всё или ничего! Силой возьму, саблей вырублю!

– И что же, – спросил князь, – вы уже всю жизнь свою решили?

– Конечно! – не задумываясь, ответил граф. – Чего проще? Судьба – индейка, жизнь – копейка. В ней главное – честь, а всё остальное – пыль и мишура. Разве не так?

Ах, молодость, молодость! За долгие годы генерал насмотрелся на мальчишек из хороших фамилий, которые с улыбкой шли под пули, не кланялись вражеским ядрам, с одною саблей в руке готовы были вызвать на битву хоть самого чёрта, хоть целый мир… Сколько провинциальных русских дворян с такими же пушистыми юношескими бакенбардами полегло на полях европейских сражений – попробуй сосчитай! Падали замертво – и смотрели в небо стекленеющими глазами, которые и на земле-то немного успели повидать…

– Так всё же почему вы назвались американцем? – вспомнил Сергей Лаврентьевич.

– Долго рассказывать, – чуть помолчав, ответил Толстой.

Побеседовав и выпив ещё, они расстались друзьями. Дворовые, как смогли, вычистили и подлатали сюртук Фёдора Ивановича. Молодой человек отправился восвояси в карете Сергея Лаврентьевича, условившись о скорой встрече с князем.

Глава IV

Огонь-Догановский пытался загладить свою вину.

С тех пор когда Резанов пригрел его по выходе из тюрьмы, прошло всего полтора года. Мрачные воспоминания были ещё слишком свежи. И теперь, пока над разгневанным обер-прокурором трудился цирюльник, заканчивая бритьё и охорашивая причёску; пока Николая Петровича одевали, пока закладывали карету – Василий Семёнович использовал всё своё красноречие и щебетал, не умолкая.

Обер-гофмаршал Нарышкин, в дом которого собирался Резанов, держал у себя цыганский табор. Забава для Петербурга необычная: в белокаменной Москве смуглые кочевники были в моде, но на берегах Невы их по старинке звали египтянами и не привечали. Зато шляхтич о цыганах знал немало ещё по родной Польше.

Стараясь развлечь хозяина, Огонь-Догановский очень живо рассказал про тяфи – это когда несколько цыганских семей сообща раскармливают поросёнка в здоровенного борова, а потом режут и собираются на праздничное веселье. Забавный обычай интереса не вызвал: к этнографии Николай Петрович оказался холоден.

Поляк удвоил усилия. Вспомнил о том, как лет тридцать назад польский князь Станислав Радзивилл придумал титул цыганского короля и утвердил в этом звании хитрого то ли поляка, то ли цыгана по имени Ян Марцинкевич. Князь-то желал получить сборщика налогов с цыган, а Марцинкевич решил, что он и вправду король. Стал носить за поясом кнут наподобие дворянской сабли, завёл огромные золотые карманные часы с перезвоном… Но главное – устроил себе настоящий королевский выезд. Сам отправлялся верхом, следом в карете везли его жену-королеву, а впереди пылили брички с певцами, и барабанщик лупил бляхой ремня по медным котелкам, чтобы все кругом знали: цыганский король едет!

Василий Семёнович так потешно представлял в лицах всех участников процессии, что губы Резанова тронула невольная улыбка. Заметив это, Поляк тут же перескочил на следующего цыганского короля.

Якуб Знамеровский уж точно никаким цыганом не был – этот чистокровный поляк давно вёл торговлю лошадьми и знал цыганский язык. Хитрый, как чёрт! Сам предложил себя в сборщики налогов королю Станиславу Августу. А чтобы его признали, для начала уговорился с крупным табором за немалые ловэ – так цыгане деньги называют, и остальные подчинились.

При дворе Знамеровский понравился: красавец, буйная смоляная шевелюра, усищи чёрные по плечам лежат… Получил он ещё одну привилегию – цыганские споры судить. Суд оказался простым: кто больше заплатит, тот и прав. Разжирел Знамеровский, обнаглел, неделями безвылазно пил и обжирался в имении своём.

Рома́лэ терпели несколько лет. А что поделаешь? Конечно, можно по цыганским законам объявить его пэкэлимос, опоганенным. Если цыгану сбрить усы и обрезать волосы, такому только подыхать: ни один табор к себе не подпустит! Да только поляку до цыганских законов дела нет. Тем более королём над цыганами его польский король поставил…

…но и цыганское терпение, наконец, лопнуло. Несколько крепких мужчин подловили Знамеровского, засунули в мешок – и выпороли публично. Крепко выпороли, еле живого отпустили. А кто порол? Никто не признаётся. Виноватых не нашли, зато стал цыганский король и вести себя правильно, и к людям прислушиваться, и дела разбирать по закону, а не за ловэ.

– Это же понятное дело, – говорил Василий Семёнович, заискивающе глядя Резанову в глаза. – Как Знамеровский сядет судить, так седалище враз порку припоминает. Король-то он, конечно, король, но в глазах цыган читает: «Помним-помним, ты ж у нас поротый! И ты, ваше величество, помни!»

История попахивала якобинством, и Огонь-Догановский рисковал, когда рассказывал её обер-прокурору. Однако расчёт оправдался: Николай Петрович уже сделался весел и только пальцем погрозил на прощанье. А садясь в карету, напевал под нос из модной оперы:

Кто умеет жить обманом,

Все зовут того цыганом…

Пум-пурум… зовут цыганом…

В голове Резанова крутилась ещё притча, слышанная в Москве. Иные тамошние дамы от ворожбы цыганской совсем с ума посходили. На сей счёт прошёлся язвительный Сумароков:

Цыганку женщина дарила

И говорила:

«Ребёнка я иметь хочу,

Ты сделай мне, я это заплачу».

Цыганка говорит на эту речь погану:

«Поди к цыгану!»

Николай Петрович велел кучеру ехать не торопясь, а сам вернулся к мыслям о собственных делах. Было, что вспомнить и о чём подумать.

Четырнадцати лет он оказался в лейб-гвардии Измайловском полку. В шестнадцать – юного гвардейского красавца приметила увядающая императрица Екатерина. Из её спальни вынес Резанов отвращение к зрелым женщинам – и начало карьеры.

Военное дело Николая Петровича не прельщало, зато по гражданской части он дослужился до обер-секретаря Правительствующего Сената. Благоденствовал при Екатерине Великой – и стал одним из немногих, кто не попал в опалу при сыне её: император Павел Петрович приблизил Резанова и даже посвятил в кавалеры Мальтийского ордена.

После удачной женитьбы стал Николай Петрович компаньоном тестя своего, купца Шелихова: тому принадлежали, считай, все поселения в Русской Америке, все товары тамошние, вся коммерция… Как раз тогда Николай Петрович вдоль и поперёк узнал Америку с американцами, хотя не побывал дальше Иркутска. А вскоре тесть умер, и Резанов разбогател уже вовсе сказочно.

Доходное дело на другом континенте понравилось императору: по высочайшему указу Павла Петровича – на исходе века, в тысяча семьсот девяносто девятом году, появилась под Его Императорского Величества покровительством Российско-Американская Компания с петербургским её главой Николаем Резановым.

А в начале века девятнадцатого уже новый государь, Александр Павлович, оказал Компании благосклонность и вошёл в неё акционером. Следом за императором, конечно, хлынули царедворцы. Было пайщиков десятка полтора – стало четыреста с лишком. Денежная река разбухала день ото дня. Николай Петрович стал уже обер-прокурором Сената, благоденствовал и процветал, планы строил невероятные…

…но прошлой осенью, по смерти жены, всё чуть было не рухнуло. Император тогда поинтересовался, как намерен поступить Николай Петрович. Мол, не желает ли оставить службу, уехать в имение и посвятить себя воспитанию сироток?

Да, Резанов мог бы пожить где-нибудь под Псковом, с детьми, в кругу родни. Отдохнуть – а там, глядишь, и снова к делам вернуться. Но императорская забота выглядела подозрительно: вдруг решил молодой государь Александр Павлович воспользоваться горем вдовца и под благовидным предлогом отправить его в отставку?

Все полтора года после кончины императора Павла его воцарившийся сын постепенно менял двор. Перестал быть милостив к светлейшему князю Платону Зубову, который организовал убийство его отца и возвёл Александра на трон. Даже Гаврилу Державина, придворного старожила и знаменитейшего поэта, новый государь убрал с глаз подальше. Но Зубов и Державин были главнейшими резановскими благодетелями. Раз их могущество кончилось – как же можно Николаю Петровичу отлучаться от дел?!

Он упирался, император настаивал. Пригласил в личный кабинет и сказал:

– Коли не хочешь ехать в деревню, оставь детей попечению родственников, а сам отправляйся в путешествие. Рассеешься, на мир посмотришь – не всё же тебе в Сенате безвылазно сидеть!

Это милостивое предложение обер-прокурор сумел обернуть в свою пользу – и вызвался в государевы ревизоры. Но не прямо: для начала помянул давнюю затею с открытием морского пути на Аляску. Знал, что молодой государь в восторге от смелого прожекта капитана Крузенштерна.

Уже следующим летом предстояло морякам отправиться кругом света и навестить русские поселения в Америке, на владения Компании вблизи посмотреть. Экспедицию готовили с необычайной резвостью, и – совсем уж редкий случай! – поход щедро оплачивала казна. Это был настоящий подарок судьбы, и мог ли Николай Петрович остаться в стороне?! Но государю он говорил о другом, и Александр Павлович соглашался: кому же инспектировать дальние земли России, как не Резанову, первейшему знатоку американских краёв…

Так разговор обер-прокурора с императором перешёл с увеселительного путешествия – на кругосветный поход государственной важности. Правда, случилась в разговоре неожиданность.

– Вот смотри, – Александр Павлович широко указал на карту, что развёрнутой лежала на столе, – белым-бело! Робкие контуры, не более. Здесь Камчатка, здесь Сахалин, и там тоже подданные наши живут… Но до конца никому не ведомо, как выглядят сии земли. А на юге, рядом совсем – Япония. Сосед ближайший. Почему же у нас отношений с японцами нет?

Ни у кого до сих пор с Японией дипломации не получалось, говорил молодой император. Но если из Европы глядеть, Япония – другой конец света. Сидят японцы на своих островах, сами оттуда никуда – и к себе никого не пускают.

– Впрочем, как раз в последнее время купцы наши жалуются, что людишки японские тихой сапой стали русских людишек теснить, – добавил государь. – Перебираются морем и селятся по нашим берегам, где захотят. Зверя бьют, рыбу ловят – вроде как на своей земле. И дохода казне никакого, один убыток. И до смертоубийства всё чаще дело доходит…

Резоны молодого императора были Николаю Петровичу понятны. При государыне Екатерине Великой крепко встала Россия на Чёрном море – вот и желал теперь Александр Павлович по примеру бабушки своей навести порядок на Дальнем Востоке империи. Желал в историю войти не только как первый Александр на российском престоле, но и как первый европейский монарх, утвердившийся на краю света. Там, куда даже тёзка его, великий Александр Македонский, не добрался.

Честолюбивые замыслы государя оказались намного более обширными, чем предполагал Резанов. Заводя разговор о Русской Америке, обер-прокурор имел в виду инспекцию тамошних поселений и свой денежный интерес. А предложение получил – стать первым послом в Японию.

– Это трудный подвиг, государь, – промолвил озадаченный Николай Петрович. – Не знаю, по силам ли… Жизнь моя тягостна, и я готов каждодневно жертвовать ею во благо отчизны, однако она пока нужна детям.

Император ободряюще положил ему руку на плечо:

– Верю в тебя! Таких людей, как ты, у нас немного. Сам посуди: можно ли найти лучшего посланника? С младых ногтей служишь верой и правдой – сперва бабушке, потом отцу, теперь мне… А детей твоих мы покровительством не оставим, будь благонадёжен.

– Этого больше чем достаточно. Других милостей и наград за подвиг свой не жду, – с поклоном осторожно сказал Резанов.

– Ну-ну, – Александр Павлович погрозил пальцем на его хитрость, – казнить или миловать, награждать или нет – воля твоего государя. Так что позволь мне самому решать. А ты принимайся за дело, раз уж так желаешь послужить. Время летит быстро!

С того памятного разговора в государевом кабинете время действительно полетело быстро – куда быстрее прежнего. Николай Петрович окунулся в подготовку посольства, участвуя притом в хозяйственных делах будущего путешествия и не оставляя прежних занятий.

Он не заметил, как промелькнул остаток осени. Меньше обычного тяготился несносной петербургской зимой. А как лёд с Ладожского озера весной прошёл по Неве в Финский залив и на главной столичной реке установилась навигация – суматоха со снаряжением экспедиции поглотила вообще всё время и все мысли без остатка. Измученный Николай Петрович стал совсем плохо спать, и ночами его мучили кошмары о смерти жены вперемешку с ужасами дальнего похода: видения собственной размозжённой головы сменялись холодом цепких щупалец морских чудовищ, которые опутывали прикорнувшего обер-прокурора и тянули в чёрную океанскую глубину.

Теперь в Петербург пришёл май. Всего ничего оставалось Резанову пробыть в столице. А потом – прощайте, невские берега; прощай, прежняя жизнь!

Прощай надолго. Может статься, навсегда.

Глава V

Когда Фёдор Иванович Толстой – полупьяный, в растерзанном сюртуке – добрался от князя Львова до дому, там его встретил Фёдор Петрович Толстой.

Кузены вместе учились в Морском кадетском корпусе и в преддверии выпуска вскладчину снимали убогую квартиру на Васильевском острове. Нерадивый пасмурный слуга, тоже один на двоих, долго ворчал, принимая у Фёдора Ивановича загубленную одежду.

– И где же тебя так угораздило? – спросил кузен.

Фёдор Иванович ответил не сразу, затягивая интригу и всё ещё гордясь поездкой через весь Петербург в княжеской карете. Сперва он запахнулся в старый шёлковый халат, давным-давно привезённый каким-то родственником из персидского, что ли, похода. Затем повалился на диван, с громким чмоканьем раскурил длинную трубку, и уж только когда в полутёмной, окнами во двор, комнате заклубился вонючий дым от дешёвого табака, – только тогда Фёдор Иванович, покусывая янтарный мундштук, поведал кузену о своих приключениях.

От предков досталась ему шпага. Не какой-нибудь фамильный меч, не парадное чудо, а простенькая шпага – обычный атрибут служащего дворянина. Прежние владельцы изрядно потрудились этим орудием, которое в руки Фёдору Ивановичу попало в не самом приглядном виде. Но больше, чем внешний вид, нового хозяина расстраивало жалкое состояние клинка. Фёдор Иванович в свои молодые годы не зря слыл искусным фехтовальщиком и такого безобразия терпеть не мог.

Кроме того, со дня на день предстоял выпуск из кадетского корпуса. И если гардемарину к форме полагался кортик, то мичману – а в присвоении звания сомнений не было! – надлежало вооружиться шпагой. Стало быть, самое время привести клинок в порядок.

Знающие люди присоветовали Фёдору Ивановичу кузню в деревне близ Петербурга, по дороге в сторону Москвы. Тамошний кузнец брал недорого, а работал, говорили, на совесть. Как случились у графа деньги от удачной игры – тотчас отправился он к мастеру и вверил ему своё оружие. А нынче вот с утра пораньше отправился забирать.

– Мужик своё дело знает, – похвалил кузнеца Фёдор Иванович. – Клинок отбалансирован – просто чудо, рука вовсе не устаёт. Сталь отменная, настоящий булат, ей-богу! Там у кузни во дворе я на тростниках попробовал, но разве ж по тростникам поймёшь… А как обратно поехал – гляжу, людишки лихие карету остановили. Я коню шпоры в брюхо – и к ним. Это была битва, доложу я тебе!

И Фёдор Иванович принялся задорно описывать схватку с разбойниками. Он вскочил с дивана, вытащил шпагу из ножен и опасно размахивал ею посреди маленькой комнаты, изображая то себя, то неприятеля.

Фёдор Петрович слушал кузена со смешанным чувством. Он, конечно, гордился своим родственником. Иногда ловил себя на тщеславных мыслях о том, что на год старше и что подвиги одного Фёдора Толстого волей-неволей покрывают славой другого – то есть его самого.

Однако кровожадность и безалаберность Фёдора Ивановича пугала. Обращаться со шпагой учили всех; Фёдор Петрович тоже умел держать её в руках и в фехтовальной зале был не последним. Но одно дело, когда вытворяешь клинком всякие забавные штуки вроде аккуратного рассекания свечи или сбивания с неё пламени точным ударом. Одно дело, когда в полной защите, специальным набалдашником закрыв остриё, фехтуешь с таким же, как ты, гардемарином. И совсем другое дело, когда клинком пронзаешь живую человеческую плоть, отрубаешь ухо, выпускаешь кишки…

Фёдора Петровича передёрнуло.

– О чём ты думал, когда один полез на четверых? – спросил он. – Ты понимаешь, что они могли тебя убить?

– Так ведь не убили же! – хохотнул в ответ Фёдор Иванович. – Не они меня, а я их положил! Жаль только, ушёл самый главный. Эх, как бы я его покромсал!.. И напрасно ты кривишься. Шпага, Феденька, дворянину дана не на то, чтобы в ногах путаться, по ляжке хлопать и дам за юбки цеплять. В ней – твоя честь. Сиречь, жизнь твоя – и смерть врага твоего.

– Знаешь, Американец, что я тебе скажу? – сердито буркнул кузен. – Ты ненормальный. Сумасшедший. Прёшь на рожон, дурак дураком…

Американцем кузен именовал Фёдора Ивановича редко, и тому это нравилось: знать, раздразнил он Фёдора Петровича.

Странную кличку граф Толстой получил вскоре по вступлении в Морской кадетский корпус. Ещё мальчишками они с Фёдором Петровичем грезили Америкой. В домашних библиотеках, а после и в библиотеке корпуса не осталось, пожалуй, ни одного альбома про заманчивый континент, в который не сунули они свои любопытные носы. Каждая пядь морских и сухопутных карт была обследована ими досконально.

Говоря князю Львову о своей настольной книге про д’Артаньяна, Фёдор Иванович умолчал ещё об одной, с ещё более длинным и завораживающим названием. На потрёпанной первой странице значилось: «Даниэль Дефо. Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего двадцать восемь лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля, кроме него, погиб, с изложением его неожиданного освобождения пиратами, написанные им самим».

Когда тебе от роду всего пятнадцать или пускай даже двадцать лет – трудно представить, что такое двадцать восемь лет взрослой самостоятельной жизни. И уж совсем невозможно представить, как это – годами жить одному, на острове, без людей.

Когда ты вырос в среднерусской деревне, невозможно представить себе полчища тропических кровососов, от которых круглый год с восхода до заката стоит вокруг несмолкающий звон; которые беспрестанно забиваются в рот, в нос и в глаза; лезут в еду… Море, а тем более океан – жителю равнины представить никак нельзя. И уж тем более – в любом возрасте! – нельзя представить себе, что во время кораблекрушения спасся не ты, а кто-то другой.

Но для юных провинциальных дворян музыкой звучали названия – Америка, Ориноко и даже Йорк. Ещё не видев ни жизни, ни мира – кроме родительских имений да немного российской столицы, – они представляли себя бесстрашными путешественниками, открывателями новых земель, укротителями свирепых животных и победителями беспощадных дикарей…

Грезили кузены: далеко за океаном, на другом краю земли раскинулись огромные прекрасные просторы. Люди там живут свободно и счастливо. В Америке не порют розгами за невинную шалость. Там вмиг можно разбогатеть, потому что золото буквально лежит под ногами.

В Америке можно стать предводителем индейцев и восседать в вигваме, куря трубку мира вместе с другими вождями в огромных головных уборах из орлиных перьев, и лишь изредка произносить: «Хау! Я всё сказал!» А женщины там красивы и – что особенно заставляет трепетать сердце отрока – совершенно доступны: кто сможет отказать пернатому вождю воинственного племени?!

Нет сомнений, что пригодится в Америке и ещё одно искусство, которым удивительно владеет Фёдор-Американец. Золотые у него руки – в карты передёргивать! В бесконечных фантазиях, которыми Фёдор Иванович делился с кузеном, он вполне рассматривал разбой и шулерство как верные способы добычи денег, мехов и женщин. Чёрт возьми, Америка – свободная страна!

В мемуарах д’Артаньяна, капитан-лейтенанта французских мушкетёров, Фёдора Петровича занимала больше куртуазная сторона тогдашней жизни, придворные обычаи, костюмы, этикет… А Фёдор Иванович до дыр зачитывал страницы с описаниями схваток, погонь, сражений и дуэлей: его интересовал авантюризм гасконца – и бешеная скорость непрестанного действия.

То же с воспоминаниями моряка из Йорка. Если Фёдор Петрович на полях тетрадей своих рисовал необитаемый остров и всякую живность, описанную Робинзоном, то Фёдор Иванович смаковал самую борьбу одинокого героя за жизнь, когда рассчитывать можно только на себя и когда твёрдо известно: помощи со стороны не будет.

– Погоди, – говорил он кузену, – вот выпустят нас из корпуса, попадём на корабли, тогда уже и сами на мир посмотрим, и себя всему миру покажем!

Фёдора Петровича такая перспектива – оказаться в утлой деревянной скорлупке посреди бушующего океана – радовала не сильно. Чувствовал он себя человеком земным, уже понимая разницу между увлекательным книжным рассказом и правдой жизни. Сколько таких робинзонов за века мореплавания попали на необитаемые острова – и сгинули там даже не за двадцать восемь лет, а гораздо быстрее, в полном одиночестве… И ни словечка их жутких предсмертных историй никто никогда не услышал!

Не рвался Фёдор Петрович с суши на море, предпочитая знакомство с дальними странами по мемуарам тех, кому посчастливилось вернуться. А вот Фёдор Иванович только о том и грезил, чтобы поскорей оставить корпус – и очутиться в гуще событий; не важно, каких! Лишь бы вокруг что-то всё время происходило. Лишь бы надо было бы сражаться; спать вполглаза, не выпуская оружия из рук, а чуть что – нестись, сломя голову, навстречу неизвестности; и каждый день, каждый час играть, играть, играть со смертью…

…и, конечно, всегда выходить победителем из этой игры.

Глава VI

Карета обер-прокурора Резанова неспешно катилась от особняка по Литейному проспекту.

Неспешно потому, что Николай Петрович рассудил так: раз уж он решил нынче не ездить в должность, а развлекаться – заодно хоть немного с Петербургом попрощается. Впереди такая круговерть – не продохнёшь. Придётся поспешить с передачей дел в Сенате и углубиться в подготовку экспедиции: до начала похода остаются считанные дни.

По левую руку проплыл Итальянский сад. Резанов приподнялся на подушках кареты и отодвинул с окна шторку. В саду царила суета: на месте вырубленных деревьев рабочие рыли землю и били сваи. Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна пожелала выстроить в саду больницу для бедных. Сын её, нынешний император Александр, не возражал: климат в Петербурге дрянной; народ болеет и мрёт без счёта… Мариинская больница – дело нужное! Архитектором наняли Джиакомо Кваренги, и старый итальянец энергично принялся за работу. Николай Петрович не зря дневал и ночевал в Сенате: пожалуй, все нынешние городские прожекты он знал назубок.

Надо запомнить имперскую столицу такой, какой он оставляет её. Ведь неизвестно, когда и каким увидится город по возвращении… В Петербурге днями будет праздник: ровно сто лет прошло с тех пор, как основал его государь Пётр Алексеевич! Пышные торжества обер-прокурор ещё, конечно, застанет. Но праздничное веселье – это одно, а строительство, охватившее столичный центр, – совсем другое. Балаганы и декорации вскоре после гуляний разберут, но дома останутся. Пусть не навеки – всё равно надолго.

На углу Литейного с Невским проспектом сновало множество людей: кипела жизнь на Вшивой бирже. Сюда, к большому перекрёстку, со всех концов города стекались подённые рабочие в надежде на подряд. Николай Петрович приметил уличного цирюльника: усадив клиента прямо на тумбу тротуара, под зубоскальство бездельных подёнщиков тот ловко орудовал гребешком и щёлкал ножницами, сыпля волосы наземь.

Карета повернула направо по Невскому, в сторону Адмиралтейства. Стекло в окне было приспущено, и в щель потянуло свежим ветерком с Невы. Глупая вышла затея – отказаться от париков, подумал обер-прокурор. Как раньше было удобно! И при Екатерине, и при Павле… Хоть ты плешивый, хоть волосы год не мыл – кому какое дело? Надел с утра парик – и славно: ходишь день-деньской в аккуратной идеальной причёске, и в голову не дует.

В прежние времена домашний куафёр колдовал над париком Николая Петровича, пока барин спал. А теперь, при государе Александре, никуда не денешься: каждый день приходится терпеть, пока тебе волосы в порядок приведут. Первое время Резанов среди служебных дел вдруг обмирал и хватался за голову, решив, что забыл надеть парик. Чай, привык за двадцать-то пять лет!

Но меняется не только мода – меняется город. Впереди, на углу с Садовой, высится только-только построенная Публичная библиотека – первая в России, детище императора Павла. Ещё дальше, за Гостиным Двором, заканчивают сооружать башню при городской Думе. Скоро власть будет видно издалека – и сама власть сможет поглядывать свысока на Петербург. А ещё дальше – Резанов знал это, хоть и не мог увидеть – на месте разобранной церкви Рождества Богородицы возводили грандиозный Казанский собор, которому надлежало соперничать с собором Святого Петра в Риме…

Менялась, на глазах менялась столица империи!

Кучер потянул поводья. Рысаки послушно свернули налево, и карета покатила прочь из города вдоль берега реки Фонтанки, не доезжая Аничкова дворца. За дворцом строятся торговые ряды, вспомнил Николай Петрович. Всё тот же неутомимый Кваренги… В голове промелькнули ещё несколько прожектов, с которыми обер-прокурор так или иначе знакомился по службе в Сенате. Но стоило увидеть на Фонтанке баржу, которая волокла доски со сваями для строительства, как мысль перепрыгнула на предстоящий вояж в Америку – о Японии думать не хотелось.

В том и состоял прожект Крузенштерна, который так приглянулся императору Александру и который подхватил Резанов. Возить грузы по воде проще и дешевле. Обойти на кораблях полмира и доставить в русские поселения на Аляске множество товаров, в которых там острейшая нужда, а обратным путём привезти драгоценные меха – как ни странно, должно получаться быстрее и не дороже, чем тот же путь по суше.

Вот и к Аничкову дворцу тянутся баржи по Фонтанке, а не вереницы обозов по Невскому проспекту. И пудожский камень для Казанского собора везут по речке Кривуше, ставшей Екатерининским каналом: как-никак, Петербург – речная и морская столица! Для того и основал его сто лет назад первый российский император, чтобы получить выход к морям и океанам. А потому не только праздновать надо такое событие, но и пользоваться плодами государевых трудов.

Навстречу проехал старый экипаж. Из окна высовывался и крутил головой по сторонам какой-то молодец. Николаю Петровичу бросились в глаза его пушистые кошачьи бакенбарды – и вензеля на дверцах кареты. Карета принадлежала князю Львову.

Настроение у Резанова тут же испортилось: в памяти всплыл рассказ Огонь-Догановского об утрешнем происшествии. Проучить князя не удалось, француз и его шар благополучно достигли столицы, да ещё невесть откуда взявшийся американец порубил разбойничков, подосланных Поляком. Чёрт возьми, даже плёвое дело некому доверить! Львов должен бы сейчас зализывать раны, а вместо того – отравил Николаю Петровичу прогулку, словно специально пустив по дороге свой рыдван…

От мрачных мыслей обер-прокурор отвлёкся, лишь оказавшись за городом, на Петергофской дороге. Уж больно хороши были здешние пейзажи!

Сто лет назад в этих местах Пётр Первый оделил дачами ближайших сподвижников. Полвека спустя Пётр Третий в недолгое своё правление согнал с берегов живописных речек оставшиеся финские хутора и русские деревни: Автово, Телтнис, Емельяновку… Вместо них появились новые усадьбы новых придворных, военных и сенаторов.

Николай Петрович вздохнул. Одна из дач принадлежала Петру Никитичу Трубецкому – такому же обер-прокурору, как и он сам. Да только Трубецкой был князем, а Резанов покуда не выслужил себе титула – и, стало быть, не мог держать имения под самым Петербургом. Хотя такая усадьба пришлась бы ему вполне по чину и по деньгам.

Конечно, слишком горевать не стоило: после возвращения из посольства титул графа ему обеспечен. Найдётся и место для загородной дачи – не обязательно по Петергофской дороге. Скоро здешняя земля начнёт дешеветь, рассуждал Резанов: чего ещё ждать, если молодой государь заложил по соседству Казённый чугунолитейный завод?

Тут Николай Петрович с неудовольствием подумал, что похож на Лисицу из басни Эзопа. В роскошном винограднике не дотянуться до ягод, вот и остаётся говорить – мол, зелен виноград, не очень-то и хотелось!

Резанов снова вздохнул. Пусть по обочинам сплошь и рядом трактиры да кабаки; пусть ширится завод, чадя трубами и обрастая рабочими слободками, – всё же как сладко было бы поселиться там, рядом с усадьбой Нарышкина…

А ведь можно было! И почему мысль про княгиню Дашкову не приходила в голову раньше? Княгиня возглавляла Академию наук, издавала толковый словарь русского языка, занималась литературой – и за всеми этими занятиями успевала собачиться с обер-гофмаршалом Нарышкиным, соседом своим.

Нарышкин получил роскошную усадьбу в наследство от умершего дяди – обер-шенка, хранителя царских вин. А Дашковой соседнее имение досталось по милости ближайшей подруги – императрицы Екатерины Второй. Благодарная княгиня назвала дачу Кирьяново – то есть Кириоанново, в честь святых чудотворцев Кира и Иоанна: в день их памяти Екатерина после дворцового переворота вступила на престол.

Резанов стукнул кулаком по колену. Раньше надо было думать! Теперь-то всё равно – скоро в плавание… Отчего не снимал он Кирьяново хотя бы на лето и не жил в каменном доме на морском берегу? Ведь княгиня сдавала усадьбу внаём! Всем хорошо: Резанов поселился бы в местах, о которых мечтал; Нарышкин имел бы в соседях доброго приятеля вместо сварливой Дашковой, а старая интриганка получила бы деньги и присмотр за подарком Екатерины…

Воспоминания о сластолюбивой императрице Николай Петрович прогнал – не было в них приятности. А вот усадьбу её подруги и особенно дикий английский сад вспомнил с удовольствием. Говорили, Дашкова принимала тут самого Казанову. А чем Резанов хуже блудливого венецианца?

И Разумовский, ещё один из множества любовников Екатерины, здесь бывал. Не тот le comte Léon, что в прошлом году на Москве проиграл свою жену в карты, но всё одно родственник. Предок этих Разумовских завёл у светской публики моду на бандуристов. За много лет унылые вислоусые украинцы приелись, и в свете появилась новая музыкальная забава – цыгане. Вот и поселил их у себя Нарышкин, первым в Петербурге.

Цыгане встретили Николая Петровича ещё на въезде в усадьбу. Откуда ни возьмись, вдруг появились кудлатые ходулеходцы – кто с гитарой, кто с бубном – и зашагали рядом с каретой, потешно переставляя тонкие длинные ноги-жерди. Один шёл без ходуль, но держал на шлейке неуклюжего толстого медвежонка.

Прямая аллея вела к усадебному дому классической архитектуры – жёлтые стены, белые колонны – с цепью на невысоких столбах вместо ограды.

Уж сколько раз приезжал сюда обер-прокурор, а всё не уставал восхищаться огромным пейзажным садом: другой такой был разве что у императора. Николай Петрович любил прогуливаться берегом пруда с островами, или бродить вдоль извилистых каналов, или покойно листать газеты в одном из уединённых павильонов.

Здесь же, на лужайках сада, разбил цэры – шатры свои – цыганский табор. Это были кэлдэрары – котляры то ли из румынской Валахии, то ли из Молдавии. Волей Нарышкина, пустившего кэлдэраров на свою землю, цыгане развлекали его гостей.

– Игнатов я, положим, видел. А хариты где? – шутливо поинтересовался Резанов, облобызавшись с Нарышкиным. – Зови!

Игнатом кликали чуть не каждого второго цыгана, а хариты… Цыганок не зря называли порой в честь греческих богинь красоты и женской прелести: для развлечения господ отбирали только лучших.

– Будут тебе хариты, будут, – уверил гостя хозяин, и полное лоснящееся лицо его расплылось в улыбке. – Да вот же!

Игнаты на ходулях исчезли; им на смену выпорхнула стайка девушек в ярких цветастых одеждах. Они окружили Николая Петровича. Верно – богини: блестящая харита Аглая, радостная харита Ефросинья, пёстрая харита Талия… У обер-прокурора немного закружилась голова: красавицы мелькали, словно картинки волшебного фонаря; звенели монистами, сияли глазами – и гортанно болтали наперебой.

– Молодой, красивый! Подари копеечку девушке на счастье, – говорила одна.

– Поинтересуйся, не бойся! Давай погадаю, всю правду расскажу, – частила другая.

– Ты на вид весёлый, а в душе недовольный. Эх, красивый! Первую судьбу ты потерял, потому что вам люди помешали, – уже гадала третья, хватая Резанова за руку.

Николай Петрович вздрогнул и отстранился, но за полу сюртука его схватила четвёртая.

– Тоска твоя злее болезни, – бормотала она. – Сам не пьёшь, а как пьяный ходишь. Но будет в твоей жизни перемена хорошая, только и ты похитрее будь…

– Подите прочь! – крикнул Резанов.

– Сам же просил! – Нарышкин расхохотался и взмахом руки прогнал цыганок. – Ладно, как стемнеет – при свечах споют нам. Не пожалеешь! А я поздравить хочу тебя, Николай Петрович.

– С чем же?

– Будет, будет скромничать! – Хозяин усадьбы приобнял его и повёл к дому. – Ну какие от меня секреты? Всё знаю – и про орден, и про чин, и про титул…

– Цыганки нагадали? – попытался шутить Резанов.

С обер-гофмаршалом их познакомили больше двадцати лет назад. Когда Николай Петрович только поступил в полк, Александр Львович Нарышкин уже дослужился до капитан-поручика, будучи на четыре года старше. Вскоре государыня пожаловала его в камер-юнкеры, и с тех пор Нарышкин неотлучно состоял в свите. Знакомство не раз пригождалось Резанову: старый приятель первым узнавал многие дворцовые тайны и под настроение мог рассказать кое-что важное…

…поэтому удивляться осведомлённости Александра Львовича о своих успехах Николай Петрович не стал. В самом деле, император перед началом экспедиции сделал его придворным – пожаловал в камергеры. Не сегодня-завтра предстояло получить и орден Святой Анны первой степени: государев посланник должен голову высоко держать! Разве только о том не знал Нарышкин, что Академия наук скоро объявит об избрании Резанова почётным академиком. Но это неведение можно простить, памятуя о неладах Александра Львовича с академической фурией Дашковой.

Зато знал обер-гофмаршал, чем поразить обер-прокурора. В доме за столом, когда от цыганского хора уже звенело в ушах, Нарышкин подсел поближе к Резанову и подтолкнул в локоть, словно говоря: смотри и завидуй, что у меня есть!

Перед ними явилась юная цыганка невероятной красоты. Прежние хариты вмиг поблекли и отступили, а игнаты бархатно затрепетали пальцами по струнам гитар и смычками впились в жилы скрипок.

Николай Петрович обмер. Сердце сжалось от безысходной тоски, лишь только девушка запела: никогда ещё Резанов не слышал ничего подобного. Голос её свободно скользил по нижним нотам, а потом уносился вдруг в самый верх – и словно таял там, чтобы снова зазвучать внизу. Ноты скакали, как скачут по полу рассыпавшиеся бусы, – и опять собирались в ожерелье…

Молоденькая цыганка прижимала к полной груди руки с тонкими пальцами и слегка раскачивалась, закрыв глаза и поводя плечами. Её движения завораживали сильнее, чем совершенная красота точёного лица и густые волны смоляных волос, вьющихся крупными блестящими кольцами.

Обер-прокурор ловил не то что каждый звук, а каждый вздох девушки. Ему казалось, он понимает все до единого незнакомые слова, излившиеся в печальной песне. Цыганка молилась и жаловалась, проклинала и признавалась в любви, а потом снова горевала и молилась, и снова, и снова – без конца…

Пронзительная мелодия оборвалась внезапно. Певица очередной раз вознеслась голосом в самую высь, тихо вздохнула – и запрокинула голову, словно провожая взглядом отлетевшую с последним звуком душу. Звякнув золотыми браслетами, руки её бессильно упали вниз, в складки цветастой юбки; вздрогнули мониста на груди… Всё стихло. Ни звука – словно зала обезлюдела.

Резанов боялся пошевелиться. Ледяные мурашки кололи между лопаток, по лицу текли слёзы. Не сразу он услышал в наступившей тишине треск свечей и собственное дыхание.

– Кто… это? – пересохшими губами прошептал Николай Петрович, силой сбросив оцепенение.

– Пашенька, – ответил довольный Нарышкин.

Глава VII

– Чёрт его знает что такое! – рычал Фёдор Иванович Толстой, вышагивая по комнате. Чертыхался он с того момента, когда они с кузеном узнали свою дальнейшую судьбу.

– Это мне впору чёрта поминать, – кисло бурчал Фёдор Петрович, – тебе-то что? Другой бы на твоём месте прыгал от радости…

Князь Львов обещал графу Толстому покровительство – и сдержал слово. Отблагодарил за спасение от разбойников и просто сделал доброе дело симпатичному молодому человеку.

Фёдора Ивановича наверняка ожидало производство в мичманы и служба на одном из военных кораблей, ошвартованных в гавани Кронштадта. Но Сергей Лаврентьевич знал, к кому обратиться. Угодить легендарному генералу желающих нашлось немало…

…а потому выпускник Морского кадетского корпуса Фёдор Иванович Толстой, которого за страсть к путешествиям однокашники прозвали Американцем, противу всех ожиданий оказался поручиком лейб-гвардии Преображенского полка.

– Чёрт знает что! – уже в который раз рявкнул он и пинком отбросил попавшийся на пути стул. – Сухопутной крысой меня сделали!

– Гвардейцем, а не крысой, – поправил кузен. – Я бы князю в ноги кланялся, если бы мне такое назначение вышло.

Ещё бы! При мысли о морской качке Фёдора Петровича мутило даже на суше. Раньше, читая о приключениях Робинзона, он думал о предстоящей карьере отстранённо. Примерял её, скорее, к выдуманному моряку из Йорка, но никак не к себе. Выпуск и назначение на корабль маячили где-то вдалеке, в неопределённом будущем…

…и вдруг перспектива близкого знакомства с неприветливыми балтийскими волнами стала пугающе реальной. Было от чего загрустить.

– Крысой, крысой меня сделали! – продолжал распаляться Фёдор Иванович. – Мне уже двадцать один год, а что я видел? Учёбу эту терпел только для того, чтобы стать моряком и уплыть отсюда, хоть в Америку, хоть к чёртовой матери! Мир посмотреть! А теперь что?

– А теперь ты будешь блестящим гвардейским офицером, – не скрывая зависти, откликнулся Фёдор Петрович. – Балы, дамы, парады…

До чего же несправедливо устроен мир! Как бы хотел он поменяться местами с кузеном!

– Пара-ады?! – протянул Фёдор Иванович. – На Марсовом поле пыль гонять? На манёврах в Парголово атаковать условного противника в пешем строю? Я же теперь к Петербургу привязан буду, как собачка на верёвочке!

– Может, война начнётся, – мрачно предположил кузен. – Тогда Европу посмотришь.

– Война? Ну, разве что война… Так её ещё дождаться надо! Вот и буду сидеть, крыса крысой, и ждать, пока дипломаты что-нибудь удумают или государи перегрызутся…

Мир в самом деле был отвратительно несправедлив.

– Давай, что ли, напьёмся, – сказал раздосадованный Фёдор Иванович.

Фёдор Петрович не стал возражать.

Глава VIII

Разговор с государем несколько дней назад едва не испортил Резанову всё дело.

Александр Павлович слушал внимательно, слегка развернувшись в сторону обер-прокурора правым боком: он сделался туговат на левое ухо от пушечной пальбы ещё в отрочестве, когда служил в Гатчинских войсках своего родителя.

– Русская Америка ждёт и надеется, – говорил Резанов. – Там залежался огромный груз пушнины. Покушаются на него все кому не лень. А пока доберёмся – поди, товару только больше станет. Да и портятся шкуры от времени. Многие акционеры Американской Компании далеко не так терпеливы, как ваше величество. Приступают ко мне чуть не каждодневно, поторапливают. Сибиряки тоже слёзные письма шлют, просят помощи и защиты, молят укрепить в Америке рубежи наши…

Николай Петрович старался, чтобы речь звучала достаточно громко, а главное – чётко и убедительно. За месяц до начала исторического путешествия ему требовалось утвердить своё безусловное главенство в экспедиции. Жаль, нельзя было заняться этим раньше!

Конечно, вся подготовка первого похода российских моряков вокруг света происходила под неусыпным присмотром Николая Петровича. Именно он брал немалые деньги в банке на покупку и снаряжение судов – аж четверть миллиона рублей, – торговался за проценты по займу на восемь лет, вёл дела с государевой казной и лично отвечал перед императором Александром за судьбу амбициозного начинания…

…но автором прожекта всё же был Крузенштерн, которому государь поручил купить корабли для экспедиции, а после поставил командиром над моряками. Однако молодой император мало смыслил в морских науках и потому не тщился вникнуть в премудрости самого путешествия. Александра Павловича интересовали результаты политические и коммерческие – их он обсуждал не с флотским капитан-лейтенантом Крузенштерном, но с обер-прокурором Сената и видным коммерсантом Резановым.

На то и надеялся Николай Петрович: как говорила в детстве его нянька, ночная кукушка завсегда дневную перекукует! Вот и пел он государю при каждой встрече одну и ту же песню. Мол, корабли – кораблями, ими моряку и до́лжно командовать. Но поход и посольство – дела государственные: для управления ими нужен человек солидный, в чинах. Опять же, суда находятся в ведении Американской Компании, коей государь состоит акционером, а Резанов, кроме того, ещё и создателем, и одним из руководителей.

– Поэтому, – рассуждал Николай Петрович, – господин Крузенштерн как служащий Компании…

Император изобразил удивление.

– Разве? С каких это пор? Сколько мне помнится, на службу в Компанию принят лишь капитан Лисянский. А капитан Крузенштерн отправляется в поход не как партикулярный служащий, но как на государственной службе состоящий чиновник, с моего высочайшего дозволения и для пользы всего отечества, а не только акционеров! Прошу вас отнюдь не забывать, что Крузенштерн – военный моряк. И суда наши совершат хотя и мирный поход, но под военным флагом.

Александру Павловичу шёл всего двадцать шестой год, и гладкое румяное лицо делало его по виду ещё моложе. Однако Резанову ли было не знать, насколько обманчива государева внешность!

Бабушка Александра Павловича, великая Екатерина, растила мальчика императором с младых ногтей, учила искусству политических интриг и давала всестороннее образование. Не в шутку поговаривали при дворе, что передаст она трон любимому внуку, минуя Павла – строптивого отца его. Однако Павлу Петровичу всё же довелось поцарствовать, пусть и недолго.

Павел продолжил школить сына-цесаревича. Двадцати лет от роду Александр стал военным губернатором столицы и председателем комиссии по поставкам продовольствия. Годом позже государь назначил Александра Павловича председателем военного парламента, а ещё через год – ввёл в Государственный Совет и Сенат. Так что молодой Александр и Резанова знал прекрасно – что по сенатским делам, что по Компании американской, – и на престол взошёл уже вполне опытным правителем.

– Ты, Николай Петрович, сейчас устаёшь очень, понимаю, – с заметной иронией сказал государь. – И суда принадлежат Компании, правда твоя. Но корабль Крузенштерна принят на казённый счёт: за него империя платит! Я плачу, не ты! Жалованье офицерам и всему экипажу двухгодичное – тоже из казны. Так что говори, да не заговаривайся.

Резанов поспешил принести извинения и уверить, что был неверно понят. А про себя подумал, что вправду стал сдавать. Но дальше-то ведь легче не будет. Предстоит Николаю Петровичу года три мотаться в чужих морях, в чужих краях. И никому не ведомо, что ждёт его…

…поэтому ехал сейчас Резанов не на службу, а к Нарышкину, к цыганам, хотя велик был соблазн – засесть в кабинете и учинить новую инспекцию всем бумагам касаемо похода. Прав государь: со службой этой иной раз уже ум за разум заходит. Отдыхать надо, не только работать. Душу надо отводить!

Глава IX

Некогда по левому берегу Невы селились новгородцы, и против Заячьего острова выросла деревня Первушино. Когда эти края завоевали шведы – деревню сменила мыза шведского майора Конау. Новый хозяин был не чужд прекрасного, имел достаток и осесть желал надолго. На мызе он выстроил себе уютный дом в стиле голландского барокко и разбил декоративный сад.

Московский царь Пётр Алексеевич отбил у шведов невские земли и на Заячьем острове велел возводить Петропавловскую крепость, а мызу на другом берегу реки выкупил у майора и сделал своею летней резиденцией.

Новое жилище Петра скоро прозвали царёвым огородом. Сад продолжали облагораживать и устроили в нём фонтаны, питавшиеся от соседней речки: за это её стали называть Фонтанкой. Майорский дом перестроили в скромный, но удобный летний дворец для царя Петра. Сад стал тоже именоваться Летним – и постепенно превратился в одно из любимых мест для прогулок столичной публики.

За сто лет, пролетевших с той поры, вслед за крепостью на Неве появился город – и стал столицей, Россия сделалась империей, Летний сад отгородили от невской набережной кованой решёткой редкой красоты, а вдоль строгих аллей расставили итальянские скульптуры. Жаль только, этому великолепию изрядно доставалось от частых наводнений, и ещё при Екатерине петровские фонтаны были смыты окончательно…

…зато в саду теперь играли оркестранты, услаждая слух фланирующих горожан и аккомпанируя танцам. Князь Львов норовил подвести Толстого поближе к танцорам – благо, лето ещё не пришло, и столичные красотки только собирались разъехаться на пригородные дачи. Граф отказался, угрюмо буркнув:

– Не затем я просил о встрече, чтобы на барышень глазеть.

– Изволь, Фёдор Иванович, – согласился Львов. – Отойдём туда, где потише. Расскажешь.

Они пошли по центральной аллее прочь от Невы, в сторону рыжей громады Михайловского замка. Прохожие с интересом разглядывали эту пару в зелёных мундирах: седого поджарого генерала в шляпе с плетёной золотой петлицей и белым плюмажем – и молодого коренастого гвардейского поручика с непомерными кошачьими бакенбардами. Звуки оркестра за спиной делались всё тише. Наконец генерал опустился на садовую скамью.

– Слушаю тебя, – сказал он. – Чем обязан?

Толстой остался стоять и помедлил с ответом.

– Сергей Лаврентьевич, – наконец произнёс он, – это я хотел спросить вас, чем обязан своей участью.

– Участью?! О чём ты?

– Об этом! – Толстой ударил себя кулаком в широкую грудь, обтянутую мундиром Преображенского полка. – Вы знали мечты мои! Знали, что по выпуске из Корпуса ждал я производства в мичманы, чтобы тотчас попасть на любое судно. Ведь если и было в целом свете место, где я хотел оказаться, то это – Америка!

Львов усмехнулся.

– А-а… Так вот, значит, почему ты – Американец?!

– Да! Но теперь не видать мне Америки, и моря никакого не видать, – с горечью заговорил граф, – ибо вашею волей сделался я пехотинцем, сижу в казарме посреди Петербурга, и гнить мне там…

– Попридержи язык, любезный! – прикрикнул князь. Толстой от неожиданности осёкся, а Львов снизил тон и продолжал уже спокойно, но без тени улыбки: – Преображенский полк – это начало российского войска, его история, душа и гордость. Оказаться лейб-гвардии преображенцем – великая честь, которой удостаивают лишь лучших. Все государи и государыни наши, начиная с великого Петра и до нынешнего Александра Павловича, были шефами полка. Ты говоришь про горькую участь?! Об эдакой участи кто только не мечтает! Мне пришлось хорошенько просить за тебя графа Татищева Николая Алексеевича, который уважил по старой памяти, и потом ещё командира полка увещевать, родственника твоего. Да и то согласились они, только когда узнали, как спас ты меня с Гарнереном… Америка! Да что ты о ней знаешь?

– Всё, что в книгах прочесть можно было, – ответил смущённо граф, не ожидавший такой отповеди.

Оказывается, в судьбе его принял участие сам генерал от инфантерии Татищев – легендарный воин и авторитет непререкаемый! А столичный военный губернатор, генерал-лейтенант Пётр Александрович Толстой, на днях был назначен командиром Преображенского полка и в самом деле доводился Фёдору Ивановичу дальним родственником – седьмая вода на киселе: он происходил не из старшей, а из младшей графской ветви Толстых…

– Садись, – велел генерал, – и послушай то, чего не в каждой книге сыщешь.

Теперь уже Толстой сидел на скамье, а Львов по-учительски расхаживал перед ним. С давних пор славился Сергей Лаврентьевич прекрасным рассказчиком, за что – помимо воинской доблести – особо отмечен был ещё Потёмкиным.

Князь поведал своему молодому другу, что Америка – вовсе не рай, о котором только мечтать можно. Начать с того, что Америк даже в само́й Северной Америке не одна, а две. Первая – это недавно соединившиеся Штаты, которые в долгой войне завоевали независимость от Англии, а к ним ещё испанские и французские территории, из-за которых по сию пору грызутся в Европе…

…а есть вторая Америка – русская. Это острова Ка́дьяк, Ситка и другие, где российские поселенцы обжились и потеснили индейцев-тлинкитов.

– Знаю, тлинкитов ещё ко́люжами называют, – вставил Толстой, – за то, что в губе колышек такой специальный носят.

Князь одобрительно кивнул и продолжил. Ещё есть русское тихоокеанское побережье Аляски и Алеутские острова. Свирепые туземные племена налётами то и дело жгут русские форты. Монахи открывают духовные миссии – индейцы их грабят и выпускают монахам кишки, а российских солдат и купцов убивают зверски. Когда-то, чтобы получить премию за убитых индейцев, европейцы стали снимать с них скальпы в доказательство смерти врага. Краснокожие переняли жуткий обычай: теперь они вовсю скальпируют бледнолицых. Не так давно в Русской Америке построен был корабль «Святой Дмитрий» – индейцы сожгли его где-то возле острова Умнак, вырезали команду и скальпы унесли с собой.

Само собой, поселенцы из России вполне могли бы договориться с туземными племенами о мирном соседстве, говорил князь. Но русские – кость в горле для британцев и тех белых, что стали называть себя американцами. Они-то и подзуживают колюжей! Британцы вчерашние и сегодняшние даже во сне видят, как бы освоенные территории прибрать к рукам, а главное – загрести под себя всю тамошнюю торговлю пушниной. Это же золотое дно!

Был бы в тех краях российский флот, были бы военные гарнизоны, говорил князь, – другое дело. Тогда была бы возможность по морю снабжать Русскую Америку всем необходимым, доставлять людей и товары, а обратно вывозить меха. Встала бы Российская империя в Америке так же крепко и уверенно, как стоит сейчас в Европе…

Толстой, сверкая глазами, вскочил со скамьи.

– Вот поэтому моё место – там, а не здесь! – заявил он. – Сергей Лаврентьевич, воля ваша, но не могу я сидеть в Петербурге, когда настоящая жизнь – за десять тысяч вёрст отсюда!

– Вёрст, может, и поболе, смотря как считать, – рассудительно заметил князь. – Однако первое дело для русского офицера, господин гвардии поручик, это не в драку лезть, а соблюдать воинскую дисциплину. Родину защищать надобно не там, где хочется, а там, куда служба поставила.

Львов поглядел на поникшего молодца, сжалился и добавил:

– Что же до страсти твоей к Америке, туда скоро отправляется морская экспедиция. Ты о прожекте кругосветного похода капитан-лейтенанта Крузенштерна не слыхал?.. Этот Крузенштерн докладывать будет в заседании Морского комитета. Что, Фёдор Иванович, не желаешь ли послушать?

Ответ был известен князю заранее.

Глава Х

Среди табора в свете множества факелов плескалось волнами пёстрое море расписных платков и складчатых юбок. Каблучки сыпали дробью по доскам настила, нарочно устроенного у края парка для раздольного цыганского танца. В бешеном ритме заходились гитары и бубны.

Нарышкин остался в доме, и Резанов – единственный зритель этого буйства красок и музыки – возлежал на груде подушек, утопая в коврах и кутая ноги в медвежий полог. Жалеть о поездке в табор не приходилось: игнаты и хариты сумели прогнать хандру дорогого гостя. Своё дело сделала добрая рюмка водки, поднесённая Николаю Петровичу тотчас по приезде, и ещё несколько выпитых за обедом. На сердце полегчало, а по телу разлилась томная нега.

Цыганки змеиными движениями рук плели воздушные узоры, ворожили и манили броситься в жаркие объятия. Но не их ждал Резанов, не о них теперь грезил.

В жизни у Николая Петровича важнейшие повороты связаны были с женщинами. Коротать бы ему незавидный век обедневшего дворянина на постылой службе в полку, но внимание стареющей императрицы к шестнадцатилетнему красавчику вмиг сделало ему карьеру. Тогдашние фавориты почли за благо отдалить его от Екатерины, однако и место в отдалении нашлось сто́ящее, и таланты Резанова пригодились.

Николай Петрович достойно зарекомендовал себя в канцелярии графа Чернышова, откуда переведён был начальствовать канцелярией к Гавриле Романовичу Державину. Он снова оказался при дворе – и снова Екатерина, не растерявшая женского пыла даже под конец жизни, возжелала обратить на Резанова свою благосклонность. Тут уже последний фаворит её, Платон Зубов, поспешил убрать конкурента куда подальше.

С тяжёлым сердцем покинул Николай Петрович столицу и отправился с инспекцией в Иркутск – проверять дела купца Григория Шелихова, носившего прозвище Колумб Росский. Великий был человек, открывал поселения в Русской Америке, пушной промысел вёл по всему тихоокеанскому побережью и в том желал быть монополистом. За движением его прирастающих капиталов из Петербурга с интересом посматривали давно.

Богатствами Григорий Иванович владел несметными, но из всех самым драгоценным была его дочка Анечка. На неё-то и обратил внимание столичный чиновник Резанов, совсем заскучавший вдали от Петербурга. Юная Анечка в светского красавца влюбилась без памяти, хвостиком за ним ходила и млела, а он своими манерами щегольскими и речами изысканными знай масла в огонь подливал. Наивной купеческой дочке тогда всего пятнадцать исполнилось, а ему-то уже стукнуло тридцать…

Шелихов было сперва осерчал. Оно и понятно: Анечка – девчонка совсем, вот и кинулась на блестящее, словно воро́на. Только вскоре деловые резоны Колумба Росского взяли верх. Григорий Иванович рассудил здраво: другого такого случая ни Анечке, ни ему самому больше не выпадет. Семейной-то коммерции от Резанова одна прямая польза. Николай Петрович приехал в Иркутск от графа Зубова – это, считай, самой государыни посланник!

Тут случился у Шелихова с Резановым большой серьёзный разговор, а когда ещё и Зубов поддержал своего инспектора – дело разрешилось ко всеобщему удовольствию. В январе девяносто пятого года сыграли свадьбу. Гулял весь Иркутск, и пол-Сибири соглашалось, что другой такой красивой пары не сыскать. Анечка в подвенечном платье была диво как хороша. Светилась вся и на суженого наглядеться не могла. Николай же Петрович с Григорием Ивановичем тоже радости не скрывали.

Теперь Шелихов покоен был за дело своё, которое столичный зять инспектирует. Об эдаком компаньоне только мечтать можно! И муж для Анечки любимой сыскался на зависть: она из купеческого сословия в родовое дворянство перешла. Стало быть, детки её – внуки шелиховские – уже не купчатами, а дворянами будут, с привилегиями потомственными, всё честь по чести.

С прибытком оказался и Резанов. Вот уж точно – никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь! Ехал он в Иркутск долго и неохотно; ехал хоть и важным чиновником, да всё одно на жалованье скудном. А здесь случилась ему и юная хорошенькая жена, которая души в нём не чает, и доля компаньонская в коммерции многомиллионной аж на двух континентах…

Да, пятнадцать лет было Анечке, когда зажили они с Николаем Петровичем. Задумавшись и приняв с лакейского подноса очередную рюмку, Резанов ненадолго позабыл про бушующее море цыганских юбок. От земли тянуло майским холодком, и меховой полог укрывал ноги очень кстати.

Оглушительная музыка оборвалась как-то вдруг. Николай Петрович чуть не подавился водкой, а танцующие расступились, и под вновь зазвучавший томительный перебор струн одинокой гитары из-за пёстрого ряда харит возникла она – Пашенька. Знали её товарки, что поблекли в тот же миг, и слишком явно было написано это на лице Резанова, который впился взглядом в новую плясунью. Цыганки расступились в стороны, а Пашенька раскинула руки, растянула по плечам цветастую шаль и поплыла по кругу.

Любил Николай Петрович разглядывать лебедей в Летнем саду. Но царственные птицы показались бы ему теперь гусынями по сравнению с Пашенькой. Как она была грациозна, как цветуща и хороша, ах, как хороша! Тонкий стан её не шелохнулся в танце, а точёная головка на изящной шее и чистое светлое личико с прекрасными чертами являли само совершенство.

Волна кудрей с воронёным отливом плеснула по плечам, вздрогнули тяжёлые серьги из монет – это Пашенька отбросила шаль и тонкими нежными руками принялась будто обнимать любимого. Она двигалась с закрытыми глазами; длинные мохнатые ресницы чуть подрагивали, а полные яркие губы едва заметно шевелились, то ли произнося неведомые слова, то ли подпевая музыке. Юная цыганка гладила свои бёдра и невзначай приподнимала юбки в бессчётных оборках, открывая то одну, то другую стройную ножку в высоком башмачке… А потом снова руки её парили в воздухе, лаская кого-то.

Разве могут сравниться с этим действом танцы на балах?! Там каждое движение рассчитано и заучено; там строгие maman со стариками во сто глаз следят из углов за девицами и кавалерами, чтобы ни шагу в сторону от этикета. А здесь… Танец Пашеньки был весь – импровизация, исполненная почти животной страсти. И танцовщица не скрывала эту страсть – напротив, она волнами обрушивала её на одинокого зрителя.

Сердце в груди у Резанова сладко ухнуло и провалилось куда-то. Он даже не сразу понял, что произошло, когда окончился танец, казавшийся бесконечным, и Пашенька словно растворилась, как не было её. Гитары уже негромко наигрывали что-то меланхолическое. Цыганки, раскинув юбки, уселись полукругом по краям настила и переговаривались вполголоса. Николай Петрович стряхнул наваждение и велел позвать цыганского барона.

Вожак кэлдэраров одет был на венгерский манер. Снежную седину его густых длинных волос и аккуратной бороды подчёркивал добротный тёмный сюртук, на котором сияли большие серебряные пуговицы. Жилистой рукой с длинными пальцами музыканта барон слегка опирался на трость с тяжёлым серебряным набалдашником. В памяти Резанова мелькнуло воспоминание о короле польских цыган из рассказа Огонь-Догановского.

– Лащё дьес, барорай, – поклонился старый цыган. – Добрый день, большой барин.

– Дело у меня к тебе, – кивнул ему Николай Петрович. – Девчонку… девушку эту купить хочу. Понравилась мне – сил нет.

– Купить? – переспросил барон и чуть сильнее стиснул набалдашник трости. – Купить Пашеньку?

– Именно. Чего ты не понял?

Купить можно крепостную, но табор этот вольным был – кочевал, куда и как хотел. Если задерживались кэлдэрары на помещичьей земле, то по уговору с хозяином. Так и с Нарышкиным поладили: он отвёл для цыган место, чтобы цэры поставить и коней пасти, а они доставляли графу и гостям его развлечение душевное. Только знал Резанов от своих друзей московских: можно, можно выкупить приглянувшуюся красотку из табора! В столице это было не принято, а на Москве, случалось, господа подолгу с цыганками жили.

– Хочешь купить – зачем у меня спрашиваешь? – пояснил цыганский барон своё недоумение, и Николай Петрович удивился в ответ:

– А кого же мне спросить? Дело серьёзное, ты у них вожак, с тебя и спрос.

– У нас не так, барорай. – Старик покачал седой гривой. – Нет у барона такой власти. Если дело серьёзное, люди сообща решают. На Валахии называется – сындо, в Кишинёве жюдеката… э-э… по-русски, значит, сход собирать надо.

– Что за якобинство?! – ещё больше изумился Резанов. – Прямо демократия греческая, право слово! И что за блажь – сход собирать из-за девчонки?!

– Сход – когда дело серьёзное, ты сам сказал, – рассудительно повторил барон. – А ей с кем быть – семейное дело.

– Тьфу ты, путаница… Ну, так давай сюда отца, что ли!

Отцом оказался один из гитаристов, с виду, пожалуй, лет немногим больше тридцати: цыгане женятся и детей заводят рано.

– Как тебя зовут? – спросил его Николай Петрович.

– Пхен, сар ту бушёс? – перевёл старик.

– Максим, – ответил музыкант, а барон добавил:

– Прости, барорай. Он русский мало понимает.

– Тогда сам объясни, о чём речь, – велел Николай Петрович и приосанился. Теперь он уже не полулежал, а сидел на коврах и подушках, откинув долой медвежью шкуру.

Резанов был одет в новенький мундир тёмно-зелёного сукна. По красному стоячему воротнику, обшлагам и бортам змеились богатые бранденбуры – шитые золотом шнуры. У кармана слева на банте из голубой ленты сиял предмет особой гордости Николая Петровича – золотой ключ, знак только что полученного камергерства. Разве мог сравниться с этим великолепием потешный сюртук цыганского вожака с непомерными серебряными пуговицами?!

– Скажи, генерал хочет его дочку выкупить и с собой увезти, – добавил Резанов. Чин у него был в самом деле генеральский, а рассудил он так, что генерал для цыгана понятнее и важнее звучит, чем камергер или действительный статский советник. Конечно, денег с раззолоченного генерала постараются содрать побольше, но так и быть, Николай Петрович решил не скупиться.

Старый вожак коротко переговорил с Максимом. Тот хмурился и отвечал с горячностью. Послышалось Резанову слово пэкэлимос, тоже из рассказа Поляка про выпоротого цыганского короля-самозванца. Николай Петрович особенный талант имел к чужой речи: в отрочестве уже пять языков знал. Слово ему не понравилось.

– Бахт тукэ! – кивнул напоследок Максим, развернулся и ушёл.

– Он тебе удачи пожелал, барорай, – перевёл старый цыган. – Говорит, как дочка решит, так и будет, а неволить её Максим не станет. Не по закону это цыганскому. Сказал ещё, что молодая она для такого важного господина. Пятнадцать лет ей всего.

Резанов усмехнулся. Старик недоговаривал – строптивый Пашенькин отец явно завернул чего похлеще. Но сказанное сказано, и то ладно. Девчонке пятнадцать, значит… как Анечке Шелиховой, когда за него замуж пошла… почти как ему самому было, когда пришлось познакомиться с дряблыми прелестями императрицы… Уж сколько лет прошло с той поры, а отвращение к зрелым женщинам так и осталось. Зато цыганская девка нецелованная – соблазнительна до невозможности! Продадут её цыгане. Куда им деваться? Тянут время – цену, знать, набивают…

Николай Петрович поднялся с подушек, выгреб из кармана все монеты, которые были, – и звонко высыпал на поднос.

– Думайте коротко, – сказал он вместо прощания седому вожаку. – Я ждать не люблю.

Глава XI

Сказывали, в давние поры князю Львову изрядно благоволил светлейший князь Потёмкин, грозный фаворит императрицы Екатерины. В свете ходил анекдот про то, как он взял однажды молодого Сергея Лаврентьевича с собою в Царское Село.

Был Потёмкин сильно не в духе и сидел в экипаже мрачнее тучи. Спутник его почёл за благо тоже молчать. Когда же двадцать вёрст от Петербурга до Царского остались позади и светлейший грузно выбрался из кареты, Львов молвил ему:

– Ваша светлость, покорнейше прошу – не рассказывайте никому, о чём мы с вами проболтали всю дорогу!

Потёмкин захохотал, дурное настроение вмиг улетучилось, а князя Львова полюбил он ещё больше.

Эту историю Фёдору Толстому передали, когда стало известно про его знакомство с Сергеем Лаврентьевичем, а он вспомнил старый анекдот, едучи в карете князя к Адмиралтейству.

В Летнем саду Львов упомянул о Крузенштерне, и совсем было загрустивший граф Толстой снова воспрянул духом. Ещё бы! Кто из кадетов Морского корпуса, бредивших дальними странами и увлекательными путешествиями, не слыхал этого имени?!

Адам Иоганн Фридрих фон Крузенштерн слыл среди российских моряков легендой. Был и он кадетом, а как началась война со шведами – семнадцатилетним юношей досрочно получил чин мичмана и в кровавом Гогландском сражении сделался помощником командира корабля.

После двух лет войны – ещё три года маялся в Петербургском порту, пока не настоял, чтобы его отправили в Англию, практиковаться на кораблях владычицы морей под командой тамошних адмиралов. Но истинную причину такого стремления Крузенштерна составляла мечта увидеть Индию. А туда можно было попасть только на британском судне: к своей колонии англичане даже близко других не подпускали. Напиравших же французов били нещадно…

…только вот корабль, на который определили Адама Иоганна, сражался с французами не в Индийском океане, а в Атлантическом – у берегов Канады. Когда же лейтенант Крузенштерн собрался назад в Европу, его судно потерпело крушение вблизи Соединённых Штатов. Президент Вашингтон лично пригласил спасённого офицера к себе на службу для укрепления флота молодого государства. И Крузенштерн, лишившийся денег и застрявший в Америке, пошёл утюжить Карибское море.

Дух захватывало у Фёдора Толстого с другими кадетами, когда наперебой обсуждали они возвращение Крузенштерна на британском судне через Атлантику. Шутка ли – три недели погонь и перестрелок с французами! После недолгой передышки в Англии бравый моряк отправился на самый юг Африки: корабли в вожделенную Индию ходили вкруг африканского континента, и пополняли экипаж на мысе Доброй Надежды – посередине пути. Там Крузенштерн сумел наняться на старенький британский фрегат, который чудом дотянул до берегов Индии и ошвартовался в Калькутте.

Казалось бы, Индия достигнута, мечта сбылась и теперь можно воротиться в Россию. Но из колониальной столицы Адам Иоганн двинулся дальше на восток. Он чуть не умер от малярии в Малайзии, побывал в Китае и полгода прожил в Макао, где внимательно изучал местную торговлю. Только после этого Крузенштерн получил приглашение стать помощником капитана на очередном британском корабле и после семи лет скитаний через Англию снова попал в Россию – к неполным тридцати годам оказавшись одним из опытнейших морских офицеров, знатоком чужих морей и флотов разных стран.

А главное – Адам Иоганн повидал полмира и привёз из дальнего долгого похода новую мечту: уже на российских кораблях совершить кругосветное путешествие. Крузенштерн составил блестящий прожект, с которым ещё три года обивал пороги чиновников – и который докладывал теперь в открытом заседании Морского комитета.

Капитан-лейтенант стоял на подиуме в переполненной аудитории – статный, высокий, широкоплечий молодец тридцати трёх лет в новеньком парадном мундире с шитьём. За спиной его развешаны были морские карты и таблицы. Крузенштерн старался тщательно произносить русские слова, но из-за волнения не мог победить заметный немецкий акцент.

– Экспедиция, которую я имел честь предложить государю, – говорил моряк, – первая в таком роде, предпринимаемая из России. Ввиду её значимости она не может не привлечь внимание всей Европы. А человек просвещённый никогда не может терпеть затруднений в открытии способов, служащих к усугублению блага и славы своей нации!

Толстой с интересом глядел на породистое лицо Крузенштерна, потомка старинной фамилии германских рыцарей. Мужественные правильные черты; с высокого лба небрежно отброшены волосы, ставшие воинственным хохолком; глаза горят фанатичным огнём, который обжигает слушателей…

– Что вы знаете о кругосветных путешествиях? – по дороге к Адмиралтейству спросил князь Львов, удобно устроившись в карете напротив Толстого. – Я не имею в виду Магеллана и прочих португальцев с британцами. Что вы знаете о русских кругосветных путешествиях?

– А что можно про них знать, когда их ещё не было? – откликнулся Фёдор Иванович. Однако, судя по тяжёлому взгляду старого генерала, тот ждал совсем другого ответа. Толстой приосанился и стал пересказывать читанное-перечитанное за время учёбы в корпусе.

В самом деле, за пять веков после Магеллана и за сто лет после царя Петра, создавшего российский флот, – корабли под Андреевским флагом ещё ни разу не обошли вокруг света. Португальцы, англичане, голландцы, испанцы и даже французы – ходили. Иные числили за собой уже по нескольку таких плаваний, а русские всё никак не могли собраться.