Мария Жукова-Гладкова

Завещание Мадонны

Автор предупреждает, что все герои этого произведения являются вымышленными, а сходство с реальными лицами может оказаться лишь случайным. Художник Ярослав Морозов и картина Леонардо да Винчи «Мадонна на лугу» являются плодом воображения автора.

Глава 1

Проснулась я поздно, то есть дело близилось к полудню. Хотя если учесть, что мы с оператором Пашкой до утра снимали репортаж из притона, который уничтожали наши блистательные органы… Ну не могу же я работать двадцать четыре часа в сутки? Мы с Пашкой трудимся в одном известном холдинге, включающем множество печатных изданий и один телеканал, вещание которого постоянно расширяется, в частности благодаря нашим репортажам. Я – ведущая «Криминальной хроники», которая ежедневно выходит в эфир в будние дни, также я веду страницу в еженедельнике «Невские новости», на которой рассказываю о событиях, не попадающих в эфир, и более подробно о попадающих. Я люблю свою работу, не мыслю себя без нее и еще люблю в ней то, что мне не требуется вставать рано утром. Спасибо криминалу, который работает по вечерам и ночам. Моего присутствия в холдинге никто не требует (какой офис, если снимаем мы совсем в других местах, или только пока?), главное – в срок сдать репортаж.

Съемку мы вчера закинули в холдинг, работающий круглосуточно. Если в городе случится что-то по нашей теме, достойное демонстрации в эфире, мне позвонят – или кто-нибудь с работы, или ребята из Управления, с которыми мы с Пашкой дружим много лет.

Первой в тот день позвонила наш главный редактор Виктория Семеновна, которая относится ко мне как к дочери (и я по возрасту подхожу на эту роль). Виктория Семеновна – классная тетка, и о такой начальнице можно только мечтать. Ее вид, правда, у не подготовленных заранее начинающих авторов и вообще потенциальных сотрудников вызывает тихий ужас. Росту в ней метр восемьдесят, плечи широченные, ноги здоровенные, размер одежды шестидесятый, обуви – сорок третий, волосы некрашеные, маникюр не делала никогда в жизни, «Беломор» заменяет духи. Как рявкнет своим прокуренным голосом, так мебель дрожать начинает. Но тетка она веселая, смелая, никаких начальников не боится, чиновников и депутатов ненавидит лютой ненавистью, перед ними не лебезит и задницы никому не лижет. Обожаю ее!

– Выспалась? – спросила любимая начальница.

– Еще лежу, – честно призналась я. – Куда надо ехать? И как срочно?

– На аукцион, – почему-то хохотнула Виктория Семеновна. – Завтра.

– На какой еще аукцион? – не поняла я. – Какое отношение я имею к аукционам? Или что-то должны украсть? Разведка донесла? Или уже сперли?!

– Я так и думала, что ты что-то такое спросишь, – расхохоталась Виктория Семеновна и тут же серьезно добавила: – А фиг их знает.

Я ничего не понимала.

– То есть могли спереть, но пока еще неизвестно или владельцы не сообщают? Сведения поступили от наших информаторов, которые предпочитают общаться с нами, а не с органами, которые вполне могут скрыть от народа какую-нибудь жутко интересную кражу из запасников какого-нибудь слуги народа или высокопоставленного чиновника? А все нормальные люди – причем из всех сфер нашего общества – терпеть не могут чиновников и депутатов и хотят оказать посильную помощь в их разоблачении? В особенности, если у нас за кражу мешка картошки можно сесть лет этак на пять, а если украдешь завод, то вполне можно стать сенатором.

– Не гони лошадей, Юля, – сказала Виктория Семеновна. – В холдинг пришло приглашение на аукцион.

– А я-то тут при чем?! Пусть начальство отправляется с очередной блондинкой. Купит ей какое-нибудь яичко Фаберже.

– Он своих баб так не балует. И вообще в природе не существует столько яиц Фаберже, чтобы дарить всем его бабам, которые иногда меняются каждую неделю, как ты сама знаешь!

– А вещичку со специальным инвентарным номером?

– С каким еще номером? Ты о чем, Юля? Или еще не проснулась?

Я пояснила Виктории Семеновне, что примерно на пятнадцать процентов изделий фирмы Фаберже ставился специальный инвентарный номер. Эти вещи изготавливались по специальному заказу. По нему и теперь можно в архивах разыскать счет фирмы Фаберже и узнать, на имя кого он был выписан. Эту информацию я узнала в свое время в процессе работы. Все-таки хорошо быть криминальным репортером! Ведь часто воруют очень ценные вещи – а ты повышаешь свой образовательный и культурный уровень.

– Все равно он своих баб так не балует, – хмыкнула Виктория Семеновна.

Я не могу сказать, что питаю особую любовь к владельцу нашего холдинга. Но и не могу сказать, что его не люблю. Я, как уже говорила, люблю Викторию Семеновну, а по сравнению с нею всякие любители блондинок меркнут. Хотя владелец нашего холдинга – на самом деле талантливый бизнесмен, не самодур, и с ним можно работать. И он не любит брюнеток, а я как раз имею темный цвет волос и перекрашиваться не собираюсь, о чем имела честь заявить самому главному начальнику. Я знаю, что он меня уважает и ценит, а больше мне ничего не надо. Интереса начальства как к женщине мне не нужно в особенности.

– Наш начальник знает про приглашение? – уточнила я.

– Знает, но оно на твое имя. Со спутником, – Виктория Семеновна опять хохотнула. – Начальник знаешь что сказал? «Ну, пусть с Пашкой съездят».

– Он считает, что меня пригласили как криминального репортера? И мне нужно ехать на аукцион с оператором?

– Вообще-то и я так же считаю, – сказала Виктория Семеновна. – Кстати, у Пашки костюм есть?

Теперь уже хохотала я. Представить Пашку в костюме очень сложно, но мне доводилось его в нем видеть – на свадьбах наших друзей, которым мы и помогли встретиться или окончательно определиться с выбором. И на официальных мероприятиях нам с ним доводилось бывать, где Пашка тоже выглядел очень достойно. Некоторые знакомые его в первый момент не узнавали. После всех этих мероприятий я забирала костюм в свою квартиру – на всякий случай, а то потом вдруг мне самой придется тащить Пашку покупать новый. А затащить Пашку в магазин одежды, да еще примерять на него костюм… Ох, тяжелая это работа – из болота тащить бегемота… До сих пор вспоминаю, как мы с моей соседкой и лучшей подругой Татьяной готовили Пашку к первой свадьбе, на которой присутствовали совместно. И помню выражения лиц девушек-продавщиц, которые не поняли искреннего удивления Пашки, которому предложили подойти к зеркалу и взглянуть на себя в костюме.

– Зачем?! – вылупился на них тогда Пашка, страдавший без пива, так как мы с Татьяной твердо заявили, что пиво будет только после покупки костюма. – Ведь Юля с Таней рядом стоят.

В зеркало тогда Пашка так и не посмотрел. Но костюм имелся и висел у меня в квартире. А то у Пашки в квартире бывают личности, которых к любым вещам лучше не подпускать. Не потому, что сопрут, а потому, что просто решат положить под грязную голову, оставшись ночевать у Пашки на немытом полу. А потом еще и облюют.

– Когда Пашку обряжать? – спросила я у Виктории Семеновны.

– Завтра. К шести вечера. Сегодня пусть морально готовится. И ты тоже. Надень какой-нибудь парадно-деловой костюмчик. С юбкой.

Я застонала.

– Юля, твои обычные джинсы, в которых ты на трупы выезжаешь, не пройдут! И «по-телевизионному» туда тоже нельзя одеваться!

Как я уже говорила, я веду «Криминальную хронику», а следовательно, появляюсь на экране и из студии, а не только из мест совершения преступлений. В студии принято выглядеть прилично, но в большинстве телевизионных студий нужно выглядеть прилично только наполовину – верхняя часть, которая возвышается над столом, должна быть соответствующим образом «упакована», и для этой цели в холдинге в моем личном шкафчике висит нужная одежда. Иногда какие-то магазины и бутики выходят лично на меня или на кого-то из администрации холдинга и предлагают мне (и не только мне) появиться в их одежде. Если подходит по стилю, появляюсь. Чего ж не заработать лишнюю денежку? Чаще всего эту одежду мне потом оставляют. И, естественно, просят по возможности еще появиться в ней в кадре. Я всегда объясняю, где могу появиться, где не могу. А вообще я предпочитаю удобную одежду и обувь, за брендами не гонюсь, магазины терпеть не могу. И как это некоторые женщины в них отдыхают? Мне бы после моей сумасшедшей работы на кровати поваляться с котом под боком. И еще было бы хорошо, чтобы кто-то еду в постель приносил. Не кофе с утра, а еду с вечера, когда у меня нет сил что-либо готовить и хочется только вытянуть ноги… Но с Виталей мы расстались. На этот раз похоже, что навсегда. Окончательно и бесповоротно. Хотя… Никогда не говори «никогда».

– Ладно, подумаю, что надеть, и буду морально настраиваться, – вздохнула я.

– Ты лучше не морально, а почитай что-нибудь о советской живописи.

– О чем?! – переспросила я.

– На аукционе будут продавать советскую живопись. Так в приглашении написано.

– Что такое «советская живопись»? – спросила я.

– Вот сходишь на аукцион и узнаешь. И мне как раз расскажешь, – опять захохотала Виктория Семеновна.

Я спросила у начальницы, какая еще есть информация по аукциону и приглашенным на него людям. В холдинге имеется специальный отдел (и довольно большой), занимающийся сбором информации. Эти ребята мне неоднократно очень помогали.

– Почти никакой нет, – сообщила Виктория Семеновна. – Только объявление висит в Интернете на сайте Аукционного дома «Александр». Почти точно повторяет текст в приглашении. И еще художники перечислены с названиями произведений. Юля, признаюсь тебе честно: я никогда не слышала ни про одного из этих художников.

В общем, я довольно быстро собралась (утром мне никогда не хочется есть, так что на завтрак и его приготовление время я обычно не трачу, главное – кота накормить до отвала), позвонила Пашке, заехала за ним, и мы рванули в холдинг. Пока Пашка поправлял здоровье пивом, я изучала имеющуюся в Интернете информацию.

На сайте не были вывешены фотографии картин, которые собирались выставлять на аукцион, имелся только бланк заявки, который, как я поняла, мне заполнять было не нужно. От потенциальных участников же требовалось прислать заявку не позднее чем за двадцать четыре часа до начала проведения аукциона (то есть шести часов сегодняшнего вечера), внести задаток (что для меня было новостью, хотя я никогда не участвовала ни в каких аукционах), а также подписать бумагу, подтверждая, что ознакомлен с условиями проведения аукциона. В частности, вознаграждение организатора предстояло оплачивать сверх цены продажи предмета, достигнутой в ходе аукциона, а в случае отказа победителя аукциона от оплаты цены приобретения предстояло оплатить штраф в размере тридцати процентов от суммы, подлежащей оплате. Участник должен был подать о себе сведения – фамилия, имя, отчество, почтовый адрес, телефон для связи, адрес электронной почты, а также представить документ, удостоверяющий его личность.

Я задумалась. Значит, аукцион проводится официально, все участники (и, соответственно, будущие покупатели) оставляют о себе сведения в Аукционном доме. Не может предмет искусства уйти неизвестно к кому. То есть в этом Аукционном доме не может. Про подпольные аукционы мне слышать доводилось, но кто мне на них пришлет приглашение? Более того, участники подпольного аукциона, увидев меня, да еще в компании с оператором, наверняка отказались бы от участия в нем. Такие участники должны смотреть «Криминальную хронику» в силу профессиональной необходимости – или просто ради того, чтобы узнать новости про друзей и знакомых.

Еще порыскав по сайту Аукционного дома «Александр» и других аукционных домов, работающих легально, я собрала интересную информацию – то есть узнала вещи, о которых раньше не имела ни малейшего представления. По крайней мере, теперь я в курсе, что делать, если сама решу что-то продать на аукционе (было бы что).

Желающему продать ценность нужно подать заявку, его зарегистрируют и заключат договор (конечно, речь идет только о легальных аукционных домах). Потом он отдает вещь экспертам, ее исследуют и оценивают, то есть потенциальный продавец застрахован от того, что от него скроют реальную стоимость и цену, за которую ушла вещь. Данные о вещи размещаются в специальном каталоге и теперь еще, как правило, и в Интернете. Организаторы аукциона заинтересованы в том, чтобы пиарить вещь среди потенциальных покупателей.

Но был ли Аукционный дом «Александр» заинтересован в пиаре в данном случае? Пока я не могла дать точного ответа на этот вопрос.

Торги могут начинаться с заниженной цены, так как большая сумма может отпугнуть потенциальных покупателей. Есть аукционные дома, которые строго начинают торги с 60 % установленной цены лота. Продавец может заявить организаторам «резервную цену» – то есть ту, ниже которой он не хочет продавать.

После торгов деньги поступают на банковский счет продавца (максимально через пятнадцать дней). С причитающейся суммы платится комиссионный сбор. Он разный в разных странах. На «Сотбис» – это 20–25 %, в Аукционном доме «Александр» он составлял 10 %.

Ребята из информационного отдела сказали, что могут предоставить мне справки по всем указанным в списке Аукционного дома художникам, но, как и наш главный редактор, признались, что сами о них раньше никогда не слышали. Я ответила, что пока мне эта информация не требуется. Может, после аукциона почитаю – или попрошу про кого-то собрать все, что только удастся найти.

Пока я сидела за компьютером, пытаясь выудить что-то интересное для себя лично и для будущих рассказов об Аукционном доме «Александр», позвонили ребята из Управления и пригласили на очередной труп. Мы с Пашкой рванули выполнять нашу обычную работу, потом заехали в Управление, в кабинет к моему давнему консультанту и боевому товарищу Андрюше, с которым мы съели не один пуд соли.

Я рассказала про приглашение. Андрюша пожал плечами и предложил мне заглянуть в их отдел, занимающийся антиквариатом и предметами искусства. И даже сам меня туда проводил.

К моему огромному сожалению, ребята из этого отдела не смогли мне ничем помочь. По их словам, Аукционный дом «Александр», приславший мне приглашение, ни в каких темных делишках замечен не был (что, конечно, не исключает его участия в них). Но, как говорится, не пойман – не вор. Работает этот Аукционный дом уже лет пять, заработал себе неплохую репутацию, для проверки подлинности выставляемых предметов искусства они всегда приглашают высококлассных экспертов и, так сказать, гарантируют качество товара покупателям. Да и владелец вещи может считать себя застрахованным, как уже говорилось, поскольку все делается легально. То есть в любом случае лучше обращаться в легальный аукционный дом (и это касается не только «Александра»), чем в магазины, торгующие антиквариатом.

– То есть я могу предложить им продать какую-то мою вещь? – уточнила я.

– Да, – ответили мне. – Но это должен быть или предмет антиквариата, или произведение искусства. Вы оплачиваете экспертизу. Аукционный дом и за нее тоже берет себе какой-то процент.

Точных условий сделок ребята из Управления не знали. Но, вероятно, это не являлось секретной информацией, раз Аукционный дом работает легально и не первый год.

– Дело прибыльное? – уточнила я.

– Конечно, – усмехнулся парень, который меня консультировал. – Проценты с продавца, проценты с покупателя. Плюс люди платят деньги – и немалые, по нашим с вами меркам, – чтобы просто полюбопытствовать.

– Что вы имеете в виду? – не поняла я.

– Некоторым интересно посмотреть, как картины известных мастеров и какие-то предметы антиквариата меняют владельцев. Мне один профессиональный коллекционер говорил, что у него душа болит за некоторые произведения искусства. Он должен лично убедиться, что новый владелец – достойный человек и картине у него будет хорошо. Может, вам странно это слышать, но это так. Я слышал про ставки на то, кто купит то или иное произведение искусства. Часто людьми движет просто одно любопытство. По-моему, болезненное.

– В этот Аукционный дом пускают всех?

– Взнос нужно заплатить. Возможно, кому-то присылают приглашения, как вам. Но я про такое слышу впервые.

– Еще как Аукционный дом зарабатывает или может заработать деньги? Этот или любой другой?

– Возможно, они оказывают какие-то дополнительные услуги. Вполне могут сотрудничать с реставраторами и выступать посредниками, если требуется. Странно, что пригласили вас, Юля…

– Может, чего-то опасаются? – высказал предположение еще один сотрудник. – Мало ли какая информация поступила из неофициальных источников… Органы привлекать не хотят, почему бы не привлечь известного криминального репортера? У вас же сложилась вполне определенная репутация, Юля. Может, вам на аукционе поступит какое-то конкретное предложение – в зависимости от того, как он пойдет. Может, вы увидите что-то, что не могут увидеть организаторы аукциона? Или они просто хотят подстраховаться. Вы же сразу включите камеру, если произойдет что-то необычное.

– На аукционе может произойти драка или убийство?

– Теоретически они могут произойти везде, – сказали мне. – И вы об этом знаете не хуже нас. Но тут все-таки «драка» идет несколько иным образом. Люди поднимают цену. Может и сердечный приступ случиться, и удар хватить. Все может…

– Кто там должен присутствовать? Кто присутствует обычно?

– Состоятельные люди, – пожал плечами мой консультант. – Это недешевое удовольствие. Любопытных бабушек там нет. Как мы вам уже сказали, есть любопытные люди с высоким уровнем доходов. Но ведь любопытство в той или иной степени присуще всем. Кто-то хочет вложить деньги, кто-то профессионально занимается коллекционированием, есть просто любители прекрасного. Люди разные. Вероятно, увидите кого-то из знакомых.

Меня попросили позвонить после окончания аукциона. Ребятам было интересно, зачем владельцам Аукционного дома «Александр» потребовалась я.

Глава 2

Мы прибыли с Пашкой на аукцион за полчаса до назначенного времени. Я не думала, что есть смысл появляться за час. Народу-то еще явно нет. Да и заняты мы были. Нашу обычную работу никто не отменял, «Криминальную хронику» с эфира не снимал.

Аукционный зал был один и на первый взгляд мог вместить человек сто. Еще при входе в здание у меня проверили приглашение и очень вежливо сказали, куда идти. При входе непосредственно в аукционный зал тоже проверяли документы, но тут моим документом послужило лицо. Мне улыбнулись и предложили проходить. У Пашки вообще ничего не спросили, только бросили взгляд на телекамеру.

В зале уже сидели человек двадцать, среди них было всего три женщины. Одна – тетка лет сорока пяти или пятидесяти с усталым лицом. Одета была скромно и на первый взгляд дешево. Хотя кто их знает, этих коллекционеров… Ведь некоторые же на голодном пайке сидят, семью в черном теле держат, во всем себе отказывают, тратя все средства на пополнение коллекции.

Две другие женщины, похоже, являлись матерью с дочерью. Эти явно вырядились на выход. В особенности ярко была одета дочь. Ее черное с ярко-красными вставками платье сразу же притягивало взгляд. Я бы в таком на вечеринку пошла, причем на ту, на которой хотела бы закадрить мужика.

При нашем появлении все собравшиеся в зале повернули головы. На лицах матери с дочерью появилось недовольство. Дешево одетая тетка посмотрела на меня безразлично и тут же отвернулась.

– Госпожа Смирнова собственной персоной, если не ошибаюсь? – спросил солидный мужчина в годах, с седой, аккуратно подстриженной бородкой и пышной, тоже седой, шевелюрой. Одет был в хороший костюм с галстуком. На галстуке поблескивала золотая булавка. Потом я заметила дорогие часы одной известной швейцарской марки.

– Юлия Смирнова? – пораженно произнес маленький старичок и посмотрел на меня поверх очков. – Точно. Только что-то вы сильно похудели. Проблемы? Нервы?

– Камера полнит, – сообщила я. – Считается, что килограммов на восемь.

Люди, которые впервые видят меня в жизни, на самом деле часто удивляются. В жизни я – невысокая и худая, один знакомый говорит, что мне следовало бы поправиться килограммов на пятьдесят (и тогда я заинтересовала бы его как женщина, что мне совсем не нужно), но те, кто видел меня только на экране, считают, что у меня совсем другие габариты.

– Что привело вас сюда, уважаемая Юлия? – поинтересовался высокий тучный восточный мужчина, по-моему армянин. – Желаете что-то приобрести? Вообще-то здесь съемка запрещена.

Армянин бросил взгляд на Пашкину камеру, пока зачехленную. Но очень чувствительный диктофон в моем кармане уже был включен… Только никому из присутствующих об этом знать не следовало. Да и камерой Пашка сможет воспользоваться, не привлекая внимания – сумку ему делали по спецзаказу, можно открыть объектив и включить запись. Она, конечно, получится совсем не такой, как когда Пашка нормально держит камеру, но хоть что-то. Правда, пока я не видела необходимости что-либо или кого-либо снимать. Надо разобраться с происходящим, с народом познакомиться. Я не знала лично никого из присутствующих.

У меня за спиной раздалось тихое покашливание. Мы с Пашкой весь проход загораживали, а кому-то требовалось пройти в зал. Мы сделали шаг в сторону.

– О, Вальтер! – воскликнул солидный мужчина с седой бородкой. – Познакомься: перед тобой стоит одна из самых известных журналисток нашего города, специализирующаяся по криминалу.

Я резко повернулась. За моей спиной возвышался белобрысый голубоглазый мужчина с кейсом и хлопал белесыми ресницами. Говоривший тем временем оказался рядом с нами, изобразил легкий поклон (насколько я поняла, кланялся мне) и продолжил представление:

– Юлия, это Вальтер Кюнцель, немецкий предприниматель. У него в Германии целая сеть небольших, но очень интересных магазинчиков, торгующих антиквариатом.

– Скорее оригинальными вещицами, – поправил Вальтер. – Мои магазины нельзя назвать антикварными, хотя антиквариат у меня тоже есть. Здравствуйте, – Вальтер слегка склонил голову, потом извлек из кармана визитку и протянул мне.

Я тоже достала визитку. Вальтер Кюнцель очень прилично говорил по-русски. Вполне возможно, что родился в ГДР и изучал русский язык с ранних лет. Или бизнес заставил выучить русский, а бизнес и желание обогатиться – это очень мощный стимул, в особенности для немца.

– Вы часто бываете в России? – спросила я.

Кюнцель кивнул.

– Вальтер покупает у нас много товаров для своих магазинов, – пояснил солидный мужчина с бородкой.

«Советская живопись тянет на оригинальность?» – мысленно задалась я вопросом, вслух спросила, что Вальтер думает приобрести на аукционе.

– Я должен посмотреть, что тут будут предлагать.

– А заранее об этом не известно? – Я посмотрела на солидного мужчину.

К этому времени рядом с нами уже стоял армянин, который тоже вручил мне визитку. Артур Рубенович Галустьян оказался владельцем галереи «Бриз». Солидному мужчине с бородкой ничего не оставалось, как тоже вручить мне визитку. Это был директор компании, название которой мне ничего не говорило. Компания производила цемент.

– Я просто коллекционер, – пояснил он. – Мой бизнес никак не соприкасается с искусством.

– Юлия, что же все-таки привело вас сюда? – поинтересовался галерейщик.

Я извлекла из сумки приглашение, которое тут же пошло по рукам. Галустьян с бородатым быстро переглянулись. Маленький юркий старичок, неожиданно появившийся рядом, выхватил приглашение из рук галерейщика, прочитал, вручил мне и спросил:

– Вы пришли просто потому, что получили это приглашение?

– Руководство холдинга решило, что мы с оператором должны присутствовать.

– Но никогда раньше таких приглашений к вам не поступало? – уточнил солидный мужчина и в задумчивости погладил бородку.

Я покачала головой. Бородач с галерейщиком снова переглянулись. Один из стоявших рядом и прислушивавшихся к разговору мужчин двинулся к выходу. Мужчина имел внешность интеллигентного мерзавца, причем французского. По крайней мере их такими изображали во французских фильмах середины прошлого века. Я их много посмотрела в школьные годы.

– Владик, ты куда? – крикнул ему в спину Артур Рубенович.

Владик неопределенно махнул рукой и ушел. Юркому старичку стало смешно.

– Ой! – воскликнул еще один прибывший, заметив меня. – У нас что, кого-то должны убить? Или уже?

– Почему? – хлопнул своими белесыми ресницами Вальтер Кюнцель.

– Скорее украсть, – буркнул себе под нос бородач.

– Или уже, – добавил галерейщик.

Они опять переглянулись.

– Ну чего, Юль? – радостно посмотрел на меня вновь прибывший. – Украли? Убили? Только собираются? Что вас привело к нам?

Я сказала, что мне не известно ни про какую кражу и ни про какое убийство, связанные с Аукционным домом «Александр», в котором мы все находились в тот момент. В свою очередь, попросила мне объяснить, что тут собираются продавать.

– Картины советского периода, – сказал галерейщик Галустьян.

– Их посмотреть можно? Вы их уже видели?

Мне пояснили, что, как правило, перед аукционами можно заранее ознакомиться с тем, что будет выставлено на торги. Иногда можно прийти непосредственно в Аукционный дом и посмотреть на вещи или картины, иногда выпускается специальный каталог, иногда фотографии выставляются на сайте. Но бывают случаи, что люди приходят, так сказать, «вслепую». Это скорее исключение из правил, но в каждом случае есть своя причина.

В этот день планировалось продавать коллекцию картин одного старого питерского коллекционера, которого лично знали большинство присутствующих, так как вместе с ним участвовали в различных аукционах, пересекались в разных инстанциях или просто общались вне стен каких-либо учреждений. Коллекционер умер, близких родственников у него не имелось, и он решил выставить все, что накопил за долгую жизнь, на аукцион, зная, что в этом мероприятии примут участие его знакомые. Свое имущество он разбил на тематические группы, то есть вся советская живопись, которая имелась у умершего, попала в одну, другие картины – в другие, потом еще была сделана разбивка на лоты. По завещанию участники аукционов не должны видеть картины заранее, хотя некоторые видели их (или часть) дома у коллекционера. На сайте Аукционного дома или при обращении непосредственно к сотрудникам сообщались только фамилии художников и количество их картин. Многие из них не зарегистрированы ни в каких каталогах и справочниках, и даже специалисты не знают, что на них изображено.

– Сомнений в подлинности быть не может? – уточнила я.

– Нет, – покачал головой галерейщик. – Аукционный дом «Александр» очень дорожит своей репутацией.

– И наш усопший друг очень хорошо разбирался в искусстве, – добавил бородач. – Уже одно то, что картины из его коллекции, может служить гарантом подлинности.

– Куда должны пойти деньги от продажи картин? – спросила я.

– В приют для животных, – сообщил маленький старичок.

Я посмотрела на галерейщика. Тот кивнул.

– Уважаемую Юлию вполне могли пригласить в связи с завещанием, – задумчиво произнес бородач. – Душеприказчиком выступает очень солидная адвокатская контора. Конечно, они сами проследят за расходованием средств, тем более что в завещании расписано, что следует оборудовать в приюте, сколько потратить на корм, вознаграждение сотрудникам приюта… Но Юлию могли пригласить по просьбе адвокатской конторы. Хотя зачем именно, я сказать не могу.

– Вы собираетесь продавать в своих магазинах советскую живопись? – повернулась я к немцу.

– Может, выставлю пару картин. Я еще не решил окончательно. Надо посмотреть, что тут есть. Я же уже говорил вам.

– В ваших магазинах вообще продаются картины?

– Да. И, думаю, я должен попробовать представить моим покупателям и картины советского периода. Советская живопись входит в моду на Западе. Но опять же нужно посмотреть, что тут предложат. Я не могу принять окончательное решение, пока не увижу товар.

– Это на самом деле так, – кивнул галерейщик. – В смысле мода на картины советского периода. Возможно, вам трудно в это поверить, Юлия. Мне самому трудно поверить в то, что иностранцы готовы платить большие деньги за румяных колхозниц с серпами и рабочих с молотками и закопченными лицами, но платят! Я, как вы можете догадаться, хочу купить картины для перепродажи в своей галерее. И их вывозить легче. По нашим законам вывоз предметов старше ста лет и представляющих художественную ценность запрещен.

Окружающие нас мужчины хмыкнули.

– Это другой вопрос, господа! – предупредительно поднял руку Галустьян, сразу поняв, что хотели сказать остальные. – И уважаемой Юлии это объяснять не надо. Она, наверное, может привести больше примеров криминального вывоза, чем мы все, вместе взятые. Но я сейчас говорю о нашем законодательстве.

Маленький старичок захихикал.

– Господа! Господа! Я просто даю фактуру уважаемой Юлии. Как журналистке, специализирующейся по криминалу.

– Большое спасибо, – сказала я. – А что насчет произведений искусства моложе ста лет?

– Вывезти можно, но потратите много нервов, времени и денег.

– Значит, следует обращаться к профессионалам, которые на этом собаку съели, – улыбнулась я. – К нам, например.

– Вы абсолютно правы, уважаемая Юлия. Приглашаю вас как-нибудь ко мне заглянуть. В смысле в галерею.

– Что вы обычно у себя выставляете?

– Все, – сказал Галустьян.

– То есть?

– Если вы что-нибудь нарисуете на досуге, можете принести.

– И почем у вас выставление для общего обозрения художников от слова «худо»?

– У меня одна ставка для всех, – серьезно сказал Галустьян. – Тридцать тысяч долларов за две недели. Каталог отдельно, реклама отдельно, рецензии, фуршеты, приглашения – журналистов, специалистов, кого угодно. Все, что пожелает клиент.

– То есть выставиться у вас может кто угодно с чем угодно?

Галустьян кивнул.

– Вы только не думайте, что я выставляю только одних бездарей, хотя и такие есть. Бизнес. Но двоим художникам я дал путевку в жизнь. Оба сейчас живут в Германии. В советские времена не член Союза художников не мог устроить персональную выставку. Теперь эта возможность у людей есть.

– Не у всех есть тридцать тысяч долларов. Или лучше пятьдесят, если учитывать все расходы?

– Стимул работать, – пожал плечами бородач.

– И мальчики на самом деле работали! – воскликнул старичок. – Копили деньги, занимались мелким бизнесом и продолжали писать картины. Молодцы!

Я подумала, что мне нужно будет как-нибудь наведаться в галерею к Галустьяну, расспросить его подробно, вообще поближе с ним познакомиться – мало ли какие консультации потребуются для работы. Ведь наверняка он сможет посоветовать какого-то специалиста, если окажется не в состоянии ответить на мой вопрос.

– Отойдите от двери, пожалуйста, – прозвучал у нас за спинами вежливый, но твердый мужской голос.

Мы все повернулись. В зал входила дама в вечернем платье и бриллиантах в сопровождении четырех телохранителей. Говорил один из них. Дама была очень холеной, вероятно, после пластической операции (а то и не одной), потому что с близкого расстояния была видна какая-то неестественность лица, да и приходилось мне раньше видеть именно такой разрез глаз после подтяжки.

– Пойдемте, Алевтина Николаевна, – вежливо обратился один из телохранителей к охраняемой особе, и компания с дамой посередине и крепкими молодыми людьми с четырех сторон проследовала на последний ряд. Может, для того, чтобы никто не выстрелил в спину?

– Вы знаете, кто это? – спросил у меня маленький старичок.

Я покачала головой.

– Чья-то жена, – хмыкнул бородач. – Но вообще-то такие обычно гоняются за живописью девятнадцатого века или даже более ранней.

– Почему бы не вложить деньги в социалистический реализм? – подал голос теперь уже предпоследний прибывший, который сразу же меня узнал и спрашивал, что привело меня на аукцион. – Через тридцать-сорок лет он еще может взлететь в цене. Я лично пришел потому, что считаю эти картины очень перспективными.

Бородач кивнул. Насколько я поняла, никто из присутствующих не собирался вывешивать советскую живопись у себя дома. Ее рассматривали исключительно как вложение денег.

– Как вы узнали об аукционе? – Я посмотрела на бородача.

– Позвонили из адвокатской конторы, которая исполняет последнюю волю усопшего. Он оставил список тех, кого могут заинтересовать экспонаты его коллекции. По электронной почте мне прислали состав лотов и даты проведения торгов. Я подал заявку в Аукционный дом в обычном порядке.

– Мне и из адвокатской конторы звонили, и сообщение прислали из Аукционного дома как постоянному клиенту, – сказал галерейщик. – Они меня регулярно оповещают. Только никаких скидок не делают.

Старичок тоже был в списке, оставленном усопшим, предпоследний прибывший сказал, что отслеживал по Интернету появление в продаже советской живописи, в которую намерен вложить деньги. Немцу об аукционе сообщил Галустьян, с которым, как я поняла, они давно знакомы и сотрудничают, а раз Вальтер Кюнцель в это время находился в России, что ж не посетить аукцион?

На сцене тем временем появились люди – рабочие и распорядитель.

– Пора рассаживаться, – сказал Галустьян. – Вы где предпочтете, Юлия? В первом ряду? В последнем?

– В последнем, – ответила я.

– А… – бородач бросил взгляд на обвешанную бриллиантами даму. Двое телохранителей сидели по бокам, один – строго перед ней, четвертый стоял за спиной.

– С другой стороны прохода.

Мы с Пашкой оказались единственными в той части последнего ряда. Телохранители бросили в нашу сторону пару пронзительных взглядов, но не приближались и ничего не говорили. Ближе к ним сидела я, хоть как-то прикрывая Пашку с камерой, которую он поставил на колено. Пока снимать было нечего. Люди, с которыми мы только что беседовали, разошлись по местам, которые занимали ранее, или выбрали себе новые. Все сидели по отдельности, благо что место позволяло.

Несколько человек, которые ко мне не подходили, оглянулись назад, чтобы посмотреть, где я устроилась. Один спросил, будем ли мы что-то снимать. Я ответила отрицательно.

– Если кого-нибудь убьют, то будут, – хмыкнул предпоследний прибывший.

Других граждан наше с Пашкой появление не заинтересовало вообще. Мать с дочерью, правда, бросили в нашу (то есть скорее мою) сторону еще пару гневных взглядов, потом отвернулись.

Потом появилась американка. Я услышала у входа в зал английскую речь с американским акцентом. Молодая девушка что-то пыталась объяснить дежурившим у входа сотрудникам Аукционного дома. В конце концов ее пропустили. Присутствующие ее совершенно не интересовали. Она целенаправленно пошла в первый ряд и уселась на свободное место.

Наконец на сцене появился распорядитель, или руководитель, или просто представитель Аукционного дома.

* * *

Из вступительной речи я не почерпнула ничего нового – кроме фамилии, имени и отчества усопшего, картины которого были выставлены на торги. Записала их в блокнот, хотя думаю, что проблем с их выяснением у меня не возникло бы. Но все равно нужно будет поинтересоваться этим товарищем. Или господином.

Предстояло продать двенадцать картин. Распорядитель объявил, что на сцене будут вывешиваться по четыре картины. После продажи первых четырех принесут четыре следующие, потом последние четыре.

Первые четыре представляли собой как раз то, что я ожидала, – колхозница, птичница, рабочий и какая-то грандиозная новостройка.

– Сними картины, – тихо сказала я Пашке. – Как получится. И тех, кто их купит.

Я не могу сказать, что торги проходили бурно, как раз наоборот. Распорядитель (или руководитель, или аукционист) поднимал и опускал деревянный молоточек, кое-кто в зале что-то записывал, кто-то даже переговаривался. Никакого особого интереса, никаких особых эмоций. Две из картин ушли по заявленной стартовой цене, на две другие были по два претендента, но они их довольно мирно поделили. Никто из тех, с кем я разговаривала или на кого обратила внимание, фактического участия в аукционе пока не принимал.

Потом вынесли еще четыре картины. Вальтер Кюнцель купил две с изображениями лошадей. То есть там были не только лошади, а еще и красноармейцы, и тачанка с пулеметом, но они отличались от всего выставленного именно наличием этих животных. Лошади были выписаны очень хорошо и фигурировали на переднем плане. Может, считает, что продаст их у себя в магазинах из-за изображенных лошадей, если не удастся просто как советскую живопись. Птицеферма и свиноферма также не вызвали ажиотажа.

Но все изменилось после выставления последнего лота. Все четыре картины были написаны совершенно неизвестным мне художником Ярославом Морозовым. На одной был изображен Ленин с детьми, на второй – Сталин с детьми, третья называлась «Дети пролетариата», четвертая – «Праздник для детей рабочих».

И именно во время борьбы за эти картины я поняла, что такое аукцион. Только я не поняла, почему именно они так заинтересовали собравшихся. Или Ярослав Морозов – один из самых известных советских художников? Или участники считали, что тематика наиболее перспективна для перепродажи в будущем? Я не знала, что и думать.

В зале сидели несколько человек, которых эти картины совершенно не заинтересовали, и они даже бросали удивленные взгляды на участников торгов. Были в зале и те, кто даже не предпринял попытки ничего купить, например, мать с дочерью и еще один мужчина лет тридцати с ноутбуком, взгляд которого на себе я ловила несколько раз. Любопытствующие?

За картины Ярослава Морозова вели отчаянную борьбу галерейщик Артур Рубенович Галустьян, солидный мужчина с седой бородкой, старичок, дама в бриллиантах, прибывшая с четырьмя телохранителями, молодая американка, дешево одетая женщина, на которую я обратила внимание, когда только пришла.

Лица мужчин, участвовавших в аукционе, ничего не выражали, ну если только напряжение. Но прочитать по ним истинную причину интереса к творениям Ярослава Морозова было невозможно. На шее у Галустьяна пульсировала вена – вот, пожалуй, и все. С такими лицами, вероятно, играют в покер.

Все три женщины в отличие от мужчин сильно раскраснелись. Они были совершенно разными – эта молодая американка, по виду простая, дешево одетая тетка и холеная дама неопределенного возраста в бриллиантах, но они явно испытывали схожие эмоции и хотели впиться в горло соперницам. Первую из четырех выставленных на торги картин («Ленин с детьми») купил Галустьян, в борьбе за другие он только вначале принимал участие, потом быстро сходил с дистанции. В результате каждая из дам получила по одному творению Ярослава Морозова. Но каждая хотела получить все…

– Я ничего не понял, – тихо сказал мне Пашка.

– Ты их заснял? – так же тихо спросила я.

– Всех, кто тут собрался.

– Отлично, – улыбнулась я.

Глава 3

Из Аукционного дома «Александр» мы поехали в холдинг, где нас с Пашкой дожидалась Виктория Семеновна, сгоравшая от любопытства. Втроем просмотрели, что удалось заснять Пашке, Виктория Семеновна дала задание нашему информационному отделу собрать всю возможную информацию про художника Ярослава Морозова, о котором мы втроем не знали вообще ничего.

– Юля, ты скажи: мазня или нет? Вот мы бы втроем, если постараться, могли бы что-то такое нарисовать?

Я покачала головой. Меня, неспециалиста в этой области, на самом деле поразила техника исполнения, и не только у Ярослава Морозова.

– Это профессиональные художники, – высказала я свое непрофессиональное мнение. – Возможно, они были вынуждены писать то, что писали, так как им не повезло жить во вполне определенное время. Другие картины они не смогли бы нигде выставить. И еще требовалось кормить семьи, не хотелось загреметь в лагеря… А портреты ткачих, доярок и вождей пролетариата явно позволяли и выжить, и жить, возможно, весьма неплохо. Не исключено, что они тайно писали какие-то другие картины, и те картины сейчас украшают какие-то частные коллекции или западные музеи.

– Вспоминается «Арлекино» Аллы Пугачевой, который Гамлета уже который год играет для себя, – вздохнула Виктория Семеновна. – Сколько людей в нашей стране были вынуждены зарыть свой талант в землю из-за того, что родились не в то время! Жаль. Очень жаль.

– Но ведь некоторые, несмотря ни на что, все равно продолжали творить, – заметил Пашка. – Тайно, но делали то, к чему лежала душа.

– Интересно, что еще успел за свою жизнь написать Ярослав Морозов? – произнесла я вслух, не ожидая получить ответ от Виктории Семеновны или Пашки.

Но какие-то ответы дала справка, подготовленная нашим информационным отделом. Они ведь уже собрали что-то по всем художникам, представленным на сегодняшнем аукционе.

Ярослав Святославович Морозов происходил из очень богатой семьи, но всегда считался в ней белой вороной, или, как говорят англичане, черной овцой. Во-первых, он выбрал богемную профессию, наотрез отказавшись от карьеры военного инженера, причем и просто военного, и просто инженера, как все остальные мужчины предыдущих поколений и его братья. В их семье было несколько изобретателей, дед и отец женились на купеческих дочках, которые приносили в семью хорошее приданое, да и мужчины умели зарабатывать деньги и часто продавали свои изобретения. Ярослав же всегда противился любой дисциплине, конфликтовал с отцом, матерью, братьями, любил женщин, гулянки, был изгнан отцом из дома. Молодой человек быстро нашел богатую вдовушку, поселился у нее, но не забывал и про других женщин. Вдовушка его выгнала, но тут же нашлась другая женщина, которая его подобрала, и потом Ярослав неоднократно перебирался из одной постели в другую. В начале своей творческой деятельности он рисовал обнаженных женщин. Некоторые картины сохранились до наших дней.

Семья Ярослава Морозова эмигрировала из России примерно за полтора года до Великой Октябрьской социалистической революции. Отец был прозорливым человеком, старший сын после ранения вернулся с фронта, они обсудили ситуацию, возможные перспективы развития ситуации – и решили уезжать. Семье, как уже говорилось, принадлежали патенты, права на изобретения, имелись накопления, драгоценности, счета в зарубежных банках. Взять с собой дома, конечно, не представлялось возможным, но загородную усадьбу даже удалось продать. Далеко не все верили в возможную победу пролетариата. Два дома в Петербурге пришлось бросить. Но все члены семьи выжили и прекрасно устроились в разных странах Европы и США.

В России остался один Ярослав Морозов, который после известных событий 1917 года как-то быстро поумнел. Или просто семейная прозорливость сыграла роль. Он сразу же принял советскую власть, отрекся от семьи (может, тут фамилия сыграла роль? Может, среди Морозовых процент таких предателей больше, чем у носителей других фамилий?), клеймил родственников, придумывая все новые и новые истории про ущемление своих прав этими буржуями. И он сразу же изменил направление своего творчества.

Советская власть тоже приняла Ярослава Морозова. Такой типаж ей требовался – отрекшийся от родственников благородного происхождения, постоянно об этом говоривший, принявший новую власть и еще и активно изображавший ее на своих полотнах в нужном свете. Ярослав получил зеленый свет. По большому счету, в его жизни ничего не изменилось, кроме направления творчества. Теперь он вместо голых баб рисовал портреты представителей новой власти и картины с их участием, демонстрируя их, так сказать, человеческое лицо. От него осталось много картин «с детьми». Трудно сказать, была ли это идея самого Ярослава Морозова, или кто-то ему подсказал, что нужно изображать вождей пролетариата и просто государственных деятелей именно с детьми. Но Морозов специализировался именно на этом – и успешно.

Умер он в начале тридцатых годов своей смертью. В советские времена его картины выставлялись во многих музеях, по его творчеству писали диссертации, изучали в институтах, показывали подрастающему поколению. Но в последние годы, после того как советская власть прекратила свое существование, интерес к творчеству Ярослава Морозова, как и многих других художников, творивших примерно в одно время с ним, иссяк. Теперь не требовалось вывешивать репродукции картин с изображением Ленина (а уж тем более Сталина) в школах, институтах и прочих учреждениях. Статуи демонтировались, картины отправлялись в запасники, за их состоянием не следили и в случае пожара или затопления не спешили спасать, отдавая предпочтение другим. Реставрацией никто не занимался. Что-то было по дешевке продано, что-то просто исчезло в неизвестном направлении, что-то, не исключено, уже сгнило на какой-то помойке.

Судя по тому, что собрал наш информационный отдел, на сегодняшний день было известно о местонахождении тридцати двух картин Ярослава Морозова. Сюжеты некоторых повторялись, и я, ознакомившись со списком, не была уверена, того ли «Ленина с детьми» я сегодня видела или не того, который зарегистрирован официально. Фотографий к списку не прилагалось. Даже описаний не было, правда, названия говорили сами за себя.

– Почему к нему теперь проснулся такой интерес? – посмотрела на меня Виктория Семеновна.

Я включила диктофон, который у меня в кармане записал все прозвучавшие в Аукционном доме объяснения.

– Но это не объясняет интереса именно к Морозову, – заметила Виктория Семеновна. – Насчет советской живописи я все поняла. Но почему остальные картины продавались без особого ажиотажа, а как выставили Морозова, началась драка? Юль, наведайся к галерейщику.

– Думаете, скажет? Я хотела для начала узнать что-нибудь про умершего коллекционера. Или с дамами поговорить. Думаю начать с американки, а то уедет в свою Америку, и там-то ее найти будет гораздо сложнее. Даму с бриллиантами найдем. Пашка ее светлый лик, преображенный пластическими хирургами, запечатлел на камеру, имя и отчество знаем. Вот с третьей будет посложнее. Но раз на аукцион положено регистрироваться, попробую выяснить, кто такая.

– А имя американки ты знаешь?

– Кейт Боланд. Я слышала, как она себя называла сотрудникам Аукционного дома перед входом в зал. И парень к ней обращался «мисс Боланд». Иностранцы могут у нас селиться далеко не во всех гостиницах. Хотя могла разместиться в мини-отеле, тогда найти будет сложнее…

Однако судьба распорядилась иначе. Мне пришлось начать свое расследование с другого конца.

Глава 4

Позвонил Андрюша из Управления.

– Мы на кражу выезжаем, – сообщил приятель. – Присоединишься? Ребята только что звонили, сказали: не квартира, а музей. Я про тебя вспомнил. Не исключено, что хозяйка захочет, чтобы была сделана съемка, так сказать, независимой стороной.

Андрюша хохотнул. Я же подумала, что хозяйка, наоборот, может захотеть выгнать меня взашей. Но ничего, сориентируемся на месте.

В моей жизни уже неоднократно случались странные совпадения. Или мне просто помогает судьба, или высшие силы. Я начинаю заниматься какой-то темой – и сюжеты на эту тему будто валятся с неба. Появляется информация из самых неожиданных источников. Я знакомлюсь с новыми людьми, которые меня консультируют по интересующим вопросам.

Я спросила у Андрюши, что украли.

– Две картины. Больше ничего сказать не могу.

Андрюша продиктовал адрес, мы с Пашкой распрощались с Викторией Семеновной до завтра и рванули в сторону Московского проспекта, в один из «сталинских» домов.

При виде нас с Пашкой (в особенности Пашки в костюме и при галстуке) коллеги Андрюши открыли рты.

– Вы откуда? У вас все в порядке? – спросил знакомый оперативник. – Паша, где пиво?

– То, что было, выпил, – сказал Пашка. – Новую порцию еще не успел купить.

– Ребята, что случилось?! – посмотрел на нас другой коллега Андрюши.

Тут подъехал сам приятель и пояснил, что мы с Пашкой сегодня были на аукционе.

– Кстати, там все нормально прошло? – посмотрел Андрюша на меня.

Я пожала плечами.

– Тебя что-нибудь заинтересовало?

– Народ. Потом тебе покажем съемку. Может, узнаешь кого-нибудь.

– Как наших постоянных клиентов? – захохотал Андрюша.

В этот момент нас пригласили зайти в квартиру. Я увидела в коридоре большие сумки. Из одной торчали кабачки, в другой лежали огурцы, еще была корзина с грибами… Похоже, люди только что вернулись с дачи.

На кухне сидела заплаканная женщина лет сорока пяти, в спортивном костюме, в котором она, вероятно, ходит на даче. То есть это был простой спортивный костюм, в котором не следовало бы появляться на склонах Куршевеля. Никакой косметики, волосы давно следовало бы подкрасить, так как у корней уже проглядывал натуральный цвет, сильно «разбавленный» сединой. Где-то в глубине квартиры слышался голос мужчины, что-то объяснявшего по поводу картин.

Она сразу же обратила внимание на Пашкину камеру, потом узнала меня.

– Не надо снимать! Это же только новых воров привлекать! Увидят, что у нас еще есть, и заявятся! Если хотите, просто скажите, что у нас украли. Да, надо сказать! И в газете напишите, ладно? Вдруг кто-то вернет…

«Прочитав мою статью в «Невских новостях»?»

Кое-какие воры, конечно, читают мои опусы, но не думаю, что они способны кого-то подвигнуть на возвращение вещей бывшим хозяевам.

– Без вашего согласия никто снимать не будет, – сказала я вслух. – У вас остались фотографии украденного? Это поможет в поисках. И мы можем показать по телевизору только то, что украли, а не то, что у вас еще есть. И, наверное, лучше показать.

Женщина задумалась, потом закричала:

– Коля!

Мы все дернулись. Так вообще-то мужа в лесу можно кричать, если заблудилась, но не в городской квартире. Или кто-то из них плохо слышит?

Появился мужчина под пятьдесят, явно водящий дружбу с зеленым змием.

– Коля, посмотри, кто к нам приехал, – сказала женщина и кивнула на нас с Пашкой.

– Здравствуйте! – произнесла я. А что еще я могла сказать?

– Ой! – моргнул Коля, потом почесал голову.

– А вы можете приехать к нам завтра? – спросила женщина.

– Когда? – спросила я.

– Вечером.

– Это может быть поздно. У нас ненормированный рабочий день. И зависит он не от нас, а от происходящего в городе.

– Мы поздно ложимся, – сказал Коля. – У нас тоже ненормированный рабочий день, а к завтрашнему вечеру мы как раз придем в чувство. Только пообещайте, что, пока не поговорите с нами, не будете давать в эфир и прессу никакой информации.

* * *

Мы с Пашкой уехали, не забыв многозначительно переглянуться с Андрюшей. На следующий день заскочили в Управление, чтобы выяснить как можно больше о краже, на которую вчера выезжал приятель.

Андрюша сообщил, что у четы Иванихиных украли две картины девятнадцатого века. По профессии муж – реставратор, жена – искусствовед. О происхождении коллекции, как и следовало ожидать, органам ничего не рассказали. Квартира находилась на сигнализации, которую кто-то отключил. Точно знал, как это делается. Кроме картин, ничего не исчезло. То есть брали две вполне определенные.

– Одного мастера?

– Нет, двух разных.

– Что-то в них есть общее? Одна школа, сюжет, еще что-то?

– И там, и там изображены лошади, – сказал Андрюша.

Я моргнула и невольно вспомнила немца Вальтера Кюнцеля, который купил на аукционе две картины с изображением лошадей, правда, еще и красноармейцев, и тачанки с пулеметом. Но то была советская живопись, а здесь, как я поняла, – девятнадцатый век.

– Картины ценные? – уточнила я у приятеля.

– Вообще все картины девятнадцатого века ценятся больше, чем современные.

– Ты уверен? Вспомни, на каком аукционе я недавно была.

Андрюша усмехнулся и сообщил, что кое-где на Западе в моду также вошел русский сюр.

– А это еще что такое?

– Сюрреализм. Тебе, возможно, сегодня об этом подробно расскажут. Я не могу повторить все, что говорили Николай и Алла Иванихины.

– У них этот самый сюр есть?

– Нет. То есть я не видел того, что сам мог бы назвать сюрреализмом. Вроде нормальные картины. Ну, то есть я сам мог бы это у себя дома на стены повесить.

– У тебя нет таких денег, которые можно было бы потратить на картины девятнадцатого века.

– У меня вообще стиральная машина сломалась! Мать достает, чтобы я новую купил, а мне сейчас бабки не выделить. Так какие тут картины… Но ты поняла, что я хотел сказать. У них нормальная живопись, в понимании обывателя. Никакой зауми, унитазов, из которых что-то вылезает, или инсталляции из тампаксов. Понятно, что изображено. Красиво. Я как будто в музее побывал. Юля, давай как-нибудь в музей сходим. Ты когда в последний раз была в музее?

– Вот украдут что-нибудь, так и сходим. Как раз посмотрим что-нибудь на самом деле редкое и уникальное, что недоступно простым гражданам. Андрей, когда тебе и мне по музеям ходить? Ты представляешь, что у тебя и у меня на работе скажут, если узнают, что мы в музей собрались? А те, кто меня в музее узнает? А сотрудники музея? Знаешь, что у меня люди спрашивали, когда увидели на аукционе?

– Догадываюсь, – расхохотался Андрюша.

– По-моему, мы все неоднократно бывали в музеях, – заметил Пашка, оторвавшись от пива, которое его всегда интересовало больше, чем все произведения искусства, вместе взятые. – Вспомните, в какие места мы на трупы выезжали. Не дома, не квартиры, а хранилища ценностей. Не уверен, что в государственных музеях есть то, что хранится в частных коллекциях. Равное по ценности, качеству, количеству…

– Многие экспонаты из государственных музеев перекочевали в частные коллекции, и это уже никогда не доказать и их не вернуть, – вздохнул Андрюша.

Поскольку я в последнее время собирала информацию по определенной тематике, то сообщила друзьям, что – судя по тому, что я прочитала, – воруют или картины и произведения искусства стоимостью в несколько миллионов долларов, или работы определенного мастера под заказ коллекционеров или просто богатых людей, которые теперь вкладывают деньги в произведения искусства. По некоторым данным, богатые люди (из разных стран) вкладывают в произведения искусства около трети своих состояний. Примерно 31 % американских миллионеров и примерно 37 % европейских миллионеров считают искусство самым выгодным способом сохранения своих сбережений. Правда, большинство западных миллионеров заявляют, что непрозрачность и отсутствие должного регулирования на этом рынке останавливают их от более активного инвестирования в предметы искусства. Но эти причины не останавливают наших.

– Что вообще есть в доме Иванихиных? – спросила я, возвращаясь к теме нашей встречи.

– Больше всего картин. Насколько я понял, Николай Иванихин занимается реставрацией именно живописи. Откуда у них такая коллекция – без понятия. Может, все эти работы реставрировал Иванихин, и они ждут своего часа для продажи. Может, он берет работу, требующую реставрации, реставрирует, временно вывешивает у себя дома… Не знаю. Как раз спросишь у хозяев.

– Картины старых мастеров есть?

– Ты кого имеешь в виду? Рафаэля? Леонардо да Винчи?

– Если эти мастера у кого-то и есть в нашей стране, то точно не вывешены на стены для всеобщего обозрения. Для них должны быть оборудованы специальные бункеры, где поддерживается определенная температура, влажность… И не пустили бы ни вас, ни нас с Пашей в места, где мы могли бы их увидеть.

– Так кого ты имела в виду, Юля?

– Кто-нибудь из известных художников у них есть? Из тех, про которых ты слышал?

– Может, и есть, – пожал плечами Андрей. – У них картины не подписаны, как в музее. Но никаких известных сюжетов я не видел – в смысле того, что мог раньше видеть на каких-то репродукциях. Например, «Грачи прилетели» или медвежат…

Я не смогла сдержать смеха. Андрюша тоже улыбнулся.

– Еще что есть в квартире? Мебель, насколько я успела заметить, старая.

– Мебель частично довоенная. Иванихины сами сказали.

– То есть все вкладывается в картины?

– Еще посуда есть. Если честно, посуду я не рассматривал и не уверен, что она антикварная. Просто обратил внимание, что два серванта ею забиты. То есть она не выставлена напоказ, как бывает в посудных шкафах, а просто стоят стопки тарелок, одна на другой – большие, поменьше, еще поменьше. Супница есть здоровенная. Чуть ли не все наше Управление из нее супом накормить можно. Но посуды необычной много.

– А какие-нибудь фарфоровые статуэтки, чашечки из тончайшего фарфора…

Андрей покачал головой:

– Ты знаешь, я сейчас вспоминаю и думаю, что у них даже хрусталя нет. Помнишь, как в советские времена народ хрусталь собирал? А тут, пожалуй, больше всего тарелок. И супница, которая сразу же в глаза бросается. Поедешь в гости – обрати внимание.

– Если меня пустят в комнату. Скорее проведут на кухню. Кстати, она на меня впечатления не произвела. Давно пора ремонт делать.

– Во всей квартире давно пора ремонт делать. То есть квартира на самом деле напоминает наш нищий государственный музей, которому ни на что не хватает денег. Да, на стенах висит много картин, но если подумать, квартира не производит впечатление богатой. Я сказал бы, что это роскошь, доставшаяся в наследство, переходившая в семье из поколения в поколение. Или это – результаты трудов Николая Иванихина.

– Где они работают?

– Официально – нигде. Он занимается реставрационными работами под заказ. Одна из комнат переоборудована под мастерскую. Алла Иванихина сказала, что ей нет смысла работать за такие деньги, которые ей платили в музее как искусствоведу. Она лучше на даче поработает и обеспечит их с мужем овощами и грибами до следующего года. Они как раз приехали с дачи. Квартира заставлена банками – частично пустыми, частично уже заполненными.

– А зимой чем занимается?

– Наверное, домашним хозяйством, – пожал плечами Андрюша. – Вообще у меня не создалось впечатления, что они живут богато. И они точно не относятся к богеме. Довольно простые люди, выпендрежа никакого не заметил. Им было просто жаль украденные картины.

– Кстати, они застрахованы?

– Не знаю. Спроси сегодня. Но с вневедомственной охраной, вероятно, будут судиться. По крайней мере, так сказали.

– А если кто-то из ближайшего окружения? Если знали, как отключить сигнализацию?

Андрей опять пожал плечами.

– Кто есть из родственников?

– Дочь, с которой, по заявлению родителей, они отношений не поддерживают.

– Сколько лет дочери? – спросила я.

– Ну, наверное, около двадцати. Николаю – сорок семь, Алле – сорок пять. Считай сама.

– Чем провинилась дочь?

– Не сказали. Возможно, вышла замуж не за того мужчину. Прописана она в этой квартире. Это ребята проверили.

– Значит, могла…

– Родители заявили, что поменяли замки после того, как прекратили общение с Риммой Николаевной.

– Кто бывает в доме?

– Только старые проверенные друзья. Никаких новых лиц в последнее время не появлялось.

– Ну, знаешь, и старые проверенные друзья вполне могли захотеть поправить пошатнувшееся финансовое положение. Не мне тебе объяснять.

– Список друзей у нас. Будем всех проверять. Но меня больше всего интересует, почему взяли именно эти две картины? Почему больше ничего не украли?

Я сказала, что попробую прощупать почву в этом направлении. Потом, возможно, загляну к своему новому знакомому, галерейщику Артуру Рубеновичу Галустьяну. Может, даст какие-то внятные объяснения?

Глава 5

Вечером мы с Пашкой сидели на кухне у Аллы и Николая Иванихиных. Пашка прибыл с пивом, которому страшно обрадовался Николай, я – с тортиком. Но Алла предпочла пиво. То есть из всей честной компании чай пила только я. Также я пришла к выводу, что Алла с Николаем любят проводить вечера за бутылочкой. Это было видно даже по лицам.

– Юля, мы вам хотим предложить сделку, – заявил Николай Иванихин. – После отъезда полиции мы много думали… Ну, в общем, мы знаем вашу репутацию. Мы ведь вас с нашими знакомыми много раз обсуждали. Да и город у нас, как показывает практика, маленький. И видим вас часто по телевизору. Про вас много говорят. Вы ведь денег не берете?

– Нет, я беру информацией. Сюжетами.

– Хоть кто-то не берет деньгами, – улыбнулся Николай.

– Мы организуем вам сюжет, – заявила Алла, отрываясь от пива.

– Серию статей, – поправил муж. – Снять, скорее всего, не удастся. Хотя…

– Не о нас, а об одном музее, – добавила Алла. – О том, что там делается. Нас, конечно, упоминать не надо. Но мы вам дадим убойную информацию. В полицию мы с ней идти не хотим. Нам не нужны допросы, протоколы. Вообще связываться с полицией, с какими-либо официальными инстанциями нет никакого желания… Кстати, мы удивились, что такие нормальные ребята к нам приезжали.

– В полиции работает много хороших людей, – сказала я. – Вы, возможно, чаще имеете дело с ГАИ, и поэтому у вас сложилось вполне определенное мнение о наших органах. Но ребятам для расследования дела нужна информация. И скажите, что вы хотите от меня. И вообще что хотите, кроме как получить картины назад?

Алла вздохнула. И Николай вздохнул.

– Сегодня вечером информация о краже двух ваших картин будет дана в «Криминальной хронике» – без упоминания вашей фамилии. Просто попросим граждан сообщить информацию по картинам, если она у кого-то есть или появится. И предупредим, что покупать их не следует. На следующей неделе информация будет напечатана в «Невских новостях». На этой неделе выпуск уже вышел.

– Спасибо, Юля, – поблагодарили супруги.

– Картины были застрахованы?

– Нет.

– Они как-то где-то зарегистрированы? В каких-нибудь каталогах, реестрах? У вас есть документальное подтверждение покупки? Хоть что-нибудь?

– Эти картины мой дед привез из Германии, – сообщила Алла.

– То есть официально? Если он перевозил их через границу…

– Вы не поняли, Юля. Вам фамилия Иванихин ничего не говорит?

– Простите, нет.

– Мой дед был генералом, воевал с первого дня Великой Отечественной, дошел до Берлина. Конечно, он не Буденный, Жуков, Конев, но ведь было и много других генералов в Советской армии. Дед упоминается в некоторых учебниках по истории.

– То есть он привез украденные вчера из вашей квартиры картины из Германии?

– Все картины, которые висят у нас в доме, привезены дедом из Германии. Здесь мы ничего не покупали. Это была хоть какая-то компенсация за то, что пережили наши солдаты и офицеры. А если вспомнить, сколько немцы отсюда вывезли… Вы знаете, сколько объектов национальной культуры было уничтожено за четыре годы войны? Счет идет на тысячи!

– Я все поняла. Дальше объяснять не нужно.

Я почему-то подумала о Вальтере Кюнцеле. Но не он же заказал кражу двух определенных картин? Хотя мне, вероятно, стоит встретиться с этим немцем.

– Кроме картин, ваш дед что-нибудь привез из Германии?

– Посуду. Но не самую лучшую. Дед во всем этом совершенно не разбирался. В общем, взял то, что мог. И все, с кем он служил, что-то привезли. Деда очень любили подчиненные, потому что он со всеми делился. Я понятия не имею, где он взял эти картины. Скорее всего, в доме кого-то из эсэсовцев или просто богатых немцев, приближенных к властям. Не знаю!

– Украли картины каких-то известных мастеров? Признаться, я эти фамилии никогда не слышала. И вообще у вас есть картины хоть кого-то из известных художников? На самом деле хорошо известных.

Алла и Николай покачали головами.

– Я же говорю: дед в этом совершенно не разбирался. Мой отец тоже не разбирался, а меня по требованию деда отправили учиться на искусствоведа. То есть когда я начала учиться, дед уже умер, но это была его последняя воля, которую в нашей семье свято чтили. Мне с детства внушали, что я должна стать специалистом в определенной области. Я стала. Только у меня к этому никогда не лежала душа. Я агрономом хотела быть, представляете?

– Вы бы видели, как у Аллочки все растет! – Николай с любовью посмотрел на жену. – Каждый сантиметр на участке засажен. Мы же овощи вообще не покупаем. Все свое.

– Ну, в общем, при первой же возможности я ушла с нелюбимой работы, – сказала Алла.

– У нас не очень большие потребности, – добавил Николай. – У меня все время есть какие-то заказы, нам хватает. А Аллочка пусть хозяйством занимается.

– В моей искусствоведческой работе был только один положительный момент – я познакомилась с Николаем, – сказала Алла и с любовью посмотрела на мужа.

– Да, мы на самом деле познакомились в том музее, в котором работала Алла, – кивнул супруг. – Меня пригласили для выполнения реставрационных работ. Тогда я еще работал официально. Но времена были другие, требовалось где-то держать трудовую книжку, но при первой же возможности я ушел на вольные хлеба.

– Вы работаете только на частных заказчиков?

– Я предпочитаю работать на частных заказчиков. Но иногда и официально выполняю какие-то заказы от музеев. Вы же понимаете, какая жизнь у свободного художника? То густо, а то совсем пусто. Когда совсем пусто, можно и на государственный музей с вычетом налогов поработать.

– Вы смогли разобраться с тем, что из Германии привез дед? – спросила я у Аллы. – Ведь ваше образование должно было вам в этом помочь. И вы тоже, наверное, что-то смогли определить, подсказать… – я посмотрела на Николая.

– Это картины немецких, бельгийских и голландских художников девятнадцатого века, есть несколько работ восемнадцатого века. В этом и заключается вся их ценность. Нет ни одного широко известного мастера. Скорее всего – девяносто девять процентов – эти работы всегда находились в частных коллекциях.

– Чьи картины украли?

– Двух немецких художников.

Фамилии у меня были от Андрюши, чтобы дать в эфир, но я не знала, что это именно немцы.

– Мы не понимаем, почему украли именно их, – сказал Николай. – То есть в них нет ничего особенного. Почему не взяли другие? Нет, мы, конечно, рады, что не взяли другие, но что могло привлечь вора или воров именно в этих?

– Мне в Управлении сказали, что на них изображены лошади.

Алла кивнула.

– Еще у вас есть картины с изображением лошадей?

Алла покачала головой.

– Да, пожалуй, это единственная особенность, – согласился Николай. – Но на одной из картин даже не лошади. Это пони. Наши друзья не так давно ездили в Австрию и видели точно таких же пони в Альпах. Кормили их морковкой. Может, они и в Германии встречаются, я не знаю. Но по возвращении они нам сказали, что видели таких же пони, как у нас на одной из картин. А на второй на самом деле лошади. Пасутся на лугу.

– Картины висели рядом?

– Нет. Пойдемте покажу, – предложила Алла.

Мы с Аллой отправились в комнату, Пашка с Николаем остались на кухне в компании пива.

В глаза сразу же бросалось два пустых места на стене. То есть вор или воры брали вполне определенные картины. Зачем?

Я прошлась вдоль стен, посмотрела экспозицию. Квартира состояла из трех комнат и кухни, в которой Алла с Николаем принимали гостей. Одна комната представляла собой мастерскую Николая, вторая – спальню, третья, в которой и выставлялись картины, – огромный зал, вероятно, предназначенный для приема однополчан генералом. В нем и бал можно было бы устроить.

– Кто у вас есть из родственников? – спросила я у Аллы. – Родители живы?

– Колина мама и брат. Мои родители умерли.

– Какие отношения у вас со свекровью?

– Не поверите – отличные. Может, потому что живем отдельно? Но если вы думали спросить, не могли ли Колины родственники организовать кражу, то нет. Во-первых, они не смогли бы отключить сигнализацию. Ни Колина мать, ни Колин брат к нам в гости не ходят. Мы к ним ездим.

Я вопросительно посмотрела на Аллу.

– Оба аллергики. У них аллергия и на краску, и на растворители. А вы же чувствуете, как у нас в квартире пахнет? И этот запах у нас стоит постоянно, независимо от того, работает Коля или у него нет заказов. Они физически не смогли бы тут находиться. И у них в доме нет никаких картин – по той же причине. Хотя какой запах от старых картин? Возможно, у них это психологическое. И вообще у них – вероятно, из-за этой аллергии – какое-то своеобразное отношение к живописи. Они ее отторгают. Не хотят говорить на эти темы. Нет, Колиных родственников можно исключить.

– Они обеспеченные люди?

– Да. Колин брат имеет свой бизнес.

Но я еще помнила про Аллину дочь, о которой узнала от своего приятеля Андрюши.

– А дети? – спросила я.

Алла вздохнула.

– У нас с Колей есть общая дочь…

– Где она живет?

– В квартире моей матери. Мой отец – сын генерала Иванихина, и эта квартира у меня, так сказать, по линии отца. А мама с бабушкой жили в однокомнатной. Бабушка со стороны матери завещала ее мне, и та квартира до сих пор на мне. Ну а сейчас там живет Римма. Мы раньше сдавали ту квартиру, но раз отношения с дочерью разладились… В общем, мы все решили, что она переедет туда.

«Возможно, этого потребовала дочь», – подумала я, но спрашивать не стала. Зачем бередить рану матери?

– Чем занимается ваша дочь?

– Меняет любовников.

– То есть не работает? Не учится?

– Мы не виделись больше года. Но не думаю, что в ее жизни что-то изменилось. Я понятия не имею, с кем она живет сейчас.

– Она знала, как отключить сигнализацию?

– Мы поменяли и дверные замки, и способ отключения. Юля, у меня к вам большая просьба. Выясните, пожалуйста, можно ли каким-то образом подобрать код для отключения сигнализации.

– Я вам и так отвечу: можно. И сейф можно вскрыть. И уже зарегистрированы такие случаи. Простые замки всегда были надежнее, чем вроде бы хитрая электроника. Но нужно время.

Алла попросила меня пояснить поподробнее. Я рассказала, что есть приборы (и мне их доводилось видеть), которые, если говорить упрощенно, подбирают код, перебирая различные комбинации. Если повезет вору – подбирают быстро. Если удача на стороне тех, кого хотят обворовать, то потенциального вора могут взять на месте преступления.

– Но мне говорили, что я должна отключить сигнализацию в течение двух минут после того, как открою дверь квартиры!

Я пожала плечами. По-моему, в данном случае могло быть два варианта – или воры все-таки воспользовались какой-то хитрой электроникой (ведь вполне уже могло появиться что-то, полностью блокирующее сигнал, причем так, что на пульте вневедомственной охраны ни о чем не подозревают), или все-таки действовал кто-то, кто знал, как отключить сигнализацию. Я поставила бы на второй вариант.

Я вспомнила про кражу из хранилища одного известного банка. Но там игра на самом деле стоила свеч. Лазеры, датчики, теплорегуляторы, настроенные на температуру человеческого тела, инфракрасные лучи и прочие космические технологии, которые обошлись банку где-то в миллион долларов, не помогли. Хранилище обчистили. Мне было очень интересно узнать, каким образом это удалось сделать. Органы считали, что однозначно постарался кто-то из своих. С другой стороны закона мне удалось получить совершенно невероятную информацию, хотя для нашей страны не произошло ничего особенного. Один наш запойный Кулибин, выйдя из очередного двухнедельного запоя, своими золотыми руками смастерил перемычку, которая соединила кабель банка с соседним домом, в котором располагалась одна государственная служба, после чего опять ушел в запой на полученный гонорар. Я – гуманитарий и всех технических деталей не поняла и пересказать не могу. Могу сказать только о результате: оба здания оказались подключены к вневедомственной охране через систему сигнализации государственного учреждения. То есть пока воры спокойно выносили все из хранилища, им угрожала только одна опасность – вдруг кому-то придет в голову именно в этот час забраться в государственное учреждение, где не хранится никаких ценностей. Мало ли по какой надобности… Ведь в России же живем. Но ворам в тот раз повезло.

Но кто бы стал применять что-то подобное в квартире Аллы и Николая Иванихиных? Ради чего? Эх, узнать бы, зачем кому-то потребовались эти картины…

– Кстати, ваш муж взял вашу фамилию или они у вас совпали?

– У него была фамилия – Крыса.

– О господи! – воскликнула я.

– А на работе пришлось писать объяснительную.

– Не поняла.

– И это послужило еще одним аргументом в пользу того, чтобы навсегда покончить с официальной работой при первой же возможности. Юля, мы в советские времена женились! Кретинизма было – выше крыши. И желающих выслужиться. И показать, что партком работает. У Коли, правда, был очень весомый аргумент – мой героический дед, – добавила Алла. – Мы всей семьей объяснительную сочиняли. В общем, партийным начальникам не удалось потрепать нервы молодому комсомольцу.

Я предложила вернуться к дочери.

– Юля, мне нечего про нее сказать…

– Теоретически она могла украсть картины?

– Не думаю. Она всегда находила богатых мужчин. У нее не было проблем с деньгами. То есть она начала встречаться с мужчинами с четырнадцати лет.

Я удивленно посмотрела на Аллу.

– Да, я – плохая мать. Я ничего не замечала. Мы жили средне, ниже среднего. А времена-то уже начали меняться. В классе учились дети из богатых семей. Вы же понимаете, в каком районе мы живем. Здесь много квартир скупили уже в девяностые годы. Место престижное, дома хорошие. У нас планировка неудачная, а есть и удачные, и переделывают люди все. Нам-то с Колей немного нужно. А ей требовалось. Я этого не понимала. А когда поняла, было уже поздно.

– Она не делала попыток вынести картины из дома, пока была школьницей?

– Никогда. Мы с детства внушали ей гордость за деда, то есть для нее уже прадеда. Ну и… Нет, у нее и мысли не возникало что-то украсть из дома. Она не воровала деньги и даже не просила у нас с отцом деньги. Она стала зарабатывать сама. Юля, вы курите?

– Нет.

– Но выйдите со мной на балкон?

Я попросила что-нибудь накинуть на плечи. Было уже холодно. Алла вручила мне теплую шаль, сама накинула на плечи кофту. Я поняла, что она мне хочет что-то сказать – так, чтобы ни в коем случае не услышал Коля.

Она закурила и невидящими глазами посмотрела на окна дома напротив.

– Юля, это я настояла, чтобы мы пригласили вас. В общем, мы переживем потерю этих двух картин. Сейчас опять поменяем замки, сигнализацию…

– Если вы говорили, что ваша дочь никогда ничего у вас не крала, не выносила из дома… Зачем вы тогда меняли замки после ее ухода из дома?

– А ее мужики? Я уверена в дочери, хотя сейчас она могла измениться… Но кто знает мужиков, с которыми она связана? Прихватили бы ключи – и обнесли нашу квартиру. И всю информацию могли бы из Риммы выбить. Или она сама бы рассказала в пылу страсти. Нет, мы с Колей решили не рисковать. Коле я сказала, что мы попросим вас поискать картины, а сами расскажем про то, что творится в музее, где я работала и Коля выполнял кое-какие реставрационные работы. Да я вам и так расскажу, даже если вы ничего не найдете. У меня душа болит… Вы не представляете, сколько музейных экспонатов разворовано! Да из всех музеев! Но это другая история… Юля, у вас же есть знакомые, информаторы в криминальном мире? Спросите у них про наши картины! От себя. Я не верю, что органы их найдут. Да, ребята к нам приезжали хорошие, но как реально искать? Вы просто поспрашивайте. Пожалуйста. Потом вы всегда сможете обратиться к нам. Мало ли, вопросы какие-то возникнут. Мы с радостью ответим, по справочникам пороемся. Искусство – не ваша специальность, ну а мы в меру возможности… В общем, вы меня поняли.

Я кивнула.

– Юля, у меня есть еще одна дочь.

Я внимательно посмотрела на Аллу, я не ожидала такого перехода. И такого заявления.

– Вы не удивлены?

– Нет. У всех людей свои жизненные истории. Мне немало их довелось услышать за годы журналистской работы. Вы подозреваете в краже вторую дочь?

– Да. Больше некому. Но я не хочу, чтобы об этом знали органы. Я хочу решить этот вопрос по-семейному… Коля не знает про эту дочь. Я оставила ее в роддоме. Мне было шестнадцать лет, когда я ее родила. Обе бабушки встали на дыбы. Я, как вы понимаете, не могла в шестнадцать лет содержать ребенка, а никто больше не хотел. Ну и позор для семьи, шестнадцатилетняя девочка… Советские времена… Мы с Колей эти советские времена ненавидим!

– Вы как-то отслеживали судьбу этой девочки?

Алла покачала головой:

– Она сама меня нашла. Месяца четыре назад. В мае.

– И?

Алла закурила еще одну сигарету.

– Она меня ненавидит. Нашла для того, чтобы высказать все, что обо мне думает. Я пыталась ей объяснить, что не могла ничего решить, за меня решали другие, которых уже нет в живых… Она не желала слушать.

– Она приходила в эту квартиру?

– Да. Коли не было. Он работал на объекте. Он же не все дома делает. Иногда просто не разрешается выносить реставрируемые предметы. Раздался звонок в дверь. Вы представляете, что я испытала, когда услышала ответ на мой вопрос: «Кто?» Я посмотрела в глазок – девушка. Одна. Я ее впустила.

– У вас не возникло сомнений, что это ваша дочь? Знаете ли…

– Она очень похожа на мою маму… И она точно назвала дату рождения и… – У Аллы на глаза навернулись слезы. – Она меня ненавидит! – повторила она.

– Она жила в детском доме? Или ей не повезло с усыновителями?

– Наоборот, повезло. Или она так сказала. Она, по ее словам, очень рада, что я ее оставила и она поэтому попала к хорошим людям.

– Зачем она приходила?

– На меня посмотреть, – пожала плечами Алла. – Усыновленные дети часто хотят увидеть своих настоящих родителей. Я прочитала много литературы по этому поводу. Поскольку Катя уже взрослая и, как я понимаю, о своем удочерении узнала не так давно, она захотела переложить на меня часть своих отрицательных эмоций. Сбросить негатив…

– Она рассматривала картины?

– Прошлась по квартире со словами: «Ну, мамочка, покажи, как живешь». А у нас – свалка. Я – плохая хозяйка, да и Коля постоянно что-то реставрирует. А тогда мы еще на дачу собирались. Тут на самом деле свалка была. У нас сумки, банки везде стояли…

– Вспомните, как она отреагировала на картины.

– Бросила странную фразу: «А Леонардо да Винчи прадедушка из Германии не вывез?» В Германии нет ни одной картины Леонардо да Винчи.

– Картины она внимательно рассматривала?

– Ну… рассматривала.

– Что-то конкретное ее заинтересовало?

– Вроде нет.

– Вас не просила что-то подарить? Не говорила, что ей что-то причитается по праву наследства?

– Я спросила… Ну то есть не за наследством ли она пришла. Мне было очень обидно! Она так ехидно со мной разговаривала! А она опять сказала, что взяла бы Леонардо да Винчи.

– Ваш дед точно не привозил ничего из работ Леонардо да Винчи? Советская армия же не только по Германии проходила. И вроде бы от него не только картины остались, а и чертежи, наброски… Я недавно прочитала, что от него даже рисунок полового члена остался, поясняющий, как этот орган наполняется кровью, твердеет и увеличивается в размерах. Все должно стоить очень дорого. Возможно, дороже, чем все ваши картины, вместе взятые.

– Никаких чертежей, набросков не было. Все, что привез дед, – перед вами.

Алла кивнула в сторону комнаты.

– Но откуда-то она взяла, что у вас может быть Леонардо да Винчи?

– У нас не было, нет и не может быть ничего из его работ. Никаких. Точно. Я не знаю, почему Катя его упоминала. Может, не знает больше никого из художников? И еще она сказала напоследок, что мне придется заплатить за то, что я сделала… Понимаете, Юля, она могла просто сделать мне гадость. Но я не знаю…

– Как она могла раздобыть ключи? Узнать, как отключать сигнализацию?

– Ну вы же сами сегодня рассказывали про то, какие специалисты существуют. Может, с кем-то познакомилась. Юля, вы можете выяснить, Катя это или не Катя? Для меня? Не нужно только сообщать в полицию. Если найдете картины, мы полиции скажем, что нам их подбросили. Ну, в общем, придумаем что-то. Со страховой компанией нам разбираться не придется.

Я спросила у Аллы, знает ли она Катин адрес, телефон.

– Знаю только, что ее зовут Екатерина Алексеевна Ломакина и ей двадцать девять лет. Она не оставила мне своих координат. Но вы, наверное, сможете их выяснить?

Глава 6

Когда мы с Аллой вернулись на кухню, Пашка с Колей уже были лучшими друзьями. Пашка рассказывал про нашу работу, Коля про свою, и я с трудом увезла оператора, напомнив, что нам завтра работать. Нас приглашали заходить еще. Пашка обещал Коле привезти своего друга патологоанатома Василия, который тоже может рассказать много интересного.

Адрес регистрации Кати Ломакиной был у меня уже вечером, но на следующий день произошли события, которые заставили меня временно отложить визит к дочери Аллы, оставленной ею в роддоме. И в Аукционный дом заехать не получалось. А я хотела выяснить у владельца (или директора), почему мне прислали именное приглашение. И может, еще что-то интересное расскажут? И я бы спросила, удовлетворены ли в Аукционном доме исходом тех торгов, на которых присутствовала я. Но пока мне было не выкроить время.

Мы с Пашкой отправились снимать происшествие в одном из северных районов города. В своей однокомнатной квартире была убита женщина, проживавшая одна. Женщину звали Елена Георгиевна Свешникова, она работала медсестрой, в ближайшее время собиралась перебраться в США к родственникам, которые там уже давно обосновались. В Америке востребован младший медицинский персонал, и русские медсестры, имеющие соответствующий опыт и не гнушающиеся никакой грязной работы, могут неплохо устроиться. Надо только научиться общаться на английском языке – и ты реально можешь рассчитывать на шестьдесят тысяч долларов в год. Елена Георгиевна в последний год активно учила английский язык. Она посещала курсы, занималась сама. Она практически прекратила общение с подругами, проводя все время в подготовке к отъезду за рубеж. То есть она или работала в больнице, или занималась английским языком. Так сказали две соседки, которые знали Елену чуть ли не с рождения.

Раньше Елена проживала в этой квартире с матерью, мать умерла, она осталась одна. Замужем никогда не была. В США в свое время уехал ее отец с новой семьей. Елена поддерживала отношения со сводной сестрой, своей единственной родственницей. Правда, у сестры были и муж, и двое детей. Именно сводная сестра убедила Елену поменять место жительства. И Елена решилась. В России ее ждала одинокая старость и нищенская пенсия. Конечно, можно было продолжать трудиться в больнице, пока не рухнешь, – младший медицинский персонал, согласный работать за копейки, всегда требуется. В Америке же, как она сама считала (и в чем ее убеждала сводная сестра) у нее появлялся шанс на гораздо более обеспеченную старость, лучше оплачиваемую работу, востребованность – например, сиделкой, да и мужчину там можно найти и женщине за сорок.

Тревогу забили соседи. Со вчерашнего дня соседская собака садилась у двери Елены Георгиевны и начинала выть. Дверь Елена Георгиевна не открывала, на звонки соседей по телефону не отвечала. К тому же оказалось, что участковый сломал руку и находится на больничном. Поэтому дотошные соседи позвонили в городскую полицию. Таким образом, на месте оказались и мы с Пашкой.

– Очень хорошо, что вы здесь! – воскликнула одна бабка, явно регулярно смотрящая «Криминальную хронику». – Все как раз заснимете, чтобы потом к нам претензий не предъявляли.

– Кто может предъявить вам претензии? – удивилась я. – Вы все правильно сделали. Если бы все соседи были такие, как вы…

– А кто их знает, этих американских родственников? Ведь самые богатые как раз могут начать драку из-за однокомнатной квартиры. У меня вот у подруги…

Ребята, приехавшие по вызову, быстренько прервали поток воспоминаний. Все наслушались их в достатке за годы работы.

Представители МЧС, которых вызвали ребята из полиции, вскрыли дверь. Елена Георгиевна на самом деле оказалась мертва, вот только на первый взгляд было не определить, умерла ли она в результате несчастного случая или ей кто-то помог.

Судя по положению тела и окружающей мебели, она упала и ударилась виском об угол старого комода. Достаточно ли этого для мгновенного летального исхода? В принципе да. Но с чего бы ей падать-то? На полу был расстелен ковер, так что поскользнуться она не могла. С другой стороны, и следов драки в квартире не наблюдалось. Никто не выворачивал ящики, не осматривал вещи. С дверным замком тоже не «баловались». Но входная дверь не требовала поворота ключа, и убийца – если тут побывал убийца – мог ее просто захлопнуть и спокойно уйти. И профессионал знает немало способов проникновения в квартиру, не оставляя следов.

Соседи не слышали, чтобы в квартире Елены Георгиевны скандалили или говорили на повышенных тонах. В последнее время к ней вообще никто не приходил.

Внимание прибывшей на место группы и наше с Пашкой привлек холст, или правильнее будет сказать – остатки картины. На стуле, который стоял посередине кухни, лежало несколько старых газет, газетой была закрыта и спинка, а к ней прислонена рама. На кухонном столе стояли какие-то химикаты, правда, с закрученными крышками, но из помойного ведра пахло химией, и я заметила пару запачканных краской тряпок и кусочков ваты.

– Это еще что такое? – спросил знакомый парень из Управления, рассматривая бутылочки на столе. Пашка взял их крупным планом.

Позвали судмедэксперта, который занимался телом в комнате.

– Она не могла этим отравиться? – спросил следователь.

– Если приняла внутрь, то могла. Так что, ребята, не надо пробовать на вкус, – судмедэксперт, отличающийся черным юмором, как и многие представители его профессии, легко улыбнулся. – Но на отравление не похоже. Не исключаю сердечный приступ. Точно можно будет сказать после вскрытия.

Я вернулась в комнату и внимательно осмотрела мертвую женщину. Конечно, после смерти лицо меняется, да и прошел не один час, и даже, похоже, не один день… Я подошла к фотографиям, висевшим на стенах, поманила всезнающую бабку и попросила показать мне Елену Георгиевну.

– Вон она с матерью, – бабка ткнула в старый черно-белый снимок, на котором были изображены молодая женщина и девочка лет пяти.

– А более поздние фотографии?

Бабка прошлась вдоль стены.

– Нет, тут все родственники и знакомые.

Еще была группа девушек в медицинских халатах, но бабка не смогла выбрать среди них свою соседку – фотография была мелкой.

– Где может быть фотоальбом?

Бабка ткнула пальцем в ящики серванта. Там нашелся внутренний паспорт, заграничный паспорт и цветные фотографии на документы, возможно, для анкеты для получения загранпаспорта.

Я показала фотографии Пашке.

– Ты аукцион имеешь в виду? – У Пашки, как и у меня, профессиональная память.

Я кивнула.

– Надо будет посмотреть всю запись. Я же всех тогда заснял, кто там был.

Я же почти не сомневалась, что Елена Георгиевна Свешникова – это одна из женщин, купивших картины художника Ярослава Морозова. Елена Георгиевна была теткой лет сорока пяти или пятидесяти, с усталым лицом, которая оделась на аукцион скромно и на первый взгляд дешево. Я вспомнила, что тогда сразу же обратила на нее внимание.

Я открыла шкаф с одеждой и убедилась, что в нем не висит никаких фирменных или просто дорогих вещей хорошего качества. И в квартире на первый взгляд не было ничего ценного. Женщина жила бедно.

– Что она собиралась делать с квартирой после отъезда в Америку? – спросила я у всезнающей бабки.

– Сдавать. Она не хотела сжигать все мосты. Она же не знала точно, как там все сложится. А тут было куда вернуться. И медсестрой она бы всегда смогла устроиться. Или санитаркой. Вроде бы она даже уже с кем-то договорилась, счет какой-то открыла, чтобы ей деньги туда переводили. С моим внуком еще советовалась, он у меня на финансиста учится. Он ей даже кого-то посоветовал, кто будет отслеживать выплаты за определенный процент. Но вам об этом нужно с моим внуком говорить, я это все в точности повторить не могу. Но денег она еще точно не получала. Не могли ее из-за денег убить.

– Вы считаете, что это убийство? – повернулся к бабке следователь.

– Ну а с чего ей умирать-то? Ленка здоровая была, ну там голова иногда болела, но ничего серьезного.

Следователь в задумчивости бросил взгляд на продолжающего свою работу судмедэксперта.

– За что, по вашему мнению, ее могли убить? – спросил мужчина.

– Это что-то с Америкой связано. Я этой Америке никогда не доверяла. И Бушу не верила, и Обаме не верю. Вы сами посмотрите, что они устраивают? Что они себе позволяют? Этот лауреат Нобелевской премии мира насадил столько демократии по всему свету, что дурно становится. Сколько людей поубивали? И за что, спрашивается? Мне Саддама очень жалко.

– Кого? – оторвался от трупа судмедэксперт.

– Хусейна. Вот вы сами подумайте…

– Вы считаете, что Елену Георгиевну могли убить по приказу Обамы? – с ничего не выражающим лицом уточнил следователь, перебивая поток рассуждений.

– Нет, это ее родственники.

– Вы видели здесь кого-то из родственников Елены Георгиевны?

– Как я могла их здесь видеть, если они все давно в Америке? – Бабка посмотрела на следователя, как на полного идиота.

– Вы их вообще никогда не видели?

– Отца Ленкиного видела. Он хотя с матерью Ленкиной развелся, когда Ленке два года было, но про дочь никогда не забывал. Но он помер уже. В Америке в своей и помер.

– Он что, американец? – уточнил следователь.

– Какой американец в советские времена? Где бы Ленкина мать тогда американца взяла? Это ж почти пятьдесят лет назад было! А если бы и взяла, знаешь что бы ей было за связь с капиталистом? Ты еще молодой, не помнишь, в какие времена мы тогда жили! Правда, многое было гораздо лучше, чем сейчас…

– Почему ее отец уехал в Америку?

– Так еврей он, – как само собой разумеющееся сказала бабка. – Всей семьей они и уехали. То есть он уехал со второй семьей, то есть третьей, и еще с какими-то родственниками. Не помню я.

– У Елены Георгиевны чья фамилия?

– Матери. Отец сам настоял, чтобы фамилию матери давать. Ты молодой, не помнишь, что в советские времена с еврейской фамилией могли проблемы возникнуть. А у него чисто еврейская фамилия была, не помню точно, какая. Мать Ленкина тоже медсестрой была, а Ленкин отец на машине разбился. В больницу попал, где Ленкина мать работала, она его выхаживала, ну и любовь у них случилась. Ленкина-то мать красивой очень была в молодости. Вон, сами на фотографию посмотрите. А он старше был лет на пятнадцать.

– И не женат?

– Так жена его в той аварии погибла. Жена и ребенок. А Ленкина мать его к жизни вернула. И забеременела. Может, специально. Тут уж не знаю точно. Но не смогли они вместе жить. Правда, повторяю, про дочь он никогда не забывал.

– Чем в Америке занимается сестра Елены Георгиевны? – спросила я.

– Врач она. Невропатолог. В Америке диплом подтвердила, долго переучивалась. Всех деталей не помню. Ленка ею очень гордилась. Большинство-то не может их диплом получить, а ее сестра получила. Врачи у них не в пример нашим зарабатывают. И Ленку собиралась пристроить.

– У Елены Георгиевны был компьютер? – спросила я.

Меня, признаться, удивило, что его в квартире нет. Ведь если родственники в Америке, с ними нужно общаться. И Елена Георгиевна, насколько я поняла, регулярно поддерживала отношения с сестрой. А по скайпу или по крайней мере электронной почте это проще и дешевле всего.

– Не было, – сказала бабка. – Зачем Ленке компьютер?

Я пояснила.

– Сестра ей звонила регулярно. У них оттуда как-то можно дешево звонить. Не знаю точно, как, но можно, правда, в определенные часы. А Ленка по карточке звонила. Она мне объясняла, как, и карточку показывала, но я не помню. Мне-то некому звонить за границу. По телефону они общались.

Следователь спросил, где могут лежать координаты родственников, которым нужно сообщить о смерти Елены Георгиевны. Бабка предложила найти сумочку соседки, где должна быть записная книжка. Ее без труда нашли и изъяли. Я попросила дать координаты и мне.

– Вам-то зачем? – улыбнулся следователь.

– Ну, мало ли…

Судя по поведению членов группы, прибывшей на место, дело собирались представить несчастным случаем. Ничего не украдено, следов борьбы нет, судмедэксперт даже упоминал возможный сердечный приступ. Стало плохо с сердцем, упала посередине комнаты, ударилась об угол комода… А что с какого-то холста краску смывала, так мало ли чем люди в своих квартирах занимаются? Представители органов за годы работы насмотрелись на много странных на первый взгляд вещей.

Но я теперь была почти уверена (на девяносто девять процентов), что именно Елена Георгиевна Свешникова купила одну из картин Ярослава Морозова на том аукционе, на который почему-то приглашали меня. Причем она яростно за нее билась с другими претендентами – галерейщиком Артуром Галустьяном, некой молодой американкой Кейт Боланд (точно американкой, а не нашей бывшей гражданкой) и нашей богатой дамой в бриллиантах по имени Алевтина Николаевна. Вместо того чтобы отвезти картину в Америку (как можно было бы предположить, узнав о ближайших планах отъезда Свешниковой за рубеж) и там перепродать, Елена Георгиевна смыла краску с картины, оставив грязный холст.

Зачем она это сделала? Она ожидала что-то увидеть на холсте? Не увидела – и у нее случился сердечный приступ?

Судя по обстановке в квартире, у нее не могло быть лишних денег. Никаких картин в доме не имелось. На стенах висели старые фотографии. Я не заметила никаких альбомов, никаких книг по живописи. То есть она никогда раньше не интересовалась живописью. Она никогда раньше не покупала никаких картин.

Но вдруг отправилась на аукцион (вероятно, впервые в жизни) и приобрела одну картину.

Откуда взялись деньги? Зачем ей понадобилась картина Ярослава Морозова? Зачем ей понадобилось смывать с нее краску?

По-моему, ответ могли дать только американские родственники, с которыми я планировала связаться. Интересно, кто-то прилетит сюда хоронить Елену Георгиевну?

* * *

По возвращении в холдинг мы с Пашкой просмотрели сделанную им в Аукционном доме запись. На аукционе на самом деле присутствовала Елена Георгиевна Свешникова и яростно боролась за картину Ярослава Морозова, посвященную детям пролетариата.

Потом я позвонила по номеру из записной книжки Елены Георгиевны. Как и следовало ожидать, представители органов не торопились сделать международный звонок (если вообще соберутся). Я сказала, что Елена Георгиевна мертва, по предварительной версии, у нее случился сердечный приступ, тревогу забили соседи, тело увезли в морг, квартира опечатана. Про картину я, конечно, даже не упомянула.

На том конце охали и ахали, потом женщина сказала, что в ближайшее время прилетит в Россию. Но она даже не спросила, кто я, и не взяла мои координаты. Я решила, что нужно будет еще разок заглянуть в тот дом, где мы сегодня были с Пашкой, и оставить мои координаты всезнающей бабке. Пусть она мне сообщит, когда прибудут американские родственники.

Глава 7

Следующим этапом я решила встретиться с галерейщиком Артуром Галустьяном. Он же меня приглашал? Приглашал. Вот я и съезжу в гости. Правда, я предварительно позвонила. Я же деловая женщина, а Галустьян – деловой мужчина. Мало ли у него какие гости или встречи запланированы. Артур Рубенович заявил, что будет рад меня видеть. Мы договорились, что я приеду за полчаса до закрытия галереи, как раз посмотрю выставку работ, потом Галустьян ответит на мои вопросы.

Наш главный редактор Виктория Семеновна велела заснять нынешнюю выставку и галерею в целом. У нас на канале не только криминальная хроника идет и репортажи из мест чрезвычайных происшествий. Руководство найдет, куда вставить репортаж из галереи, выставляющей кого угодно и что угодно, но только за соответствующие бабки.

И еще Виктория Семеновна решила сделать передачу об искусстве с приглашением психотерапевтов для комментариев – после того как я в Интернете наткнулась на весьма любопытный сайт. Вообще-то в Интернете не всегда поймешь, на стеб ты наткнулась или на кретинизм. Прикалывался автор или на самом деле псих или идиот? Собирая информацию о живописи, я долго хохотала над трактовкой картин психотерапевтами. Известные шишкинские медвежата, как выяснилось, залезли на символ мужского члена (торчащий вверх, пусть и сломанный ствол). Медведица оказалась воинствующей феминисткой (не сгоняет детенышей со ствола – то есть ей нравится надругательство над мужским членом и, соответственно, мужчинами). Я начиталась про торжество гомосексуализма (там, где о нем даже не подозревала), призывы классиков к сексуальному разнообразию (а знали ли классики, к чему призывали?), инцесте, возможной подготовке группового изнасилования…

Я подумала, что все это писали не психотерапевты, а настоящие психи – или люди с отклонениями в определенную сторону. Виктория же Семеновна решила, что народу такие трактовки должны понравиться.

* * *

В галерее о нашем прибытии уже явно были предупреждены. Охранник вежливо поздоровался и предложил проходить, навстречу выскочил молодой парень лет двадцати пяти и предложил свои услуги гида, пока Артур Рубенович не освободится, чтобы принять нас лично. Я сказала, что мы собираемся немного поснимать, и попросила пояснить, что тут выставлено.

Галерея состояла из двух залов, и на этот раз в обоих были выставлены картины с изображением цветов. Под некоторыми уже висели таблички «Продано». Картины были разных размеров, выполнены в разных тонах, но я сказала бы, что на всех видна душевная боль…

– Это работы одного художника? – спросила я у сопровождающего.

– Да, это выставка Алисы Румянцевой. Уже вторая. Ее работы пользуются успехом. Правда, первую выставку оплачивал ее муж, а на этот раз она проводится за счет галереи.

– У вас и такое бывает? Артур Рубенович говорил мне…

– Если художник или скульптор продаваемый, то выставляется за счет галереи, и мы берем определенный процент с продаж. Если автор работ неизвестен широкой публике, работы не пользуются спросом или мы совершенно не представляем, как пойдет продажа, то выставка организуется за счет средств заказчика. Но мы, конечно, заинтересованы в том, чтобы у нас выставлялось побольше известных людей. Тогда будет больше посетителей. Не нужно специально платить критикам, журналистам. Ой, простите…

– Ничего страшного. Я вас прекрасно понимаю.

– Ну и вообще, галерее нужно имя, самой галерее, чтобы в дальнейшем привлекать все более и более известных людей. Все взаимосвязано. Но и выживать нам тоже нужно. Артур Рубенович не хочет, чтобы залы простаивали.

Я кивнула. Мне все это было понятно.

– Вы выставляете только картины и скульптуры? – спросила вслух.

– Мы выставляем все предметы искусства. И другие предметы можем. Все решается в каждом конкретном случае отдельно. Правда, для выставки посуды мы берем в аренду специальные шкафы, а это – дополнительные расходы.

– И часто выставляется посуда?

– Один раз была. Новый завод открывали, они таким образом решили представить свою продукцию. Была организована рекламная кампания, по-моему, заказчики остались довольны. Да и в самом деле хорошая посуда. Я другу на свадьбу их сервиз купил.

– А, например, за медицинское оборудование или продукты питания возьметесь?

Молодой человек покачал головой.

– И не наш профиль, то есть совершенно не наш, и места мало.

– Кто такая эта Алиса Румянцева? – спросила я, продолжая рассматривать картины и буквально чувствуя эту душевную боль, которой они были словно пропитаны.

– Талантливая художница. По профессии искусствовед. Раньше работала в музее, – молодой человек назвал тот же музей, в котором работала и Алла Иванихина, в гостях у которой недавно побывали мы с Пашкой. – Потом вышла замуж за нефтяника – в смысле человека из руководства какой-то нефтяной компании, не могу точно сказать, какой именно. Теперь у нее есть возможность писать картины.

Молодой человек пожал плечами.

Вскоре освободился Артур Рубенович, вышел в зал, пожал нам с Пашкой руки и пригласил к себе в кабинет. На краю письменного стола стопкой лежали небольшие альбомы, посвященные выставке Алисы Румянцевой.

Заметив направление моего взгляда, Галустьян вздохнул:

– Талантливая женщина, но очень несчастная.

– Почему? – спросила я.

– Вышла замуж и вынуждена жить с человеком, который ей совершенно не подходит. Они абсолютно разные люди. Алиса – утонченная натура, с тонким художественным вкусом, со своим особым видением мира, а этот – мужлан, который совершенно ничего не понимает в искусстве. У них разные интересы, взгляды на жизнь, круг общения…

– Но она должна была понимать, за кого выходит замуж! Ведь явно выходила из-за денег!

– Если быть абсолютно точными – из-за сапог.

– Из-за чего? – удивилась я.

– Был ноябрь месяц, а у Алисы в очередной раз разорвались зимние сапоги. В ремонт их не взяли – нельзя было больше ремонтировать, денег на новые не было. Алиса шла по улице и рыдала. И чуть не попала под машину своего будущего мужа. А он ехал пьяный, испугался, что чуть не задавил женщину… Она решила, что, возможно, лучше кончить все разом. В общем, в тот вечер он купил ей сапоги. Потом, насколько я понимаю, он решил, что его устраивает такая жена. Первая была по молодости, вторая – модель, а теперь он занимает высокий пост в своей компании, поднялся по социальной лестнице, и жена требуется уже другая. Модели выходят из моды, нужны умные женщины с гуманитарным образованием и знанием языков. Искусствовед Алиса со знанием французского и итальянского соответствовала всем критериям. Ее можно людям показать, в заграничную командировку с собой взять, отправить общаться с зарубежными партнерами и их женами, желающими посмотреть наши музеи. Она сама может любую экскурсию провести.

– У них большая разница в возрасте?

– Нет, то ли год, то ли два. В общем, ровесники, но это люди из разных миров. И Алисе не вырваться из золотой клетки, в которую она попала.

– А она хочет вырваться?

Галустьян вздохнул.

– Если бы у нее были деньги, постоянный доход, то она бы однозначно ушла от своего Васи. Но она родила от него дочь, которую очень любит. Она не может обречь дочь на нищету – после того, что девочка уже видела. Да и сама, конечно, попривыкла к определенному материальному достатку. Конечно, если Вася опять захочет поменять жену, то Алиса вылетит в два счета. Будет у нее выходное пособие или не будет, зависит от Васиного настроения на тот момент. Но скорее не будет.

– Я видела таблички «Продано» под несколькими картинами в залах.

Галустьян кивнул.

– У художника или густо, или совсем пусто. Знаете такую присказку? Я готов выставлять Алису Румянцеву, но я не могу гарантировать ей постоянный доход.

– А если вернуться в музей, где она раньше работала?

– Там платят копейки. Помните, из-за чего она за Васю-то вышла?

Я попросила телефон Алисы Румянцевой. Признаться, мне стало ее жаль. Но я также не исключала, что мне придется у нее проконсультироваться. Наш холдинг в состоянии оплатить консультационные услуги.

Артур Рубенович нашел в записной книжке два номера – домашний и мобильный.

– Но в советские времена у Алисы Станиславовны вообще не было бы шанса, – сказал галерейщик. – Вы знаете, что вытворяли художники перед выставками?

– Что вы имеете в виду?

Галустьян рассказал мне истории о том, как художники проникали в закрытые на многочисленные запоры помещения, но не для того, чтобы воровать, а для того, чтобы перевесить собственные картины или просто повесить еще не развешанные на более удачное место. В развешивании картин много нюансов – куда упадет взгляд посетителя, где лучше освещение и так далее. Советские художники могли бы посоревноваться с самыми опытными ворами-взломщиками, правда, вор-взломщик никогда не стал бы просто гадить конкуренту, а художники отличались и этим. Конкурента следовало перевесить на самое неудачное в галерее место, а то и просто убрать его картину – чтобы поискал.

Примечания