книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Летящие к Солнцу

Книга 1. Вопрос веры


Василий Криптонов

Глава 1

Говорят, когда-то давно солнце, приподнявшись на рассвете над горизонтом, зависло на секунду, словно раздумывая, а потом, плюнув на все, хряпнулось обратно с таким грохотом, что живущие поблизости не только ослепли, но и оглохли. Можно смеяться над глупой легендой, называть ее чушью, презрительно махать рукой, но нельзя ответить на простой вопрос: солнце-то куда делось? Оно было, я знаю – в фильмах видел. Да и книги – все, как одна – рассказывают о солнце.

Так думал я, Николас Риверос, глядя из окна вертолета на удаляющиеся пожары. Горели склады, дома, станции. Горела жизнь. Горел дом Риверосов. А я, бездарный наследник, сидел рядом с убийцами, в наушниках, заглушающих грохот лопастей, и думал, куда исчезло солнце. Слезы на глаза навернулись от этой безрадостной мысли. Впрочем, не мои слезы, а моего эмоционального двойника, о котором позже. А сейчас я скорбно опустил голову и отдался нахлынувшему чувству.

– Пробрало? – заорал ближайший ко мне альтомиранец с лицом противогаза.

– Нет, – ответил я, и только тут вспомнил, что на мне тоже маска. Орать не хотелось, я просто показал солдату два больших пальца. Солдат переглянулся с другим. Тот пожал плечами и покрутил пальцем у виска.

Я положил руку на корпус вертолета, ощутил вибрацию, позволил ей пройти сквозь себя. И ничего. Великий дар, отличающий Риверосов, меня благополучно обошел стороной. Отец прямо отсюда сумел бы подчинить вертолет своей воле, а я даже возможности такой не чувствовал. Жаль. Здорово бы расколотить вертолет и хоть в смерти стать героем. Ведь там, куда меня везут, не ждет ничего, кроме виселицы. Или гильотины? Понятия не имею, чем увлекается Ядерный Фантом больше.

Вертолет качнулся, пришлось хвататься за скобу, торчащую из стены. «Полночь», – отметил я про себя. Порывы ветра такой силы налетают один раз в сутки.

– Эй, Риверос! – заорал все тот же верзила альтомиранец. – Дон Альтомирано особо на тебе не настаивал. Если хочешь, могу пристрелить и сбросить.

Он показал огромный пистолет. Я не зануда, но, по-моему, обладая такой пушкой, неразумно употреблять слово «пристрелить». А вот «разнести на мелкие кусочки» – в самый раз.

– Как вам будет угодно, сеньор! – прокричал я в ответ.

Альтомиранец переглянулся с соседом и убрал оружие.

– К черту его! – расслышал я. – Пускай Фантом решает.

Когда в спальню отца ворвались эти люди, я должен был испугаться, но ощутил только вялую радость. Сейчас я должен бояться, но я грущу. Что меня ждет, помимо уныния? Поистине, жизнь столь же отвратительна, как и смерть. Добряк альтомиранец думал, что предоставляет мне выбор. На деле же я выбирал между двумя одинаково зловонными отхожими ямами. Я бы предпочел пройти посередине, что вряд ли возможно.

Наверное, я задремал, а в себя пришел от оглушающей тишины.

– Приехали, сеньор Риверос! – С меня сорвали маску. – Пожалуйте в ваши покои.

Несколько голосов тщились изобразить лошадиное ржание. Я встал, разминая затекшие ноги, окинул взглядом помещение. Гигантский вертолетный ангар, в который мы попали, должно быть, через крышу. Яркий свет со всех сторон, радостно-возбужденные разговоры, горячий запах хорошо потрудившейся машины…

– Сеньор Риверос! – услышал я вопль.

Ко мне бежал, широко расставив руки, высокий лысый мужчина.

– Сеньор Риверос, как же я рад! Наконец-то! – Он обнял меня, прижал к груди, чуть не рыдая от восторга, которого я пока, увы, не мог разделить. – Как долетели? Вас не укачало?

Я проглотил оскорбление. Спросить Ривероса, не укачало ли его? Что ж, поделом. Здесь я, видимо, буду цирковым уродцем.

– Меня зовут Рикардо. – Лысый приложил руку к сердцу. – Просто Рикардо, сеньор. Если что-то потребуется – зовите Рикардо! Я всегда рядом.

Он кивнул солдатам и потащил меня за локоть к выходу из ангара. Мы попали в мрачный коридор, кое-как освещенный желтыми лампами в грязных плафонах. Остановились у двери.

– Дон Альтомирано уже интересуется вами, скоро будет аудиенция, – продолжал трещать Рикардо, отпирая дверь. – Но сперва, конечно, вы отдохнете. Надеюсь, вам понравятся наши нары. Как раз сегодня положили свежую подушку и одеяло.

Снова коридор ветвился, уходил вниз. Я и не пытался запомнить дорогу. Смотрел на отсыревшие кирпичи, вдыхал затхлый воздух и мечтал о покое.

– Да, сеньор Риверос, – кивнул Рикардо в такт каким-то моим непроизнесенным словам. – Вы совершенно правы, я – ваш тюремщик и палач на ближайшие дни. Надеюсь, мы с вами подружимся. У меня есть множество настольных игр, в которые абсолютно не с кем играть. Шахматы, шашки, домино, «Эрудит». Вы любите «Эрудит»? Там такие черные косточки с белыми буквами. В детстве я представлял, что это шоколадки, и даже одну съел! – Рикардо хихикнул. – Но не волнуйтесь, мы будем играть в другой набор.

Этот человек просто лучился эмоциями, и я ему позавидовал. Найдется ли хоть что-то, способное возбудить меня так же? Вряд ли. Похоже, остаток жизни я проведу в той же дымке безразличия, в какой и жил до сего дня.

– Сеньор Риверос! – с придыханием говорил Рикардо, таща меня дальше, теперь мимо решеток. – Знали бы вы, какая для меня честь – прислуживать сыну дона Ривероса! Я хочу, чтобы на небесах вы вспоминали бедного старого Рикардо добрым словом. Если вам чего-то захочется – чего угодно! – просто позовите, и я в лепешку расшибусь, чтобы исполнить вашу волю!

Я не понимал, почему меня не бросят в одну из этих камер, и начал к ним приглядываться. Вскоре получилось рассмотреть в потемках контуры вещей. Похоже, тюрьму здесь использовали большей частью в качестве кладовки. Что ж, логично. Я слышал, что в доме Ядерного Фантома наказание за провинность существует только одно…

Наконец, мы остановились у пустой клетки. Рикардо отпер ее и сделал приглашающий жест рукой.

– В том и беда, Рикардо, – вздохнул я. – Нет у меня никаких желаний. Кроме, разве что, одного: хочу узнать, что это такое – желать. Сможешь подарить мне это чувство?

Я вошел внутрь, не дожидаясь ответа, да его и не последовало. Сеньора Рикардо, похоже, вполне устраивало, когда его просто слушают.

– Свет погаснет через несколько минут, так что привыкайте к обстановке. Шконка, дыра в полу, шконка, дыра в полу, шконка, дыра в полу. – Рикардо, говоря, переводил палец из угла в угол камеры. Я послушно следил взглядом за его мыслью.

– В этом углу – ваша шконка, сеньор Риверос, а в этом – ваша дыра в полу. А еще в этих удивительных апартаментах есть…

– Шконка? – с надеждой спросил я.

– Угадали! – Рикардо прищелкнул пальцами. – А о дыре в полу я упоминал?

– Кажется, мимоходом.

– В таком случае обратите внимание на великолепную шконку!

Я со вздохом опустился на жесткое дощатое сооружение, надеясь, что правильно понял, какой должна быть моя часть ритуала. Угадал. Рикардо покончил с экскурсией, ключ заскрежетал в замке.

– Не обижайтесь на меня за шутки, сеньор Риверос, – грустно улыбнулся Рикардо. – Я ведь не чужой вам человек. Я близко знал вашего отца.

– Да ну? – Я расстегнул воротник термокуртки, чтобы запустить под нее немного затхлого синтезированного воздуха. Поскольку одеяло оказалось художественным вымыслом, спать мне, видимо, придется в одежде, и вряд ли кто принесет в клетку калорифер.

– Ну да, – кивнул Рикардо. – Раз пять или шесть. Ему нравилось, когда его называли «донья Риверос» и шлепали плеткой.

Глядя в глаза Рикардо, я отчетливо понял очень важную вещь: он просто безумен. И не только он. Каждый в этом проклятом доме свихнулся под гнетом Фантома. Я видел на лице Рикардо сумасшедшее веселье, за которым прятался параноидальный ужас. Умеют же люди испытывать такие богатые эмоции.

– Ну, я уверен, вы были очень осторожны, – сказал я, пытаясь лечь более-менее удобно. – А также выражаю соболезнования в связи с дефицитом женщин.

Рикардо молча смотрел на меня, пока я ворочался, пристраивал набитую тряпками вонючую подушку, снимал и снова надевал громоздкие термоботинки – ноги устали, но без обуви тут же замерзли.

– А ты ведь правда ничего не чувствуешь. – В голосе Рикардо прозвучала не то обида, не то жалость… Скорее жалость к себе, только что впустую израсходовавшему колкость, над которой мог бы долго ржать весь ангар.

– Всего хорошего вам, сеньор Риверос.

Быстрые злые шаги Рикардо стали последним звуком. Минуту спустя в ушах зазвенело от тишины, а когда я в очередной раз моргнул, мне показалось, что веки не слушаются. Но это просто лампы погасли в коридоре.

Сеньор Рикардо ошибался – кое-что я все-таки чувствовал. Усталость, например, а еще – скуку. Мой любимый планшет остался в руках солдат, и теперь я не мог ни смотреть фильмы, ни читать. От одной мысли, что придется коротать время тет-а-тет со своим эмоциональным двойником, захотелось взвыть. Чувства людей – живых ли, выдуманных – занимали и развлекали меня. А теперь? Что остается?

Я попытался вспомнить все, что мне известно о доне Альтомирано. Кажется, Фантомом он стал лет двенадцать назад. Ну да, точно, мне тогда было около восьми. Я сидел у себя в комнате, играл в войну. У меня множество танков и один бронетранспортер. Танки догоняют БТР и сбрасывают его с кровати или расстреливают издалека. Что бы я ни выдумывал, танки побеждали всегда. И вот, в тот миг, когда я решил, что игра не имеет смысла и велел бронетранспортеру героически покончить с собой, в комнату заглянул отец.

– Дон Альтомирано! – воскликнул он.

– Умер? – Я отвел взгляд от игрушек и посмотрел на папу.

Папу мне жаль. День за днем видеть, как твой единственный наследник сидит, скрестив ноги, и смотрит на покрытые пылью игрушки… Нет, я правда пытался двигать их руками, но мысленные модели оказались куда мобильнее неуклюжих пластиковых воплощений.

Я видел по лицу, что папа, скорее всего, слабо понимает, кому все это говорит, видел, что он ждет реакции. Я невпопад улыбнулся, обнажив молочные зубы.

– Он прошел церемонию облучения и стал Ядерным Фантомом! – воскликнул отец, взгляд его проходил сквозь меня.

– Какой ужас. – Я нахмурился. – Бедные его дети.

За два года до того папа так же влетел ко мне в комнату и, сверкая глазами, заявил, что у соседа родился сын – Джеронимо Фернандес. Все уже думали, что Альтомирано придется сделать наследницей Веро́нику, первую дочку, и вот Всевышний над ним сжалился.

Потом, правда, вести пошли невеселые. Едва научившись ползать, юный Джеронимо должен был пройти обряд выбора Пути. Он и выбрал. Из разложенных на полу предметов, среди которых лежали пистолеты (путь воина), куклы (путь правителя), столовые приборы (путь чревоугодника), он выбрал книгу (путь ученого).

«А что за книга?» – поинтересовался шестилетний я. Отец посмотрел на меня, шестилетнего, как на дурака. Так же он смотрел на меня восьмилетнего. Оба отца одновременно открыли рты и сказали:

– Какая разница? Дон безутешен!

– Причем тут дети? Дон стал Фантомом!

Моей самой сильной фантазией всегда было некое великое Дело, которое поглотило бы меня полностью. Тогда бы я с чистой совестью отмахивался от подобных новостей, заявляя, что они меня лишь отвлекают от работы. Но, увы, дел у меня, помимо игр с воображаемыми игрушками, не было. Поэтому в шесть лет я завидовал малышу Джеронимо, который станет ученым и, может быть, однажды вернет людям солнце (а можно ли представить цель благороднее?), завидовал Веро́нике, которая, выбрав путь воина, говорят, уже в четыре года научилась стрелять по-македонски на бегу по движущимся мишеням. Завидовал, потому что сам позорно завалил обряд, не стал никуда ползти, а вытянулся на ковре и уснул. В такой же позе, в которой лежал сейчас, на жесткой деревянной шконке в тюрьме дона Альтомирано. Бесполезный мешок с опилками, единственный Риверос, оставшийся в живых. Пару часов назад потерявший отца и теперь скучающий без планшета. Мне захотелось порезать себя на части и утопить в зловонной дыре в полу, но лень не позволила. К тому же резать нечем.

Ну и что мне оставалось? Я вообразил бронетранспортер и танчики, добавил парочку самолетов, и битва началась. К тому времени как лампы в коридоре загорелись, потеснив чистейшую темноту грязно-желтым подобием света, я нашел четыре способа, которыми БТР смог бы разделаться с танком. Правда, отважная машинка в итоге все равно терпела крах…

Шаги в коридоре. Я приподнялся и сел на неудобном ложе. Взгляд метнулся к запястью левой руки, но умный браслет с функцией дозиметра отобрали еще в вертолете. Что ж… Если идет Фантом, я, должно быть, и так догадаюсь, что получаю смертельную дозу радиации.

Первыми показались двое солдат, подобных тем, что похитили меня. Я подумал было, что они тащат зеркало, но меня просто обманул слабый свет. Ребята прислонили к стене плазменный телевизор, причем, поставили вертикально. Один поднял вилку и завертел головой.

– Enchufe?* (*Розетка? (исп.))

– Esperar.* (* Погоди. (исп.))

В кадр вплыл, волоча тяжеленную неудобную штуковину, Рикардо. Я узнал бензиновый генератор и в ответ на взгляд тюремщика изобразил удивление. Да, у нас тоже такие были, но их никто никогда не использовал. Хватало геотермальной энергии.

Когда же Рикардо взялся дергать стартер, до меня дошло: так это ведь один из наших генераторов! Вот чего он так смотрит: исполняет мою просьбу. Заботливый лысый Рикардо… Жаль, но генератор не пробудил во мне ничего.

Мотор затарахтел с пятого рывка и заполнил подземелье таким грохотом, словно два десятка тракторов устроили гонки. Я прижал к ушам ладони и улыбнулся Рикардо. Молодец, мол.

Солдаты, тыкая пальцами в генератор, матерились на ритуальном испанском, Рикардо в панике забегал из стороны в сторону. Солдат с вилкой решился включить телевизор, и экран даже осветился, но тут помещение затянуло сизым дымом и поднялась такая вонь, что Рикардо заглушил генератор.

– Дикость! – воскликнул он. – Barbaridad!* Планшет есть? (*Варварство (исп.))

– Si! (*Да! (исп.)) – Солдат протянул ему устройство.

Рикардо подошел к решетке, стремительно настраивая что-то на сенсорном экране.

– Встань тут, – велел он. – Мы должны показать тебе величие дона Альтомирано во всей красе и максимальном разрешении. Так что смотреть будешь в упор.

Я подошел и уставился в упор. Упор показывал темноту.

– Empieza* (*Началось (исп.)), – выдохнул Рикардо, и я увидел, как в темноте десятидюймового планшета забрезжил огонек. Трансляция начиналась.

Все, что я знал о Ядерном Фантоме – он лежит в свинцовом гробу, и лучше бы там ему и оставаться. Я никогда не видел дона Альтомирано, и теперь не мог толком сказать, что у представшего на экране существа от человека, а что от лучевой болезни, протекающей с осложнениями.

Высохшее старческое лицо, волосы, похожие на проволоку – жесткие и неподвижные – это, должно быть, человеческое. А глаза без радужек и зрачков, да зеленое свечение, окутавшее эту образину, наводили на мысли о Фантоме. Но угадать, как он выглядел до облучения, я не мог.

И голос… Скрипящий, стонущий, низкий и взвизгивающий одновременно, не мог принадлежать человеку.

– Николас Риверос, – произнес Фантом. – Я просто хотел тебя увидеть. Когда-то мы с твоим отцом собирались встретиться, познакомить детей. Вынашивали планы обручить тебя с Вероникой… Но когда оказалось, что ты – урод, оба потеряли интерес к встрече. И все же…

Фантом помолчал, глядя на меня пустыми глазами из рук Рикардо.

– И все же, я исполню твою просьбу напоследок. И отвечу на вопрос. Говори, бездарный Риверос!

– Пускай все будет быстро, – сказал я и вернулся на шконку, давая понять, что вдосталь насладился величием.

Похоже, мне удалось озадачить дона Альтомирано.

– И все? – Голос его заскрежетал еще противнее. – Ты даже не спросишь, почему должен был погибнуть твой отец?

– Я знаю, почему умер отец, – отозвался я, глядя в потолок. – А выслушивать, зачем вы устроили налет, неинтересно. Должно быть, начало изощренного плана по захвату остатков мира. Мне что с того? Помогать или мешать вам – не хочу, да и не умею. Так что убейте меня быстро. Боль раздражает.

В тишине патетически хрюкнул Рикардо, видимо, охваченный какой-то эмоцией.

– Убивать того, кто не боится и не просит пощады… Что может быть скучнее. – Теперь дон Альтомирано казался расстроенным. – Рикардо! Приложи усилие.

– Да, дон Альтомирано. Приложу, дон Альтомирано.

– Можешь отключить. И проведи уже розетки, во имя расщепления ядра! Я должен был предстать в величественном телевизоре, а не в презренном планшете. Неудивительно, что этот урод не испугался.

– Прошу прощения, дон Альтомирано.

– Выговор.

– Есть выговор, дон Альтомирано.

Рикардо отключил планшет и вернул его солдату. Тот вместе с напарником поднял телевизор и скрылся из виду. Рикардо отпер дверь, пощелкал пальцами и в камеру зашла пережаренная в солярии брюнетка в трусиках, лифчике и с подносом.

– Кармен, – представил Рикардо. – Человек, в котором она не разбудит желаний, скорее мертв, чем жив.

Кармен поставила поднос на скамью и улыбнулась мне. Лениво, равнодушно.

– Может, не надо? – жалобно спросил я.

Кармен включила крошечный магнитофончик, стоявший на подносе рядом с тарелкой, и зазвучала ритмичная музыка. Я вздохнул. Начался приватный танец под неусыпным взором сеньора Рикардо…


***


– Этот человек – не человек! – кричала Кармен, пока я, желая показать себя воспитанным, помогал ей застегнуть сложный замочек лифчика на спине. – Или не мужчина! – натянула трусики. – Или больной страшной болезнью! – схватила замолчавший магнитофончик. – Он мертв! Muerto!* (*Мертв! (исп.)) Я не чувствую биения горячего испанского сердца в этой ледяной глыбе! Сожги его на костре, Рикардо! Если такой огонь, как я, не может его воспламенить, остается только настоящий.

Она выскочила из камеры, но, прежде чем скрыться в коридоре, улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй.

– Но ты милый, – сказала она. – Хорошее воспитание.

– Прекрасно танцуешь, – не остался в долгу я. – Великолепная пластика.

– Спасибо! – Кармен улыбнулась еще шире и посмотрела на Рикардо. – Если огонь не справится – отдай его мне в мужья! Сейчас так тяжело найти парня, который будет тебя уважать.

Она убежала. Рикардо, грустно качая головой, запер клетку и постоял, глядя на меня. Я пожал плечами, чувствуя почему-то вину перед ним, Кармен и даже Фантомом. Всегда от меня одни неприятности.

– В тарелке бобовый суп, – сказал Рикардо. – Надеюсь, он вас немного развеселит.

Шаги Рикардо, ставшие вдруг медленными и шаркающими, как у старика, стихли вдалеке. Лампы погасли. Я ощупью нашел поднос, поставил на колени и стал есть бобовый суп. Да, наверное, сама идея должна быть смешной. Синтезатор еды с одинаковыми затратами может создать хоть фуа-гра, хоть королевский стейк, хоть сало в шоколаде, но сеньор Рикардо заказал мне бобовый суп.

Когда я поднял тарелку, чтобы вычерпать остатки, пальцы наткнулись на бумажный кругляш под донышком. Для подставки мелковат, для салфетки – жестковат. Что же это? Записка с очередной шуточкой Рикардо?

От одной этой мысли сделалось так скучно, что я чуть не заплакал. Но записку все же спрятал в карман. Зачем обижать услужливого тюремщика?

Если бы я только знал, что у меня в руках – билет на поезд под названием «Жизнь», вырвал бы сердце, чтоб светить им, как Данко, прочел бы записку и сел на поезд на день раньше…

Глава 2

Когда не то взорвалось, не то погасло солнце, само понятие времени довольно скоро стало фиктивным. Двенадцать дня ничем не отличались от двенадцати ночи, и обладатели часов со стрелками долго чесали головы, пытаясь понять, когда их угораздило проснуться. Впрочем, ориентиры быстро появились. Например, ветер.

Казалось бы, откуда взяться ветру, когда по всей земле – устойчивые минус сорок пять градусов и давление того, что мы по привычке зовем атмосферой, не меняется? Но каждую полночь могучий порыв улетает на восток, и сотни флюгеров передают сигнал: очередной черный день завершился.

Здесь, в камере, ни часов, ни динамика, передающего сигнал флюгера, не оказалось, и я, чтобы занять себя хоть чем-то, разрабатывал альтернативный метод измерения времени. В основе метода должна была лежать средняя частота биения сердца.

Передо мной сразу же встали две задачи: первая – научиться ощущать стук сердца даже в состоянии покоя, и вторая – отделить, обособить некий участок сознания, который бы непрестанно считал удары. Вряд ли до казни память успеет заполниться.

Однако мне было не суждено довести метод до совершенства. Память сыграла злую шутку. Я словно перенесся в недалекое прошлое, где снова и снова прижимался к груди умирающего отца, отвернувшись, чтобы он не увидел моего спокойствия, моего равнодушия.

Я заставлял себя дрожать и надеялся, что он поверит: хотя бы в эту секунду его сын чувствует боль и горе.

Я слышал, как быстро колотилось его сердце. Потом замедлилось. Я начал считать удары. Раз, два, три… Четвертым ударом вышибли дверь в отцовские покои.

Я перевернулся на бок, спиной к решетке, и уставился в темноту. Быть может, задремал, вспоминая все, связанное с отцом и матерью.

С отцом определенно связано больше. Он учил меня водить снегоходы и трактора, катал на вертолете. Мама же, одна из многочисленных его любовниц, научила получать удовольствие от фильмов и книг. Но если сама она сопереживала героям, то я, будто вампир, питался их чувствами. Должно быть, так же смотрели порнографию и аниме одинокие подростки, мечтая о большой любви.

Сейчас я заставлял себя вспоминать близких людей и держал руку на левой стороне груди. Я ждал, что сердце забьется быстрее, но… Все обратилось в фарс.

Перед глазами бежали кадры черно-белой хроники, на которую воображение наложило треск киноаппарата и дурацкую музыку, что всегда сопровождала немые фильмы. Самые трогательные моменты обратились в похождения Чарли Чаплина.

Я заставил себя почувствовать грусть, заставил скорбеть о себе, нелепом, вступившем в неравную битву с равнодушием за сутки до смерти. Или не за сутки? В любом случае, моя жизнь теперь ни сентимо не стоит.

Кадры мелькали быстрее, сливаясь в сплошную серую полосу, громче стрекотал аппарат, и музыка, будто бы выстукиваемая крошечными молоточками по серебряным пластинам…

Вдруг я понял, что вижу перед собой кусок серой бетонной стены, а вовсе не экран со взбесившимся фильмом. На стене дрожит пятно света, источник которого у меня за спиной. Но удивиться этому я не успел, потому что тут послышался резкий голос:

– Ты прыгал?

Испуг – это не чувство, это естественная реакция нервной системы на раздражитель. Поэтому – да, я подпрыгнул, насколько то было возможно из положения лежа на боку. Подпрыгнул и сел, уставившись на стоящего за решеткой мальчишку лет четырнадцати-пятнадцати.

Он смотрел на меня, сдвинув брови, и ждал ответа. Лицо его таяло в темноте, но я разглядел испанские черты и черные всклокоченные волосы. От подбородка и ниже он освещался прекрасно, и я увидел футболку с надписью «Grateful dead», шорты с раздувшимися карманами (из одного торчит рогатка, из другого – ножницы) и сандалии на бледных худых ногах.

Ему удалось то, чего не смог достичь никто. Ни Рикардо с его дурацкими шуточками, ни дон Альтомирано с пафосными речами, ни Кармен со жгучим и прекрасным танцем. Он заставил меня потерять дар речи. И виной тому было нечто, не имеющее названия ни в одном из языков, живых или мертвых.

Должно быть, началось все со старинной выкрашенной в красный цвет настольной лампы. Потом на ее основании очутился горшок с землей, из которой стремился навстречу шестидесятиваттному солнышку крохотный росток.

Но, видимо, изобретателю была нужна мобильность, поэтому под основанием лампы расположилась динамо-машина, которая и создавала стрекот, напоминающий кинопроектор. Придерживая конструкцию левой рукой, правой мальчишка вращал ручку.

Не берусь утверждать, но, похоже, конструктор нарвался на упреки из-за громкого стрекота, и попытался сгладить впечатление, расположив в корпусе динамо-машины шарманку. Да, музыка доносилась оттуда же, но отнюдь не перекрывала треск, а сливалась с ним в яростном какофоническом экстазе.

Я бы не удивился, узнав, что эта штуковина действительно может снимать и показывать фильмы, превращать мясо в фарш, затачивать ножи и вообще делать все, что когда-либо делали вращающимися ручками.

Желая единственно выразить почтение величественному творению мысли гения, я наклонил голову и коснулся лба пальцами правой руки.

– Ты прыгал? – повторил вопрос мальчишка. – Соображай скорее, у меня времени в обрез.

Похоже, он расценил мой жест как выражение глубокой задумчивости, что и неудивительно. Ведь это – жест дома Риверос, и вряд ли кто-то за пределами знает его. Однако от меня ждали диалога.

– Я лежал, – пришлось признаться.

Смолк треск, затихла музыка, а мальчишка сам подпрыгнул от возмущения.

– Ты что, не читал записку?!

Лампа замерцала, и он, спохватившись завертел ручку с утроенной энергией.

– Mierda!* (*Дерьмо! (исп.)) – с горечью воскликнул мальчик. – Ты что, был так сильно занят?

Я вынул из кармана и развернул круглую бумажку. Свет лампы, срезанный плафоном, немного рассеивал темноту – достаточно, чтобы рассмотреть стены, шконку и дыру в полу, а также поднос и пустую тарелку. Но бумажный кругляшок оставался серым пятном.

Я демонстративно подошел к решетке, наклонился, подставляя бумагу под плафон. Мальчишка тоже склонил и даже вывернул голову, вместе со мной погрузившись в чтение. Вот что мы прочитали:

«Сеньор Николас Риверос, приветствовать вас – честь для меня! Позвольте вызволить (зачеркнуто) выразить вам свои глубочайшие соболезнования по поводу разразившейся трагедии. Клянусь жизнью, если бы я обладал хоть толикой влияния в этом проклятом доме, ничего такого бы не случилось. Мне жаль погибших, сочувствую вашей утрате и т. д., и т. п. Но к делу. Если вы хотите, чтобы ваша жалкая, убогая жизнь, которую скоро безжалостно оборвут, наполнилась хоть каким-то смыслом, потрудитесь выполнить следующие инструкции. Перпендикулярно решетке проведите по полу черту. Ровно в полночь встаньте у нее (черта должна проходить по носкам ботинок) и подпрыгните на месте. Это все, чего я прошу – несколько секунд вашей жизни. Около часа я зайду к вам, и мы побеседуем. С уважением и надеждой на плодотворное сотрудничество, доброжелатель!»

Даже под лампой строчки норовили слиться в неразборчивую кучу. Мальчишка, видимо, привык писать размашисто, к тому же на его почерк оказала недюжинное влияние широко известная курица со своей прославленной лапой, и заполнение маленького кусочка бумаги оказалось задачей почти непосильной.

– Ну вот, прочитал, – сказал я. – Когда там полночь?

Тишина, последовавшая за этими словами, оглушала. Мальчишка смотрел на меня, широко распахнув глаза и рот. Он походил на ангела, которого, толком не разбудив, выпнули из рая на грешную землю, крикнув вслед: «Ты уволен!»

Я гадал, рассмеется он теперь или заплачет. У мальчишки не оставалось других вариантов, но тут вмешалась третья сила – лампочка погасла.

– Diablo! – послышалось в темноте. – Как я мог забыть про свет?

Треск, музыка, софиты…

– Дурацкая реальность, – сказал мальчишка, роясь левой рукой в кармане. – Вечно с ней приходится считаться. Держи! – Он сунул мне в руку желтый пластиковый фонарик. – Ровно в полночь! – Золотые карманные часы едва не упали, но я их подхватил.

– Провести черту… – начал было я.

– Si, por su puesto!* (*Ну разумеется! (исп.)) – воскликнул мальчишка. – Попробуй это! – Он бросил мне коробку с цветными мелками. – Или так. – Перманентный маркер. – А, вот, чтобы наверняка! – На вершину горки, образовавшейся у меня в ладонях, упала бухта малярного скотча. – Ты должен прыгнуть ровно в полночь, comprende?* (*понял? (исп.))

Лишь только я кивнул, на потолке в коридоре загорелись лампы. Мальчишка вздрогнул. Ручка перестала крутиться, стало тихо.

– Спрячь все! – Он перешел на шепот. – Сейчас придет ведьма с лицом ангела, глазами убийцы и душой, черной, как сама преисподняя. Не говори, что видел меня!

– А кто это будет?

Мальчишка понурился, поникли плечи.

– Вероника, – тихо сказал он. – Моя сестра.

Ему второй раз удалось меня изумить.

– Вероника? Сестра? То есть, ты…

– Джеронимо Фернандес Альтомирано. – Он протянул руку, и я ее пожал. – Надо было представиться сразу, прошу прощения. Но мне пора. Помни: меня нет! Завтра после полуночи загляну. Bueno!* (*Счастливо! (исп.))

Он убежал – не в ту сторону, откуда все приходили, но я не стал его окликать. Должно быть, Джеронимо знал здесь все входы и выходы.

Я подошел к шконке и спрятал под подушку все, кроме скотча и фонарика – они поднимали подушку подозрительным горбом. Пришлось спрятать все в карманы. Не успел перевести дух, как за спиной послышались всхлипывания.

Я поверил ей еще до того как обернулся и увидел, потому что слезы были настоящими. У решетки, держась дрожащими руками за прутья, стояла девушка в белоснежном комбинезоне. Черные волосы собраны в хвост, глаза закрыты, по щекам текут слезы. «Ведьма с душой, черной, как сама преисподняя», – вспомнил я и усмехнулся. Да, наверняка эта крошка умеет стрелять и, может, иногда строжится над братом, но с душой у нее точно все в порядке.

– Сеньорита? – Я шагнул к решетке. – Могу быть чем-нибудь полезен?

Она подняла голову, посмотрела на меня покрасневшими глазами. Симпатичная. Ростом мне чуть выше плеча.

– Джеронимо, – всхлипнула Вероника. – Он ведь приходил, да? Прошу, скажите, мне очень важно отыскать его.

– Последним здесь был сеньор Рикардо, – сказал я. – С тех пор я пребывал во мраке, пока не увидел вас.

Я прикусил язык, но было поздно. Двусмысленная фраза прозвучала. Теперь Вероника решит, что я с ней заигрываю, не воспринимаю всерьез, и еще больше расстроится.

Но она улыбнулась, отерла слезы рукавом.

– Сеньор Риверос, я прошу, будьте откровенны. Мой брат… Он совсем ребенок, а теперь, когда близится церемония, он вовсе неуправляем и легко может навредить себе. Скажите честно, он ведь приходил, со своими глупостями? Все эти ночные прыжки, теория ветра…

В ее голосе столько тепла к Джеронимо, что даже я, случайно оказавшийся на пути этого потока, согрелся и разомлел. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы сделать еще один шаг к решетке. Теперь между мной и Вероникой не больше полуметра.

– Совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – признался я. – Но что ему делать здесь?

Точно так же, как Джеронимо минуту назад, Вероника повесила голову, опустила плечи. Полная беззащитность перед судьбой.

– Я просто беспокоилась, – прошептала она. – Как бы он глупостей не наделал. Эта церемония его пугает, а с утра, услышав о вашем прибытии, он вовсе пропал. Целый день за ним бегаю. Если он все же зайдет – скажите, что Вероника ищет его.

– Разумеется, – кивнул я.

– И еще… Скажите, что я не сержусь, хорошо?

– Обещаю и клянусь.

Она протянула руку. Грустная улыбка на влажном от слез лице. Я сделал последний шаг навстречу, коснулся ее ладони…

Большие грустные глаза вспыхнули, мои пальцы затрещали, будто зажатые в тиски. Страшная, неодолимая сила рванула меня вперед. Я врезался в решетку лицом и всем телом. Воздух со вскриком вышел из груди, брызнули искры из глаз.

В следующий миг я безуспешно попытался заорать, одновременно вдыхая. Вероника заломила правую руку, вынудила меня повернуться спиной к решетке.

– Слушай меня внимательно, урод! – Должно быть, ей пришлось встать на цыпочки, чтобы направить голос мне в ухо. – Я тебя одним движением убить могу, и все будут думать, что инфаркт.

Я успел совладать с ошеломлением и теперь, из чистого любопытства, попытался лягнуть назад. Повезло, нога прошла между прутьями, но Вероника, похоже, успела отодвинуться – удар пришелся в пустоту.

– Bastardo!* (*Ублюдок! (исп.)) – прошипела она и нанесла удар сама – коленом в поясницу. Почки взорвались болью, вспыхнул плечевой сустав. – Еще поиграешь, или успокоился?

Я молчал, в три ручья обливаясь потом. Свободная ладошка Вероники нырнула в карман моей куртки, вытащила скотч.

– Не приходил, значит? А это что такое?

– Семейная реликвия, – прохрипел я.

– Ну-ну. Коснешься пальчиком и прослезишься?

Вероника перехватила мое запястье другой рукой и обследовала правый карман.

– Ой, ну надо же! – воскликнула она. – Такой же фонарик, как у Джеронимо!

– Их выдают всем бесполезным инфантам*, ты разве не знала? (*Инфант – титул принцев и принцесс королевских домов Испании)

Стук и бряк – это на пол упали скотч и фонарик. Вероника, схватив меня за шиворот, толкнула, и тут же с силой дернула на себя. Если она пыталась протащить мою голову меж двумя прутами, чтобы наградить страстным поцелуем за великолепную шутку, то не преуспела. Зато я чуть не потерял сознание, о чем и поторопился уведомить Веронику, с удивлением, будто со стороны, внимая собственному голосу.

– Закрой рот и слушай, – перебила меня Вероника. – Если он еще раз сюда придет, ты с ним вообще разговаривать не будешь, понял? Ни слова. Притворись глухонемым. Подросткам ни к чему разговаривать с мертвецами. Надеюсь на понимание.

Долбанув меня о решетку еще раз, она отпустила руку и нежно, любяще пнула по заднице. Я послушно рухнул лицом в пол и застыл без движения, пытаясь найти в своем идеальном мире место для трех очагов невыносимой боли: рука, голова и почки, перекрикивая друг друга, требовали внимания.

– Хорошо меня понял? – холодно спросила Вероника. – Если выясню, что понял плохо, вернусь с ключами.

– Может, лучше Кармен позовешь? – пробубнил я, больше обращаясь к полу. – С ней приятнее общаться, да и фигурка порельефней.

Она молчала так долго, что скрыть обиду не смогла бы ничем.

– Ciruelo* (*Придурок (исп.)), – бросила Вероника напоследок, и я услышал легкий удаляющийся шорох ее шагов.

Итак, за последние сутки я впервые ел бобовый суп, видел и даже осязал обнаженное женское тело, участвовал в заговоре, а также меня в первый раз избили. Пожалуй, в доме Альтомирано жить куда интереснее, чем в родном. Пожалуй, даже слишком интересно. С этой мыслью я закрыл глаза.

Во сне я видел просторный зал, в центре которого стоял свинцовый гроб. Из-под крышки пробивается зеленоватое свечение, знакомый голос Фантома шепчет что-то о моей неизбежной смерти…

Сон был жутким, но лишь до тех пор, пока на крышку саркофага не взобрались Вероника и Кармен. Джеронимо стоял рядом, крутя ручку своей электрошарманки с функцией палисадника, а девушки под музыку медленно двигались и помогали друг дружке избавляться от предметов одежды и нижнего белья…

– Сеньор Риверос! – разбудил меня укоризненный голос Рикардо. – Я ведь просил вас запомнить: шконка – слева, дыра в полу – справа. Почему, скажите мне, почему вы легли на пол аккурат между ними?

Я открыл глаза. Голова болит, плечо ноет, во рту пересохло, но хоть почки унялись. Термоодежда спасла от переохлаждения.

Я перевернулся на спину, покрутил головой. Рикардо сидел на шконке, перебирая мои сокровища. Рассовал по карманам мелки, часы и маркер, грустно посмотрел на меня.

– У вас синяки на лице, сеньор Риверос. Кто-то вас бил?

– Не, – отмахнулся я. – Просто… Просто бобовый суп был таким великолепным, что я перестал себя контролировать. Принялся носиться кругами, пока не врезался в решетку. Отрубился и упал. А все эти вещи… Мне их подбросили, пока я спал.

Рикардо хлопнул в ладоши и просиял.

– Так и думал! – воскликнул он. – Знал, что суп придется вам по душе, и принес еще. Сегодня там немного курятины, постарайтесь получить удовольствие. Кстати, я принес вам виселицу, сеньор Риверос.

Я же заметил, что здесь что-то появилось! Передвижная виселица с утяжеленным основанием стояла в коридоре, похожая на башенный кран из дерева, а в камеру тянулась ее «стрела» с болтающейся веревкой. Я машинально сглотнул, глядя на петлю. Представил, как веревка вопьется в горло…

– Оставлю ее вам, сеньор Риверос, можете играть, сколько захотите, но помните, что этот бобовый суп – последний бобовый суп. Эта кружка воды – последняя кружка. Но только не подумайте, сеньор, что вам придется тащить к веревке тяжеленную привинченную к полу шконку! Нет-нет, сеньор, я принес вам легкую и удобную табуреточку. Чуть качнитесь на ней, и она развалится, потому будьте благоразумны, ведь и табуреточка – единственная.

– Эй, Рикардо! – крикнул я, когда добродушный тюремщик запирал клетку. – Сейчас примерно половина одиннадцатого утра?

Рикардо вынул из кармана золотые часы, отщелкнул крышку.

– Именно так, сеньор Риверос.

– Точно сколько?

– Десять тридцать четыре. Нет… Уже тридцать пять.

Я кивнул. Рикардо что-то продолжал говорить, но я слушал не его. Я слушал биение сердца. Когда погасли лампы, я разлепил пересохшие губы и шепнул:

– Десять сорок одна и двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…

Это был день боли, жажды и размеренных ударов сердца. Я лежал неподвижно, вглядываясь в темноту, и порой мне казалось, что я вижу веревку, свившуюся петлей. Она болталась, будто ветер колыхал ее. Она манила.

Ровно в три часа я начал разрабатывать правую руку. От первых движений боль была адской, но к четырем я привык. В половине пятого аккуратно сел, без пятнадцати встал. До шести ходил по камере, повышая частоту сердечных сокращений. Потом выпил воды.

К тому моменту, когда я поставил шаткий табурет под петлю, до которой мог дотянуться вытянутой рукой, чувство времени уже не зависело от сердца. Я просто знал, что сейчас половина шестого.

Несмотря на полную мою бездарность, отец все же дал мне традиционное образование, куда входила и физподготовка. Итак, я умел бегать, прыгать, приседать, отжиматься и подтягиваться, но, что еще важнее, умел лазать по канату. Правда, никогда не приходилось делать этого с пульсирующей от боли рукой, но уютная камера просто располагала ко всему новому и неизведанному. После трех неуклюжих попыток я понял, что руки меня не вытянут, а четвертый потуг может стать последним для табуретки. Поэтому в двенадцать минут седьмого я прочитал на испанском «Отче наш» и что есть силы прыгнул.

Повис на руках, коленями еле-еле зацепился за вихляющуюся веревку. Даже сквозь пелену парализующей боли я услышал треск, знаменующий конец табуретки.

Будь у меня в голове пояснее, я бы спрыгнул обратно и воспользовался для своих целей обломками. Но одна часть моего сознания корчилась в судорогах, другая считала секунды, а третья, самая крошечная, отчего-то решила объявить войну самой идее самоубийства.

Я подтянул ноги к груди, зашарил ступнями в темноте. Когда руки уже готовы были разжаться, правая нога попала в петлю. Я с облегчением застонал. Сунул туда же левую и встал, давая отдых руке.

– Сеньор Риверос! – почти услышал я печальный голос Рикардо. – Как я мог забыть… В петлю нужно совать голову, а не ноги!

Но это лишь игра воображения.

Шесть тридцать, и я решился. Слившись с веревкой воедино, стараясь использовать правую руку лишь для страховки, я пополз вверх. Между мной и «стрелой» всего сантиметров двадцать, но иногда двадцать сантиметров – это бесконечность. В шесть тридцать две, крепко обняв «стрелу» левой рукой, я тихо заплакал от облегчения. Шесть тридцать четыре – я лежу на «стреле», а подо мной – черная бесконечность.

– Святые угодники, как же я спущусь? – пролепетал я, начав развязывать тугущий узел.

– А как насчет решетки? – Я замер, чувствуя себя последним ослом. Впрочем, чувство быстро прошло. Вспомнив высоту, на которой «стрела» входила в камеру, я понял, что ни за что бы не взобрался сюда по гладким металлическим прутьям А вот слезть – почему нет?

Успокоив себя этой мыслью, я сконцентрировался на узле. Удивительная вещь – веревка! Вся такая мягкая и податливая, делай с ней, что захочешь, а стоит только затянуть узлом, и превращается в камень. К половине восьмого я изодрал пальцы в кровь, но, даже намокнув, узел не желал поддаваться.

Интересно, сколько несчастных своими телами затягивали его? Со сколькими покойниками я сейчас сражаюсь? А ради чего?

Я остановился передохнуть и, посасывая пальцы, представил такую картину. Час ночи. Приходит Джеронимо со своей бандурой. «Ты прыгал?» – спрашивает он. «Прыгал», – отвечаю я. «Красавчик, дай пять!» Хлопок ладони о ладонь, и он уходит, а я начинаю прикидывать, как привязать веревку обратно.

Будь я нормальным, такая мысль повергла бы меня в панику, но я, как-никак, урод, поэтому лишь улыбнулся. А улыбнувшись, придумал новую стратегию. Пришлось опасно свеситься со «стрелы», которую я уже называл «насестом». Зато когда получилось вцепиться зубами в узел, мой эмоциональный двойник прищелкнул пальцами, громко завопил и подпрыгнул. Где ж ты раньше-то был, злодей? Как я тебя звал, когда прощался с папой…

Дело пошло. Зубная боль, вкус пеньки и веревочные волокна во рту, но узел подался. Распуская его размашистыми движениями, я насвистывал гимн Испании. В восемь ноль-шесть я уже валялся на полу, переводя дыхание, а на груди у меня, свернувшись клубком, дремала веревка.

Преисполнившись духом авантюризма, я поставил внутренний будильник на половину двенадцатого и закрыл глаза. Чтобы уснуть, немного поигрался в танчики и бронетранспортер.

Казалось, не прошло и секунды, как в темноте вспыхнули огненные цифры: 23:30, заставив меня одним движением вскочить на ноги. Сердце колотилось, грозя порвать все вены и артерии разом, в ушах грохотало. Совсем не та нежная мелодия, которую пищал мой умный браслет в лучшие времена.

Первым делом я забеспокоился: а ну как часики сбились? Что если действительно минуты не прошло? Впрочем, я тут же утешил себя весьма прозрачным доводом: судя по тому, как затекли руки и ноги, на полу я действительно валялся несколько часов, а не минут.

На ощупь отыскал тарелку с холодным бобовым супом и подкрепился. Курятина пришлась весьма кстати. Во время трапезы я даже почти не морщился.

И вот время пришло. Без двух минут полночь я положил веревку перпендикулярно решетке и встал так, чтобы касаться ее носками ботинок. В тот миг, когда часы, минуты и секунды превратились в нули, я подпрыгнул.

Глава 3

Происходи дело в одной из тех бестолковых книжек, от которых ломились шкафы в маминой комнате, едва приземлившись, я должен бы зажмуриться от яркого света. Потом, приоткрыв один глаз, увидел бы злобного дракона, уничтожающего город. Открыв второй глаз, узрел бы делегацию людей и эльфов, которые дали бы мне меч и объяснили, что мое появление давно предсказано, и я – Убийца Драконов. Тут бы я бросился в бой, поверг чудовище, спас красивую, но недалекую девицу с минимумом одежды…

Но реальность оказалась куда интереснее, во всяком случае, для меня.

Подошвы ботинок ударили в пол. Я постоял, прислушиваясь к ощущениям. Что-то произошло, пока я был в воздухе, вот только что?

Присев, я попытался нащупать веревку… И не смог. Она исчезла. Я вытянулся вперед, стараясь пока не убирать ноги с места, на которое приземлился. Впереди веревки не оказалось, и единственной наградой за усилия послужила острая боль в правом плече. Похоже, Вероника перестаралась и наградила меня вывихом. Хотя, может, такой и был план.

Я осторожно вернулся в прежнее положение и ощупал пол сзади. А вот тут – тут обнаружилась веревка. Сантиметрах в тридцати от каблуков. Как будто пока я прыгал, кто-то передвинул камеру. Или веревку. Или меня?

Стыдно признаваться, но даже в этот момент, когда мой эмоциональный двойник пучил глаза и чесал в затылке, я настоящий думал, что мог бы и не совершать подвиг висельника-верхолаза, а просто встать у, скажем, пятого слева прута решетки, а потом посчитать, у какого оказался. Но, поскольку сокрушаться о минувшем я не привык, мысли мои довольно скоро вернулись к настоящему. И застыли.

– Ничего не понимаю, – пробормотал я. – Почему же мы ничего не чувств…

Я осекся, потому что поймал себя на лжи. Что значит, «не чувствуем»? А ветер? Этот странный ветер, что проносится над землей ровно в полночь? Вряд ли здесь две разных загадки. Да и Вероника упоминала какую-то «теорию ветра».

Гадать я не любил никогда, а для полноценных размышлений недоставало данных. Поэтому, вместо того чтобы ломать голову, я снова встал перед веревкой и повторил прыжок. Приземлился на то же место, с небольшой погрешностью – наступил носками на веревку. Но тут скорее сам виноват, никаких странных ощущений больше не было.

Итак, один раз в сутки, ровно в полночь.

Я улегся на шконку и впал в глубокую задумчивость. Когда час спустя к решетке беззвучно подкралось пятнышко света, я спрыгнул со шконки и прижался к прутьям. Джеронимо, сегодня в таком же белом комбинезоне, как и его сестра вчера, держал лампу-шарманку, но ручку не крутил.

– Аккум впендюрил, – пояснил он вместо приветствия. – Ну? Прыгал?

– И даже думал, – кивнул я. – Похоже, объяснение только одно: все летит к чертям собачьим.

– Точно! – Джеронимо в восторге ткнул в меня пальцем. – Или псу под хвост! Скажи, ты умеешь управлять реактивным самолетом? Очень важно, чтобы «да».

Глядя в его детские, переполненные восторгом предвкушения глаза, я почувствовал себя кругом виноватым. Джеронимо, очевидно, тоже начитался дурацких книжек и теперь воображал великолепные приключения на пути к великой цели. А я… Мне, видимо, предстоит продемонстрировать ему суровую реальность.

– Этого слишком мало, Джеронимо.

– Мотивации? – удивил он меня. Надо же, умен, действительно умен.

– Ага. – Я уселся на корточки, прислонившись спиной к решетке, и принялся объяснять: – Понимаешь, дело в том, что я не вижу интереса. Ты хочешь узнать, куда катится мир, и девять из десяти человек пойдут за тобой из интереса. Ну а я – десятый. Помню, как-то в детстве мама пыталась читать мне детектив, а я попросил ее перестать. «Как? – удивилась она. – Разве тебе неинтересно узнать, кто убийца?» Я ответил: «Нет, мама. Совсем не интересно. Больше того, я знаю, кто убийца. Это кто-то из персонажей, описанных в книге. Или, если дело обстоит хуже, кто-то из персонажей, пока в книге не появлявшихся. Ну и какое мне дело? Ткни пальцем в любого, назови убийцей, я подниму руки и скажу: „О’кей“, кто бы это ни был». Понимаешь? Вот так и сейчас. Ты хочешь выяснить, что или кто тянет одеяло на себя, и это заставит тебя двигаться вперед хоть десять томов подряд. А я закрываю книгу уже сейчас. У меня хорошее воображение, я могу придумать сотни объяснений происходящему, и среди них будет немало тех, что окажутся куда интереснее правды. Так зачем мне участвовать в этой сомнительной истории? Что заставит меня идти вперед?

Сначала меня оглушила тишина. Я ждал, что Джеронимо вспылит или расплачется. Собственно, я не верил, что он даже дослушал мою речь хотя бы до середины. Я сидел и смотрел в стену камеры, когда боковым зрением уловил некий объект, пролезший сквозь решетку.

Я повернул голову и уткнулся носом в шестидюймовый экран смартфона. На меня с него смотрело немного обработанное смягчающим фотофильтром лицо сестры Джеронимо. Она улыбалась, а тошнотворно-розовая надпись, изгибаясь дугой, гласила: «Секреты Вероники».

Большой палец Джеронимо скользнул по экрану, и фото сменилось. Теперь Вероника явно не догадывалась, что позирует. Стоя в трусиках цвета хаки посреди комнаты, стены которой увешаны автоматами, она обеими руками держалась за нижний край водолазки.

Палец дважды ткнул в область головы девушки, и картинка резко увеличилась. Я увидел профиль Вероники, смог различить даже легкий пушок на шее.

– Она мне руку вывихнула, – сказал я.

Еще один свайп. Вероника подняла край водолазки почти до груди, обнажив плоский живот.

– Покатаешь меня – покажу остальные, – сказал Джеронимо. – Там еще около сотни фоток и четыре видео. Сможешь вывихнуть вторую руку.

– Да это же просто смешно! – отвернулся я. – К сведению: вчера передо мной отплясывала Кармен, во всем своем 5D и с намеком на продолжение, а ты хочешь сбить меня с толку невинными фотографиями своей чокнутой сестры?

Шестым чувством я ощутил третий свайп по экрану, и таинственная сила повернула мою голову.

Водолазки уже нет. Вероника, спиной к фотографу, складывает одежду. Двойной тап, увеличение… Я смотрел на спину Вероники и не находил ни намека на лифчик. Зато увидел крошечную родинку под левой лопаткой.

– А какой именно самолет? – спросил я, равнодушно зевнув.


***


Разумеется, я умел управлять реактивным самолетом. Так же как вертолетом, снегоходом и даже канувшим в Лету легковым автотранспортом – на всякий случай. Мой отец был из тех. кто никогда не теряет веру (он скорее заслужил такого сына как Джеронимо, чем меня), и несмотря на то, что отсутствие у меня дара – очевидный факт, не жалел ни сил, ни времени, чтобы научить всему тому, что любой Риверос впитывает с молоком матери.

Я спешил по мрачному коридору вслед за Джеронимо и пытался представить, как он выглядит сбоку. Дело в том, что лишь теперь я разглядел у него на спине внушительных размеров зеленый рюкзак, сводящий на нет смысл белого комбинезона. Спереди же висела пресловутая лампа. Должно быть, в профиль он походил на…

На всей скорости я врезался в Джеронимо, но он даже этого не заметил. Мы стояли возле одной из камер, разбивая темноту жалким клочком света. Я крутил головой, а Джеронимо рылся в рюкзаке.

– Слушай, – сказал я, судорожно сглотнув, – а ты боишься зомби или призраков? Просто так, на всякий случай спрашиваю. Потому что если боишься, то лучше побежали дальше.

Джеронимо посмотрел на меня с удивлением, потом перевел взгляд на решетку. И улыбнулся. Я перевел дух. Значит, это внезапно выплывшее из темноты желтое сморщенное заросшее бородой и усами лицо – это не страшно. Ну и слава богу. Я прислонился к стене и приготовился ждать.

– Maestro!* (*Учитель! (исп.)) – Джеронимо подошел к решетке, протягивая призраку бумажный сверток. – Это в последний раз. Мне жаль. Если хотите, я могу открыть клетку.

Тот, кого Джеронимо назвал учителем, смотрел на него, будто не узнавая. Джеронимо ждал, и вот бородатое лицо озарилось улыбкой.

– Chico* (*Малыш (исп.)), – прошептал учитель. – Я уж черте сколько лет назад должен был сдохнуть. На том свете мне с тобой не расплатиться. Просто иди. Я рад, что ты нашел пилота.

– А, да. – Джеронимо посмотрел на меня. – Это Николас Риверос, мой друг, я о нем рассказывал. Ник – это мой учитель истории, исторической географии, биологии и древней литературы – сеньор Эстебан.

Ник?! Я поежился. С такой фамильярностью мне еще сталкиваться не приходилось. Разумеется, я не настаивал, чтобы меня величали сеньором Риверосом, но, кажется, простого «Николас» было бы достаточно.

Эстебан ощупал меня взглядом.

– Риверос, – кашлянул он. – Вот уж не думал, что увижу одного из вас в этих подземельях. Ты уж позаботься о моем chico.

Я кивнул, поднял руку, привел в действие нужные мимические мышцы и невербально заверил старика, что Джеронимо со мной в полнейшей безопасности. Сеньор Эстебан, кажется, остался доволен.

– Возьмите еду, учитель, – настаивал Джеронимо, потрясая свертком.

– А смысл? Протянуть дня на три дольше? Мне конец, Джеронимо. Я с этим смирился, смирись и ты. Еда вам больше пригодится. Не плачь! Не смей! Перед тобой просто полудохлый старик! Преисполни душу презрения и отвернись. Убирай свой сверток. Если хочешь сделать напоследок приятное учителю, утоли его духовный голод.

– Да-да, конечно, – засуетился Джеронимо. Он спрятал еду в рюкзак, вытащил из кармана комбинезона смартфон.

– Вот, maestro, ваши любимые. – Джеронимо листал перед стариком снимки.

– А-а-а… El bella flor!* (*Прекрасный цветок! (исп.)) – всхлипнул Эстебан, и его руки на прутьях решетки задрожали. Я тоже вздрогнул. Хотя Вероника, мягко говоря, ничего хорошего мне не сделала, вряд ли она заслужила подобное отношение.

«Как только Джеронимо передаст мне свой смарт, удалю весь альбом, – решил я. – И фото, и видео. Не глядя. Николас Риверос знает, что такое благородство, пусть даже Альтомирано забыли об этом!»

– Прекрасная маленькая роза, – шептал старик, пока я сдерживал рвотные позывы. – А эти капли на ее нежнейших…

– А это сразу после того как я опрыскал ее, сеньор Эстебан. Вот азалии, крокусы, герань…

– Ах, хватит, перестань! – Старик, рыдая, отпрянул от решетки. – Все погибло, Джеронимо. Позволь и мне умереть!

Джеронимо быстро убрал смартфон, но я успел заметить на экране снимок мелких бледно-розовых цветков. Что делать? Пришлось устыдиться своих мыслей.

– Нам уже пора, – сказал Джеронимо голосом, дрожащим от слез. – Я буду вспоминать вас, maestro!

– Лучше обрати свой взор к востоку, chico, – отозвался Эстебан из мрака темницы. Лети к солнцу, отважное дитя! И никогда не останавливайся.

Джеронимо молча закинул рюкзак на спину. Я напоследок ответил решетке вежливый поклон, коснувшись лба пальцами, но единственным ответом стала боль в плече.

Ориентироваться в переплетении коридоров, которыми уверенно вел меня Джеронимо, я даже не пытался. Мы поворачивали то налево, то направо, то спускались вниз, то поднимались вверх. Тюремные камеры уже давно закончились, коридоры стали у́же, по бокам тянулись трубы, в которых иногда с грохотом проносилась вода.

Наконец, выбравшись из очередного подвала, мы остановились перед деревянной дверью.

– Значит, так, – перевел дыхание Джеронимо. – Сейчас мы войдем в ангар. Его патрулируют. Нам придется двигаться короткими перебежками по моей команде. Наша цель – самый дальний самолет.

– Почему дальний?

– Потому что на ходу только он.

– ?

– Это не совсем ангар, – признался Джеронимо. – Скорее ремонтный цех. Мне пришлось немного прикормить мастера, и он помог мне подлатать одну из самых безнадежных моделей, которую списали на запчасти.

Я закрыл глаза и вздохнул.

– Но он взлетит, честное слово! – воскликнул Джеронимо. – Я погрузил в него достаточно топлива и даже придумал схему дозаправки в воздухе. Ну? Ты готов?

Я пожал плечами.

– Ладно. Разбиться насмерть – это ничуть не хуже, чем повеситься в тюрьме. Открывай.

Джеронимо вставил ключ в замок, потом чем-то щелкнул, и лампа погасла.

– Потерпи, дружок, – шепнул он, поворачивая ключ.

Дверь приоткрылась, слабый неоновый свет упал на лицо Джеронимо. Секунду посмотрев в щель, он осторожно закрыл дверь.

В темноте я услышал шепот и наклонился. Получилось разобрать: «…и не убоюсь зла, потому что ты со мной…»

Когда Джеронимо второй раз приоткрыл дверь, я сунул нос в образовавшуюся щель. Огромное помещение, мертвенный голубоватый свет, блестят хромированные крылья самолетов, ствол автомата смотрит в лицо Джеронимо… Что-то здесь явно встревожило парнишку. В неудовольствии он даже попытался еще раз прикрыть дверь, но сделать это помешала нога в черном ботинке.

– Давай, вылазь, – велел грубый голос. – И подружку прихвати.

Мне-то не впервой шагать с руками за головой, альтомиранцы щедро обучили нехитрой науке, а вот на Джеронимо смотреть было грустно. Особенно когда у него отобрали рюкзак и шарманку. Оказалось, что Джеронимо – тощий щуплый подросток, которому до полноты образа не хватает только очков со стеклами дюймовой толщины.

Улучив момент, когда нас вели по ангару, я шепотом спросил:

– А ты разве не можешь заорать: «Я – Джеронимо Фернандес, и если все это дойдет до моего отца…»

– Николас, – перебил он меня каким-то безжизненным голосом. – И они, и я прекрасно знаем, что случится, дойди это до моего отца.

– А мама не заступится?

– А что это такое? Мы с сестрой рождались от чего попало, и, если б не наличие пупков, я бы сомневался, что женщины здесь вообще имели место. Папа никогда не верил в олигоспермию, а вот пример царя Шахрияра его однозначно чем-то вдохновил.

– Э, хорош болтать! – Наш конвоир удостоил Джеронимо подзатыльника.

Мне стало жалко Джеронимо. Хотелось даже всплакнуть, но я утешил себя мыслью, что он-то как-нибудь выкрутится, а вот меня при любом раскладе ждет виселица. Которую мне же, кстати, еще и ремонтировать.

Из огромного ангара, где ноздри приятно щекотали ароматы солярки и ракетного топлива, мы попали в прокуренную комнатку, пять на три. Две панцирных кровати, столик, лавка и расшатанные стулья, желтый неприятный свет.

Из-за стола навстречу поднялся широкоплечий коротко стриженный мужик в грязной белой майке. Я с опаской покосился на его руку, сжимающую нож, но тут же заметил на столе миску с картошкой.

– Мэтс, пригляди, – сказал наш конвоир и вышел.

– Мэтрикс! – прорычал мужик закрывшейся двери. – Полковник Мэтрикс!

Я покосился на его стул. На спинке висела камуфляжка с погонами. В званиях я не сильно разбирался, но, судя по отсутствию каких-либо звездочек, полковник Мэтрикс был от силы сержантом.

– Сесть! – Мэтрикс указал ножом на лавку.

Мы сели. Перед нами тут же появились глубокие миски с картошкой и тупые ножи.

– Снятая шкура, – медленно произнес Мэтрикс, – должна пропускать свет. Если я увижу, что вы срезаете лишнее…

– А может, просто починить пищевой синтезатор? – спросил Джеронимо.

Туша полковника нависла над ним.

– Тебе не нужно чинить синтезатор, новобранец. Твоя боевая задача – чистить картошку.

И мы принялись чистить картошку.

Срезая тончайшую кожицу, я старался ни о чем не думать, но когда закончил с первой картофелиной и полюбовался ее безупречностью, мысли все же просочились.

Я представил себе жизнь здесь. Посменное патрулирование территории, ночевки в казарме (где-то же тут есть казармы?), вечерами – шутки и смех, игра в карты, сигареты и выпивка. Совместная готовка, вот как сейчас. Ну кому тут помешают еще два крошечных винтика? Да мы, черт побери, может, даже какую-нибудь пользу принесем!

Окрыленный такими мечтами, я посмотрел на Джеронимо. Мне почему-то казалось, что он должен разделить мой энтузиазм. Но парнишка сидел, наклонив голову над миской, и я готов был поклясться, что видел, как в воду для споласкивания картофеля что-то капнуло.

– Мелкий новобранец, ты забыл боевую задачу? – прогудел Мэтрикс.

– Пошел ты, – прозвучал в ответ дрожащий голосок.

– А ну, повторить! – поднялся полковник.

Джеронимо швырнул картошку ему в голову и бросил в чашку нож.

– Пошел в задницу! – крикнул, не скрывая слез. – Убей меня.

Мэтрикс медленно вытер нож о форменные штаны.

– А ты знаешь, что такое смерть, салажонок? Сомневаюсь. Дай-ка я тебя научу.

Чтобы добраться до Джеронимо, Мэтрикс должен был как-то обогнуть меня. Я встал, повернулся к нему лицом, и полковник замер. Проследив за его взглядом, я обнаружил, что так же, как он, сжимаю нож. Странное было чувство. Здравый смысл приказывал бросить нож и забиться в угол, но каким-то сверхзрением я видел стену, вставшую между мной и полковником.

– Взбунтовались, значит? – пробормотал Мэтрикс, чем изрядно меня удивил. Я почему-то думал, что у военных умение обезоружить ничтожество вроде меня идет в комплекте с берцами и камуфляжкой.

Открылась дверь, впустив четверых солдат. Они тут же вскинули автоматы.

– Брось нож, Риверос! – заорал один. – Мэтрикс, в сторону!

Полковник медленно повернулся к нему.

– Соблюдай субординацию, щенок, или я тебе устрою!

– Черт подери, Мэтс!

И тут в комнату ворвалась Вероника. В таких же, как у остальных солдат, штанах и берцах, в защитного цвета топике, с раскрасневшимися не то от гнева, не то от спиртного лицом она замерла на мгновение, оценивая обстановку, потом стремительным ударом ноги выбила автомат из рук ближайшего солдата.

– Ха-ха! – заорал Мэтрикс. – Тебя девка разоружила!

Двое солдат взяли на мушку Веронику, третий целился в Джеронимо. Я же, справедливо рассудив, что все как-нибудь решится без меня, аккуратно положил нож на стол.

– Вы что тут устроили? – процедила сквозь зубы Вероника. – Я думала, мы друзья.

– Все так, – отозвался солдат. – Брось автомат, и наша дружба…

– Я тысячу раз говорила, что мой брат – моя проблема, и ничья больше. Почему я вижу его здесь? Почему он, разрази вас дьявол, плачет?!

Я покосился на Джеронимо. Несмотря на все еще бегущие по щекам слезы, он улыбался, глядя на сестру. Столько искренней любви, обожания и восхищения читалось в его взгляде, что я почти забыл, как он показывал мне фотоальбом.

– А ты? – Вероника посмотрела на брата. – Тебе я сколько раз говорила, чтобы звонил мне, если влипаешь в неприятности?

– Не хотел тебя тревожить, – пискнул Джеронимо. – У тебя ведь праздник.

Почему-то слово «праздник» будто ледяной водой заполнило каморку.

– Пра-а-аздник, – протянул Мэтрикс. Должно быть, с такой интонацией ребенок говорит: «Поле-е-езно», когда его заставляют есть чеснок в рыбьем жире вместо прошеной шоколадки.

– Мэтс, – поморщилась Вероника. – Картошка! Сквозь снятую шкурку должен проникать свет.

И будто переключили Мэтрикса. Забормотав: «Да-да, шкурка, картошка», он вернулся за стол и продолжил работу. Мой эмоциональный двойник рассмеялся. Теперь сцена выглядела и вовсе идиотской.

Заговорил один из тех солдат, что держали на мушке Веронику:

– Мы выполняем приказ Фантома.

– Ты хотел сказать, дона Альтомирано, – скрипнула зубами Вероника.

– Так точно. Он отдал приказ задержать, а при необходимости убить Джеронимо, если он попытается покинуть дом.

Вновь стало тихо. Только Мэтрикс насвистывал, нежно раздевая очередную картофелину. По неподвижному лицу Вероники ничего нельзя было понять.

– Джеронимо, пошел вон отсюда, – сказала она. – И подружку забери.

– Не пойдет! – Другой солдат перевел оружие на Джеронимо. – Приказ…

– Мозги включи, Эдмундо, – посоветовала Вероника. – Я двоих точно убить успею, а при хорошем раскладе – троих. Но если даже убьешь меня, подумай, в какой из трех биореакторов тебя засунет живьем мой отец?

Солдат негромко выругался, у остальных, кажется, тоже решимости поубавилось.

– Пусть дети выйдут, – продолжала Вероника. – А мы все спокойно решим. Пока мой брат у кого-то на мушке, я спокойно говорить не могу.

«Дети!» – возмутился я мысленно. Эта пигалица, на два года младше меня, ведет себя так, будто старше на десять! В этот миг я твердо решил при первой же возможности страшно отомстить. Ну, там, за волосы дернуть или стул мелом измазать – хотя бы.

– Эдмундо, – чуть смягчила голос Вероника. – Можно подумать, вам приказали «найти и уничтожить». Имелось же в виду, что надо смотреть в оба и, в случае чего, принять меры, так? Вам показалось, что вы нашли кого-то, похожего на Джеронимо, вы приняли меры, и вдруг поняли, что это не он. Пожали плечами и отпустили. Мелочь, которую даже в рапорт можно не включать.

– А Риверос?

– Проблема Рикардо. Кроме того, этот таинственный безымянный малыш сейчас вернет его на место. Так?

После недолгих раздумий Эдмундо качнул автоматом к двери. Я медленно пошел в указанном направлении, ощущая, как лазерные лучи, линии потенциального огня автоматов. Положив ладонь на ручку двери, я обернулся. Джеронимо встал напротив обезоруженного солдата и, приподняв голову, заглянул ему в глаза.

– Где. Моя. Петрушка? – спросил он таким тоном, что если бы слова могли убивать, от каждого погибала бы целая рота.

Ответила Вероника:

– В казарме. Карло притащил, вместе с рюкзаком. Иначе как бы я вообще узнала?

– Pendejo! (*М… ак! (исп.)) – сплюнул в сердцах Эдмундо.

Я пропустил Джеронимо вперед, а сам на миг задержался. Было что-то грустное в том, чтобы оставить эту бесстрашную амазонку одну, против троих вооруженных солдат и одного безоружного. Ну а чем я мог помочь?

Стоило закрыть дверь, как наше внимание привлек топот. Я завертел головой и увидел не меньше десятка солдат, несущихся на нас.

– Мне это один старый фильм напоминает, «Пункт назначения», – сказал я.

– Не волнуйся, прямо сейчас ты не умрешь, – усмехнулся Джеронимо. Этот пацан на удивление быстро приходил в себя.

Я уже различал злые решительные лица солдат, но на меня не смотрел никто, все внимание досталось Джеронимо.

– Сестра там? – спросил, остановившись, тот, что бежал первым.

– Там, – кивнул Джеронимо. – Одного разоружила, трое держат ее на прицеле, еще один, самый опасный, чистит картошку.

– Ясно! – Солдат дернул затвор автомата.

Кто-то сунул в руки Джеронимо шарманку, кто-то другой бросил мне рюкзак.

– Уходите, – велел главный и стукнул кулаком по двери. – Эй, Эдмундо! Я вхожу, и со мной – десять стволов! Пока открываю, успей сорок раз обдумать свои действия.

Джеронимо повесил на шею свое устройство и схватил меня за руку.

– Идем, – прошептал он, на бегу доставая смартфон. – Вот этот!

– Кто «этот»? – Мы остановились под крылом белоснежного авиалайнера. – Ты соображаешь, как это будет выглядеть? Будто твоя сестра помогла нам бежать. Тебе ее совсем не жалко?

– Вероника уже мертва, – пробормотал Джеронимо, сосредоточенно колдуя над экраном смартфона. – И мне ее безумно жалко. Но лучшее, что я могу для нее сделать – идти вперед.

Я прислушался. Со стороны каморки доносились только голоса – злые, резкие, – но не выстрелы. Должно быть, Джеронимо имел в виду что-то другое.

– А, вот, нашел!

Послышалось приятное гудение. Я поднял голову и увидел, как из открывшегося люка спускается, будто образуясь из воздуха, ступенька за ступенькой, трап.

– Теперь ваш выход, сеньор Риверос, – улыбнулся мне Джеронимо.

В салоне и в кабине пахло горелой проводкой и свежесваренным кофе – очевидно, не настоящим, а ароматизаторами. Я сел в кресло первого пилота и запустил электронику. Джеронимо, пристегнув ремень в кресле рядом, тут же принялся что-то настраивать в смартфоне.

– Запускай пока, – сказал он. – Я попробую открыть ворота. У них тридцать пять различных кодов, их гоняют в случайном режиме месяц, потом меняют весь набор. Надо перебрать…

Я его не слушал. Передо мной тысячью огней горела приборная панель. Я потыкал одну из кнопок, но без особого результата.

– Трап только дистанционно убирается?

– Черт, да! – воскликнул Джеронимо. – Проклятие, надо выйти из интерфейса… Ага, вот, сейчас.

Я почувствовал какими-то рудиментами дара Риверосов, как поднимается трап, закрывается люк. На панели зажглась еще одна лампочка, показывая, что самолет загерметизирован.

Я запустил двигатель и с сомнением покосился на Джеронимо.

– Твоя сестра и все те ребята без респираторов. Откроешь ворота – произойдет декомпрессия. В момент вылета в ангаре не должно быть людей.

– Так, – буркнул Джеронимо, пока его пальцы с невероятной быстротой сновали над экраном. – К чему ты клонишь?

– Они все могут погибнуть, – пояснил я. – Открытие-закрытие ворот – не меньше пяти минут, плюс выезд. А если что-нибудь заклинит?

– Заклинит, – поморщился Джеронимо, убирая гаджет в карман. – Ни один код не подходит, или я что-то перепутал. Давай так, ворота не слишком толстые.

– Прикалываешься? – покосился я на него.

– Что? Я изучал сопромат. Вынесешь ворота, почти не погнув, самолет не пострадает. Собственно, с тем расчетом они и строились.

Джеронимо смотрел куда угодно, только не на меня. Сквозь стекло проникал голубой неоновый свет, от панели исходило темно-красное сияние, и в этом смешении мне казалось, Джеронимо мертвенно-бледен.

– Ты меня не слышал? Твоя сестра там. Она может не успеть добежать до кислородного баллона или герметичного помещения. А еще температура…

– Она тебе руку вывихнула – забыл? – чуть ли не взвизгнул Джеронимо. – Или тебя это и останавливает?

Он взялся за рычаг и плавно повел его вверх, наращивая обороты. Кабину затрясло.

– Чтобы разблокировать колеса… – начал Джеронимо.

– Я знаю, как разблокировать колеса.

– Тогда в чем дело?

– В твоей сестре.

– Она тебе так сильно понравилась? Может, выйдешь и проживешь с ней остаток жизни?

– Кажется, она как раз что-то такое хочет предложить.

Джеронимо, наконец, повернулся ко мне, раскрыл рот, да так и замер, увидев пистолет, приставленный к моему затылку. К пистолету крепилась рука, плавно переходящая, собственно, в Веронику, за спиной которой висел трофейный автомат. Я начал со скошенных глаз, потом стал медленно поворачивать голову и, ободренный отсутствием своих мозгов на штурвале, улыбнулся:

– Приветствую, сеньорита! А мы как раз о вас говорили.

– Я слышала, – прозвучал ответ.

Ствол теперь упирался мне в висок и казался частью некой стальной конструкции: неподвижный, жесткий. Этой стальной конструкцией была сама Вероника, только вот глаза ее отчего-то потускнели.

– Не вздумай сопротивляться, – тихо сказал Джеронимо. – Она убивать научилась раньше, чем ходить.

Эта мысль меня пленила. Всегда приятнее довериться профессионалу, чем в кромешной тьме с вывихнутой рукой карабкаться на виселицу, чтобы закрепить веревку. Я бы, наверное, дернулся, попытался вскочить, или сделал бы вид, что хочу отобрать пистолет, но тут заговорила Вероника. И я не смог пошевелиться, услышав невыразимое отчаяние в ее голосе:

– Вот, значит, как? – Задрожал и опустился пистолет. – О нем ты беспокоишься, а мне хладнокровно приговор подписал. После всего… всего-всего?

Я посмотрел на поникшего Джеронимо, чувствуя, что полностью разделяю чувства Вероники. Не очень-то хотелось пускаться в путь с человеком, который так легко жертвует сестрой.

– Ты все равно завтра умрешь, – прошептал он. – Какая разница?

– Да с чего ты взял, что умру? – закричала Вероника. – Джеронимо, тебе нужно было всего лишь спокойно посидеть несколько дней, а потом…

Вспышка озарения – такая яркая, что смолчать не получилось:

– Постой! Так ты завтра проходишь церемонию облучения? Станешь новым Фантомом? – Я чуть подумал и уточнил: – Фантомессой?

Ствол едва не пробил мне дыру в голове без всякой пули.

– Ну ни черта себе – говорящая куча дерьма! – рявкнула Вероника. – А что ты еще умеешь?

– Могу составить компанию в шахматы. Если верить приложению на планшете, я близок к первому разряду.

– У меня первый, – вздохнул Джеронимо. – Скучная игра. Совершенно нет авиации. Как и в жизни.

Он отстегнул ремень и поднялся.

– Бог дает людям крылья, а они рубят их и предпочитают ползать. Ладно, Вероника, ты победила. Мои крылья у тебя в кармане, и я поползу вместе с тобой. Кнопка разгерметизации слева от тебя. Нажми, и мы выйдем.

Ствол опять исчез. Я одновременно с Вероникой посмотрел на стену. Большая красная кнопка с надписью «Разгерметизация».

Тревожный звоночек у меня в голове превратился в гул набата, когда Джеронимо вцепился в спинку своего кресла и чуть согнул ноги в коленях.

– Все будет хорошо, Джеронимо, – тихо сказала Вероника. – Я обещаю.

Кулак, сжимающий рукоять пистолета, ударил по кнопке. Самолет прянул вперед. Меня вдавило в спинку, Джеронимо вытянуло параллельно полу, Вероника с визгом вылетела из кабины. Я зажмурился, ожидая выстрела, но вместо этого услышал грохот и почувствовал толчок – мы вышибли ворота.

Глава 4

– Свобода! – привел меня в чувства дикий вопль. – Свобода! Свобода! Viva la libertad!* (*Да здравствует свобода! (исп.))

Я открыл глаза. Джеронимо уже забрался в кресло. Как же быстро у него меняется настроение, уму непостижимо. Глаза горят, самого аж трясет.

– Разгерметизация? – проворчал я, хватаясь за штурвал.

Редкие снежинки размазывались по стеклу. Я включил прожекторы и с облегчением увидел, что полоса уходит далеко, а не заканчивается бетонным забором через пару метров. Настроил закрылки и почувствовал, как колеса теряют контакт с землей.

– Я предвидел сложности, – сказал Джеронимо. – Черт побери, Николас! Получилось!

– Сбегай в хвост, поделись восторгом с Вероникой. Заодно намекни, что всадить мне пулю в башку сейчас – не самая лучшая затея.

Момент, когда взлетная полоса исчезает из виду, нельзя передать словами. Как будто заканчивается одна жизнь и начинается другая, та, в которой все зависит лишь от тебя и машины, а то, что на земле, теряет какой-либо смысл.

Судя по тому, как рвануло самолет при разблокировке, мощность двигателей существенно отличалась от полагающейся. Я воспользовался этим преимуществом и, потянув штурвал на себя, заставил машину резко набирать высоту. Не то чтобы я куда-то торопился, просто мной овладела паскудная жажда отмщения. Представил, как где-то там барахтается Вероника, если, конечно, еще жива. Вот тебе, дорогая, за руку, за «подружку», и за «детей», и за «кучу дерьма».

Хотя уши закладывало от разницы давлений, я расслышал яростный писк и коварно улыбнулся холодной черноте перед собой.

Высотомер начал волноваться, и я нехотя положил самолет на курс, сверившись с электронным и обычным компасами. Посмотрел на Джеронимо. Парень задыхался. Его глаза, казалось, излучали свет.

– Божественно! – простонал он. – Я в самолете! Я…

Он наклонился, вынул из-под сиденья бумажный мешок и сунул туда голову. Я деликатно отвернулся, притворяясь, что не слышу, как его выворачивает. Мой взгляд упал на стекло как раз вовремя, чтобы увидеть отражение спешащей в кабину фигурки.

– У тебя секунда на то, чтобы развернуть самолет! – Капли слюны попали мне на щеку, холодный ствол пистолета уперся в висок.

– Ты про «бочку»? – поинтересовался я. – Слушаю и повинуюсь. Джеронимо, закрой пакет.

Услышав шуршание, я сделал рассчитанное движение штурвалом, и гироскоп задребезжал, сходя с ума от ужаса. Взвыл в полном восторге Джеронимо. Взвизгнула, падая на потолок, Вероника. Может, впервые за всю историю пассажирских перевозок реактивный авиалайнер летел кверху брюхом.

– Супер! – закричал Джеронимо. – Теперь я могу блевать вниз головой!

Он немедленно приступил к исполнению мечты, а я задрал голову и как раз вовремя, чтобы увидеть: неугомонная девчонка встает и поднимает пистолет. Стоп-стоп-стоп! Хватит тыкать в меня всякой дрянью. Прояви-ка уважение к остаткам дома Риверосов!

Я вильнул штурвалом, и самолет в унисон качнул крыльями. Вероника снова упала, и на этот раз – о, чудо! – выронила пистолет. Я обернулся через плечо и увидел в салоне первого класса раскрытые полки багажного отделения.

– Любишь пинбол? – спросил я Веронику. – Честное слово, только ради этой игры я устанавливал Windows XP!

Пистолет скользил по потолку, а я направлял его движениями штурвала. Подогнать к нужному месту труда не составляло, благо весь потолок в салоне представлял собой светящийся матовый плафон, на котором я прекрасно видел свой снаряд. А вот перебросить его через бортик – задача посерьезнее. Нужно встряхнуть поле, и я качнул штурвал относительно горизонтальной оси. На мгновение обзор мне закрыло матерящееся тело Вероники, которое не придумало ничего лучше, как взлететь (или, вернее, остаться на месте, когда нос самолета пошел вниз), и пришлось действовать вслепую. Я дернул штурвал вправо, Вероника влипла в стену, и я успел заметить черное пятнышко, четко угодившее в багажный отсек.

– Бинго! – крикнул Джеронимо, который, оказывается, следил за игрой. – А закрыть сумеешь?

– Ну что за вопрос?

Подняв/опустив голову, я встретился взглядом с Вероникой. Боль, усталость и отчаяние практически вытеснили из нее злость, это я понял сразу. Но понял также и то, что она не сдастся. Однако амазонка заслужила поблажку. Закроем глаза на то, что она снимает с плеча автомат…

Левой рукой я схватил ее за предплечье, а правой, игнорируя боль, врубил «реверс». Самолет рвануло. Вероника выпустила автомат – он ударился о стекло и улетел куда-то. Я запоздало сообразил, что мои кости могут не выдержать нагрузки, но передумывать было поздно – Вероника вцепилась в меня мертвой хваткой. Благо, в этот момент по всему салону захлопали крышки багажников, и я вернул двигатели в нормальный режим.

Не успел перевести дух, как на горло легло лезвие ножа.

– Поворачивай к дому! – Веронике пришлось кричать, чтобы пробиться сквозь истерический вопль Джеронимо:

– Николас, ты – супер! Можно я выйду за тебя замуж, когда вырасту?!

– Ну почему все не наоборот, а? – спросил я Веронику.

Ответить она не успела, потому что я потянул на себя штурвал, отменив понятия верха и низа… Лезвие исчезло, нож куда-то улетел, и я подумал, что сейчас даже представить не могу, куда ему приспичит вонзиться. Пылающей болью правой рукой я пустил самолет в «восьмерку», левой, будто воздушный шарик, держал над головой Веронику. Она вцепилась в меня обеими руками и непрестанно что-то кричала по-испански.

В какой-то момент она шлепнулась мне на колени. Я высвободил руку и прижал Веронику к себе, прежде чем приступить к заключительному аккорду – «штопору». Самолет ушел в стремительное пике.

Руки Вероники обвили мою шею, губы, почти касаясь ушной раковины, нежно шептали сквозь рев мотора:

– Сука, ты что делаешь? Говнюк, я тебя убью, если выживу! Перестань! Верни все как было!

– То есть, я уже не ребенок, да? – Мой взгляд не отрывался от акселерометра.

– Нет! – взвизгнула Вероника. – Ты – самая большая скотина из всех, что я знаю!

– Назовешь еще раз «подружкой» или «кучей дерьма»?

– Никогда!

Я пощекотал ей нервы еще несколько секунд, прежде чем выровнял самолет и позволил ему плавно набирать высоту.

– Вот видишь? – улыбнулся я сидящей у меня на коленях красотке. – Любой спор можно решить слова…

Твердый кулак врезался мне в нижнюю челюсть. Вероника спрыгнула на пол.

– Опять? – невнятно произнес я, трогая губу.

– Что «опять»? – прорычала Вероника. – Я тебя никак не называла!

– Это просто волшебство! – простонал сине-зеленый Джеронимо. – Пакет уже под завязку, во мне не осталось ни капли органики, но, клянусь, если вы сейчас поцелуетесь, я выворочу еще столько же исключительно от восторга!

Каким-то непостижимым образом он не пролил ни капли из основательно раздувшегося пакета и даже всю землю сохранил в горшочке.

– Вероника, – позвал он. – У меня руки трясутся. Ты не могла бы меня отстегнуть?

– Пока за штурвалом твоя… твой дружок – даже не мечтай, – отрезала Вероника.

– Тогда, пожалуйста, вынеси мешок. От него воняет.

Я ожидал пререканий и ругани, но эта семейка в очередной раз меня удивила. Вероника аккуратно взяла мешок и понесла куда-то на вытянутых руках. Я подавил желание тряхнуть самолет…

– Щелкни приемник, – попросил я Джеронимо. – Лампочка горит. Кажется, идет сигнал.

Джеронимо нажал зеленую кнопку под желтой лампочкой, и динамики, прокашлявшись помехами, заговорили мужским голосом:

– Есть контакт. Говорит база А-11. Вероника, я приношу извинения за все, что произошло сегодня. Хочу сказать, что понимаю и принимаю твой выбор. Мы замели следы, и у вас будет время уйти. Большего, боюсь, сделать не смогу. Buena fortuna* (*Удачи! (исп.)), малышка. Передаю микрофон, ребята хотят с тобой попрощаться.

– Это был Эдмундо? – вбежала в кабину Вероника. – Включи передатчик, я…

– Это Альберто! – подключился другой голос. – Когда ты выбила у меня автомат, я уж думал, все, finita. Думал, ты узнала, что это я написал то стихотворение. Ну, помнишь, которое ты еще смыла в унитаз. Ну так вот, облегчу душу: его написал я. И, как бы грустно ни было, сейчас я рад, что ты решила остаться собой. Buena fortuna, красотка!

Я с интересом покосился на Веронику и увидел, что она покраснела. Нашла на панели микрофон, сорвала его и закричала:

– Хватит нести ерунду, придурки! Вытащите нас отсюда!

– Привет, Вероника! – вступил третий жизнерадостный голос. – Пойти против дона Альтомирано – это нужно иметь стальные яйца размером с танк каждое. И у тебя они есть. Я всегда знал, что ты – больше мужик, чем этот задрот Альберто со своими стишками. Уходи и не возвращайся! Дружески пинаю тебя под зад.

– Да почему эта хрень не работает? – взвыла Вероника, тыча кнопку на микрофоне.

– А вот интересно, – раздался скрипучий от сарказма голос Джеронимо, – хоть кто-нибудь из твоих друзей скажет: «Вероника, что ты наделала, скорей возвращайся, не вздумай упустить шанс превратиться в непонятную фигню, приводящую в экстаз счетчики Гейгера»?

– Заткнись, – огрызнулась Вероника. – База, база, прием. Это Ника. Ответьте!

– Привет, Ника! – отозвался динамик. – Жаль, что мы не можем тебя слышать, ведь Джеронимо выдрал из самолета передатчики. Все, что мы сможем сказать, когда нас допросят – выбив ворота, самолет развернулся и полетел на запад…

Вероника застонала, микрофон повис на проводе, и я отвернулся. Смотрел в черноту, кое-где разрываемую точками звезд, и думал, как же это, должно быть, здорово, если у тебя есть друзья. Даже если бы дом Риверосов не уничтожили – кто бы со мной попрощался? Кто пожелал бы удачи? В книгах и фильмах дружбу вечно измеряют поступками, как и любовь. Наверное, не было никого, кто объяснил бы писателям и сценаристам одну простую вещь: подвиги совершают ради себя, а вот просто подойти и пожелать удачи, когда ты решаешь перевернуть свою жизнь вверх дном, может лишь тот, кому ты дорог по-настоящему. Как эта идиотка не понимает своего счастья?

Незнакомые голоса сменяли друг друга. Одни грустили, другие веселились, некоторые не могли связать двух слов с перепоя. Вероника стояла на коленях между мной и Джеронимо, опустив голову, спрятав лицо за распущенными волосами. Я подумал было потрепать ее по макушке вывихнутой рукой, но побоялся перелома. Пускай Джеронимо утешает свою бесноватую сестру.

– Hola, бойцы! – зарокотали динамики. – Говорит полковник Мэтрикс. Я, как и все, желаю вам счастливого пути и надеюсь, вы не держите на меня зла…

– Все нормально, Мэтс, – махнул рукой Джеронимо.

– …за то, что я, по приказу, поступившему от дона Альтомирано, выгрузил из салона бочки с горючим…

– Чего? – Джеронимо пробил бы головой потолок, обеспечив нам разгерметизацию на высоте двенадцати километров, если б не ремень.

– … а также слил из баков почти все, насколько хватило шланга, – монотонно продолжал Мэтрикс. – Поскольку вы перед стартом наверняка все проверили, у вас уже есть план, и я в вас верю. Buena fortuna, Вероника! Берегите девчонку, парни. И помните, чему я вас научил.

– Снятая шкурка должна пропускать свет, – хором сказали я, Джеронимо и пара динамиков.

– Это я обеспечу, – поднялась Вероника. – Немедленно разворачивай самолет!

Я впервые с начала полета посмотрел на датчик уровня топлива.

– Нет.

– Что, твою мать, значит «нет»? – Она едва сдерживалась, чтобы не вцепиться мне в горло. – Ты слышал, что сказал придурок?

– Потому и «нет», – сказал я. – Максимум, что я успею – это осуществить более-менее мягкую посадку. И то, если нам чертовски повезет, и внизу не окажется гор, каньонов, окаменевших лесов, древних высоток…

Вероника переключилась на поникшего брата.

– Можешь сказать, на что ты вообще рассчитывал? Даже будь у тебя топливо! Куда бы ты летел? Самолеты летают по координатам, а не «куда-то на восток»! Гений, блин, головой ударенный! Или планировал проситься на ночлег к соседним домам? Со сломанным передатчиком? Да они тебя собьют, прежде чем чихнуть успеешь!

– Говорит дом Толедано, – тут же затрещали динамики. – Вы проходите слишком близко от нашей границы. Немедленно идентифицируйтесь.

Все, что я мог – это выполнить легкий дружелюбный тангаж, кивнув носом в знак приветствия. Тут же запищал сигнал низкого уровня топлива. Усиленные двигатели жрали горючку куда быстрее, чем предполагалось. Я аккуратно нажал на штурвал, и самолет пошел вниз. Сейчас главное – сесть, а уж потом можно будет сколько угодно дискутировать о бездне интересных возможностей, которые дает темная заснеженная пустыня и минус пятьдесят по Цельсию.

– Пристегнись где-нибудь в салоне, – сказал я Веронике. – Сейчас будет трясти.

– О, ты вдруг стал заботливым? Ладно. Постарайтесь хотя бы сейчас ничего не запороть.

Как только она ушла, динамики вновь ожили:

– Повторяю, немедленно идентифицируйтесь, иначе мы…

Джеронимо выключил приемник.

– Спасибо, – сказал я. – Это его «иначе» меня слегка встревожило, но теперь я спокоен.

– Тебе не обязательно сажать самолет, – сказал Джеронимо.

– Правда? Слава богу. Я тогда схожу в стрип-клуб, позавтракаю.

Джеронимо расстегнул ремни, встал, держась за спинку кресла.

– Ты – Риверос, – заговорил он без намека на смех. – Риверосы издревле славятся тем, что подчиняют себе машины. Вам не нужны ни топливо, ни электричество, вы сливаетесь с машиной в одно целое и заставляете ее делать то, что нужно вам.

– Джеронимо! – раздался встревоженный голос Вероники. – Немедленно пристегнись!

– Ваш талант всегда заставлял Альтомирано скрежетать зубами. Вам не нужны реакторы, вы не покупаете нефть, вы просто кладете руку на штурвал и диктуете свою волю! Ваши пламенные сердца прогоняют по шлангам машины пылающую кровь!

– Все бы ничего, Джеронимо, – вздохнул я. – Только нет у меня этого дара.

– Есть! – вскричал он, сверкая на меня безумным взглядом. – Может, ты просто до сих пор не знал, к чему его приложить, не видел великой цели. Ну так вот она, перед тобой! Мы летим, чтобы вернуть миру солнце! Можно ли представить что-то более великое?

Самолет начало трясти, но Джеронимо стоял. Я, закусив губу, гипнотизировал акселерометр.

Звук шагов – быстрых и злых. Вероника снова оказалась рядом, на этот раз без оружия, но я все равно занервничал. Правда, на меня она даже не взглянула.

– Ну-ка сел и пристегнулся, или я пристегну тебя сама! А для начала – свяжу, чтоб не дергался.

– Николас! – Джеронимо игнорировал сестру. – Ты – Николас Риверос, и внутри тебя есть все необходимое для того чтобы лететь. Найди это!

До столкновения с землей оставалась минута, двигатели уже глохли, и я осторожно выравнивал курс, чтобы самолет более-менее мягко приземлился на брюхо.

– Пусть он спокойно посадит самолет, – говорила Вероника. – Если хочешь поиграть в «Пробуждение силы», этим можно и на земле заниматься. Пристегнись!

– Нет! – Джеронимо вскочил на кресло, выпрямился, расставив руки, словно готовый к распятию. – Смотри, Николас! Я верю в тебя. Моя жизнь на то, что ты сможешь. Просто врежь этому самолету по морде и покажи, кто тут главный! Главный ты, Николас. Не я, не Вероника – только ты!

К этому моменту все датчики орали так, что глухой младенец сообразил бы – дело дрянь. Я повернул голову и увидел их. Безумный взгляд Джеронимо, отчаянный – его сестры. Вероника обеими руками держала брата за руку. Черт ее побери, она-то почему смотрит на меня с такой надеждой? И откуда, скажите на милость, внутри меня взялась эта идиотская вера в себя? Ее там не было, когда я в последний раз заглядывал. Там был только мой эмоциональный двойник, а ему подобное не по силам.

Нет, конечно, я верил, что моих способностей хватит посадить самолет, пусть и с небольшой болтанкой. Но почему, пресвятой Иисус, почему я тяну штурвал на себя? Зачем?

Я не поверил в себя. Я поверил в веру Джеронимо, и поникший самолет гордо задрал нос посреди бескрайней ледяной тьмы.

Глава 5

– Ай, блин, больно же!

– Руки убери!

– Убери йод!

– Джеронимо! Прекрати вести себя, как ребенок!

– А что, тебе разонравилось играть в мамочку?

Звук плевка, и сразу – полный ужаса возглас Вероники:

– Это что – зуб? О, santo Jesus!

– Подумаешь, один какой-то зуб. Ай! Старая коварная карга с черным, как преисподняя, сердцем!

– Пока не смажу все ссадины, никуда не вырвешься.

Я открыл глаза и застонал. Болело все, и вывихнутое плечо частично уступило место головной боли, боли в ребрах, во всех суставах и внутренностях. С помощью боли я нашел у себя такие органы, о которых и не подозревал. Вот, например, этот. Как он называется? Боль сиренево-ледяная, злая, нудная, кошмарная. По первым буквам получается «селезенка». Хм, забавно. Тоже интересный талант, если разобраться.

Надо мной матово светится потолок. Значит, я в салоне. Лежу на полу. Тихо и спокойно, можно дышать – значит, мы все еще герметичны. Память пока не показывала всего, но кое-что прорывалось. К примеру, летящие, будто в замедленной съемке, сцепившиеся Джеронимо и Вероника. Грохот, от которого чуть не лопаются барабанные перепонки. Штурвал, оставшийся у меня в руках. Кстати, вот он. Я отбросил бесполезную загогулину.

В двух шагах с пассажирского сиденья торчат ноги Джеронимо. Над ним нависает Вероника с пузырьком йода. Такая трогательная картина. Я улыбнулся и, сам того не желая, пропел:

– «Сестра и брат, взаимной верой вы были сильными вдвойне. Вы шли к любви и милосердью в немилосердной той войне»…

Мне отчего-то помстилось, будто я стою на сцене перед погруженным во тьму залом и пою в микрофон, а сзади кто-то наигрывает на рояле.

Придя в себя, я услышал свое собственное «а-а-а». Похоже, в реальной жизни песни не получилось дальше слова «сестра». Я сам себе напомнил умирающего танкиста из древнего фильма о войне.

Услышав мой писк, Вероника сунула пузырек в руки Джеронимо и в один прыжок одолела расстояние до меня. Я с любопытством посмотрел на черный солдатский ботинок, опустившийся мне на грудь. Медленно поднял взгляд выше и содрогнулся всем телом.

«Не смотри!» – крикнул я мысленно, ощущая себя теперь невероятной помесью Сэта Гекко и его знаменитого прототипа – Хомы Брута. Но не смотреть я не мог.

Вероника что-то искала в багажном отделе у меня над головой. Но, святые угодники, неужели она не понимает, до какой степени короткий у нее топ, как свободно болтается и какой открывает вид?

– Ага, вот! – торжествующе провозгласила Вероника, вытянувшись еще сильнее.

– Джеронимо, – прохрипел я. – Ты мне больше ничего не должен.

– Да, я уже понял, – послышался его спокойный голос.

Вероника достала с полки пистолет и опустилась на одно колено. Ствол уперся мне в лоб. Я перевел дыхание: наконец-то все вернулось на круги своя.

– А теперь, выродок, у тебя есть десять секунд, чтобы придумать хотя бы одну причину сохранить тебе жизнь.

– А моей безграничной к нему любви разве недостаточно? – спросил Джеронимо.

– Нет!

– Но я буду плакать!

– Джеронимо! – рявкнула Вероника и повернула голову ко мне. – Пять секунд. Поспеши.

Я облизнул пересохшие губы и подумал, что душу бы продал за глоток воды. Но у меня спрашивали не последнее желание, а… Постойте, о чем меня вообще спрашивали? Все из головы вылетело, знаю только, что времени все меньше. Что ж, хоть облегчу душу.

– В камере, – произнес я, набрав полную грудь воздуха, – когда ты вывихнула мне руку, я сказал, что у Кармен фигурка красивее. Так вот: я ошибался.

Судя по тому, как вытянулось лицо Вероники, она ожидала чего-то иного. Но чего?

– Очень хочется пить, – добавил я. – Зеленого чая, если можно. Два пакетика, без сахара. Скажи Рикардо, пусть пришлет Кармен, я попрошу ее починить виселицу и навещу папу…

Вероника справилась с потрясением. К этому моменту я сам понял, что несу бред. Кажется, мой эмоциональный двойник попытался взять власть в свои руки, но не учел сотрясения мозга.

Мне навстречу несется блестящая рукоять пистолета. Удара я уже не ощутил – просто рухнул в благословенную тьму.


***


Когда я снова очнулся, вокруг меня сгустилась тьма, только из далекой кабины струился мягкий и уютный свет. На грудь что-то давило, и, сфокусировав взгляд, я увидел пластиковую бутыль с водой. Правая рука уже почти не слушалась, пришлось сворачивать крышку одной левой. Облившись и едва не утонув, я все же утолил жажду и еще немного полежал с закрытыми глазами.

Головная боль почему-то подутихла, но мир то и дело норовил пуститься в хоровод вокруг меня. Пришлось открыть глаза. Серый мрачный потолок поплясал и успокоился. Шипя от боли, я принялся вставать. На середине движения по поднятию корпуса в глаза мне бросилась упаковка от шприц-ручки с надписью «Диазепам-форте». Она лежала на полу, пришпиленная ножом Вероники. Так вот почему мне так хорошо и странно сейчас… Мило.

Джеронимо спал, обнимая шарманку, на том же месте, где его мазала йодом сестра. Голову Вероники я увидел в кабине – она торчала над отломанным подголовником сиденья. Хм, странно – сиденье на месте. Как же я умудрился из него вылететь? Впрочем, сейчас есть заботы поинтереснее.

Я прошел в туалет и с удовольствием убедился, что он работает. Из крана потекла вода. Я вымыл руки, сполоснул лицо и долго собирался с духом, прежде чем взглянуть в зеркало…

Вот интересно, сколько тысяч рассказов и романов начинаются так: «Он проснулся, встал и подошел к зеркалу, откуда на него посмотрел высокий худощавый брюнет с черными глазами…» Может, у меня с психикой чего-то не так («Может»? Ха-ха!), но я такого раздвоения личности не испытывал никогда. Подходя к зеркалу, всегда твердо знал, что никто на меня оттуда не посмотрит, а, напротив, я сам увижу свое отражение. И кому какое дело, блондин я или брюнет, и какого цвета у меня глаза?

Так все было до сего дня. Из зеркала на меня смотрел кусок просроченного мяса. Мне пришлось сделать несколько гримас, чтобы убедиться. Убедился – мясо корчилось.

– Ты это видишь? – спросил я эмоционального двойника.

Тот безмолвно спрятался в метафизический шкаф моей души, из-за дверок послышались всхлипывания.

– Слабак и баба, – резюмировал я, выключив лампочку над зеркалом.

И тут у меня случилась вспышка памяти. Падение, вопли, грохот… Порвался ремень безопасности, меня бьет лбом о панель. Обломок штурвала чудом расходится с глазом… Тишина. Я пытаюсь выпрямиться, и тут меня вышвыривают из сиденья чьи-то сильные руки. «Сука, козел, ублюдок, мразь, дебил, олень, подонок, скотина, тварь!» – на лицо сыплются удары, один за другим… Ясно теперь, как все было…

Придерживая руку, которая, кажется, распухла раза в четыре, я проковылял коридором и остановился в кабине. Вероника спала в обнимку с автоматом, положив ноги на приборную панель. Я попытался представить вместо автомата плюшевого медвежонка и смахнул непрошеную слезу. «Скройся!» – велел я двойнику. «Но она такая милая!» – возразил тот. «Она – машина для убийства, в дизайн которой вложили неоправданно много. Забыл, как она лупила нас и ломала нам руки?»

Двойник, замолчав, притворил дверки шкафа. Я же, полюбовавшись еще немного, отправился на поиски кухни.

Мне повезло дважды. Во-первых, кухню я нашел там, где и ожидал, а во-вторых, в ней оказался работающий синтезатор продуктов.

– Шестибаночная упаковка любого пива, производитель которого заплатит за рекламу в книге, – сказал я. Похоже, сознание у меня вновь помутилось, поскольку я представления не имел, что за чушь сейчас сморозил.

Синтезатор, тем не менее, отнесся ко мне с пониманием. Несколько секунд погудел, после чего поднял створку, и на транспортерной ленте показалась упаковка пива «***».

– О, – сказал я, – «***» – мое любимое! Еще, пожалуйста, пару пакетов чипсов «ХХХ».

Синтезатор выполнил и этот заказ. Оставив пиво и чипсы на металлическом столе, я подошел к двери слева. За ней оказалось нечто вроде подсобки, где переодевались стюардессы. Я окинул взглядом ветхую форму, продавленный диван и загрустил. Потом увидел привинченную к стене пробковую доску. К ней приколот единственный белый квадратик. Подойдя ближе, я прочитал выцветшую надпись:

«Пивной процессор в синтезаторе накрылся, делает только „***“. Долг в тумбочке. Инна».

Я коснулся бумажки, и она осыпалась прахом, будто только и ждала, когда ее прочитают.

В тумбочке лежали две коробочки: одна с презервативами, другая – с канцелярскими кнопками. Я долго думал, что из этого долг, а что – предмет обихода. Вспоминал все, что мне было известно о стюардессах, но так ничего и не понял. Забрал и то, и то.


***


– Трибунал проспишь! – крикнул я, бросив на колени Веронике банку пива.

Вероника меня удивила – банку поймала, кажется, еще до того как открыла глаза. Глаза распахнулись одновременно со ртом, который выдал:

– Что, очухался, выродок?

– Да, доктор, – сказал я, открыв свою банку. – Зашел попросить еще немного ваших распрекрасных пилюлек. Три с половиной часа я не знал, что такое боль, а теперь опять.

Она поглядела на табло с часами.

– Откуда ты…

– Это моя суперспособность.

Вероника переложила автомат, открыла банку и отхлебнула пива.

– Вот есть же в тебе что-то хорошее, Николас Риверос. Но почему большую часть времени ты – куча дерьма?

– Потому что свали отсюда, вот почему.

Она так широко распахнула глаза, что напомнила мне японскую школьницу из трогательного мультика.

– Ты. Сейчас. Что-то сказал?

– Да. Велел тебе поднять задницу с кресла первого пилота и перенести ее в кресло второго пилота. И скажи спасибо, что я вообще разрешаю тебе остаться в кабине. Тут не место тем, кто не отличает тангаж от турбулентности.

Вероника отвернулась от меня, посмотрела вперед, будто спрашивая совета у кого-то по ту сторону стекла. Там только тьма и редкие снежинки.

Откашлявшись, Вероника поднялась и шагнула ко второму сиденью. Я ждал, затаив дыхание…

– Твою мать! – взвизгнула Вероника, подпрыгнув. Я отпустил нитку, которую незаметно держал до сих пор…

– Ну, теперь более-менее в расчете, – сказал я, с удовольствием устраиваясь в теплом кресле.

Автомат упал, едва початая банка пива – тоже. Вероника стояла, разведя руки в стороны. Смотрела то на кресло с рассыпанными по нему канцелярскими кнопками, то на себя, насквозь мокрую. Я тоже с удовольствием созерцал ее маечку, чувственно облепившую грудь.

Вероника медленно сняла с головы латексные ошметки.

– Ты что, – с каким-то благоговейным придыханием спросила она, – сбросил мне на голову гондон с водой?

– Я за безопасный секс. Исключаю саму его возможность. Или презервативы работают как-то иначе?

Она все стояла и стояла, будто не веря, что с ней могло произойти подобное. А я все смотрел и смотрел на нее, ждал и гадал, заплачет или разорется? Вероника оставила меня в дураках: она засмеялась. Медленно подняла к лицу руки, словно пряталась от всего мира, и сначала беззвучно задрожала, потом сквозь пальцы прорвалось хихиканье, и вот уже настоящий смех, звонкий и заливистый переполняет этот металлический гроб, застрявший в ледяной пустыне.

Я с разочарованным видом отхлебнул из банки и, пристроив ее на подлокотнике, открыл пакет с чипсами, положил его между двумя сидениями.

Вероника, даже хохоча, то и дело косилась в сторону темного салона, где беззаботно дрых Джеронимо. А мне вдруг захотелось к ней присоединиться, потому что именно в этот миг пришло осознание: они живы. Оба моих пассажира пережили крушение, хотя даже пристегнуты не были. Я отсалютовал банкой довольному призраку отца, на миг промелькнувшему в темном окне.

– Вот сволочь! – всхлипнула Вероника, одной рукой вытирая слезы, а другой выдергивая кнопки из.. из…

– Могу, если хочешь, смазать ранки йодом, – предложил я, внимательно следя за ее манипуляциями.

В ответ Вероника бросила в меня пригоршню кнопок. Пришлось зажмуриться и отвернуться, а когда я вновь посмотрел на второе сиденье, Вероника уже развалилась в нем, положив ноги на приборную панель, и открывала вторую банку.

– Так ты что, не будешь меня бить? – поинтересовался я.

Вероника, наклонившись, пошарила по полу и подняла автомат. С оружием в руках она явно чувствовала себя раскованней.

– Заткнись и пей пиво. Заслужил.

Заслужил? Я содрогнулся. Можно подумать, это она сюда упаковку притащила! Но, оставив обидки, я задал такой вопрос:

– Чем же? Что растопило твое сердце – острая боль в заднице, мокрая майка или лопнувший презерватив?

Вероника молча передернула затвор. Я посмотрел на оружие.

– Это – автомат Калашникова?

Таким презрением меня еще никогда не обдавали.

– А это от тебя «Шанелью номер пять» несет, или ты просто обделался?

Я подумал, отпив еще немного несравненного «***».

– А что менее позорно?

Почему-то Вероника смутилась, отвела взгляд.

– Ну… Обделаться, конечно, каждый может. Но я ведь просто…

– Ты забыла, – решил я ее выручить. – Я – куча дерьма, вот и воняю.

Теперь она придумала разозлиться, что, вкупе с румянцем, выглядело до странности забавно.

– Черт тебя побери, Ник, ты что, понравиться мне пытаешься?

– Нет, просто интересуюсь, что за автомат.

– АКМ 6П1, – снизошла до объяснения Вероника. – Модель тысяча девятьсот пятьдесят девятого. После того как солнца не стало, говорят, пробовали разное, но в итоге побеждали те, у кого были вот такие игрушки. Им никакой мороз не страшен, если со смазкой не переусердствовать. Безотказная вещь.

– Шесть, – сказал я.

– Чего – шесть?

– «Шанель номер шесть». Любимые духи мамы. Она до последнего сидела в комнате отца, как и я. Видимо, запах остался…

Вероника молчала долго, глядя куда-то на колени.

– Извини, – сказала она. – Я думала, что шучу.

– Все в прошлом, – махнул я банкой. – И уж тебе-то здесь вообще извиняться не за что.

Вероника глотнула пива, взяла пригоршню чипсов и, похрустев ими, задумчиво сказала:

– «Все в прошлом»… Двое суток прошло.

– Это были очень насыщенные двое суток, – возразил я.

– И тем не менее. Твою семью убили у тебя на глазах…

– Так доложили ваши солдаты? – перебил я. – Нет, они, конечно, герои и все такое, но ничего подобного они не сделали. Отец давно болел, и к тому моменту как дверь вышибли, он уже умер сам. Хотя потом его, конечно, пристрелили, тут не поспоришь. А мать… Матери там и близко не было. Она – одна из любовниц отца, и я даже не знал толком, где она живет. С тех пор как я научился читать самостоятельно, она потеряла ко мне интерес.

Покосившись на Веронику, я вздохнул и добавил:

– Да, про «Шанель» – это я наврал. У тебя, видимо, обонятельные галлюцинации на почве стресса.

Но, несмотря на последний выпад, я что-то в ней задел. Взгляд Вероники изменился. Она потянулась вперед и нажала кнопочку. Я не усел проследить, какую, но догадался, когда двери сзади с тихим шипением закрылись. В кабине повеяло ветром интима.

Я с опаской посмотрел на Веронику.

– Слушай, ты, конечно, очень симпатичная, но в моем теперешнем состоянии мне вряд ли удастся почувствовать разницу между тем, что ты со мной уже делала, и тем, что…

Она меня будто не слушала. Сунула руку в карман штанов и достала чуть сырую открытую пачку «Беломора». Протянула мне. Я пожал плечами: почему бы и нет? – и взял папиросу. Включил вытяжку.

Прикуривая от золотистой зажигалки, я понял, что за снаряд пробил броню и добрался до сердца Вероники. Вспомнил, что говорил Джеронимо о женщинах, которых пытался оплодотворить дон Альтомирано. «Нет, все не так, мой отец – другой!» – хотел я сказать. И не сказал.

– Солдат учат азам боевой психологии, – задумчиво произнесла Вероника, выпуская сизые клубы дыма. – Я знаю, как работают компенсаторные механизмы. Даже если все так, как говоришь ты, тебе сейчас полагается либо рыдать, либо злиться, либо замкнуться в себе, но в любом случае – обвинять во всем дона Альтомирано и каждого его человека. А не говорить «все в прошлом», распивая пиво в компании его дочери.

– Сука, – с готовностью отозвался я. – Всю жизнь мне обгадила.

Она усмехнулась, оценив шутку, а я затянулся. Густой горячий дым до странного приятно драл горло и добавлял в голову тумана.

– Действительно, никаких чувств. Как ты так живешь? И зачем?

Я допил пиво, бросил окурок в банку и открыл новую.

– В основном изучаю эмоции других людей. Это интересно. Книги, фильмы, да и живые люди. Каждый – будто трехмерная картинка из тысяч фрагментов. Я их собираю, кусочек за кусочком, у себя в голове, и, рано или поздно, люди перестают меня удивлять. Я теряю к ним интерес и переключаюсь на других.

– И со мной ты сейчас делаешь то же самое? – насторожилась Вероника.

– Пока – грубая прикидка, каркас. Твои симпатии, страхи…

– Никаких у меня страхов нет!

Я повернул к ней голову и, сфокусировав взгляд, улыбнулся.

– Ты боишься темноты, Вероника. Темнота ассоциируется у тебя со свинцовым гробом отца. Погасила в салоне свет, чтобы не мешать Джеронимо спать, а сама устроилась в светлой кабине. Еще – боишься церемонии облучения, которая превратит тебя в Фантома. Ты пьешь, куришь, со смехом скачешь по канцелярским кнопкам, надеясь почувствовать себя живой, из плоти и крови. Но больше всего ты боишься за Джеронимо. Если с ним что-нибудь случится, вся твоя жизнь развалится, как карточный домик. Но, проникнув в самолет, ты не закричала, не прострелила стекло, чтобы лишить нас возможности сбежать. Нет, ты позволила нам улететь, помогла нам. Знаешь, почему? Потому что в глубине души веришь, что Джеронимо сможет вернуть солнце и надеешься, что тогда тьма уйдет и из твоей жизни.

Последние слова я произносил тихо и робко, поняв, что зря вообще затеял этот сеанс психоанализа. Мне, конечно, было интересно, как отреагирует Вероника, но я также понимал, что еще один удар в голову меня прикончит. Не говоря уже об очереди из автомата. Поэтому я сделал то немногое, что еще мог: выпил залпом пиво и запустил банкой в Веронику.

Она долго сидела молча. Кажется, я даже пару раз вырубался, потому что точно помню, как увидел через стекло Рикардо. Лысый тюремщик сидел на носу самолета и скорбно качал головой.

– Руку дай.

Я вздрогнул. Вероника стояла рядом.

– Вот уж фигу! – Я съежился в кресле. – Давал я тебе руку, спасибо большое.

– Ладно, я не гордая.

Вероника сама взяла мою вспыхнувшую болью руку, вытянула, а потом в мою шею уперлась пахнущая резиной подошва ее ботинка.

– Сейчас вправлю сустав.

– Нет!

– Что значит, «нет»? У тебя вывих, дурень.

– А может, мне так нравится? Только теперь появились такие немыслимые амплитуды движений…

– Будет больно. Не ори, Джеронимо разбудишь.

Боль оказалась такой резкой и сильной, что я подавился криком и чуть не задохнулся. Потемнело в глазах, а когда разъяснилось, рука, используя нервную систему, как телефонную сеть, шепнула в мозг: «Зашибись!»

Вероника уже сидела в кресле.

– Когда Джеронимо проснется, – пролепетал я, – все ему расскажу. Как ты ночью мне на плечи ноги закидывала…

Прежде чем провалиться в небытие, я почувствовал, как в голову врезалась пустая алюминиевая банка.

Глава 6

Разбудил нас душераздирающий треск, пересыпанный мелодичным перезвоном.

– Раз, два, три, четыре пять, выходи играть, выходи играть! Здравствуй, утро! – голосил Джеронимо, накручивая шарманку. – Все в порядке, дорогой, – сказал, обращаясь к ростку. – Просто теперь нам не нужно прятаться, и я приучу тебя просыпаться утром.

Я потянулся и посмотрел на Веронику, которая хмуро ерзала в кресле. Поймав мой взгляд, она крикнула (в том грохоте, что устроил Джеронимо, можно было только кричать):

– До сих пор задница болит, ублюдок!

– Сама виновата, – не остался в долгу я. – Предлагал смазать – отказалась.

Шарманка умолкла. Вытаращив глаза и раскрыв рот, Джеронимо посмотрел на меня, на Веронику и, сказав «вау!», достал из кармана смартфон.

– Погоди, – спохватилась Вероника. – Мы не о том…

– Тс-с-с! – Джеронимо поднял руку, и она притихла. Я глазам не верил. Джеронимо управлял сестрой, как кукловод.

Смартфон издавал непонятные шуршащие звуки. Джеронимо захихикал чему-то, а потом раздался мой голос: «Трибунал проспишь!»

Я подскочил на месте.

«Что, очухался, выродок?» – И Вероника спрыгнула с кресла.

– А ну, дай сюда!

Она протянула руку за смартфоном. Джеронимо попятился и вдруг бросился бежать. Вероника ринулась следом, я – за ней, но Джеронимо несся быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла. Погоня закончилась тем, что Вероника на всем ходу врезалась в дверь туалета.

– Открой! – завопила она, подкрепляя слова ударами кулаков и ботинок. – Джеронимо Фернандес, немедленно прекрати, ты вторгаешься в мою личную жизнь! Ты знаешь, что я этого не терплю!

В ответ из-за двери донеслось ржание, и тут же сдавленный голос: «Еще! Еще раз этот фрагмент!» – видимо, Джеронимо упивался зрелищем сброса водяной бомбы.

Вероника посмотрела на меня, словно ища поддержки. Я постучал по двери и сказал как можно строже:

– Слушай, там нет ничего интересного. Ведешь себя, как ребенок.

– А кто это говорит? – донеслось с той стороны. – Человек, который сбросил на мою сестру презерватив с водой?

Я перестал стучать, поняв, что исчерпал аргументы.

– А чего мы переполошились? Там ведь правда ничего такого. Мы просто разговаривали.

– О чем разговаривали?! – прошипела Вероника. – Твой гребаный психоанализ, я тоже… Черт, да я там все равно что голая!

Она грохнула кулаком по двери, а я тактично умолчал, что ее нагота для Джеронимо тайной за семью печатями не является.

– Как можно было забыть про самописец? – простонала Вероника.

– Не знал, что они пишут видео…

– У Джеронимо все пишет видео. И аудио. И еще он делает пометки. Не видел его тетрадь? Увидишь – вырежи себе глаза, я предупредила.

– А что за тетрадь?



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.