книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Сергей Нуртазин

Батальон прорыва

Сентябрь 1944 года. Специальный проверочно-фильтрационный лагерь НКВД

Ласковое осеннее солнце щедро поливало теплыми лучами просторный двор спецлагеря. Массивные деревянные двери четырехэтажного каменного здания отворились, из его чрева в сопровождении вооруженных конвойных высыпала пестрая толпа. Люди быстро построились в колонну по три посередине двора. Это были невольные обитатели фильтрационного лагеря, иначе – спецконтингент, состоящий из командиров Красной армии, побывавших в плену и на оккупированной врагом территории. Часть из них была в изрядно поношенной военной форме или в новом обмундировании, а часть – в гражданской одежде. Внешний вид остальных представлял некую смесь той и другой. Один из представителей этой группы, высокий, худощавый, одетый в ветхие серые брюки, свитер и разбитые башмаки, снял кепку, подставляя русоволосую коротко стриженную голову солнцу.

Пожилой седоусый старшина басовито крикнул:

– Вольно! Можете покурить.

Худощавый подошел к стене, оперся на нее плечом, достал из кармана кисет, обрывок газеты, скрутил «козью ножку».

– И где бы еще старшине так сильно повезло покомандовать над старшими командирами, – тихо произнес чернявый симпатичный парень в сером пиджаке, надетом поверх линялой гимнастерки. Отшвырнув видавшим виды кирзовым сапогом камушек, он залез в карман галифе, вынул коробок спичек, встал рядом.

– Ну что, браток, мой огонёк – твой дымок? Согласен?

– Согласен.

Чернявый парень протянул руку.

– Арсений. Голота. Можно просто Сеня, я не гордый.

– Андрей. Скоморохов.

Голота зажег спичку, Скоморохов прикурил цигарку, несколько раз жадно затянулся. Арсений нетерпеливо спросил:

– Ну, как вам наш табачок?

Скоморохов выпустил густую струю дыма, отдал самокрутку Голоте.

– На, попробуй. Давно здесь?

Арсений почесал заросший густой щетиной подбородок.

– Шоб вы знали, то сегодня третий раз пойду в баню. Так шо получается, я в этом чудесном заведении почитай месяц загораю. Но это мелочь, некоторые туточки по два и по три месяца кукуют, а то и по полгода. Меня уже два раза на допрос вызывали. Неприятный тип, шо в кабинете засел, все нервы в кровь расчесал. Я себе думаю, шо вы из-под меня хотите? Шо вам надо от моей несчастной жизни? Уже сиди и не спрашивай вопросы, а он опять свою пластинку заводит. Когда? Зачем? Почему? Такой, брат, театр.

– А родом ты откуда?

– Родом я из Одессы, прекрасного города моря и акаций, – лицо Голоты погрустнело. – Только вот, когда немец пришел, пришлось мне с мамашей, папашей и сестрами перебраться в Астрахань. Мои родители на табачной фабрике работали, вот их и эвакуировали, как специалистов, вместе с семьей и оборудованием. Ну, и меня решили с собой забрать, подальше от одесской шпаны, с которой я имел интерес водиться. А когда в военкомате посчитали, шо Сеня Голота уже совсем взрослый мальчик, я отправился воевать.

Скоморохов обрадованно произнес:

– Выходит, мы с тобой почти земляки.

Голота удивленно посмотрел на Андрея.

– Ты шо, из Одессы?

– Нет, из Астрахани. Правда, там давно не был. Я оттуда четырнадцатилетним подростком уехал. А ты где в Астрахани жил?

– Рядом с заводом «Центрспирт».

– Мне неподалеку приходилось проживать. В детприемнике НКВД. Знаешь где?

– Знаю. Рядом деревянное здание, красивое такое.

– Там при царе пастор немецкий жил.

Голота потушил окурок об стену.

– А здесь знаешь, кто жил?

Скоморохов отрицательно мотнул головой.

– Не знаю.

– Курсанты пехотного училища. Их прямо отсюда в бой кинули. Говорят, из них немногие уцелели.

После недолгого молчания Скоморохов спросил:

– Как здесь оказался?

– Как? Да как многие из этой чудесной компании. Призыв в армию, потом ускоренные курсы младших лейтенантов. Я ведь на флот мечтал попасть, на военный корабль, а меня вместо этого в танкисты определили. Направили в двадцать пятый танковый корпус генерала Павлова, дали мне новую тридцатьчетверку, воюй, Сеня, сколько влезет, а тут началось наступление. После Сталинграда немчуру поперли так, шо не остановить. Ростов взяли, Харьков. Наш корпус до Запорожья десятка два километра не дотянул. Думали, шо всё будет в ажуре. Таки не случилось. До города рукой подать, а у нас горючего нема и боеприпас на исходе. Тут немцы решили гонор показать. Обложили со всех сторон. Деваться некуда, мы на прорыв пошли. Помню, сидел в танке, потом взрыв. Вылез из машины очумелый, гляжу, рядом механик-водитель лежит, я к нему, а он мертвый. Тут фрицы появились. Я отстреливался, пока патроны в пистолете были, а потом пришлось перед ними, как собачонка, лапки поднять. Так эти жлобы мине прикладом по голове. Никакой тебе культуры у этих фрицев. Видать, не понравился им Сеня Голота. Очнулся в поле, на снегу, рядом два немца стоят. Один из них амбал, как два меня, тычет стволом в портрет и что-то гутарит по-своему. Ну, я им, мол, наше вам с кисточкой, а эти чудаки меня под белые ручки да пинками под зад, да так, шо ребра до сих пор ноют. Вот, – Голота ощерился, показывая два ряда ровных белых зубов.

Скоморохов заметил, что один зуб на нижней челюсти одессита отсутствует.

Голота ткнул пальцем в щербину.

– Вынесли и даже не спросили, как меня зовут. Шоб им жить счастливо, но недолго. После собрали нас, человек пятнадцать, доставили до дороги, а там наших ведут, кавалеристов и «черную пехоту». Пиджачники, кто в чём. Вроде нас. Одни в пальто, другие в ватниках. Этих больше всего было. Их, бедолаг, во время нашего наступления из дома сразу в части набирали. Винтовку в руки и айда. А шо с них проку, я вас спрошу? Толку нет – одни убытки. Большинство не обученные. Потому и полегло их тьма-тьмущая, снега от их лапсердаков видно не было. Самому пришлось на это зрелище не для слабонервных полюбоваться. А из тех, кто цел остался, многие в плен попали. Вот в этот гамуз нас и определили. Потом лагерь для военнопленных под Витебском. Ну, а как наши освободили, меня сразу сюда, на отдых отправили. Поправиться, значит, и подкормиться. Только я через эти марципаны, которыми тут кормят, стал иметь бледный вид и шаткую походку, но всё лучше, чем у немцев. Я, конечно, дико извиняюсь, но до ужаса хочется спросить, а тебя как жизнь сюда закинула?

– Долго рассказывать.

– Ой, я вас умоляю, мине вже торопиться некуда. Конечно, если ты не хочешь открыть душу Сене Голоте, так я ж не возражаю. А если думаешь, шо у мине длинный язык, тогда плыть нам разными пароходами.

Усатый старшина подал команду:

– Строиться!

Скоморохов сплюнул себе под ноги.

– Пойдем, Сеня. После бани потолкуем.

Спецконтингент строем вывели за территорию лагеря. Разношерстная колонна молча зашагала по дороге. Скоморохов опустил голову. Тупоносые носки башмаков мелькали перед глазами. Раз-два, раз-два. Сейчас он мысленно шел в свое недавнее прошлое…

21 июня 1941 года. Одна из погранзастав в районе Перемышля

Июнь дивная пора, когда земля нежится под щедрым летним солнцем, наливается плодоносной силой, когда душа человеческая радуется теплу, свету, зелени, духмяному запаху разнотравья. В Подкарпатье, крае гор, густых лесов, живописных долин, это ощущается особо. Хочется окунуться всем своим существом в это буйство природы, насладиться безмерной радостью и покоем, но что-то мешает этому. Неосязаемое напряжение витает в воздухе, словно надоедливая муха, и имя этому чувству – тревога. Она-то и разбудила заместителя командира погранзаставы, младшего лейтенанта Андрея Скоморохова. Последнее время беспокойных дней прибавилось, обстановка на границе была напряженная. Все чаще возникали разговоры о войне. К ней готовились, но в душе все надеялись, что обойдется. Однако частые провокации и случаи нарушения границы со стороны Германии заставляли думать иначе. Десять дней назад с германской стороны обстреляли из винтовок пограничный наряд. Тогда был ранен один из красноармейцев. Начальник заставы, лейтенант Василий Ковальчук, опасаясь за близких, отправил жену Антонину с двумя детьми и её младшую сестру Варвару, приехавшую к ней на побывку, в Перемышль.

Вот и сегодняшняя ночь не прошла спокойно. Дозорные выстрелом из ракетницы дали знать, что нарушитель пересек границу. Тревожная группа во главе с младшим лейтенантом Скомороховым на лошадях выдвинулась к месту происшествия. Когда оказались на месте, выяснилось, что границу пересек гражданин Германии. Нарушитель оказался поляком. Ему удалось обойти секрет, но дозорные при помощи служебной собаки обнаружили его следы и начали преследование. Овчарка не подвела. Пес Руслан догнал «гостя» и повалил на землю, однако тот успел выстрелить из пистолета и ранить в плечо старшего дозора младшего сержанта Колесникова. Он-то и доложил, что нарушитель во время задержания ругался по-польски. В вещевом мешке поляка были обнаружены кусок сыра, каравай хлеба, спички, взрывчатка и фонарик немецкого производства. На поясе отыскался нож в ножнах. И вот теперь задержанный сидел в комнате начальника заставы и с ненавистью смотрел на Ковальчука, Скоморохова и политрука заставы Зарецкого. На вид ему было чуть больше сорока. Одет он был в крестьянскую одежду, но весь его облик – тонкие усики, волевой подбородок, уверенный, полный собственного достоинства взгляд, выправка – выдавал в нем военного человека. Что он и подтвердил после упорного молчания. Говорить его заставила угроза Ковальчука:

– Вы можете продолжать притворяться немым, но в городе вам придется разговаривать с сотрудниками НКВД. Думаю, тогда пан расскажет все, о чем его спросят.

При упоминании НКВД лицо нарушителя побледнело, он заговорил по-русски с легким польским акцентом:

– Вы хотите меня напугать! Не выйдет! Я не боюсь большевистских угроз! Я воевал с вами в двадцатом и двадцать первом году в Белоруссии, Украине и Польше. Тогда мы громили Красную армию. Я сам угонял толпы ваших трусливых солдат в плен. Вас ждет та же участь. Завтра наступит ваш конец. Вы ответите за земли, отнятые у Польши в тридцать девятом году. Земли, на которых находилась моя усадьба.

Лицо атлетически сложенного начальника заставы покраснело от гнева, который был готов вырваться наружу, но в разговор вступил политрук. Сухощавый Зарецкий поправил круглые очки, спросил:

– А разве германские войска не занимали вашей территории и не убивали ваших солдат? Разве не германские власти сейчас руководят Польшей, а вы, как я понимаю, служите захватчикам любимой вами родины?

Желваки заиграли на скулах поляка.

– Немцы меньшее зло. Вы большевики. И у нас есть возможность отомстить Советской России с помощью Германии. Уже завтра наступит час возмездия!

Ковальчук навис над задержанным.

– Возмездие скоро наступит для тебя. Ответишь и за переход границы, и за сопротивление, и за раненого бойца. Сегодня же отправлю тебя в Перемышль, там и расскажешь, с каким заданием пересек границу, а заодно поведаешь о часе возмездия.

Начальник заставы обернулся к рослому красноармейцу у дверей комнаты.

– Бондаренко, уведи задержанного и позови мне старшину.

Старшина Карпец явился через минуту. Ковальчук окинул всех взглядом.

– Думается мне, что этот поляк птица не простая и его слова о нападении немцев завтра вполне могут оказаться правдой. Поэтому принимаю решение: части личного состава под командованием старшины к вечеру незаметно разместиться на позициях опорного пункта. Туда же должен выдвинуться один боец с ручным пулеметом и расчет с «максимом». Иметь при себе противогазы, каски, оружие и боеприпас.

Политрук утер со лба пот, поправил очки.

– Вы думаете, все так серьезно?

– Да. А вы?

– Я понимаю, обстановка сейчас сложная, но надо быть осторожными и не забывать о директиве командования не поддаваться на провокации.

– А мы и не думаем поддаваться, но надо быть готовыми ко всему. Что касается командования, то смею доложить, что я связался с комендатурой и сообщил о происшествии. Приказано срочно доставить диверсанта в штаб погранотряда, – лейтенант Ковальчук посмотрел на Скоморохова. – А потому, Андрей Борисович, будет к тебе задание. Собирайся, поедешь в Перемышль. Возьми пароконную повозку, ездового и одного бойца для охраны задержанного. С собой заберете раненого младшего сержанта Колесникова. Приказ ясен?

Скоморохов выпрямился.

– Так точно. Но я думаю, что мне, как заместителю начальника, покидать заставу в такой ответственный момент…

Ковальчук кивнул на Зарецкого и старшину.

– Помощников у меня хватает. Без тебя справимся. Да и ты не на год уезжаешь. Надеюсь, за день управишься. И еще, у меня будет к тебе особое поручение…

* * *

Особое поручение Скоморохов получил через полчаса, перед самым отъездом. Ковальчук отвел его в сторону, негромко сказал:

– Андрей, навести в Перемышле моих. Скажи Антонине, пусть берет детей, Варю и едут в Киев к матери. Чем скорее, тем лучше. Хорошо бы уже завтра. Обстановка сам видишь какая. Тревожно мне за них.

– Конечно, заеду и передам.

– Заодно и с Варварой повидаешься.

Скоморохов покраснел, отвел взгляд в сторону. Ковальчук улыбнулся.

– Ты не смущайся, как красна девица. Антонина мне все рассказала про ваши дела амурные. Варька только о тебе и говорит. Кажется мне, она этим летом снова на побывку приехала не только из-за сестры и племянников. – Ковальчук положил тяжелую ладонь на плечо Скоморохова. – Всё правильно, Варька гарна дивчина. Жениться на ней собираешься?

– Вот, думаю сделать ей предложение сегодня, раз случай подвернулся. А то уедет, и когда мы свидимся, неизвестно. Если же всё хорошо будет, то, возможно, осенью и свадьбу сыграем.

– Что же ты всё это время молчал, а еще друг. Скорые вы, однако. Надо бы прежде друг друга лучше узнать, а вы прошлым летом месяц знались да сейчас чуть больше недели. Смотри, Варька – девка с характером.

– Знаю. Мы кроме этих встреч ещё целый год переписывались, а чтобы полюбить человека и одного мгновения достаточно.

– Это верно. Удачи тебе. Глядишь, скоро родственниками с тобой станем. Ты как? Не против породниться?

Скоморохов посмотрел в глаза лейтенанту.

– С тобой не против. Только нас уже застава породнила. Как-никак почти полтора года вместе.

– И то верно.

Ковальчук ответил добрым взглядом. За время совместной службы Андрей стал ему почти братом. Дружба крепко связала украинца с Днепра и русского с Волги. Оба высокие, статные, одного возраста, каждому по двадцать пять, только Ковальчук крепче сложением и темнее волосом. Оба начинали пограничную службу с самых низов, закончили одни и те же курсы младших лейтенантов, оба имели боевой опыт. Ковальчук участвовал в боях с японцами у озера Хасан, Скоморохов воевал с финнами. Да и характеры у них были схожие, потому и понимали друг друга с полуслова. Скоморохов протянул Ковальчуку руку, Василий крепко пожал ладонь младшего лейтенанта.

– До встречи.

Скоморохов кивнул, направился к повозке, где его уже ожидали ездовой Хайдар Ахмедов, красноармеец Павел Бондаренко, раненый младший сержант Колесников и связанный по рукам и ногам диверсант. Скоморохов залез на повозку.

– Поехали!

Повозка дернулась, лошади потащили её по дороге на Перемышль. Когда отъехали от заставы метров двести, Андрей не удержался, посмотрел назад. Привычная глазу картинка: на низком пологом холме окруженная лесом застава – огороженные деревянным забором с бойницами склады, казарма, домик для семей комсостава, баня, конюшня, наблюдательная вышка. Ниже опорный пункт с окопами, блиндажами, укрытиями для людей и боеприпасов. Дальше река, за ней немцы…

* * *

Полуденное солнце высоко поднялось над лесом и теперь щедро поливало теплом землю и людей в повозке. Бондаренко вытер рукавом пот со лба, обернулся к Скоморохову:

– Товарищ младший лейтенант, як вы разумиете, война буде, чи ни?

Андрей покосился на поляка, обернулся к красноармейцу, пожал плечами.

– Этого, Бондаренко, никто не знает.

За Скоморохова ответил Колесников:

– Даже если немец посмеет на нас напасть, то война будет недолгой и закончим её малой кровью на чужой территории. Накостыляем мы немцам, как накостыляли японцам и финнам. Вот, товарищ младший лейтенант подтвердит, он сам с финнами воевал.

Скоморохов промолчал, говорить, какой ценой досталась эта победа, не хотелось, не рассказывать же о многих жертвах, об окруженных финнами дивизиях Красной армии, о массе раненых, больных и обмороженных бойцов. Диверсант ухмыльнулся, сплюнул на дорогу, тихо выругался по-польски:

– Пся крев.

Андрей сурово посмотрел на поляка.

– Ты бы, дядя, не ругался. Я ведь польский язык хорошо знаю, а то отведем тебя в лес, расстреляем, а потом скажем, что ты бежать пытался. Так что лучше тебе молчать.

Диверсант зло глянул на младшего лейтенанта, но своих мыслей вслух выражать не стал. Колесников обратился к Скоморохову:

– Завидую вам, товарищ младший лейтенант, вы и польский, и немецкий языки знаете, и финские слова вам знакомы, а мне эта наука плохо дается.

Андрей поучительно изрек:

– Язык возможного противника надо изучать.

Колесников облизнул пересохшие губы, попросил:

– Мне бы попить, а то моя фляжка на заставе осталась.

Скоморохов обратился к Бондаренко:

– Павел, дай младшему сержанту воды.

Бондаренко протянул Колесникову фляжку. Тот попил, вернул фляжку, утер губы здоровой рукой, спросил:

– Долго еще до Перемышля?

Скоморохов глянул на перевязанное плечо Колесникова.

– Что, болит? Терпи, скоро приедем. Там тебя быстро на ноги поставят, а за добросовестное несение службы пожалуют в сержанты, а может, и наградят.

– Может, и наградят. Я не против. Только поскорее бы доехать, трясёт очень. – Колесников покосился на ездового Ахмедова. – Нашему Хайдару только дрова возить.

Хайдар оглянулся, возмущенно произнес:

– Зачем на меня так говоришь? Командир приказал, нарушитель быстро Перемышль везти, я везу.

Колесников отмахнулся.

– Вези, если приказали.

Хайдар прикрикнул на лошадей, повозка подпрыгнула на кочке. Колесников застонал, схватился за плечо, косо посмотрел на поляка, виновника ранения, затем перевел взгляд на Скоморохова:

– Товарищ младший лейтенант, а правду говорят, что Перемышль раньше русским был?

– Из летописей известно, что в девятьсот восемьдесят первом году киевский князь Владимир Святославович пошел войной на поляков и взял у них червенские грады, в том числе и Перемышль. После монгольского нашествия город опять перешел полякам, а позже стал частью Австро-Венгрии. Австрийцы превратили его в крепость, часть укреплений стоит в городе и сейчас. Во время империалистической войны, в пятнадцатом году, русские войска захватили город, но вскоре вынуждены были отступить. В двадцатом он снова стал польским. Ну а в тридцать девятом в него вошла Красная Армия…

Поляк хмыкнул, тихо вымолвил:

– Ненадолго.

Скоморохов, не обращая на него внимания, продолжил:

– Другая его половина, за рекой Сан, отошла Германии.

Колесников спросил:

– И откуда же, товарищ младший лейтенант, вы столько знаете?

– Историей увлекался, а о городе мне один старик еврей рассказывал. Тоже любитель истории. Он говорил, что…

Возглас Бондаренко прервал речь Скоморохова:

– Товарищ младший лейтенант, побачти, що це таке?!

Скоморохов посмотрел вперед, куда указывал красноармеец. Поперек дороги валялся спиленный столб телефонной связи и обрезанные провода.

– Ахмедов, стой!

Скоморохов спрыгнул с повозки, подошел к столбу, почесал затылок.

– Да-а, работы здесь изрядно. Вот сволочи. Это что же получается, теперь у заставы нет связи с комендатурой и штабом отряда. Колесников, пригляди за поляком. Ахмедов! Бондаренко! Давайте уберем столб с дороги.

Скоморохов и пограничники взялись за столб, когда прогремели два выстрела. С младшего лейтенанта слетела фуражка, Ахмедов схватился за правый бок. Лошади испуганно шарахнулись с дороги, Колесников едва успел ухватить вожжи одной рукой и крикнуть:

– Справа стреляют, из леса!

Скоморохов присел, выхватил из кобуры револьвер «наган». В сторону зарослей выстрелил из винтовки и Бондаренко.

Ответных выстрелов не последовало. Видимо, не совсем меткие выстрелы и отпор пограничников заставили немецких диверсантов ретироваться. Скоморохов перевязал Ахмедова, затем вместе с Бондаренко снова взялся за столб. Когда дорога была освобождена от неожиданного препятствия, Скоморохов торопливо сел в повозку.

– Поехали, надо срочно доложить в отряде о диверсии, чтобы выслали на починку связистов.

* * *

Перемышля достигли ближе к вечеру. Ехали по извилистым, выложенным камнем улицам и улочкам, мимо старинных домов, лавок, церквей, соборов, костёлов, шпили которых уткнулись в голубое безоблачное небо. Город утопал в зелени, но сейчас было не до его красот. Скоморохов спешил поскорее добраться до штаба 92-го погранотряда НКВД, передать в нужные руки диверсанта, определить на излечение раненых Колесникова и Ахмедова и сообщить обо всех происшествиях, которые произошли со вчерашней ночи. Докладывать пришлось два раза: один раз начальству погранотряда, второй – лейтенанту госбезопасности НКВД по фамилии Шилохвостов. Лет тридцати пяти, узколицый, низкорослый и худощавый Шилохвостов впивался пытливым взглядом темно-серых глаз в Скоморохова, хмурил белесые брови, хрипловатым голосом подробно выспрашивал о каждой мелочи. Особенно интересовался действиями начальника заставы лейтенанта Ковальчука и политрука Зарецкого, спрашивал о связях пограничников с местным населением, о том, какие разговоры ведутся на заставе по поводу войны с немцами. Скоморохов отвечал обдуманно, знал: одно неосторожное слово может погубить товарищей по службе или его самого. Шилохвостов разговором остался доволен, крепко пожал руку, поблагодарил за ценные сведения и за задержанного диверсанта. На прощание сказал:

– Поскольку связь с вашей заставой еще не установлена, вы получите пакет с письменными распоряжениями для лейтенанта Ковальчука. Ночью ехать небезопасно. Заночуете при штабе отряда, я распоряжусь. Ну, а с утра пораньше в путь…

* * *

Получив пакет, Андрей Скоморохов устроил Бондаренко на ночлег, предупредил, что разбудит его рано утром, а сам отправился исполнять поручение Ковальчука.

К небольшому двухэтажному дому, где снимали комнаты Антонина с детьми и Варя, он подошел в сумерках. Дверь ему открыл старик с курчавой седой шевелюрой:

– О, пан офицер! Здравствуйте! А я вас ждал. В тот день, когда привезли мне квартирантов, вы интересовались женскими часами. Так вот, я нашел вам прекрасные часики по той цене, которую вы хотели. Михаэль Шмуклер держит свое слово. Пройдемте в мою мастерскую, я покажу пану офицеру эту чудесную вещицу.

Андрей вошел в просторную прихожую. Слева находился вход, который вел в половину дома, где жили хозяева, пожилая еврейская пара. Прямо перед ним дверь в подвал и деревянная лестница, ступени которой вели на второй этаж, где снимала комнаты семья Василия Ковальчука. Справа находилась часовая мастерская и небольшой магазинчик. Туда-то и повел его хозяин дома. Он открыл дверь, включил свет.

– Проходите.

Они вошли в комнату, которая и являлась магазином. Вход с улицы был заперт, а дверь в маленькую часовую мастерскую открыта. Стены магазина и мастерской были увешаны часами разного размера и вида. Михаэль развел руки:

– Вот это мое королевство часов.

– А вы, значит, повелитель времени?

Лицо часовщика приняло скорбный вид.

– Если бы это было так, то я бы повернул время вспять и спас единственного сына Давида… В сентябре тридцать девятого года немцы вошли в город и расстреляли шестьсот евреев, в том числе и моего Давидика. А ведь ему было всего тридцать пять… Потеря детей – это, молодой человек, большое горе для родителей. Моя жена Рива чуть не сошла с ума, когда узнала о его смерти… Это страшно… Несколько дней спустя город был поделен на две части по реке Сан. Мой дом остался на вашей стороне. Он должен был вместе с магазином и мастерской достаться в наследство моему мальчику, но судьба распорядилась иначе. – Михаэль горько вздохнул. – Комнаты наверху принадлежали ему. Туда он хотел привести свою невесту Рахиль. – Голос часовщика дрогнул, в глазах блеснули слезы. Помолчав, он продолжил: – Нам с женой тяжело посещать эти комнаты, поэтому мы сдаем их за малую плату семьям ваших офицеров… В прошлую нашу встречу я немного рассказал вам о Пшемысле, но я не говорил, что евреи здесь в разные времена подвергались гонениям. Нас всячески унижали, грабили, убивали. Надеюсь, это когда-нибудь кончится. Говорят, что немцы могут начать войну. Если это случится, то евреев в Пшемысле совсем не останется.

Скоморохов успокоил:

– Не переживайте, Красная армия этого не допустит.

– Я буду молиться, чтобы так случилось, – Михаэль махнул рукой. – Простите, что занимаю ваше время своими невеселыми воспоминаниями. Сейчас я покажу вам часы. – часовщик подошел к прилавку, выдвинул деревянный ящичек, достал из него женские наручные часы. – Вот посмотрите, думаю, ваша девушка будет довольна. Я и ремешок подобрал.

Часы Скоморохову приглянулись. Он отдал деньги, поблагодарил.

– Не стоит меня благодарить, главное, чтобы они понравились моей квартирантке Варваре. Если я не ошибаюсь, подарок предназначается ей?

Андрей удивленно посмотрел на еврея.

– Не удивляйтесь, Михаэль Шмуклер долго живет на этом свете и научился кое-что понимать. – часовщик подошел к одному из застекленных шкафов, достал с полки обшитую синим бархатом коробочку, протянул Скоморохову. – Возьмите и положите туда часики, это мой вам подарок. Варвара достойна его, она уважительная и добрая девушка. Пану офицеру повезёт, если он обретёт такую жену.

Андрей пожал Михаэлю руку.

– Спасибо. Я пойду. Время позднее, а мне ещё надо навестить ваших квартирантов.

– Да-да. Идите. Не смею вас задерживать.

Скоморохов вышел из магазина, поднялся по лестнице, постучал в одну из двух дверей. Её отворила Антонина, жена Ковальчука, высокая стройная женщина в халате, с прической «корзиночка» на голове.

– Ой, Андрюша! А я подумала, это Михаэль Ааронович. Он обещал для детей молока принести. Проходи, Миша и Леночка уже уснули, а мы с Варей собрались чай пить.

Скоморохов снял фуражку, поправил ремень, пригладил густые русые волосы, а затем вошел в комнату, которая одновременно являлась кухней, столовой и гостиной. Две других комнаты служили спальнями: одна для Антонины с детьми, вторая, поменьше, для Варвары. Андрей встретился с ней взглядом, улыбнулся. Варя тоже не смогла скрыть своей радости. Антонина усадила Скоморохова за стол, налила чай, села рядом.

– Рассказывай. Зачем в Перемышль приехал? Как дела на заставе? Как там Вася?

– Вася в полном порядке, а вот на заставе неспокойно, потому я и приехал в Перемышль по его поручению. Сегодня ночью нарушителя поймали, он младшего сержанта Колесникова ранил при задержании. По дороге в город нас обстреляли. Обстановка серьезная. Василий велел вам завтра собираться и уезжать в Киев.

Наказ мужа Антонина приняла, как положено жене командира.

– Что ж, если так надо…

– Надо.

Больше минуты Антонина задумчиво смотрела на свою чашку, затем улыбнулась, весело сказала:

– Ну, давайте пить чай, а то остынет.

Пили чай, разговаривали. Андрей то и дело бросал на Варвару влюбленные взгляды. Все эти десять дней разлуки он мысленно представлял её облик: широкоскулое с точеным подбородком лицо, выразительные светло-карие глаза, сплетенные в тугую косу темно-русые волосы, черные брови, небольшой тонкий нос, чуть припухлые губы. И вот она рядом… Когда чашка Скоморохова опустела, он встал из-за стола.

– Мне пора.

Антонина спросила:

– Может, ночевать у нас останешься. Я тебе здесь, в гостиной, постелю, на диване.

– К сожалению, не могу, утром рано надо выехать на заставу.

– Что ж, доброго вам пути.

– И вам хорошо добраться до Киева.

– Спасибо. Варя, проводи Андрюшу.

Варвара и Андрей спустились по лестнице, вышли на улицу. Ночь уже украсила черное полотно неба бисером звезд. Луна тускло освещала узкую, выложенную булыжником улочку, дома и лицо Андрея. В полутьме едва различимы были его добрые серые глаза, прямой с легкой горбинкой нос, тонкие губы. Варя прислонилась к прохладной кирпичной стене дома, снизу вверх посмотрела на Скоморохова, тихо спросила:

– Значит, расстаемся?

– Расстаемся. Наверное, до осени.

– Почему до осени?

– Потому что осенью у меня отпуск, я надеюсь… – Скоморохов вытащил из кармана галифе синюю бархатную коробочку, протянул Варваре. – Это тебе подарок и… – Андрей запнулся. Сейчас ему предстояло сказать важные слова, которые могут решить его дальнейшую судьбу. Он по-доброму завидовал Ковальчуку, у которого уже была семья: жена и двое детей, а у него, безродного детдомовца, не было никого. Скоморохов надеялся, что мечта обрести близких людей сбудется. Набрав в грудь воздуха, он выпалил: – Я бы хотел просить тебя стать моей женой.

Варвара уткнулась головой в его грудь, Скоморохов почувствовал запах её волос, услышал, как она прошептала:

– Андрюша, милый.

Чувство нежности охватило его, он трепетно, словно хрупкую вещь, прижал её к себе.

– Значит, ты согласна?

Варвара подняла лицо, посмотрела счастливым взглядом.

– Да.

Скоморохов наклонился, поцеловал её в губы. Поцелуй был долгим. Когда он закончился, Андрей спросил:

– А почему ты не посмотришь мой подарок?

Варвара открыла коробочку.

– Ой, часики! Я видела такие в магазине у Михаэля.

Андрей взял часы, одел на левую руку девушки.

– Спасибо! – Она поцеловала его в гладко выбритую щеку. Скоморохов поднес тыльную сторону её ладони к губам, поцеловал маленький шрам рядом с указательным пальцем. Варя улыбнулась, тихо сказала:

– Они будут для меня самым дорогим подарком на всю жизнь.

На лице Скоморохова появилось довольство, но оно тут же сменилось грустью. Он погладил ладонью шелковистые волосы Варвары, дрогнувшим голосом произнес:

– Мне надо идти.

Варвара прижалась к его груди.

– Я не хочу, чтобы мы расставались.

– Я тоже. Но служба есть служба.

Варвара поднялась на цыпочки, быстро поцеловала его в губы.

– Береги себя! Я тебя люблю!

– И я.

Скоморохов наклонился, коснулся губами её шеи, затем щеки. Они снова слились в поцелуе.

Андрей первым оторвался от Варвары и, не оборачиваясь, зашагал по ночной улице.

* * *

Раннее утро 22-го июня встретило Скоморохова и Бондаренко во дворе штаба погранотряда. Отъезд в долгий ящик не откладывали, знали, что они нужны на заставе. К тому же настораживали выстрелы, доносившиеся со стороны реки Сан. Означали они начало боевых действий или это было очередной провокацией со стороны Германии, пограничникам было неизвестно. Вскоре выстрелы прекратились, но Скоморохов медлить не собирался. Сумрак еще только начал рассеиваться, а лошади уже тащили повозку по улицам полусонного Перемышля. Они были на окраине города, когда до них донеслись глухие звуки разрывов, с каждой минутой они становились чаще и громче. Бондаренко остановил повозку, посмотрел на Андрея Скоморохова непонимающим взглядом:

– Товарищ младший лейтенант, це що таке, провокация?!

Андрей молчал, он, не отрываясь, смотрел, как всполохи взрывов озаряют улицы города. В нескольких местах в небо вскинулись языки пламени, вверх поползли столбы черного дыма. А ведь там оставались семья Ковальчука и Варя.

С запада послышался гул моторов. Он нарастал. В светлеющем предрассветном небе, подобные черным хищным птицам, появились силуэты самолетов. Десятки немецких бомбардировщиков и истребителей волнами медленно летели на восток. Скоморохов оторвал взгляд от пугающего зрелища, сглотнул слюну, хрипло выдавил:

– Это война.

Словно подтверждая его слова, со стороны реки снова раздались многочисленные выстрелы и треск пулеметов. Бондаренко вопросительно посмотрел на командира.

– Що нам тепер робити?

– Выполнять приказ. Надо быстрее добраться до заставы.

Бондаренко дернул вожжи, лошади, убыстряя бег, потащили повозку по дороге.

* * *

До заставы добраться не удалось. К полудню захромала одна из лошадей. Бондаренко остановил повозку на поросшем лесом взгорке, осмотрел правую переднюю ногу животного.

– Ось бида, до застави трохи залишилось.

Скоморохов с тревогой посмотрел в сторону холма, за которым находилась застава. Оттуда слышался шум боя. Доносился он и от соседней заставы. Идут ли бои только на этом участке или на протяженности всей государственной границы, он не знал. Бондаренко попытался его успокоить:

– Ничого, не хвилюйтеся, товарищ младший лейтенант, доедемо.

Бондаренко сел в повозку. Скоморохов остановил:

– Постой!

Бондаренко услышал треск мотоцикла и увидел, что взгляд командира устремлен вниз, в сторону луга, который пересекала дорога, ведущая к заставе. Только теперь он заметил всадника в зеленой пограничной фуражке. Всадник выскочил из леса на склоне противоположного холма и стремился к дороге. Его преследовал мотоцикл с коляской, в котором сидели солдаты в германской, мышиного цвета, форме. Мотоцикл кидало на кочках, замедляя скорость, а потому расстояние между всадником и его преследователями увеличивалось. Пограничник добрался до обочины, ему оставалось преодолеть небольшой участок дороги и скрыться в лесу, где стояла повозка, но в это время раздалось два выстрела. Каурая лошадь споткнулась, упала на передние ноги, завалилась на бок. Всадник успел спрыгнуть, но повалился на землю. Фуражка слетела с его головы. Скоморохов разглядел коротко стриженные волосы. Пограничник вскочил, побежал по дороге к лесу. Бондаренко воскликнул:

– Товарищ младший лейтенант, так то ж наш Чухнин.

Скоморохов присмотрелся. Сомнений не было – это был красноармеец первогодок Степан Чухнин. Андрей махнул рукой в сторону зарослей.

– Быстро! Повозку в лес!

Когда Павел Бондаренко исполнил приказание, Скоморохов спрятался за ствол дерева у дороги, скомандовал:

– Оружие к бою! Ты берешь немца в люльке, я остальных. Огонь по моей команде.

Бондаренко снял винтовку, присел на колено рядом с густым разлапистым кустом, в шаге от дерева, за которым притаился Андрей.

Чухнину оставалось не более дюжины шагов до леса, когда мотоцикл выехал на дорогу. Немец в люльке выстрелил из винтовки. Пуля прошла мимо. Второй выстрел оказался удачным. Степан Чухнин остановился, схватился за правую ногу. Пуля угодила в бедро. Павел Бондаренко прицелился, приготовился нажать курок. Скоморохов остановил:

– Погоди, рано. Я могу их из револьвера не достать. Надо бить наверняка.

Мотоцикл приближался, теперь немцев и Чухнина разделяло не более тридцати метров, а до леса оставалось еще не менее пяти шагов. Понимая тщетность попыток оторваться от преследователей, Чухнин сел на дорогу, ожидая своей участи. Мотоцикл остановился рядом. Из люльки вылез долговязый немец в пилотке. Скоморохов видел из-за дерева его вытянутое покрытое веснушками лицо с холодными светло-серыми глазами. Он подошел к Чухнину, что-то сказал по-немецки. Немцы на мотоцикле рассмеялись. Чухнин с ненавистью посмотрел на длиннолицего.

– Смейтесь, сволочи, мы еще вам покажем!

Немец сплюнул, презрительно посмотрел на пограничника.

– Швайне.

– Сам ты швайне. – Чухнин попытался встать, но удар ногой в лицо бросил его на землю.

Самохвалов скомандовал:

– Огонь!

Немец в пилотке попытался ударить Чухнина прикладом в голову, но выстрел Бондаренко прекратил избиение. Долговязый рухнул рядом с Чухниным. Следом, сраженный револьверной пулей, уткнулся в руль водитель мотоцикла. Немец на заднем сиденье схватился за автомат, но меткий выстрел настиг и его. Из зарослей выбежали Скоморохов и Бондаренко.

Чухнин удивленно посмотрел на сослуживцев.

– Вы?

– А то хто ж! – Бондаренко подошел к убитым немцам. – Як вы их, товарищ младший лейтенант, оби два у голову. А в мене руки затряслися, перший раз в людину стриляв. Думав, промахнуся.

Скоморохов бросил:

– Пройдет. Первый раз у многих такое бывает. Убери немцев в лес, возьми у них документы, оружие. Потом ко мне, поможешь перевязать. – Андрей повернулся к Чухнину: – Показывай, куда ранило.

Степан убрал окровавленную ладонь от бедра. Скоморохов присел на колени, осмотрел рану.

– Ничего, мы сейчас тебя перевяжем, а ты докладывай, как здесь оказался.

– Меня лейтенант Ковальчук послал, за подкреплением. Связь с отрядом и комендатурой к ночи наладили, а утром немцы напали, внезапно. Сначала из пушек обстреляли. Первые снаряды в казарму попали. Потом самолеты… – Степан застонал.

– Терпи. Знаю, что больно, но перевязать надо. – Скоморохов затянул узел повязки. – Рассказывай дальше.

Чухнин облизнул пересохшие губы.

– Тогда связь опять пропала. Я на посту стоял, когда обстрел начался. Кругом взрывы, огонь. К казарме прибежал, а там ребята… Половина мертвые и раненые. Кто без ноги, кто без руки, – голос Чухнина дрогнул. – Политруку Зарецкому обе ноги оторвало, а он меня про свои очки спрашивает… Так у меня на глазах и помер.

– А Ковальчук?

– Велел мне и еще трём бойцам занять оборону на заставе и присматривать за ранеными, а сам с остальными ушел на опорный пункт. Там старшина Карпец со своими ребятами перестрелку с немцами затеял. К нему дозорные отступили. Я сам видел. Из пяти трое пришли. Кто был в секрете, так и не появились. Но я слышал, как они из Дегтярева стреляли, а потом тишина. – Чухнин замолчал.

Скоморохов нетерпеливо бросил:

– Продолжай.

– Наших в опорном пункте человек двадцать было. Две атаки отбили. Потом танки появились. Старшина Карпец один противотанковой гранатой подбил. Два других попятились, издали начали обстреливать, а пехота – обходить с двух сторон стала. Тогда Ковальчук с уцелевшими бойцами отошел к заставе, а Карпец с пулеметом прикрывать остался… Его танк раздавил. Потом на нас попёр. А у нас что? Две противотанковые гранаты, десяток РГД, ручной пулемет да винтовки. Патронов почти не осталось. Тогда товарищ лейтенант и велел мне за подкреплением скакать. Хорошо, конюшня уцелела. Я туда. Быструху вывел и – айда. Думал, как мышь в щель выскочу, а оказалось, что нас немцы уже обложили со всех сторон. Едва вырвался, только эти за мной увязались. – Чухнин бросил взгляд на убитых немецких солдат.

Скоморохов поднялся с колен.

– Надо пробиваться к заставе.

Бондаренко подошел, посмотрел Андрею в глаза, потом перевел взор в сторону заставы.

– Товарищ лейтенант, там тихо.

Только теперь Скоморохов понял, что не слышит звуков боя со стороны заставы. Зато появились другие звуки. Это был нарастающий шум моторов. Пограничники увидели, как с холма, по дороге движется колонна немецкой техники: тягачи с пушками на прицепе, грузовики с немецкими солдатами, бронеавтомобили, бронетранспортеры, танки. По обочине ехали велосипедисты и кавалеристы. Вся эта армада двигалась в их сторону. Опережая колонну, к лесу неслись немецкие мотоциклисты. Скоморохов скомандовал:

– Бондаренко! Повозку оставляем. Чухнина и трофеи в коляску, сам на заднее сиденье. Едем на соседнюю заставу.

Со стороны соседей слышался отдаленный шум боя, Скоморохов надеялся присоединиться к ним, но этому не суждено было случиться. На подъезде к заставе их обстреляли немецкие солдаты и люди в гражданской одежде. Оставался один путь – на Перемышль.

* * *

В город попасть не получилось. Недалеко от окраины их остановили. Из укрытого вечерним сумраком леса на дорогу вышли красноармейцы с винтовками на изготовку. Их возглавлял рослый пехотный лейтенант с пистолетом в руке. Он-то и подошел первым к мотоциклу.

– Старший лейтенант Могилевский. Кто такие?

– Свои. – Скоморохов на всякий случай положил ладонь на кобуру. Красноармейцы могли оказаться переодетыми немецкими диверсантами. Похожего мнения, видимо, был и лейтенант.

– Такие «свои» нас два часа назад обстреляли. Тоже в нашей форме были, – лейтенант кивнул на обочину. – Вон трое из них под деревом лежат. А кто вы, это вопрос.

– Заместитель заставы младший лейтенант Скоморохов, со мной два бойца. – Андрей вытащил из нагрудного кармана гимнастерки документы, отдал лейтенанту.

Старший лейтенант Могилевский, не спуская с Андрея подозрительного взгляда, спросил:

– Почему не на заставе?

– Вчера доставили в штаб погранотряда диверсанта и раненного им бойца, сегодня утром отбыли обратно, но к заставе пробиться не смогли. – Самохвалов опустил голову. – Похоже, что заставы больше не существует… Мы большую немецкую колонну видели, там мотоциклы, танки, бронемашины. Возможно, что двигаются сюда.

– Пускай идут, паразиты, мы их встретим, – лейтенант кивнул на лесок, где Скоморохов приметил несколько орудий.

Андрей поднял голову, вновь обратился к Могилевскому:

– Товарищ старший лейтенант, нам в город надо, в штаб погранотряда. У нас раненый.

– В городе немцы.

Ответ старшего лейтенанта ошеломил Андрея Скоморохова. Ведь там, в городе, были раненые бойцы погранзаставы Колесников и Ахмедов, жена Ковальчука Антонина, дети, Варя. Что с ними? Вслух Андрей произнес:

– Как же так?

– А вот так! Это война. – старший лейтенант выругался, покосился на коляску, где сидел Чухнин с трофеями. – Откуда немецкий мотоцикл и оружие?

– У немцев одолжили.

– Оружие придется сдать, до выяснения.

– Вы что же, нам не верите?

– Верить вам или нет, другие разберутся. – старший лейтенант обернулся к красноармейцам. – Терещенко, Лисицын! Сопроводите пограничников вместе с мотоциклом и оружием к лейтенанту Шилохвостову.

Скоморохов верил, что вскоре во всем разберутся и всё встанет на свои места, и всё же при упоминании знакомой фамилии ему на душе стало легче.

Андрей не ошибся. Шилохвостов оказался тем самым лейтенантом госбезопасности, с которым он разговаривал вчера. Разговор состоялся в лесу, он был недолгим. Лейтенант Шилохвостов выслушал Скоморохова, забрал у него документы немецких солдат, распорядился передать раненого Чухнина санитарам. От него Андрей узнал, что утром немцы обстреляли из артиллерии штаб погранотряда, расположенные в городе комендатуры, склады, госпиталь, железнодорожный вокзал, радио- и телефонную станции. Связь с погранзаставами и комендатурами удалось наладить только ближе к полудню, а после полудня поступил приказ оставить Перемышль, поэтому дополнительных сведений о судьбе заставы лейтенанта Ковальчука у Шилохвостова не было. В конце разговора лейтенант сказал:

– Мотоцикл я у вас забираю, трофейное оружие можете оставить себе, оно вам скоро пригодится. Тут вот какое дело. Ты, Скоморохов, город хорошо знаешь?

– Неплохо.

– Добро. Значит так. Главные силы отряда на данное время сосредоточены в селе Нижанковичи. Я сейчас направляюсь туда. Ты поедешь со мной. Там я определю тебя в подчинение к старшему лейтенанту Поливоде. Под его командованием формируется сводный батальон из пограничников и солдат полка НКВД. На завтра намечается наступление на Перемышль, но прежде следует провести разведку. Поливоде требуются ловкие ребята, которые хорошо знают Перемышль, а ты, как я понял, из таковых.

– Товарищ лейтенант, разрешите с собой красноармейца Бондаренко взять. Он один из всей заставы…

Шилохвостов понимающе кивнул.

– Разрешаю.

* * *

Первая ночь войны выдалась лунной и безветреной. Разведчики младшего лейтенанта Скоморохова бесшумными серыми тенями скользили по склону между кустов и деревьев. Группа из пяти человек состояла из пограничников, скрытно передвигаться в темноте им было не внове. Андрей следовал первым, он-то и услышал впереди негромкий оклик по-немецки. Скоморохов остановился, поднял руку. Разведчики замерли. Неужели их заметили? Андрей знал, что в город специально было послано несколько разведгрупп для выявления огневых точек противника и расположения войск. В случае обнаружения одной группы оставался шанс, что сведения будут добыты другими, и все же Скоморохову не хотелось, чтобы обнаруженными разведчиками были они. Опасения оказались напрасными. Тихий разговор немецких солдат успокоил. Подползли ближе. Как оказалось, это был передовой пост немцев на окраине города. Скоморохову подумалось: «Эх, напасть бы на них из темноты и перебить всех до единого!» Эту мысль он отбросил. Сейчас было важно раздобыть сведения и по возможности доставить в отряд «языка», а необдуманные действия могли помешать наступлению. К тому же у него было особое задание от Шилохвостова. Поэтому пост обошли и нырнули в ближайшую улочку. Перебежками, от дома к дому, проулками и дворами стали продвигаться к центру города, примечая на ходу, где у немцев огневые позиции, где стоит бронетехника. Немцы времени зря не теряли, подготавливали в домах и на площадях опорные пункты. Разведчики видели, как немцы укладывают на перекрестках мешки с песком, устанавливают пушки и пулеметы. Однако не все были заняты делом, разведчики слышали в отдалении пьяные голоса и песни на немецком языке. Враг праздновал победу.

На обратном пути остановились у одного из одноэтажных домов. Здесь жил знакомый Шилохвостова. От него они надеялись получить сведения о немцах. Андрей тихо постучал в дверь. На стук не ответили. После повторного стука из-за двери раздался мужской голос:

– Кто там?

Скоморохов тихо сказал:

– Свои. Я от Шилохвостова.

Щелкнула задвижка, дверь отворилась, на крыльце появился босоногий пожилой человек в белой рубахе и брюках. Он с опаской посмотрел по сторонам, негромко произнес:

– Заходите.

Разведчики вошли в прихожую. Бондаренко по приказу Скоморохова остался снаружи. Мужчина свет включать не стал. Сказал: «Подождите», – и исчез в одной из комнат. Скоморохов вдохнул носом воздух. Пахло борщом. Только теперь он вспомнил, что не ел с самого утра. Ждать пришлось недолго. Мужчина пришел со свернутым листом бумаги, отдал Андрею.

– Вот. Передадите Шилохвостову. Здесь всё написано.

– Хорошо. Передадим.

Мужчина пожал Скоморохову руку.

– Удачи вам, товарищи.

Пограничники вышли из дома. Теперь у них была еще одна задача: по возможности взять «языка», но летняя ночь коротка, а потому и времени у разведчиков было мало.

Им повезло. Группа возвращалась назад, когда ближе к окраине города они увидели трех немецких солдат.

– Похоже, патруль, – тихо произнёс один из пограничников.

– Будем брать того, который впереди. Сдается мне, он за старшего.

Схватка была короткой. Немцы нападения не ожидали, они повернули за угол дома на перекрестке, когда на них набросились разведчики. Дюжий Бондаренко ударом приклада в голову свалил первого, двух других немцев закололи ножами. Скоморохов не ошибся, шедший впереди немец оказался обер-ефрейтором. Ему быстро связали руки, сунули в рот кляп. Взятого в плен «языка» Бондаренко тащил на себе, так как удар прикладом оказался сильным. Немец был рослым и тяжелым, а потому нести его пришлось по очереди.

Труды разведгрупп не прошли даром. Выяснилось, что немецкое командование тоже готовило наступление, а потому ударили по ним на полчаса раньше запланированной ими атаки. Утром артиллерия открыла огонь по обнаруженным позициям противника. Грохот пушек разорвал утреннюю тишину. В атаку со стороны городского кладбища пошли пограничники сводного батальона, следом в бой вступили бойцы девяносто девятой стрелковой дивизии и две сотни ополченцев.

* * *

Скоморохов во главе доверенного ему полувзвода пограничников пробивался к центру города. На окраине немцы встретили наступающих шквальным пулеметным огнем, но пограничникам удалось ворваться в Перемышль. Теперь надо было выбить из него противника. Однако немцы упорно сопротивлялись, они успели укрепиться, соорудив на перекрестках баррикады из мебели, шпал и мешков с песком. Из подвалов, окон и чердаков хлестал свинцовый дождь. Скоморохов видел, как один за другим падают его бойцы. Опыта уличных боев у пограничников было мало, большая часть из них впервые участвовала в боевых действиях. На узких улицах между домами не хватало маневра, не было места, чтобы в нужный момент укрыться от вражеского огня. Овладев одним из опорных пунктов на перекрестке, остановились. Впереди ещё одно укрепление, за ним двухэтажный дом, который, словно остров реку, разделил улицу на две. Пулеметный огонь из окон и чердака дома заставил залечь за мешками с песком. Бондаренко оказался рядом.

– Товарищ младший лейтенант, як що дали по вулици пидемо, те нас всих перебють. Може, нам дворами, як вчора?

Очередь из пулемета заставила Скоморохова пригнуться. Андрей поправил ремешок фуражки под подбородком.

– Верно мыслишь, Бондаренко. В лоб нам немцев из этого дома не выбить. Надо действовать хитро. Главное маневр и внезапность. Будем обходить узлы обороны и бить им в тыл.

Бондаренко поддержал:

– Ось це правильно, товарищ лейтенант.

Скоморохов обратился к пограничникам:

– Девять человек со мной, остальным держать оборону, ждать сигнала к атаке. Сержант Решетняк остается за старшего.

Андрей вскочил, пригнулся, и, крепко сжимая в руках трофейный немецкий автомат, побежал назад по улице. За ним последовал Бондаренко и ещё восемь пограничников. Добежав до перекрестка, они свернули за угол дома. Запоздало застрочил немецкий пулемет. Скоморохов кинулся к массивной деревянной двери, рванул ручку на себя. Дверь оказалась закрытой. Бондаренко несколько раз ударил прикладом винтовки по полотну, но попытки сломать дверь оказались тщетными. Один из пограничников предложил:

– Может, гранатой ее?

– Гранаты приберегите для немцев. За мной! – Скоморохов подбежал к каменному забору, который скрывал внутренний двор дома, подпрыгнул и ловко перемахнул через преграду. За ним, помогая друг другу, перелезли остальные. Пограничники миновали двор, но уперлись в деревянную ограду. Путь пробивали прикладами и ногами. Сломали доски и очутились в соседнем дворе. Навстречу им из дверей соседнего дома выбежали два немецких солдата в касках с винтовками в руках. Скоморохов нажал на спусковой крючок. Автоматная очередь срезала обоих. Андрей побежал дальше. Следующий трехэтажный кирпичный дом с балконами, по его предположению, должен был находиться напротив углового здания, где засели немцы. Он не ошибся. Сквозной подъезд вел со двора на улицу и выходил к нужному дому. У выхода притаился немец с винтовкой. Не ожидая нападения сзади, он обернулся, удивленно посмотрел на пограничников. Их многочисленность и суровый вид привели его в замешательство, удивление сменил испуг. Андрей приложил указательный палец к губам, давая немцу понять, что ему не стоит звать на помощь. Солдат вермахта послушно поднял руки вверх. Скоморохов бросил:

– Свяжите его.

Немца связали, забрали оружие и уложили на каменный пол. Один из пограничников удивленно произнес:

– Да он же пьяный, чертяка! От него как из винной бочки разит. Наверное, всю ночь пили, сволочи.

– Вот мы им и устроим похмелье. – Андрей снял фуражку, взял у пленного каску, одел на себя, выглянул на улицу. Осмотрев дом, в котором засели немцы, он повернулся к пограничникам, тихо скомандовал:

– Приготовиться. По моей команде рывком перебегаем улицу. Окна дома на первом этаже высоко, поэтому проникнуть туда можно только через парадные двери. Они, на наше счастье, открыты. Комнаты, где засели немцы, закидываем гранатами, потом добиваем тех, кто остался жив. Аксёнов, Бондаренко, держите под прицелом окна второго этажа. Всем понятно?

– Так точно, – ответил за всех Бондаренко.

Скоморохов снял каску, надел фуражку, подтянул ремень на подбородке.

– Тогда вперед!

Пограничники выбежали на улицу, устремились к дому напротив. Из открытого окна второго этажа высунулась голова в немецкой пилотке. Бондаренко остановился, выстрелил. Голова немца исчезла. Скоморохов метнул гранату в окно первого этажа. От оглушительного взрыва осыпались разбитые стекла на рамах. Не теряя времени, Андрей вбежал в дом, пинком отворил дверь квартиры, куда он кинул гранату. Ошалевшие от взрыва немцы метались по комнатам в пыли, огне и дыму. Скоморохов выискивал их глазами, и, не переставая, поливал огнем из автомата. Немцы падали один за другим. Из комнаты справа выбежал еще один. Андрей повернулся, нажал спусковой крючок. Автомат молчал. В голове мелькнуло: «Патроны!» Теперь трофейное оружие было бесполезным, враг был рядом. Низкорослый немец ткнул штыком в живот. Скоморохов увернулся, ударил автоматом по плечу немца. Противник оказался крепким, он развернулся, чтобы повторить атаку, но в это время в квартиру забежал Бондаренко. Выстрел из винтовки откинул немца к стене, на которой висело деревянное католическое распятие. Немец сполз на пол, его остекленевший взгляд остановился на вырезанной из дерева фигуре Христа. В этой квартире с неприятелем было покончено. Селиванов откинул автомат, выхватил из кобуры револьвер, метнулся к выходу из квартиры.

На широкой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, завязалась рукопашная схватка. Немцы напирали сверху, пытаясь сбросить с неё пограничников. Скоморохов видел, как на ефрейтора Аксенова прыгнул немец. Пограничник пригнулся, затем резко выпрямился. Немец перелетел через него, скатился по ступеням вниз. Дело завершил стальной штык Бондаренко. Аксенов развернулся, выстрелил из винтовки вверх. Оттуда, с лестничной площадки второго этажа вел огонь один из немцев. В следующий миг его самого сразила пуля. Аксенов рухнул на ступени. Скоморохов бросился к лестнице.

Через минуту рукопашный бой шёл уже на втором этаже. Крики, хрипы, ругательства и стоны смешались с выстрелами и взрывами гранат. Дрались штыками, прикладами, ножами и просто руками. Рыжеусый, коренастый и широкоплечий немец набросился на Бондаренко с кулаками. В тесноте возможности ударить немца штыком или прикладом у Бондаренко не было. Чтобы защитить лицо от массивных кулаков рыжеусого, он выставил винтовку перед собой. Немец тоже схватился за винтовку и попытался вырвать её из рук пограничника. Бондаренко рванул винтовку на себя и упал на спину, увлекая противника за собой. Ступни Бондаренко уперлись немцу в живот, резким толчком он перекинул его через себя, вскочил на ноги, вырвал винтовку из рук рыжеусого. Встать немец уже не успел. Острие штыка вонзилось в его мощную спину.

Скоморохов выстрелил в упор в напавшего на него немца, побежал в помещение, из которого доносился стрекот вражеского пулемета. Его опередил один из пограничников. Он первый ворвался в комнату, где у пулемета притаились два немца. Один из них, в офицерской форме, выстрелил из пистолета. Пуля угодила пограничнику в живот. Андрей, не целясь, разрядил барабан в офицера, обернулся к пулеметчику, но тот уже схватился в рукопашной с раненым пограничником. Немец пытался выбросить бойца из открытого окна. Скоморохов кинулся на помощь, но опоздал. Немецкому пулеметчику удалось столкнуть пограничника, но тот крепко вцепился в немца и увлек его за собой. Андрей выглянул в окно. Два недвижимых тела лежали на выложенной камнем мостовой, так и не выпустив друг друга из смертельных объятий. В трех метрах от них немецкие артиллеристы подкатывали легкую пушку к укреплению перед домом. Андрей представил, что будет, если они начнут стрелять по мешкам с песком, за которыми он оставил часть своих бойцов ожидать сигнала к атаке. Он бросил взгляд на немецкий пулемет, рядом с которым лежали две гранаты с деревянными ручками. Это были немецкие М-24. Как ими пользоваться, младшему лейтенанту погранвойск было известно. Кроме трофейных гранат у него оставалось еще две своих. Недолго думая, он метнул их в пушку. Две немецкие полетели в сторону укрепления. Скоморохов кинулся к пулемету и после небольшой заминки открыл огонь по немцам на улице. Трое из них остались лежать на мостовой, остальные, напуганные атакой с тыла, предпочли оставить позицию.

Звук шагов заставил его обернуться. В комнату, пошатываясь, вошел пограничник с обнаженной головой. Его белесые волосы и лицо были залиты кровью. Андрей указал на пулемет.

– Будь здесь.

Пограничник, не проронив слова, тяжело опустился рядом с пулеметом. Скоморохов схватил пистолет немецкого офицера, выбежал на лестничную площадку второго этажа. Оставшиеся в живых пограничники, ловко орудуя штыками и прикладами, уже пробивались на чердак. Там находился еще один пулеметный расчет. Чердачный сумрак встретил их вспышками выстрелов. Бондаренко выронил винтовку, схватился за плечо. Скоморохов выстрелил в сторону вспышки. Стон из темноты известил, что он не промахнулся. В ту же секунду из-за сложенной из кирпича каминной трубы на них накинулись еще два немца. Как оказалось, пулеметчики были на чердаке не одни. Один из немцев набросился на Андрея сзади. Скоморохов, применив прием самбо, перекинул его через себя, выстрелил из пистолета. Другой бросился с ножом на Бондаренко. Бондаренко отскочил, но дальше отступать было некуда. Путь к отступлению преградила куча хлама, брошенного жильцами дома на чердаке. Возможности отбиться от противника, вооруженного ножом, у раненого пограничника было мало. А тот уже был рядом. Бондаренко нащупал позади себя ножку стула. Ухватив её здоровой рукой, он ударил немца по плечу, а затем несколько раз по голове. На помощь ему подоспели пограничники. Они-то и помогли ему связать пленного. Скоморохов подошел к слуховому окну чердака, снял фуражку, высунул руку, помахал. Из-за мешков с песком показались фигурки в зеленых фуражках. С криком «ура!» пограничники побежали к дому.

Они уже были рядом, когда раздались выстрелы. Пограничники попадали на мостовую. Стреляли из окон и подвала соседнего дома с другой стороны улицы. Скоморохов приказал:

– Всем вниз! Пулеметы на эту сторону! Быстро! Огонь по окнам!

Пограничники не мешкали. Надо было выручать товарищей. Пулеметные очереди отогнали немцев от окон, но выстрелы автоматов из подвала не давали подняться бойцам на улице.

Скоморохов выругался:

– Твою мать! Пулеметами их из подвала не выкуришь, надо гранатами.

К Скоморохову подошел круглолицый, крепко сложенный пограничник.

– Товарищ младший лейтенант, разрешите мне. Я их стороной обойду, там непростреливаемое пространство. Мне бы гранат только, и не давайте немцам из окон высунуться.

– Не бойся, прикроем и гранат дадим. Ты только выкури этих паразитов из подвала.

Пограничник улыбнулся.

– Вы не сомневайтесь, товарищ младший лейтенант, выкурю.

Скоморохов еще не успел запомнить всех доверенных ему бойцов, а потому спросил:

– Как фамилия?

– Журбин… Сергей.

– Действуй, Журбин Сергей, вся надежда на тебя.

Спустя пять минут пограничник уже полз вдоль стены дома, где засел неприятель. Захваченные у немцев пулеметы били по дому, не давая им вести огонь из окон. Скоморохов напряженно следил, как Журбин подполз к узкому подвальному оконцу, из которого строчил автомат, вырвал чеку, бросил гранату внутрь. За первой гранатой последовала вторая. Пограничники Скоморохова ринулись в атаку, за ними поднялись те, которые были на улице. Двое из них так и остались лежать на холодных камнях мостовой. Остался лежать у подвального оконца и пограничник Журбин…

Когда с немцами в здании было покончено и две группы снова соединились, оказалось, что из двадцати двух бойцов, способных вести бой, осталось тринадцать. С ними Андрею Скоморохову предстояло идти дальше. Он распорядился оставить в доме пленных немцев и раненых пограничников. Бондаренко оставаться отказался:

– Не можно мени залишатися, мени трохи дряпнуло. Товарищ младший лейтенант, дозволите йти з вами. Я и стриляти можу. Ось пальци ворушаться.

Рана действительно оказалась несерьезная, пуля лишь царапнула плечо. Андрей отказать не смог, а потому дальше пошли вместе.

* * *

Отбив у немцев ещё один дом, они двинулись дальше. Впереди была площадь. Пограничники приготовились к атаке, когда им навстречу с грохотом и ревом выкатился немецкий танк. Рядом с ним бежали немецкие пехотинцы. Зажатые между каменных домов пограничники оказались в ловушке. Оставалось отступать или прятаться в домах. Скоморохов понимал, что прежде чем они это сделают, половина из них будет уничтожена огнем из пушки и пулемета танка, а также выстрелами немецких солдат. На миг Андреем овладело оцепенение. Сзади громыхнуло, танк задымил, попятился. Скоморохов обернулся и увидел на соседнем перекрестке два орудия. Противотанковая артиллерия на конной тяге подоспела вовремя. Это было спасение. Скоморохов хрипло выкрикнул:

– В атаку! Вперед!

И пошли… Взяли площадь, выбили немцев из Перемышля, вышли к границе – реке Сан, но останавливаться не стали, в составе сводного батальона пограничников под командованием старшего лейтенанта Поливоды ринулись на мост. При поддержке пулеметного огня из дотов и артиллерии к вечеру вошли в германскую часть города – Премзель, иначе называемую Засанье.

Бондаренко радовался:

– Всё, тепер ми нимцив поженемо. Допомога пидийде, и пидемо дали. Вирно Колисникив говорив, що вийна буде не довгою.

Скоморохов надеялся, что так и случится, радовался вместе с остальными, но что-то мешало ему в полной мере насладиться победой. Он гнал от себя засевшую в глубине души тревогу, но она не уходила. Андрей знал, что передышка будет недолгой, знал, что немцы копят силы для атаки на город. Думал, как силами доверенного ему полувзвода, от которого осталось одиннадцать человек, дать отпор немцам. От мыслей его оторвал боец с перевязанной головой. Скоморохов его узнал, это был тот самый раненый пограничник с белесыми волосами, которого он оставил у пулемета на втором этаже во время штурма занятого немцами дома. Он, как и Бондаренко, увязался за остальными и, несмотря на раны, дошел до позиций, где они остановились.

– Товарищ младший лейтенант, за углом дома автомобиль немецкий, в нем офицер убитый. При нем документы обнаружили. Вот.

Пограничник протянул пухлую черную папку из кожи. Скоморохов открыл клапан, глянул на документы.

– Пойду покажу командиру батальона, пока он рядом, ему решать, что с этими бумагами делать…

Командира батальона долго искать не пришлось, посмотрев документы, старший лейтенант Поливода посетовал:

– Жаль, что не удалось взять немецкого офицера живым. – после минутного раздумья распорядился: – Значит так. Документы надо срочно доставить в штаб отряда. Возьмите своих бойцов, заодно сопроводите на ту сторону реки пленных немцев, освобожденных из гестапо красноармейцев и гражданских.

Скоморохова слова командира батальона обескуражили, он вопросительно посмотрел на волевое скуластое лицо Поливоды:

– А как же занятая позиция?

Старший лейтенант свел густые черные брови.

– Получен приказ к ночи оставить немецкую часть города и вернуться на рубеж государственной границы, так что выполняйте приказ.

* * *

Пограничники возвращались в отбитый у врага город. В пылу боя они многого не замечали, но теперь их взору предстали страшные картины того, что принесли первые два дня войны. Они шли мимо разрушенных домов, разграбленных магазинов, поваленных фонарных столбов, поврежденной техники немцев и Красной армии. На улицах в неестественных позах, словно тряпичные куклы, лежали трупы немецких солдат и красноармейцев. Среди них попадались и гражданские. Взгляд наткнулся на тела расстрелянных немцами евреев. Их было около десяти. Среди них Андрей разглядел детей. Мальчик лет двенадцати с кучерявыми волосами лежал у стены, подвернув под себя одну ногу. Потухший взгляд темно-карих глаз был устремлен в небо. Ужас навсегда застыл на его лице, рассеченном засохшей струйкой крови, протянувшейся по щеке от уголка рта к затылку. Рядом, широко раскинув руки, лежала худенькая рыжеволосая девушка. Подол цветастого платья задрался, оголив белые стройные ноги. Скоморохов стиснул зубы, подошел, одернул подол, чтобы прикрыть наготу бездыханного тела. Отдельно лежал лысоватый седобородый старик с пробитой головой. Орудие убийства, окровавленный камень, размером с лошадиную голову, лежал здесь же. Скоморохов отвел взгляд, ему подумалось о старом часовщике еврее Михаэле Шмуклере, о семье Василия Ковальчука, о Варе. Сердце сжалось от беспокойства. Андрей пошел дальше, разглядывая частично разрушенный Перемышль. Еще недавно он был чистым и ухоженным городком, в котором кипела жизнь. Но сейчас многое изменилось. Отпечаток войны лег на его облик, как и на лица людей. Однако, израненный, он и сейчас продолжал жить. Горожане пытались снова наладить в нем быт, убирали трупы, разбирали завалы.

Беспокойство не покидало Скоморохова до штаба, где ему встретился лейтенант НКВД Шилохвостов. Он-то и успокоил:

– На данный момент организована эвакуация раненых, семей военнослужащих, государственных и партийных работников, а также всех, кто желает покинуть город. Думаю, что и о семье лейтенанта Ковальчука тоже позаботились. А ты здесь зачем? Поливода послал?

Скоморохов показал папку.

– Вот. Велел доставить в штаб. Мои ребята её у мертвого немецкого офицера нашли в автомобиле.

Шилохвостов взял папку.

– Жди меня со своими бойцами у мотоцикла. Вы мне пригодитесь.

Ждать пришлось более получаса. Утомленные боями пограничники сели у здания штаба. Многие тут же уснули, прислонив к каменной стене винтовки и спины. Скоморохов вспомнил, что перекусить и немного вздремнуть им удалось лишь ранним утром, незадолго до начала наступления. Он задумчиво смотрел на их молодые, усталые, испачканные сажей, пылью и кровью лица. Сколько испытаний выпало на их долю за эти два дня войны? Сколько еще им предстоит?

Бондаренко встал, подошел к Скоморохову. Андрей спросил:

– Ты чего не отдыхаешь?

Бондаренко зевнул, мечтательно произнес:

– Зараз би вареникив, галушек або борщу з пампушками поисти, а писли поспати трохи.

– Погоди, будут тебе и вареники, и галу…

– Скоморохов! – Оклик Шилохвостова прервал речь Андрея.

Лейтенант торопливо подошел к Скоморохову.

– Слушай меня, младший лейтенант. Добытые вами бумаги оказались важными, их надо срочно доставить во Львов. Кроме того, из города в срочном порядке вывозятся наши секретные документы, которые ни в коем случае не должны попасть в руки немцам, а также некоторые денежные средства и ценности. Ты со своими бойцами поступаешь в мое распоряжение. Вам доверяется погрузка и сопровождение машины. Грузовик стоит на заднем дворе, чтобы не привлекать внимания. Сам понимаешь, в городе есть диверсанты и немецкие пособники. Некоторых из этих подлецов нам удалось ликвидировать, но немало их еще осталось. На погрузку отводится не более получаса. Твои бойцы поедут в кузове. С ними будет один из моих сотрудников, другой поедет в кабине. – Шилохвостов положил руку на руль мотоцикла. – Ну а мы с тобой на твоем трофее. Так что буди своих орлов и следуйте за мной.

Покидать отбитый у немцев город, который еще предстояло оборонять, Скоморохову не хотелось. Он приложил ладонь к козырьку, неохотно сказал:

– Есть следовать за вами. Только бойцы устали и целый день без еды. Не до того было.

– Понимаю. После погрузки организуем твоим бойцам питание и отдых, поскольку с выездом придется подождать. В районе села Нижанковичи, через которое нам предстоит ехать, высадился немецкий десант. Похоже, немцы пытаются нас окружить. К Нижанковичам выслан конный отряд пограничников. Так что будем ждать сведений. Ну а пока подымай бойцов, пойдем грузиться. – Шилохвостов поправил синюю фуражку с красным околышем, широко зашагал к заднему двору здания.

Когда погрузка была закончена, Шилохвостов подошел к Скоморохову:

– Отведешь бойцов в соседнее здание, там они перекусят и отдохнут. И сам отдохни. Нужно быть готовыми выехать в любую минуту.

Скоморохов кивнул в сторону реки Сан, откуда доносились звуки выстрелов и взрывов.

– Мне бы сейчас туда.

Шилохвостов нахмурился:

– Мне бы сейчас тоже диверсантов ловить, а я здесь. Мы с тобой не в игрушки играем. Нам командование поручило особо важное задание, – он указал на грузовик, – здесь жизни многих людей. И запомни, груз этот не должен попасть в руки немцам. Мы должны его охранять до последней капли крови, а в случае чего уничтожить. Для того я и взял тебя с собой. В случае моей гибели командование перейдет к тебе. Место, куда должен быть доставлен груз, я тебе сообщу. Так что действуйте, товарищ младший лейтенант.

Скоморохову оставалось одно – подчиниться.

* * *

Ближе к полудню следующего дня в Перемышль вернулся конный отряд. Шилохвостов поделился сведениями со Скомороховым:

– Пограничникам удалось разгромить немецкий десант, а также ликвидировать группу переодетых в форму Красной армии диверсантов. Форма на них была наша, а нижнее белье и сапоги немецкие. Оказалось, что они из полка «Бранденбург 800». Об этих молодчиках, специально натасканных на диверсионную работу, нам перед началом войны сообщали польские товарищи. Некоторые из диверсантов переправились на наш берег в первый день боев. Мы их в городском парке обнаружили и уничтожили. Так что подымай бойцов, срочно выезжаем в Нижанковичи.

Выехали через полчаса. Первыми на мотоцикле ехали Шилохвостов, Скоморохов и Бондаренко, следом грузовик с пограничниками и двумя сотрудниками НКВД. Они ещё не покинули Перемышль, когда Скоморохов обратился к Шилохвостову:

– Товарищ лейтенант, разрешите сделать небольшой крюк. Хотелось бы узнать о семье начальника заставы Ковальчука.

– Хорошо. Только быстро.

– Мы мигом. Здесь совсем рядом.

На следующем перекрестке Андрей повернул руль, мотоцикл вильнул влево. Не прошло и пяти минут, как они оказались у дома, где снимала комнаты семья Ковальчука. Вернее то, что от него осталось. Второй этаж и часть первого были разрушены. Скоморохов подошел к груде обломков, которая высилась на месте магазина часов и мастерской. Шилохвостов вылез из люльки, подошел к Андрею, с надеждой в голосе произнес:

– Может, успели.

Протяжный скрип подвальной двери заставил Скоморохова и Шилохвостова обернуться. Из подземельной темноты вышел Михаэль Шмуклер. Андрей подбежал к часовщику.

– Что случилось? Где Антонина, дети, Варя?

Шмуклер опустил голову, дрожащим голосом изрек:

– Случилась большая беда, пан офицер. В тот день, когда началась война, немецкий снаряд угодил в мой дом. Как раз в комнаты, где жили знакомые пана офицера.

– Что с ними? – нетерпеливо произнес Скоморохов.

Шмуклер смахнул со щеки слезу:

– Пойдемте, – медленным шагом направился к куче обломков, указал на кусок стены. – Здесь мальчик. – часовщик сделал шаг, наклонился, откинул старое одеяло.

Скоморохов подошел ближе. Только теперь он разглядел труп маленького Миши. Стена придавила нижнюю часть его тела, все остальное было покрыто красновато-серой пылью, отчего он казался брошенной на землю скульптурой.

– Ы-ы-ы, – вырвалось из груди Скоморохова. Словно желая избавиться от увиденного, стал тереть лицо ладонями. – Как же так? – Он затуманенным взором посмотрел на Шмуклера.

– Когда начали стрелять, мы с женой спрятались в подвале, а они не успели… Потом сюда приходили немцы и люди в гражданской одежде. Они ограбили магазин моего соседа Адама Гржибовского, походили на руинах нашего дома, наверное, в поисках часов, но нас не заметили. Когда они ушли, мы вылезли из подвала. Я закопал девочку во дворе. Тело её матери час назад забрали наши горожане. Они разбирали завал и сказали, что обязательно придут завтра, чтобы достать мальчика и…

Скоморохов хрипло спросил:

– Варю?

Шмуклер кивнул, указал на массивный шкаф:

– Она там.

Скоморохов пошатываясь, словно пьяный, подошел к шкафу. Рядом из кучи кирпичей торчала рука. Узкая ладонь, тонкие длинные пальцы, на указательном маленький шрам, на запястье женские часики. Те самые, которые он подарил Варе поздним вечером двадцать первого июня. Андрей ватными ногами шагнул к руке Вари, ноги подогнулись. Он опустился, дрожащими руками взял ладонь девушки. Она была жесткой и холодной. Скоморохов посмотрел на циферблат часов. Время на них остановилось. Андрей понял, что никогда больше не увидит ту, которую любил, единственного близкого человека, с кем он связывал свое будущее, а оно вдруг стало подобным бездне…

Ладонь Шилохвостова легла на его плечо.

– Пора.

Скоморохов поднял полные слез глаза на лейтенанта:

– Почему?! – Его голос сорвался на фальцет. – Почему?!

Шилохвостов покосился на пограничников в машине, жестко, но тихо сказал:

– Товарищ младший лейтенант, встаньте и держите себя в руках! Вы командир, и на вас смотрят бойцы! Так что будьте добры выполнять порученное командованием задание.

Слова Шилохвостова заставили Скоморохова прийти в себя. Он тяжело поднялся, приложил ладонь к козырьку фуражки, выдавил:

– Есть выполнять задание.

Взгляд упал на вход в подвал. Там стояла седая черноглазая женщина в накинутом на голову клетчатом платке. Это была супруга Михаэля Шмуклера. Он вспомнил убитых евреев на улицах города. В голове снова возникло слово – почему. «Почему я не предупредил их, что лучше покинуть город? Почему обнадежил часовщика-еврея?» Скоморохов подошел к Шмуклеру.

– Вам надо уходить. Если немцы займут город, то вновь начнутся погромы. Вас могут убить.

Часовщик посмотрел на Андрея. В его взгляде одновременно читалась грусть и обреченность, но в словах чувствовалась твердость:

– Молодой человек, мне не так много осталось жить на этой земле. Здесь лежат мои предки, мои родители, мой сын. Мне некуда идти. Прощайте, пан офицер.

Скоморохов пожал часовщику руку.

– Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы Мишу и Варю похоронили.

– Не сомневайтесь, пан офицер, Михаэль Шмуклер сделает всё, что от него зависит.

Скоморохов попрощался с женой часовщика, подошел к мотоциклу. Шилохвостов указал на люльку.

– Садись. Я сам поведу.

* * *

В Нижанковичи приехали после полудня, но выехать в этот день не смогли. Шилохвостову было приказано дождаться из Перемышля и сопроводить до Львова еще два грузовика. Машины приехали, когда уже стемнело. Шилохвостов рисковать грузом не стал, Скоморохову сказал:

– Ночью ехать опасно. Рядом могут находиться недобитые немецкие диверсанты и десантники. К тому же в темноте свет фар виден издалека. Так что возможности напасть на нас внезапно у противника больше. Поедем, когда рассветёт. Надо срочно прорываться к Львову. Есть опасность окружения. Мне сообщили, что немцы пытаются перерезать железнодорожную линию Перемышль – Львов.

Выехали вовремя, но быстрой езды не получилось. Ехали медленно, поскольку дорога оказалась забитой беженцами. Поток людей с чемоданами, мешками, узлами тёк на восток. Ехали верхом на лошадях, на груженных скарбом повозках и бричках, в большинстве шли пешком. Шли, едва переставляя ноги, старики, шли женщины с младенцами, шли, держась за подолы матерей, маленькие дети. Шли сами, вели за собой скот. Этот поток сливался с военной техникой и колоннами красноармейцев, одни из которых бодро шагали на запад, другие – израненные, в потрепанной форме следовали в обратном направлении. Рёв моторов, ругань, детский плач, мычание коров и ржание лошадей сопровождали эту живую реку. Неожиданно все утихло. Нарастающий гул заставил многих с тревогой посмотреть в небо. Не менее десятка черных точек приближались к дороге. Скоморохову этот звук был знаком с первых минут войны.

– Немцы!

Вторя ему, среди людского потока послышались крики:

– Воздух! Немцы! Берегись!

Беженцы с воплями бросились прочь от дороги. Разбегались и военные. Некоторые из них приготовились встретить вражеские самолеты огнем из ружей, автоматов и ручных пулеметов. Машины сворачивали на обочину в надежде спрятаться в лесу. Шилохвостов увидел, как черная «эмка» свернула на едва заметную просёлочную дорогу, и велел Андрею ехать за ней. Но скрыться успели не все. Свинцовый дождь обрушился на людей, взрывы сотрясли землю. Несколько машин загорелось. Попала бомба и в один из грузовиков, переданных для сопровождения лейтенанту Шилохвостову. Пулями немецкого пулемета была повреждена и вторая машина, которую успели загнать в лес. Грузовик с документами и мотоцикл, на радость Шилохвостову, уцелели. Самолеты улетели. На короткое время вновь наступила тишина. Но вот запричитала над убитым младенцем мать, застонал раненый красноармеец. Протяжные стенания, крики, громкие отрывистые команды командиров, рев обезумевшего от бомбёжки скота слились в ужасающую мешанину звуков, которая была слышна даже на просёлочной дороге в лесу, где остановились грузовики, мотоцикл и черная «эмка». Шилохвостов озабоченно посмотрел на Скоморохова.

– Возьми двух бойцов, сходите на дорогу, посмотрите, что там со вторым грузовиком.

Пожилой водитель поврежденной полуторки вылез из кабины, после недолгого осмотра доложил:

– Придется малость подождать, товарищ лейтенант. Машину починить надо.

Шилохвостов достал пачку папирос, закурил, недовольно буркнул:

– Подождем.

Из «эмки» вылезли двое гражданских, милиционер-старшина в темно-синей форме и водитель. Водитель открыл капот, милиционер, коренастый крепыш среднего роста, подошел к Шилохвостову.

– Товарищ лейтенант, папироской не угостите? У нас все некурящие попались, у меня табак закончился, а после такой встряски уж больно дымку глотнуть хочется.

Шилохвостов протянул пачку:

– Держи. Кого везёшь?

– Государственных работников охраняю. Во Львов надо сопроводить.

Шилохвостов узнал одного из гражданских. Он видел его в этом году в Перемышле, выступающим с трибуны на праздновании Первого мая.

Милиционер вытащил папиросу, кивнул на поврежденный грузовик.

– Что, зацепило?

– Зацепило. Водитель сказал, скоро починит.

Старшина прикурил папиросу.

– А я ведь вас признал. Мы помогали вам неделю назад в Перемышле немецкого шпиона арестовывать на улице Мицкевича. Вы, я так понимаю, тоже во Львов едете. Мой вам совет, когда починитесь, за нами по этой дороге лесом езжайте. Так чуть длиннее, но безопаснее. К тому же дорога свободная, а значит, быстрее доберетесь.

– Спасибо за совет.

– Вам спасибо за папироску. Теперь до Львова можно не курить.

Водитель «эмки» захлопнул капот, крикнул:

– Можно ехать!

Старшина сделал две торопливые затяжки, бросил папиросу под ноги, затоптал носком сапога.

– Догоняйте.

Шилохвостов посмотрел вслед милиционеру.

– Догоним.

Хлопнули двери, «эмка» зарычала и, набирая скорость, помчалась по дороге. Когда она исчезла за поворотом, к Шилохвостову подошел Скоморохов.

– Товарищ лейтенант, полуторка сгорела. Груз тоже. Сопровождающий и водитель мертвы. Там красноармейцы убитых закапывать собрались, мы их попросили…

– Понятно.

К Шилохвостову подошел пожилой водитель.

– Все готово, товарищ лейтенант, техника в исправности.

– Едем по дороге через лес. – Шилохвостов обернулся к стоящим кучкой пограничникам. – По машинам!

* * *

Не прошло и получаса езды, как они наткнулись на «эмку». Автомобиль стоял на обочине, рядом четверо красноармейцев в пилотках и два командира. Скоморохов заметил, что еще два красноармейца при их появлении нырнули в кусты. Шилохвостов остановил мотоцикл, когда до «эмки» оставалось не более полусотни метров. За мотоциклом встали грузовики. Лейтенанту НКВД предстояло принять правильное решение, от которого будет зависеть жизнь людей и сохранность груза. Красноармейцы могли быть как своими, так и переодетыми в форму РККА немецкими диверсантами. Шилохвостов обернулся к Скоморохову:

– Ты знаешь, куда надо доставить груз, если со мной что-то случится. Запомни, при возникновении опасности захвата мои бойцы взорвут его вместе с грузовиком. Скажи своим пограничникам, чтобы были наготове, а я узнаю кто это такие. Если в меня начнут стрелять или я упаду на землю, открывайте огонь. Все ясно?

– Так точно.

– Ну, я пошел.

Шилохвостов неторопливо зашагал в сторону «эмки». Скоморохов отдал команду. Четверо пограничников спрыгнули с грузовика, взяли винтовки наизготовку. Еще пятеро пограничников остались в грузовиках. Андрей повернулся к Павлу Бондаренко.

– Видел, где двое в кустах спрятались?

– Бачив.

– Если что, стреляй туда, – Скоморохов перевел взгляд на Шилохвостова. Когда до автомобиля осталось сделать не более трех шагов, лейтенант остановился. Он заметил рядом с машиной лужу крови, а у переднего колеса милицейскую фуражку, но ни старшины, ни водителя, ни людей в гражданской одежде в ней не было. Не было рядом и трупов. Видимо, успели спрятать в зарослях до появления пограничников. Теперь лейтенанту НКВД стало ясно, что перед ним враги. Навстречу ему шагнул один из командиров. Шилохвостов разглядел на петлице капитанскую «шпалу», судя по «кубикам», второй командир был в звании лейтенанта. Шилохвостов представился. Капитан приложил ладонь к козырьку:

– Капитан Ковалев. Куда следуете?

– Во Львов.

– Почему встали? Проезжайте.

– Да вот, хотел на ваши документы посмотреть и на подошвы сапог.

Лицо капитана на мгновение напряглось, это не ускользнуло от внимания опытного сотрудника госбезопасности. Капитан усмехнулся, вытащил левой рукой из нагрудного кармана документы, протянул Шилохвостову. В следующую секунду правая рука капитана метнулась к кобуре. Лейтенант был к этому готов. С криком: «Огонь!» он бросился под «эмку». Со стороны грузовиков раздались выстрелы. Диверсант в форме капитана упал рядом с автомобилем, смешивая свою кровь с кровью убитого милиционера.

Перестрелка длилась недолго, внезапный огонь и численный перевес пограничников заставил диверсантов скрыться в лесу.

Скоморохов подбежал к «эмке», когда Шилохвостов уже выбрался из-под автомобиля.

– Товарищ лейтенант, как вы?

– Замечательно. Отдыхать под такую музыку, лежа под машиной, просто чудесно. Что у вас? Где диверсанты?

– Четверо лежат на дороге, остальные ушли в лес.

– Жаль, что нет времени этих стервецов ловить.

К Шилохвостову подошел Бондаренко.

– Товарищ лейтенант, у нас двое убито и ваш боец тож, двое хлопцив поранено.

– Хорошо стреляют, гады. Возможно, что они из подразделения «Бранденбург». – Шилохвостов подошел к убитому капитану-диверсанту, глянул на сапоги, расстегнул гимнастерку на груди. – Так и есть: сапоги и белье немецкие. Скорее всего, это недобитки из-под Нижанковичей, а может быть, другие.

Бондаренко снова подал голос:

– Товарищ лейтенант, мы тута ще диверсанта в кущах знайшли, вин живий, и убитых з автомобиля.

– Показывай.

Тела милиционера, водителя и гражданских лежали рядом с молодым дубом. Тут же находился и раненный в живот диверсант. Шилохвостов впился в него ненавидящим взглядом.

– Шлепнуть бы тебя, паскуда, да можешь еще пригодиться. Из какого подразделения? С каким заданием посланы в наш тыл?

Пленный отвернул голову.

– Значит, не хочешь разговаривать? Потом поговорим. – Шилохвостов обратился к Скоморохову. – Этого в автомобиль и одного бойца для охраны. «Эмку» поведу сам. Ты с Бондаренко на мотоцикле. Остальные в грузовиках, туда же погрузите раненых и убитых. Диверсантов обыскать, забрать оружие и документы, тела убрать с дороги. Похоже, мы их застали врасплох. Наверное, они «эмку» остановили, чтобы ей воспользоваться. Пассажиров с водителем убили, а когда услышали, что мы подъезжаем, их спрятали. В спешке фуражку милицейскую обронили. Ну, а тут мы появились. Они хотели нас или в засаду заманить, или думали, что мы мимо проедем, а вышло иначе. Ладно, разговоры вести нам некогда, пора ехать.

Уехать быстро не получилось, так как в перестрелке диверсантам удалось прострелить передние колеса грузовика. Пострадал и мотоцикл.

До Львова добрались, когда стемнело…

* * *

Прибытие в город не обошлось без происшествий. Ночью была обстреляна территория Управления НКВД, где они остановились. Доносилась стрельба и со стороны улицы Клепаровского, где были расположены воинские казармы. Скоморохов надеялся после выполнения задания вернуться в Перемышль, но надежды оказались напрасными. Грузовики поставили во дворе Управления НКВД, но разгружать не стали. В управлении сообщили, что немцы прорвались и стремительно двигаются в сторону Львова. Защитникам Перемышля отдан приказ оставить город и отступать по направлению ко Львову. Группе Шилохвостова было приказано ожидать дальнейших распоряжений, но бездействовать им не пришлось. Обстановка в городе была тревожная. Частые бомбежки, жертвы мирных жителей, грабежи, перестрелки бойцов Красной армии и сотрудников НКВД с диверсантами и оуновцами, переходящие в уличные бои, слухи о приближении немцев сеяли панику среди части горожан. Они спешно эвакуировались, следуя за колоннами бойцов Красной армии, которые двигались на восток. Отступающих красноармейцев время от времени обстреливали диверсанты и ОУНовцы. Утром следующего дня Шилохвостов поднял пограничников и велел грузиться на полуторку, где уже сидели бойцы НКВД. Скоморохову и пограничникам Шилохвостов объяснил:

– Надо помочь местным сотрудникам НКВД. Нам поручено оперативное задание. Из окон здания неподалеку от Рыночной площади обстреляна воинская колонна одной из частей восьмого механизированного корпуса. Наша задача состоит в том, чтобы произвести оцепление и обыск дома, из которого предположительно велся огонь, с целью обнаружения оружия и враждебных лиц. Всех подозрительных задерживать. При выполнении задания быть предельно внимательными. В каждом окне, на каждой крыше и чердаке может быть враг. Жителям города приказано не появляться у окон и держать их закрытыми. Так что при малейшем подозрительном движении открывайте огонь на поражение без предупреждения.

Грузовик и «эмка» помчались по улицам города в направлении Рыночной площади. Никому из пограничников не приходилось прежде бывать в Львове – городе величественных храмов, уютных улочек, красивых старинных зданий, которые радовали глаз, но их взгляды и стволы винтовок сейчас были направлены на окна и чердаки, откуда в любую минуту могла прилететь смерть. Полуторка и черная «эмка» резко остановились. Повинуясь приказу, пограничники и бойцы НКВД попрыгали из кузова и быстро оцепили дом. Часть из них, во главе с Шилохвостовым и сержантом из львовского управления НКВД, вошла в подъезд. Облава длилась недолго. Вскоре из здания вывели светловолосого парня лет восемнадцати в белой рубахе. Он кричал, что невиновен, пытался вырваться, но ему связали руки и затолкали в кузов полуторки.

Шилохвостов, потирая костяшки на кулаке, подошел к Скоморохову.

– Сопротивлялся, щенок. Спрятал обрез под шкаф, думал, не найдем. Сажай бойцов в грузовик, поедем…

Договорить лейтенант не успел. Скоморохов заметил, как в окне второго этажа дома напротив шевельнулась цветастая занавеска, между створками высунулся ствол винтовки. Он навалился на Шилохвостова, увлекая его за собой. В ту же секунду раздался выстрел. Шилохвостов и Скоморохов повалились на мостовую. Пуля ударила в полуметре от них, в то место, где еще недавно стоял Шилохвостов. За первым выстрелом последовал второй. На этот раз стрелок цель не выбирал. Боец НКВД вскрикнул, вывалился из кузова грузовика. Ответили беспорядочной стрельбой, но ОУНовец успел нажать спусковой крючок третий раз. Один из пограничников упал рядом с задним колесом «эмки». Скоморохов выстрелил из револьвера. Стекла посыпались на мостовую, но стрелок уже исчез. Скоморохов кинулся к подъезду:

– Бондаренко! За мной!

Когда они вбежали в подъезд, стрелок уже поднимался вверх по лестнице. Звуки его торопливых шагов четко донеслись до чуткого слуха пограничников.

– Быстрее!

Наверху скрипнула крышка чердачного лаза. Ее ОУНовец оставил открытой, но в черный проем чердака пограничники, памятуя об уличных боях в Перемышле, сразу соваться не стали. Поднимались осторожно, направив в темноту дула револьвера и винтовки. Засады на чердаке не оказалось, стрелок вылез через слуховое окно, побежал по крыше. Сверху доносился топот и громыхание жестяной кровли. «Упустим гада!» – мелькнула мысль в голове Скоморохова, он ринулся к слуховому окну, вылез на крышу, огляделся. Оуновец уже бежал по черепичной кровле стоящего впритык дома. Скоморохов прицелился, выстрелил. Мимо. Однако выстрел заставил оуновца оступиться. Он заскользил к краю, его руки судорожно хватали черепицу в надежде за что-нибудь зацепиться. Остановиться удалось у самого края. Стрелок осторожно поднялся в надежде избежать преследования, но в это время его заметили те, кто стоял на улице. Выстрелы зазвучали один за другим. ОУНовец неуклюже взмахнул руками и с протяжным криком полетел вниз. Скоморохов и Бондаренко рванулись к слуховому окну.

Когда они спустились, тело оуновца лежало на мостовой в луже крови. Это был темноволосый усатый мужчина лет сорока пяти. Рядом, лицом вниз, лежал арестованный парень. На белой рубахе два красных пятна. Как оказалось, он решил воспользоваться суматохой, чтобы бежать. Но два метких выстрела Шилохвостова заставили его остановиться навечно. Неожиданно из дома выбежала женщина, с воплями и плачем она упала на колени рядом с телом парня. К Шилохвостову подошел сержант.

– Трупы надо бы доставить в управление для выяснения…

Шилохвостов оторвал взгляд от плачущей женщины, устало сказал:

– Хорошо. Грузите.

Женщина с ненавистью посмотрела на лейтенанта, вцепилась в руку парня:

– Не отдам.

Тела погрузили, несмотря на протесты и слезы женщины. Грузовик и «эмка» снова помчались по улицам города, вслед им сыпались проклятья…

* * *

На следующий день спокойствия не наступило. Пограничники выполняли оперативные задания, а двадцать девятого июня им было приказано срочно эвакуировать груз в Киев, так как передовые немецкие части подошли к городу и в связи с создавшейся сложной обстановкой командованием было решено оставить Львов. Утром следующего дня в него вошли немцы.

И снова грузовики ехали по дорогам, забитым беженцами и военными. Мотоцикл и «эмку» пришлось отдать сотрудникам управления НКВД, поэтому разместились в двух полуторках. Двенадцать человек, из них восемь пограничников, включая Скоморохова, – всё, что осталось от его бойцов. Прошло десять дней войны, уже не было в живых многих его сослуживцев, семьи Ковальчука, Вари, а он жил и даже не был ранен. Почему он, не нужный никому детдомовец, до сих пор жив? Кто оберегал его? Судьба? Бог? Родители, которых он никогда не видел?

Размышления прервала внезапная остановка. У моста через небольшую речку возникла непонятная суета. Шилохвостов и Скоморохов вышли из кабин грузовиков. К ним подошел высокий капитан с кривоватым носом.

– Командир батальона капитан Хижняк. Сколько у вас бойцов?

Шилохвостов нахмурился.

– Почему вы спрашиваете?

– С севера прорвалась группа немецких танков, по данным разведки, идут сюда. Вот-вот должны появиться. Мне поручена оборона моста и дороги, а оборонять с кем? У меня после предыдущих боев в строю двести девять человек осталось. Из них сто три человека были отправлены для ликвидации немецкого десанта. Сейчас в моем подчинении меньше роты. Командиров почти всех повыбили. С такими силами мне немцев не остановить. Тогда…

– Товарищ капитан, ничем не могу вам помочь. У меня особое задание. Я должен доставить груз в Киев в целости и сохранности. Он ни в коем случае не должен попасть в руки немцам.

Капитан усмехнулся.

– Что ж, бегите, спасайте свои шкуры, а мы здесь за вас повоюем!

Лицо Шилохвостова побледнело.

– Как вы смеете! Мы немца из Перемышля на второй день войны выбили…

– Извини, лейтенант, нервы. Сам пойми, что с ними будет, если я не удержу танки, – капитан Хижняк кивнул на дорогу, по которой шли беженцы, ехали повозки и грузовики с ранеными красноармейцами. – А сюда с запада ещё такие же бедолаги идут и наши части. Если немцы перережут дорогу и займут мост, они окажутся в окружении.

Шилохвостов опустил голову.

– Понимаю. Но помочь не могу.

– Да ладно, я тоже понимаю. Приказ надо выполнять.

Капитан собрался уходить, когда Скоморохов обратился к Шилохвостову:

– Товарищ лейтенант, разрешите остаться.

Шилохвостов внимательно посмотрел на Андрея, после недолгого раздумья ответил:

– Что ж, если решил, оставайся, но бойцам твоим со мной придется поехать.

– Есть остаться!

Капитан бросил на Скоморохова благодарный взгляд.

– Вот спасибо, младший лейтенант! Молодец! А то у меня командовать некому. Ты тут пока прощайся, а потом ко мне подходи. Я тебе ситуацию объясню.

Скоморохов попрощался с пограничниками, подошел к Шилохвостову.

– Прощайте, товарищ лейтенант.

– Не прощайте, Скоморохов, а до свидания. Кто знает, может, еще свидимся, и спасибо тебе за Львов. Если бы не ты, то не стоять мне сейчас на этом месте. Получается, младший лейтенант, что я теперь твой должник.

– Да что вы, товарищ лейтенант, какой долг. Война ведь.

Рядом вырос Бондаренко.

– Товарищ лейтенант, дозволите залишитися мени з товарищем младшим лейтенантом, дуже вас прошу.

Шилохвостов покосился на Бондаренко.

– Явился, не запылился. Что, Скоморохов, возьмешь бойца?

– Возьму.

– Что ж, долг платежом красен. Забирай Бондаренко себе.

Через десять минут грузовики перевалили через мост и помчались по дороге в сторону Киева. Скоморохов и Бондаренко смотрели им вслед, они не знали, суждено ли им встретиться вновь с боевыми товарищами.

Сентябрь 1944 года. Специальный проверочно-фильтрационный лагерь НКВД

Кисточка скользила по обшарпанному забору, накладывая на него свежий слой зеленой краски. Не отрываясь от работы, Скоморохов слово за словом, отрезок за отрезком восстанавливал в рассказе свое прошлое. Арсений Голота молча стоял рядом. Повествование Скоморохова так его увлекло, что он забыл про работу. Андрей закончил говорить, но продолжал красить. Он искренне надеялся, что после спецлагеря на пережитое им прежде вот так же, свежей краской, ляжет новый, более счастливый, период жизни, который поможет залечить душевные раны. Словно прочитав его мысли, Голота произнес:

– Да-а, помотала тебя судьба, как шаланду в шторм. Ничего, мы теперь наступаем, глядишь, и войне скоро конец придет. Главное, шоб с нами тут разобрались, да по справедливости всё решили.

Из нутра черной «тарелки» радиорепродуктора, закрепленной на столбе неподалеку от них, послышался голос Левитана. Передавали сводку Совинформбюро. Голота и Скомохохов замерли, жадно ловили каждое слово.

– Войска Ленинградского фронта, развивая наступление, 23 сентября овладели важным портом в Рижском заливе городом Пярну…

Они дослушали сообщение до конца, а вот дослушать песню «Бьется в темной печурке огонь» им помешал седоусый старшина.

– Скоморохов! Следуй за мной. Тебя на допрос вызывают.

Обстановка кабинета следователя не отличалась изысканностью: два старых стола, стулья, табурет, потертый кожаный диван, вешалка-стойка, шкаф с бумагами. Сам следователь, бледнолицый младший лейтенант лет двадцати пяти от роду, встретил Скоморохова не очень дружелюбно. Холодный взгляд, плотно сжатые губы, нахмуренные кустистые брови говорили о том, что сотрудник «Смерша» не испытывает особых симпатий в отношении подследственного. Младший лейтенант указал Андрею на табурет рядом со столом:

– Садитесь.

Скоморохов сел, табурет тихо скрипнул. Следователь бросил пристальный взгляд на Андрея, повернулся к соседнему столу, за которым сидел молодой худощавый стенографист с погонами сержанта.

– Готов?

Сержант кивнул головой:

– Так точно.

Однако начинать допрос младший лейтенант не торопился. Перебрал на столе бумаги, отхлебнул из стакана чай, закурил папиросу и лишь потом обратился к Андрею:



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.