Эдвард Шик

Дневник лабуха длиною в жизнь

От автора

То время, когда пещерный человек проковырял в палке дырки, дунул в нее и услышал звук, а другой пещерный человек ударил палкой о палку и также услышал звук, можно считать временем рождения музыкантов.

Музыканты «лабухи» в силу особенностей своей профессии несколько отличаются от музыкантов нотников. Лабух – это уничижительно-иронически обобщающее прозвище музыканта. Иногда это так называемый «слухач», который может сыграть что угодно без всяких там нот, что частенько вызывает зависть у так называемых оркестровых или нотников.

В своих мемуарах «Дневник лабуха длиною в жизнь» я рассказываю о двух поколениях советских лабухов. Это как бы взгляд изнутри.

Действие первой книги происходит в период с 1944 по 1979 год в жемчужине Украины – красивом и уютным городе Львове. К сожалению, лабухов с каждым годом становится все меньше и меньше. Уходят в мир иной последние «динозавры». В связи с техническим прогрессом, когда дешевле взять одного-двух лабухов с синтезатором, их становится еще меньше.

Музыкой я стал заниматься в семилетнем возрасте и с тех пор всю свою жизнь играл.

В моей жизни движение «амурных» страстей часто вступало в конфликт с моим разумом. Все еще пытаюсь разобраться в том, что же это было? Ну, а если пишешь мемуары, выворачиваешь свою душу наизнанку – еще глубже заглядываешь в свое уже давно успокоившееся сердце. Но память уносит в прекрасные годы молодые! Улыбка озаряет лицо, и в этот момент тело получает живительную, теплую, здоровую, добрую, вселенскую (абсолютно бесплатную) энергию. Вот так уже четыре года и хожу – с приклеенной улыбкой. Соседи уже оглядываются.

«Огня» мне хватало, и это – здорово! Один человек сказал: «Дело не в том, чтобы в жизни было больше дней, а в том, чтобы в днях было больше жизни».

Моя вторая книга будет называться «Америка». Я пишу о периоде с 1979 года по сегодняшний день.

Книга первая

В начале было слово – слово «звук», и музыканты – слуги его.

На прошлом лучше не зацикливаться: сделал выводы – живи дальше, разве что соберешься писать мемуары.

Нью-Йорк. Бруклин. Год 1997. Август. Жарища. Духотища и влажность. По улице, на которой приютился мой небольшой ресторанчик «Уютная таверна», сновал мокрый, потный, уставший люд: итальянцы, мексиканцы, китайцы, русскоговорящие евреи, религиозные евреи, ирландцы, поляки, и прочие, и прочие – все, как и полагается в столице мира. Дело шло к вечеру, и вся эта уличная суета, распаренная и мокрая, постепенно замедляла свой ход. Из какого-то окна Майкл Джексон пел «Триллер».

Я стоял в костюме при галстучке, подпирая дверь своей «Таверны», и немного отрешенным взглядом смотрел на скользящих мимо меня людей. Жарко мне не было. Кондиционер в «Таверне» работал отлично.

Вот уже вторую неделю ко мне никто не приходит, кроме федералов и полицейских. Дело в том, что у дверей моего заведения десять дней тому назад ночью убили полицейского. В Нью-Йорке, бывает, постреливают полицейских, но это было явно умышленное убийство. Его ждали. В него всадили семь пуль. Такого вот спланированного убийства полицейского не было за последние двадцать семь лет. И началась катавасия.

А в это время я в своем уютном домике на Лонг-Айленде досматривал первые сны. Ночные телефонные звонки, как правило, ничего хорошего не сулят. В августе бизнеса нет, и экономии ради я решил «закрыться» по понедельникам. Звонил мой официант Элик, он же менеджер, и звонил он из «Таверны», которая должна была быть закрытой и в которой он находился с женщиной, благо алкоголя и закуски им там хватало.

– Эдик, тут такое случилось, такое случилось! – залепетал Элик.

Себя он называл татом (разновидность азербайджанских евреев). Из Азербайджана эмигрировал в Израиль. Там жил, служил, женился, родилась дочь, и когда она подросла – развелся и уехал в Америку, попав ко мне на работу.

Через десять минут я гнал в Бруклин. Ночь была теплой. По радио играл Колтрейн. Дорога заняла около часа. За это время в мою «Таверну» заехал наш мэр Джулиани. Заскочил, пожал Элику руку, пописал (не уверен в очередности действия) и быстро ретировался. К моему приезду как раз подоспел военизированный полицейский отряд. Потыкали штыками в баранину, свинину, мирно «отдыхавших» в морозильниках, и быстро уехали.

На следующий день окна моего заведения обклеили портретами убиенного. Оказывается, жил он в доме напротив моей кафешки. Молодой полицейский был женат, имел маленького ребенка. Предыдущего мужа его супруги, итальянца, тоже убили. Средства массовой информации сообщили, что моя «Cozy Tavern» – это одно из мест встреч русских мафиозников! Под окнами толпились люди с камерами, желавшие взять у меня интервью. Особо настырную журналистку канала «FOX» пригласил войти.

Первый же ее вопрос был такой:

– Что вы думаете о русской мафии?

Я ответил, что немного организовавшиеся бандюги – это еще не мафия, и предложил сыграть для них что-нибудь на клавишном синтезаторе и спеть песенку. Они сказали, что с удовольствием послушают. Пока играл и пел «Осенние листья», оператор снимал. Не знаю, получили ли они удовольствие, но в новостях показали, как я играю восемь тактов, а все остальное время говорил все о той же пресловутой мафии. Зашел ко мне журналист русскоязычной прессы, кажется, это был Mr. Grant. Посидели, выпили по чашечке кофе. Я рассказал ему то, что знал, и он быстренько исчез. На следующий день написали, что ночью у входа в «Cozy Tavern» в припаркованном автомобиле семью выстрелами был убит полицейский, у которого, как оказалось, остался без отца грудной ребенок. И о том, что у полиции подозреваемых пока нет.

Моя «Таверна» на пару дней стала известна всей стране. Говорят, плохая реклама – тоже реклама. К сожалению, такое паблисити мне никаких дивидендов не принесло – как раз наоборот. В течение этих двух недель ко мне по нескольку раз в день заходят детективы и полицейские. Несколько федералов постоянно дежурят на улице.

За два дня до убийства полицейского у меня ужинали лимузинщики. Кондиционер выдавал приятную прохладу, что способствовало продаже алкоголя. Один из них, крепко поддатый, вышел на улицу и решил пострелять в воздух из пистолета. Будущий покойник наблюдал за этим из своего окна. Не прошло и нескольких минут, как зашли четверо полицейских. Я играл на синтезаторе. Кроме лимузинщиков, в «Таверне» было еще с дюжину посетителей. Стражи закона внимательно осмотрели зал и направились прямиком к стрелку. Взяли его «под белы рученьки» и повезли в участок. Видимо, полицейский неплохо описал придурка. Через сутки его отпустили. Сразу же после убийства он был первый, кого взяли, но у него было железное алиби, и его освободили.

На следующий день после убийства меня, мою дочь, которая подрабатывала в моей «Таверне» официанткой, и Элика пригласили в полицейский участок. Я и Алюшка никакой полезной информации дать не могли. Полицейских интересовало, почему я в этот день закрыл «Таверну» и почему, если заведение закрыто, в нем тем не менее находился Элик. И поскольку он там находился, не видел ли или не слышал ли он что-либо? Я объяснил, что, мол, август, что многие поразъехались, что бизнес «не очень», вот и решил по понедельникам закрываться.

Меня и Алюшку отпустили, а Элика стали допрашивать с пристрастием. Он твердил свое:

– Ничего не видел и не слышал!

Дали пару раз по печени.

– Ничего не видел и не слышал! – продолжал он.

Его оставили на ночь в участке. Полицейские были уверены, что он, находясь в таверне, если и ничего не видел, то уж определенно слышал стрельбу. Он просто должен был услышать, так как сидел за моим столиком у окна, рядом с которым в припаркованном автомобиле сидела будущая жертва. Элик талдычил свое:

– Не видел не слышал, не видел не слышал!

Может быть, он знал что-то, чего я не знал?

Вскоре выяснили, что в Америке Элик находится нелегально. Полицейские ведь очень злы, когда убивают их собрата. Элика помяли еще немного. Он стоял на своем. Через два дня его выпустили. Через пару дней он улетел в Израиль.

Ко мне никогда не заходил хозяин мусороуборочной компании, итальянец, обслуживающий мою «Таверну». Я его не знал и не видел. Отправлял исправно чеки. На второй день после убийства он зашел, представился, поинтересовался, доволен ли я обслуживанием и как у меня дела. Я спросил у него, видел ли он портреты полицейского на моих окнах. И сам же ответил:

– Такие вот мои дела.

Он сочувственно закивал головой и быстренько вышел.

В этот же день, ближе к вечеру, когда августовская духота наконец уступила место вечерней прохладе, я медленно попивал уже третью чашку крепкого кофе. Распечатал уже вторую пачку сигарет. Никого не было. По радио тихо играл джаз. Я тупо смотрел в кофейную чашку. Дверь бесшумно открылась, и в зал вошел человек. Это был смугловатый мужчина, лет шестидесяти, он мог бы сойти за южноамериканца или итальянца. В руке вошедший держал одну гвоздику, завернутую в бумагу. Он внимательно посмотрел по сторонам, потом на меня. Я приглашающе указал ему на стул. Он сел. Руку, державшую гвоздику, согнутую в локте, поставил на стол. Вторая рука была где-то под столом. Посмотрев еще раз на одну-единственную гвоздичку, я обратил внимание на то, что в руке под бумагой он держит что-то твердое, и из от этого твердого торчит прямой, длинный «стебелек». Я понял, это была стальная заточка – видел такие в юные годы. Посетитель, видимо, прихватил на всякий случай.

– Я продаю персидские ковры, вам нужно? – приятным баском прогудел гость.

– Нет, спасибо не нужно, – приятным баритоном ответил я.

– Ну а как дела вообще?

Я второй раз за день кивнул на окна с портретами:

– Вы, когда заходили, видели это?

Последовал легкий кивок головой. На морщинистом лице визитера мелькнуло что-то напоминающее соболезнование.

– Когда это случилось? – мужчина поднялся со стула. – Вы что-нибудь об этом знаете? – продолжал гудеть он.

Я закурил.

– Да нет, я в это время был дома.

Он не спеша пошел вдоль стен, бросая быстрые взгляды на репродукции художников-импрессионистов, развешанные на стенах «Таверны». Я молча курил. Гость подошел ко мне, все еще с гвоздикой в руке.

– Значит, ковры не нужны?

– Сами видите… посетителей нет… денег нет… ковры не нужны.

Мы посмотрели друг на друга.

– Ок, пока, – прогудел он и тихо выскользнул из зала.

Эти двое явно хотели что-то выяснить. Я сел за свой остывший кофе. В голове звучала музыка из «Крестного отца».

На следующий день пришла Алюшка. Мы сидели вдвоем за столиком. Зазвонил телефон. Дочь взяла трубку. У нее спросили, есть ли у нас страховка на жизнь, а если нет, посоветовали купить… и отключились. Мы с тоской уставились в окно. На противоположной стороне улицы потели полицейские в гражданском.

Вот уже прошел год с тех пор, как открылась «Уютная таверна». Самый тяжелый первый год наращивания клиентуры. Для открытия бизнеса мне пришлось одолжить в банке деньги, заложить как гарантию свой дом. Вечерами играл на клавишном синтезаторе и пел, веселя гостей. Наконец-то на сентябрь, октябрь и даже на ноябрь зал был уже заказан для двух свадеб, двух корпоративных вечеринок и двух дней рождения. Появлялся свет в конце тоннеля, и теперь вот эта напасть! Пошли звонки от хозяев вечеринок. Под разными предлогами отказались все до единого. Никто не заходил больше ни пообедать, ни поужинать. Да и кто же пойдет в ресторан, в котором постоянно крутятся агенты из FBR и полицейские?

Деньги кончились. Платить нечем. Приехали!

С того времени, как я открыл «Таверну», мы с Наташей общались в основном по телефону. Она работала в большой корпорации, вот уже пятнадцать лет и была нашим семейным финансовым прикрытием.

– Главное в Америке – пристроить жену, – шутил я.

Я выходил из дому после того, как она уже давно уехала на работу. Дорога в Манхэттен отнимала у нее три часа в день. Возвращался – она уже крепко спала. Партнеров у меня не было, и мне приходилось вкалывать семь дней в неделю, кроме этого пресловутого августа, когда закрывался по понедельникам. За этот год я купил хорошую новую плиту (повар уболтал), построил гардероб, одолжил еще денег у друзей и родственников (благо у меня их немало), заказал приятное мягкое освещение, софиты для крошечной сцены, с которой развлекал людей, развесил симпатичные картинки (даже в туалете!), поставил свечи на столики, покрытые скатертями цвета бордо. Мой повар был хоть и знатоком своего дела, но к тому же пьяницей и вором – канальей, в общем. Помогал ему мексиканец, научившийся понимать русские слова, необходимые для работы, и конечно же, много русского мата.

В «Cozy Tavern» стало в самом деле уютно. Я планировал создать теплый семейный ресторанчик. Количество посетителей не позволяло еще приносить денежку домой – в тумбочку. Пока что из тумбочки забрал последнюю копеечку. Лето было почти на исходе, и я возлагал надежды на осень, зиму… Но не тут-то было. Случилось то, что случилось!

С самого начала жена была против этой затеи, но я приводил доводы, что имею большой опыт работы в ресторанах там (в Совке) и здесь. Она в ответ, что, мол, мое дело было – только играть.

– Надоело работать на хозяев, хочу работать на себя и делать все так, как я считаю уместным.

Долго спорили. В итоге я ее убедил.

Те, кто мне продал это место, тоже называли себя татами. Мы договорились о дне и времени, когда привезу деньги.

Осень в Нью-Йорке самое приятное время года. В тот день светило солнышко. Наташа поехала вместе со мной. Приехали. Припарковались. Оба были, конечно, взволнованы.

– Эдик, пока деньги у нас, поехали домой, – тихо, спокойным голосом попросила Наташа, глянув с надеждой на меня.

– Наташенька, ведь я уже договорился. Люди ждут меня. Как это будет выглядеть, если я вот так просто возьму и не приду? – возразил я.

– Да вот так, просто не придешь, и деньги останутся у нас, и мы не попадем! – постепенно повышая голос, запричитала супруга.

– Натуля, милая, увидишь, все будет хорошо, – заглянул я в ее бездонные глаза, сглотнув комок в горле.

Она поняла, что я уже все решил.

– Пошли, – с несвойственной ей кротостью совсем на нее не похожим голоском пролепетала она.

Я стоял в костюме, при галстучке, подпирая дверь своей «Таверны» и отрешенным взглядом смотрел на скользящих мимо людей. Зашел внутрь. Полумрак. Тихо играла музыка. Зашел на кухню. Повар, когда-то в России работавший врачом анестезиологом (понятно, почему пьянь), просматривал русскоязычную прессу. Его помощник, потомок инков, задумчиво сидел в углу на ящике в роденовской позе (думку думал). Я отпустил их домой. Через минуту их уже не было. Стало еще тише. Уличный шум почти не проникал в «Таверну». Слепил себе большой, вкусный бутерброд (всегда ем больше, когда нервничаю или волнуюсь). Сварил себе самый вкусный в мире кофе. Перевернул на двери табличку с «ОТКРЫТО» на «ЗАКРЫТО». Прикрыл жалюзи на окнах.

Позвонила жена.

– Ну, что происходит?

– Все то же.

– Чего тебе там сидеть, закрывай и поезжай домой.

– Хорошо, – послушно ответил я.

Разделался с бутербродом. Допил кофе.

– Ну что ж?! – сказал сам себе, закрутив «ракету» (большая закрутка с травкой). – Подумать бы надо.

Сделал пару затяжек.

– Ну что ж? – сказал себе еще раз. – Придется продавать наш домик, который мы очень полюбили.

Прожили мы в своем ранчо с большим садом девять лет. Вдоль забора росли кусты малины. В саду – яблонька, шелковица, слива, черешня, елочки и одна березка. В дальнем углу сада развесил банки-склянки – мой тир. Люблю пострелять из воздушной винтовки.

Как-то вышел в сад с винтовкой и увидел на верхушке самого высокого дерева скворца. Не думал, что попаду. Попал! За всем этим через кухонное окно наблюдали дочь и жена. Досталось мне от них!

– Убил птичку?! Теперь возьми и съешь, а если не хочешь, нечего убивать живое существо! – отчитала жена.

Дочь заставила похоронить пташку. Вырыл небольшую ямку. Положил трупик. Засыпал.

– Ну что, Алюшка, будем крестик ставить или магендовед?

– Папа! – надулась дочь и убежала в дом.

Они были правы. Больше в птичек я не стрелял.

Иногда, чаще всего это было летом, собирались у нас друзья, моя огромная родня с детьми разных возрастов. Жарили мясо, пили водку, курили травку. Я доставал баян, и первая песня в нашем репертуаре была «Шумел камыш». Англоязычные соседи вполне дружелюбно говорили:

– Russians are coming.

И хлопали. Все были веселы и счастливы.

Сварил еще один кофе. Сварганил еще один бутерброд. Поменял джазовую музыку на классическую. На улице уже давно стемнело. Свет из витрин небольших магазинчиков, занявших все первые этажи, мерцал на тротуарах мертвецким отблеском. В «Таверне» – тишина. Я долго смотрел на свечу. Добил чинарик. И… понесла меня моя персональная машина времени, заправленная травкой, в старинный и очень симпатичный город Львов.

Часть I

Все будит минувшее вновь. (Романс)

Начало

До войны родители жили в Витебске. Расписались они на пятый день войны. Город бомбили. Утром 27 июня забежали в загс. Пожилая сотрудница заведения держала в руках ворох бумаг. Бумаги валялись повсюду. Выла сирена. Женщина собралась бежать, прятаться. Увидев перед собой двух молодых людей, крепко державшихся за руки, тяжело дыша прохрипела:

– Вы чего?!

– Распишите нас быстро, пожалуйста! – громко попросила мама.

– Какое тут распишите! Бомбы летят – бегите, прячьтесь!

– Распишите сейчас же! Он отправляется на фронт через три минуты! – властно скомандовала моя будущая мама.

Через минуту они стали семьей.

Военные и их семьи лихорадочно грузились в вагоны. И тут на битком набитой повозке, запряженной старой, ошалевшей от взрывов клячей, появляются молодожены с пятью братьями и сестрами, с тещей и тестем. Отец, музыкант военного оркестра, показал капитану, командовавшему загрузкой состава, брачное свидетельство. Офицер глянул коротко на бумажку, на телегу с трясущимися от страха детьми. Замотал головой:

– Нет, нет, нет, только непосредственная семья!

Отец взмолился:

– Товарищ капитан, это же родные братья и сестры жены, ее папа и мама!

– Я сказал – нет, бери жену и быстро в вагон!

Мама побежала прощаться. Все громко плакали. Капитан посмотрел еще раз на плачущую ораву. Бомбы падали все ближе.

– Грузитесь, да побыстрей! – хрипло рявкнул он.

Так немолодой, уставший русский офицер спас всю семью мамы! Большинство витебских евреев пеплом устлали освенцимский плац.

Брат отца погиб в первые дни войны при осаде Брестской крепости. В грузовик со снарядами, который он вел, прямым попаданием угодила бомба. Осталась пыль! Как-то отец, находясь в составе полкового оркестра, попал под бомбежку. Взрывная волна подбросила его и шмякнула бедром о железнодорожный рельс. Прихрамывал до конца своих дней.

Семья мамы попала в Ярославль. Папа играл в военном ансамбле под управлением Дмитрия Покрасса в Москве. Из-за сильных болей в бедре его отпустили на три дня – встретить 1944 год с женой, с которой он не виделся к тому времени уже три года. В новогоднюю ночь меня зачали, и через девять месяцев в роддоме на берегу Волги появился я.

Мамин отец был человеком строгим, молчаливым и болезненно честным. В 1918 году во времена экспроприации экспроприаторов был командиром отряда по раскулачиванию где-то в Белоруссии. Как-то его обвинили в утаивании награбленного. Он так возмутился, что положил свой партийный билет на стол и сказал, что если партия ему не верит, то ему и не нужна такая партия. Удивительно, как это ему сошло с рук? Он стал сапожником и оставался им до конца своей жизни. Был туговат на оба уха.

В Ярославле наша большая семья, состоящая к тому времени из бабушки, дедушки, шестерых детей и двух внуков, жила в небольшой хатке с одной комнатой и сенями. У нас с Аркадием, моим двоюродным братом, родившимся на два месяца позже, была одна коляска на двоих. Аркашку бабушка, когда наши матери уходили на работу, укладывала на меня сверху. Я был на два месяца старше и, видимо, оттого, что он давил на меня, вырос более высоким. Наши мамы работали в разные смены на заводе и поочередно кормили нас грудью. Бабушка разжевывала хлеб, заворачивала в марлю и вставляла нам с Аркашкой во рты. Наверное, было вкусно.

Дед сапожничал. Как-то в очень холодный январь я заболел, орал и не давал деду и всем остальным спать.

– Забери его куда-нибудь! Мне утром на работу! – раздраженно ворчал дед.

Дальше сеней идти было некуда, и мама, запеленав меня во все теплое, что смогла найти в доме, вышла в сени, в сердцах проворчав себе под нос;

– Глухая зараза!

И надо же было такому случиться – дед услышал. Как был в кальсонах, вскочил с кровати, догнал уже в сенях маму.

– Это я глухая зараза?!

И закатил маме оплеуху. Я выпал из ее рук на пол. Ничего со мной не случилось, я был тепло укутан, но думаю, что это падение повлияло на дальнейший выбор профессии. Через две недели, мы с мамой уехали к папе в Москву. Девятого мая 1945 года на Красной площади в день Победы сидел у папы на плечах и тыкал пальчиком в небо на самолеты и салют.

Где-то далеко, с мавзолея Лысого Бога усмехался в густые усы Усатый Бог.

Львов

Наш дедушка по отцовской линии получил официальное извещение, что его сын пропал без вести. Сразу после войны он занялся поисками сына. В 1946 году дедушка Шик с военной типографией, в которой работал наборщиком, попал во Львов. В том же году он получил письмо о том, что его сын жив-живехонек и живет в Москве. Дедушка написал сыну письмо, предложив собрать свою семью и ехать к нему на далекую Западную Украину в красивый город Львов, где работы для музыкантов навалом. Папу комиссовали. Мы поехали во Львов. Спустя короткое время к нам переехала вся мамина большая семья.

За свою почти восьмисотлетнюю историю Львов не раз лихорадило. Куда его только не бросало! Кто здесь только не хозяйничал! Кого только не было!

Город был основан в XIII веке князем Даниилом Галицким и до середины XIV века был в составе Галицко-Волынского княжества. С XIV века входил в состав Речи Посполитой. В конце XVIII века находился под властью Габсбургов и с 1919 по 1939 год – опять входил в состав Польши. В XVII веке поселились армяне и евреи. 22 сентября 1939 года было подписано соглашение «О передаче города Львова войскам Советского Союза». Началась советизация об руку с русификацией.

Несмотря ни на что, Львов остался гостеприимным, веселым городом. Это город красивейших парков, огромного количества церквей, монастырей, костелов и театров. В архитектуре наблюдается смесь ренессанса и барокко. Есть армянская церковь. Были синагоги.

За прошедшие столетия в городе сформировался свой, ни на что не похожий мирок. Поляки различали типичный львовский говорок. Был и сугубо свой музыкальный фольклор.

Дедушка Шик оказался прав: работы для музыкантов – только успевай. Вскоре отец познакомился с польским музыкантом, барабанщиком Юзеком. Поначалу они ходили на вокзал встречать поезда. Не все еще с войны вернулись. Чаще всего играли песню «Друзья, купите папиросы». Папа сразу стал неплохо зарабатывать. Чуть позже они нашли хорошего клавишника, будущего известного украинского композитора Кос-Анатольского, и стали зарабатывать намного больше, играя на свадьбах, в кнайпах (кафешках) и ресторанах. С тех пор наша семья ни в чем не нуждалась.

С трех лет деда Шик стал брать меня к себе на работу в типографию. Там он сажал меня на высокий стул рядом со своим верстальным станком и давал играться использованными свинцовыми буковками. Дед набирал тексты на русском, польском, английском, немецком и успевал разговаривать со мной. Под его виртуозными руками, летающими над столом с буквами, быстро появлялась свинцовая страничка. В перерывах мы болтали и ели вареную картошку с луком и хлебом с маслом. Я любил дедушку.

В 1948 году у меня появился братишка Лёня. Жили мы в центре города, в общей квартире на три семьи. Позже одна семья съехала, и родители перестроили квартиру на две отдельные. Нашими соседями была русская семья – дядя Гоша, тетя Тоня и их послушная отличница девочка Света, старше меня на год. Наши семьи сдружились в 1941 году в эвакуации и с той поры не разлучались.

Наша семья занимала комнату тридцать квадратных метров, с большим окном. Со двора имелся выход на площадь Домбровского и примыкающую к ней улицу Чайковского. Такие дворы называли «проходнушками». Площадь Домбровского имела форму квадрата, на ней рос большой дуб и много каштанов. На всех четырех углах стояли газовые фонари. Каждый день, когда темнело, фонарщик зажигал их. Под утро тушил. Посреди площади был большой бетонированный, непонятно для чего предназначенный бассейн без воды, по которому зимой детвора каталась на санках, коньках-снегирях, а летом после дождя пускала в больших лужах кораблики. Площадь просто называли «Бассейном».

Я и Лёня должны были стать музыкантами. Так должно было быть.

В доме царил полнейший матриархат. Папа – добрый, спокойный, немного флегматичный, безынициативный, с хорошим чувством юмора, симпатичный, небольшого роста человек. Полутораметровая энергичная, подвижная, говорливая, заботливая мама постоянно крутилась по дому, что-то напевая. Родители почти никогда не ссорились. Отец просто беспрекословно подчинялся. Все, что зарабатывал, – отдавал «в дом». Себе оставлял только на сигареты. Проработав в ресторане «Первомайский» более тридцати лет, имея возможность кирнуть «на шару» шесть раз в неделю, он пил редко и немного. Его никто и никогда не видел пьяным. Я всегда знал, что родители счастливы в браке. Папа любил маму больше, чем она его.

Отец рано лишился матери – она умерла, когда ему было два года, а его старшему брату семь лет. Дед отдал его в шестилетнем возрасте в воспитанники при военном духовом оркестре. Там он жил и учился на военного музыканта – кларнетиста. Со временем отец освоил саксофон. Это в те времена, когда саксофон пытались запретить как инструмент капиталистов и порою били о тротуар. Советская «культурная революция» с годами поутихла, и батя до самой пенсии играл на кларнете и саксофоне.

Мне было семь, когда родители купили скрипку и отдали меня в музыкальную школу. Поначалу мне нравилось, но скрипка – самый сложный в мире инструмент. Заниматься нужно часто и много, да и педагог, наверное, не сумел привить мне любви к инструменту: он то хвалил и говорил: «Какой талант!», то кричал: «Ленивый засранец!» и больно бил меня по пальцам. Учитель по сольфеджио часто уже в начале урока ставил меня в угол, так сказать, превентивно, чтоб не мешал другим. Хотя именно по этому предмету у меня были только пятерки. Сольфеджио давалось легко. Я часто играл, по дороге в школу, в сольфеджио, напевая в уме различные мелодии нотами в разных тональностях (до сих пор это делаю). Диктанты писал быстрее всех в классе. Смычками фехтовал в школе, ломал их регулярно. Две скрипки разбил. Шалопай был еще тот!

Мама била меня постоянно – то рукой, то половником, то ложкой. Иногда с утра просто так, опять-таки превентивно могла хлестануть полотенцем. Больно не била, да и я чаще всего вывертывался. Обувь разбивал, как и многие мальчишки, гоняющие мяч на улице. Был живчиком и непоседой – мамина генетика.

Курить начал в первом классе. Вместе с Аркашкой бегали на трамвайную остановку, что у главного почтамта, и собирали «бычки». Бежали на «Цитадель», лесопарк в самом центре города, формой напоминающий небольшой вулканчик с венчающей его полуразвалившейся старинной крепостью; там высыпали табак на газетные кусочки и крутили «козьи ножки». В кустах можно было спокойно и важно покурить. Загнать меня домой было сложно. В трех кварталах от дома околачивался у гостиницы «Интурист», охотясь за жвачками. Два раза в год на парадах стреляли по шарикам из рогаток (резинка, надетая на два пальца).

Была еще одна не безобидная забава. В кусочек газеты насыпалась марганцовка, в кармане – маленькая бутылочка с глицерином. Поравнявшись с жертвой, как правило – женщиной, тащившей сумки с базара, или кем-нибудь с оттопыренными карманами, мы быстренько капали пару капель глицерина на марганцовку, сворачивали газетку и… опускали жертве в сумку или карман. Через пару секунд в сумке или кармане горел небольшой костерчик. Жестокий народец – дети.

Бабушка Гутя с дедушкой Беней были у нас дома, когда «матюгальник» (радиоточка) объявил, что умер Сталин. Не знала бабушка, что этот Вурдалак уничтожил миллионы людей своего народа, не знала, что приготовил товарняки для перевозки евреев на Дальний Восток, с расчетом, что по дороге многие помрут. Искренне плакала.

– Что с нами будет?! – горевала она, имея в виду весь советский народ.

Ну да ладно. Умер, шмумер, бумер, сдох! Ритм для вальса подходит, а если медленно и тяжело, то и для похоронного марша.

В этот же год умер наш хороший и добрый дедушка Хаим Шик. Очень любил нас с Лёней и часто рассказывал нам сказки. Дедушка Хаим Шик после смерти жены женился, и со второй женой они родили дочку Лилю. Тетя Лиля вышла замуж поздно. Муж ее, Лёлик, отсидел семнадцать лет, Тетя снимала квартиру у его матери. Лёлику, как и тете, было тридцать шесть. Сел он в молодые годы за хулиганство на небольшой срок, но ему добавляли то за побег, то еще за что-то, так и набежало семнадцать лет. Много лет провел в красноярских лагерях. В тридцать шесть лет тетя Лиля родила дочь Марину.

Первый мой сексуальный опыт я получил с моей тетей Раей, младшей сестрой мамы, с которой вместе ходили в детский сад. Мне было девять, ей одиннадцать, Лёне пять. Родители пошли в гости. Тетя Рая по маминой просьбе осталась у нас на ночь приглядеть за мной и Лёней. За большим платяным шкафом в углу комнаты стояли моя и брата кровати. Рая легла в комнате.

– Кто хочет полежать на мне? – предложила тетя.

– Я хочу! – заспешил братишка.

– Нет, сиди тут! Я пойду! – скомандовал я, придержав его рукой, и подошел к Рае.

– Сними трусы! – велела тетя.

Я послушно снял.

– Ложись на меня… теперь попрыгай.

Я попрыгал, животом о живот, десять секунд.

– Все, слезай! Иди спать! – приказала тетя.

Послушно слез. Позже, когда стал постарше Рая учила меня танцевать вальс и твист.

В пионеры меня приняли самым последним в школе, а исключили самым первым. Мы с пацаном боролись на переменке, и он упал с лестницы, подвернув ногу.

Маму вызвали в школу. В кабинете директора я, смиренно опустив голову, уставился в пол. Директор, закончив перечисление моих преступлений, вынес приговор:

– Исключить!

Тут же получаю громкую затрещину.

– Мамаша! Не здесь, пожалуйста!

– Извините, извините, – мама схватила меня крепко за шиворот и поволокла домой.

Папа где-то раздобыл старенький небольшой венский рояльчик с изъеденными, древесными червями ножками. Стоял рояльчик весьма неустойчиво, и отец сказал, чтобы на него ничего не ставили. Мама очень осторожно протирала его от пыли. Посреди комнаты стоял большой и крепкий дубовый стол, вокруг которого обычно проходили гонки за мной. Перед гонками мама кричала:

– Ах, чтоб ты околел! Чтоб ты опух! Скуля тебе в горло!

Мне всегда было интересно, что такое скуля? Такие пожелания детям можно услышать только в еврейских семьях. Но все равно я всегда знал, что мама меня любит. Все эти проклятия ровным счетом ничего не значили и никак на меня не действовали, просто от меня отскакивали.

– А ты чего стоишь, отец ты или нет?! – науськивала папу мать.

Папа хватал свою бамбуковую палку, на которую иногда опирался, когда бедро побаливало, и… начинались гонки. Иногда он попадал! Папа угнаться за мной не мог, и тут в гонку включалась мама с метлой. У меня не оставалось выхода, и я, как драный кот, удирал под рояль. Там был в безопасности.

– Чтоб ты сдох, паразит, ну и сиди там! – крикнет бывала маманя.

В тот день я долго просидел под роялем. Все вышли на кухню. Было тихо. Из-под рояля я видел, как в окне билась в предсмертных судорогах муха. Пришел брат, принес воды. Я тихонько подошел к окну и… Лёня, поспешив на кухню, тут же заложил меня:

– А Эдик сейчас через окно убежит.

Мама всплеснула руками:

– Ах, негодяй! Придет домой – убью!

Мы жили на первом этаже. Окна в старых австро-венгерско-польских домах находились высоко над землей, что для меня не было проблемой. Я удрал. Пришел домой поздно. Я знал, что делаю. Когда поздно и все спят, мать скандалить не будет и на улице ночевать не оставит. За ночь страсти поутихнут, утром получу удар чем-нибудь по башке, но у меня уже есть опыт. Из школы на неделю исключили. Раздолье!

Мой брат Лёня… Много ему доставалось от меня. Как-то, когда Лёне было меньше года, он сидел на столе. Мама, придерживая его одной рукой, свободной убирая со стола оставшиеся после обеда тарелки, попросила меня подержать его. Сама же выскочила на кухню. Братишка тут же заорал: «Мама!» Я, чтоб он успокоился, схватил с тарелки хвост от селедки и сунул ему в открытый рот. Он тут же начал его сосать. Хвост скользнул ему в горло, и Лёня стал давиться. На счастье, мама быстро вернулась и вытащила из горла хвост. Лёня была спасен, а я получил по башке.

Однажды, когда Лёне было около двух лет, мы решили проверить, попаду ли я длинной школьной ручкой с пером ему в глаз. Он должен был лечь на пол и руками пошире открыть глаз, что он и сделал. И опять, на счастье, в комнату вошла мать. Получил я сполна.

Братишка рос ябедой, сдавал меня постоянно, за что получал подзатыльники и подсрачники. Заветной мечтой его было вырасти большим и убить меня. С Лёней у родителей проблем не было. Учился хорошо, был прилежным мальчиком. Доставалось ему иногда за то, что читал с фонариком под одеялом. Мы с ним придумали слово «ошкрибки», означавшее отшкребывание ложками пригоревшего молока со стенок солдатского котелка, в котором мама его кипятила. Помню, Лёня – маленький, худенький, большеголовый, с ярко-голубыми глазками – ходит по квартире с манной кашей за щекой вот уже полдня.

Мамин голос:

– Да сколько можно эту чертову кашу за щекой держать?! Чтоб ты околел! Уже полдня ходит, паразит, и не хочет проглотить!

Шлепок по заднице, и братишкино «а-а-а-а-а» повторялось довольно долго.

Особо запомнился мне случай, когда мама била всегда послушного тихоню Лёньку так, что даже мне стало его жаль. Ему было три с половиной.

В начале пятидесятых отец в составе оркестра летними месяцами играл для отдыхающих в курортах Трускавец и Моршин. Мы всегда ездили с ним. Снимали комнату у частников. Рядом с нами снимала комнату женщина с двухлетней девочкой Люлей. Лёня с Люлей игрались во дворе. Люля прибежала к своей маме вся в слезах:

– Лёня дал мне горькую конфетку, а-а-а!

Разгневанная мама девочки ринулась к нашей маме, и тут выяснилось, что братишка, пообещав Люле конфетку, сказал ей, чтоб она открыла рот, сам же вытащил свою пипетку, вставил ей в ротик… и пописал. Я стал гоготать, за что тут же получил по шее. Экзекуция над Лёнькой длилась довольно долго.

Мы оба учились в двух школах: в музыкальной и в общеобразовательной. В обеих школах братишка учился хорошо, был примерным пионером, а его стишок даже попал на полосу «Пионерской правды». С хулиганами Лёня не дружил. Моторикой я пошел в мать, был более подвижный, Лёня перемещался в пространстве медленнее – в папу. В шесть лет братишка чуть не умер. У него заболел живот, и ему вырезали аппендицит. Оказалось, что зря вырезали. С каждым днем Лёне становилось все хуже. Мама вспомнила, как недавно к нам в дом пришел один из родственников, который рассказывал, что недавно еле выжил после брюшного тифа. Мама настояла о переводе брата в инфекционную больницу – это был брюшной тиф! Через пару дней к Лёне в палату подселили нашего младшего дядю Иосифа, тоже с брюшным тифом. Он бредил и пугал Лёню.

Болезнь что-то нарушила в организме брата, и из худенького мальчика с большой головой на тонкой шее, никогда не хотевшего есть, получился мальчик, который что-то постоянно жевал, постепенно превращаясь в пухленького.

Ойстрах. Цирк. Милиция

Во Львов с двумя концертами приехал Давид Ойстрах. Билетов не было. Отец достал две контрамарки на галерку. Даже я притих, когда ВЕЛИКИЙ начал играть. Хлопал со всеми и кричал: «Бис!» После концерта папа спросил:

– Понял?

Я закивал головой.

Мне было лет восемь, когда папу пригласили на летний сезон поработать в цирковом оркестре. Мама, прихватив с собой Лёню, поехала на месяц в Трускавец лечить желчный пузырь. Отец, дабы я не слонялся по улицам, брал меня с собой и всегда покупал мне мороженое. Я находил свободное кресло и кайфовал. По воскресеньям давали три представления – кайфовал трижды. Цирк я полюбил навсегда.

Папа не был многословен, но иногда, когда мы оставались вдвоем, мог что-нибудь рассказать. В молодые годы ему пришлось какое-то время играть на кларнете в военным духовым оркестре верхом на лошади. Он объяснил мне, что кларнетист, оседлавший лошадь, не может смотреть вперед, так как если лошадка махнет головкой и попадет в кларнет, то полкларнета может выйти через затылок. Было смешно.

Как-то, проверяя трости к саксофону, отец сказал:

– Послушай американскую мелодию.

Отец заиграл «Ночной Гарлем». Я слушал в тихом восхищении.

Заниматься на скрипке мне совсем не хотелось. Я продолжал ломать скрипки, смычки, рвать обувь. Мне было двенадцать, когда мама взяла меня крепко за руку и привела в местное отделение милиции. Что-то шепнула милиционеру огромного роста. Тот подошел ко мне, сунул под нос увесистый, пахнущий никотином кулак и сказал:

– Не слушаешь мать?! Я тебя сейчас посажу в камеру к бандитам и насильникам, то-то ты у меня запоешь!

Мама подыгрывала милиционеру:

– Все, Эдик, я иду домой, а ты остаешься!

– Нет, нет, нет! – заорал я. – Буду слушаться, буду заниматься!

Поворачиваясь к двери, всем своим видом показывая, что уходит, мама бросила через плечо:

– Все это я слышала неоднократно!

Я в слезы:

– Мама! Мама!

Забрала, конечно же, домой. Хватило меня на два дня.

Жид

За углом нашего дома стояло большое трехэтажное разрушенное здание. Называли это место «Развалка», и мы с пацанами бегали туда курить.

Однажды в солнечный майский день я возвращался из музыкальной школы с болтающимся в руке футляром со скрипкой. Перед школой успел стибрить у папы две сигареты «Аврора» и аккуратно уложил их в футляр к скрипке. Приближаясь к Развалке, увидел одноклассника Сашку Долю и с ним соседа Васыля, старше нас с Сашкой на несколько лет. Поравнявшись с ними, я предложил:

– Ну шо, пофаем?

– А шо? Маешь? – встрепенулся Васыль.

– Маю, маю, – ответил я, поглаживая футляр, и кивнул головой в сторону Развалки: – Пишлы!

Забрались на второй этаж. Я раскрыл футляр, в нем еще был маленький отдел для канифоли, где я и пристроил сигареты. Васыль властным жестом вытащил из футляра сигарету и тут же прикурил. Мы с Сашкой курили одну на двоих. Я курил и смотрел на Васыля. Видимо, ему не нравился мой взгляд.

– Шо? – проговорил он, выпуская дым через нос.

– Да ничего, – ответил я и повернулся к Сашке: – Пойдем полазим?

– Пошли.

Я взял под мышку скрипку, и мы полезли вверх. Васыль остался сидеть. На третьем этаже, в том месте, где когда-то была комната, лежала железная балка, по которой можно было пройти к бывшей лестничной клетке. Под балкой было пусто до первого этажа. Мы уже не раз ходили по ней. Прижав покрепче футляр, я медленно перешел на другую сторону. Сашка дошел до середины и стал вымахиваться: то постоит на одной ноге, то на другой – он уже год как ходил на гимнастику. И довымахивался – упал на груду кирпичей. Васыль подумал, что упал я, и снизу крикнул:

– На одного жида меньше будет!

Наверху показался я и, положив руку, прижимавшую скрипку, на вторую руку, крикнул ему:

– Вот тебе х…!

Васыль, глянув на меня, досадно сплюнул:

– А жаль!

Сашка стонал на кирпичах. Из головы текла кровь. Одна рука висела плетью. Вызвали «скорую». Сашку увезли в больницу. Все обошлось – Сашка отделался сломанными рукой и ключицей. Однако это не помешало ему в дальнейшем стать кандидатом в мастера спорта.

«Жид пархатый» впервые услышал в свой адрес от какого-то мальчишки в лет семь. Спросил у мамы. Она сказала, чтобы я не обращал на дураков внимания. Слушая разговоры взрослых понял: я еврей, и так оскорбляют только моих соплеменников! С тех пор, услышав это слово, я всегда приходил в ярость. Тогда еще я не знал и не понимал, что такое антисемитизм. Не понимал, чем же я не такой, как все? Мое отражение в зеркале, говорило мне, что я такой же, как и все, и вполне даже симпатичный.

Моя война

Был поздний вечер теплого летнего дня. Мама читала при настольной лампе. Я ковырялся в носу. Лёня, с фонариком под одеялом, тоже читал. Папа был на работе. Вдруг что-то влетело в окно и шмякнулось на пол. Нас подкинуло от неожиданности. Я быстренько включил свет и… На полу лежала дохлая, вся в червях, кошка. Маму стошнило, я зажал нос рукой, к горлу подступила тошнота. Мы выскочили на кухню. Мама выпила воды, села на стул и, задыхаясь, пролепетала:

– Эдик! Что происходит?

– Мама! Да ты что? Откуда я могу это знать? – вполне искренне ответил я.

Но где-то далеко в моей бедной головушке мелькнула догадка, что косвенно я могу все же быть причастным к этому. Осторожно ступая, мы вернулись в комнату. Черви расползались по полу. Не буду рассказывать подробности… нам пришлось все это убрать. На следующий день я начал расследование.

Моими самыми близкими друзьями были Дзюнька и Вовка Борчанов. С Дзюнькой мы ходили в детский сад. Вместе играли, вместе росли. Отец его сгинул в лагерях – он воевал за Бандеру. Дзюнька был крепко сбитым парнишкой, с большой копной светлых, курчавых волос и всегда в хорошем настроении. Мы были не разлей вода. С Вовкой жили в одном подъезде, и учились в одном классе. Часто у себя дома угощал меня черным хлебом, натертым чесноком, с кусочком сала. Вкуснятина! Высокий, сухопарый блондин Вовка был прирожденным уличным бойцом и капитаном нашей дворовой футбольной команды. Учился он неплохо. Его боялись все. Отец его, одноногий алкоголик на костылях, носил один и тот же пиджак с приколотым орденом Красной Звезды и часто поколачивал жену до тех пор, пока Вовка не подрос.

На соседней улице жили два брата: Орка, мой одногодок, и Мирон, на два-три года его старше. У них обоих были какие-то злые, вороватые глаза. Отец их погиб, сражаясь за Степана Бандеру. Они не были моими близкими друзьями. Изредка мы вместе играли в футбол. За несколько дней до истории с кошкой я боролся на улице с Оркой. Мы не дрались, просто боролись. Вышло так, что оба упали, причем я упал на Орку. У него подвернулась и сломалась рука. Орке наложили гипс. Все видели, что я это сделал не намеренно, просто случайность. У Орки и Мирона было свое мнение о случившемся, и они твердо решили мне отомстить.

Через пару дней после того, как нам в окно зашвырнули кошку, Вовка, Дзюнька и я (о кошке они уже знали, о моих подозрениях тоже) курили в браме (подъезде) на Бассейне и увидели братьев. Один с рукой в гипсе, второй с руками в карманах направлялись к нам. Мы вышли из подъезда. Братья подошли, и только я собрался спросить не знают ли они что-нибудь про кошку, как Мирон с наглой улыбочкой бросил:

– Ну как тебе кошечка?

Я ринулся на него, но между нами бросился Дзюнька:

– На улице не надо. Пошли в браму!

Вся ватага зашла в браму. Вовка судил. Орку я вывел из строя в первую очередь, сильно схватив и резко потянув его за больную руку. Он заорал и присел на корточки, прижав к телу руку. В этот же момент я получил сильный удар в нос от Мирона. Брызнула кровь. Я рассвирепел, замахал руками, ногами и разбил ему нос. Еще несколько минут мы колотили друг друга, валяясь по подъезду. Вмешались Вовка с Дзюнькой и разняли нас. В этот день пока что на этом все закончилось.

Прошла неделя. На Бассейне братья не появлялись. Как-то вечером, когда на улице стемнело, я возвращался домой. Открыв дверь в подъезд, я увидел, как от стены оторвалась тень и бросилась ко мне. У тени в руке что-то блеснуло. Я почувствовал, как что-то липкое и теплое залило мне лицо. Тень быстро вскользнула из подъезда, но я заметил – это был Орка. Позже я узнал, что он грозился:

– За мою одну руку я его оставлю без одного глаза.

Слава богу, не вышло у него ничего из этой затеи. Однако в этот раз он рассек мне опасной бритвой бровь. Крови было много. Зажав рукою рану, я вошел в квартиру. Тарелка выскочила у мамы из рук, разлетевшись вдребезги.

– О-о-ой! Что с тобо-ой! – рифмой закричала она.

Я сказал, что упал. Рана оказалась глубокой. Мать бросилась обмывать мне лицо мокрым полотенцем, отец побежал на улицу к телефонному автомату вызывать «скорую». Мне наложили швы. К счастью, ничего важного не было задето. В последующие дни я ломал голову, обдумывая способы мести, но так и не мог ни до чего додуматься.

Однако случай представился довольно скоро. Мы с ребятами сидели на корточках в песочнице, играя в ножички. Игра заключалась в том, чтобы в определенном порядке сбрасывать ножичек с разных частей тела. Причем он должен был обязательно воткнуться в песок. У меня был симпатичный маленький ножичек с красной рукояткой. В конце улицы показался Орка, направляющийся уверенным шагом к нам. Одна рука в гипсе, другая в кармане. Остановился возле меня. Я все еще ходил с повязкой на голове.

– Ну шо? Повезло тебе с глазом, жид! – навис надо мной Орка.

Сплюнул под ноги и повернулся уходить. Не успел он сделать и шагу, как я из сидячего положения полоснул его своим ножичком по заднице.

Через дырку в брюках ручьем потекла кровь. Все пацаны вскочили на ноги. Они ведь знали, что меня порезал Орка.

– А-а-а! Сука! – заорал он, схватившись за задницу, злобно осматривая всех нас.

Дзюнька и Вовка молча стояли рядом со мной.

– Это еще не все! – зашипел гаденыш и поковылял в направлении своего дома.

– Правильно сделал! – поддержал Дзюнька.

– Молодец! – добавил Вовка. – Я всегда тебе говорил – бей первый.

На следующий день Вовка объявил, что завтра состоится тренировка по футболу. Тренера у нас не было – Вовка был тренером и капитаном нашей дворовой команды. Играли мы на большом пустыре в двух кварталах от площади.

Собралась вся команда. Пришли и Орка с Мироном. Вовка громко объявил:

– Слушайте, что я скажу! Война Эдьки с Оркой и Мироном закончена! У нас скоро игра, нам нужно тренироваться, и мы должны выиграть. Поняли?! – Он подошел в плотную к братьям. – Поняли?!

Они угрюмо кивнули. Война закончилась. Через пару лет Орка, а за ним и Мирон попали в колонию для малолетних преступников. Судьба обоим была уготована одинаковая: большей частью они сидели, в дальнейшем их убили – Мирона свои же урки в тюрьме, а Орку где-то в Сибири пристрелили во время побега.

А мой самый близкий друг Дзюнька погиб спустя два года после той злополучной истории с кошкой: в дождливую погоду он влез на крышу трехэтажного дома, поскользнулся и упал – прямо под двери своей квартиры. На следующий день умер. Это была моя самая первая большая потеря в жизни.

Пятый класс. Учительница математики забрала у меня маленький желтенький водяной пистолетик, из которого во время урока я расстреливал одноклассников. Такого пистолетика не было ни у кого, и потому я, сильно расстроившись, нахамил учительнице, за что она выгнала меня из класса. В конце года получил по математике переэкзаменовку. Летом, конечно же, не занимался: кто же будет корпеть над книжками, когда есть столько интересных игр – «пуговички», «фантики», «перышки», «цок», «касса», «об стеночку», а когда немножко подросли, пошли «ножички», «чижик», «кис-кис», «бутылочка». Переэкзаменовку я не сдал, и меня оставили на второй год.

Родителям трудно было бороться с моей врожденной ленью. Мама постоянно заставляла отца заниматься со мной музыкой. Это происходило следующим образом: отец садился на стул, я стоял рядом со скрипкой в руках, и начиналось.

– Ты что, не видишь? Здесь фа-диез! А здесь восьмая с точкой. Руку не опускай! Перестань смотреть в окно! Дина, я так больше не могу, он смотрит в книгу и видит фигу!

За окном на площади друзья гоняли мяч. Заниматься не было никаких сил.

– Применяй другие методы! – стоя в дверях, подбоченясь, науськивала мать.

Папа по своей инициативе бить меня не мог.

В музыкальной школе я сыграл свой последний сольный концерт со школьным оркестром. Когда пришли домой, я положил скрипку на стол и твердо произнес, оглядываясь на мать, стоявшую рядом с полотенцем в руках:

– Все! Я больше играть на скрипке не буду! Я ее ненавижу! Купите мне баян!

В музыкальной школе было два педагога по скрипке. Один – еврей, второй – украинец. У моего еврейского учителя не было среди выпускников такого количества хороших скрипачей, как у его украинского коллеги. У того же один из учеников, Олег Криса, стал впоследствии знаменитым скрипачом. И такое бывает.

Баян

Я не раз родителям говорил, что мне нравится баян. В левой руке – басы с аккордами, правая – для сольной игры. Целый оркестр, не то что моя пиликалка. К тому же за стеной соседский мальчик Толик все эти шесть лет, пока я издевался над скрипкой, усердно занимался на баяне. Слышимость была прекрасная. У нас был слышен только баян Толика. Соседям приходилось хуже – на протяжении шести лет они слушали, как я мучил скрипку. Брат был более трудолюбив и много занимался на рояле, его соседи, безусловно, тоже слышали. Иногда отец разминался на кларнете и саксофоне.

Мама была из тех людей о которых говорят, что у них в попе моторчик. Она неутомимо летала по квартире и очень любила петь. Слухом, чувством ритма и памятью обделена она не была. Репертуар у мамы был обширный: она знала очень много песен, к тому же помнила слова всех куплетов, пела много отрывков из оперетт. Ее колоратурное сопрано слышно было за несколько кварталов, когда она летом через окно звала меня домой. Все это выслушивали не только соседи за стенкой, но и жильцы всего дома. Это им еще повезло, что я не захотел стать барабанщиком!

Вскоре мне купили баян. Родители не хотели, чтобы шесть лет занятий музыкой «ушли коту под хвост».

– Смотри у меня! – строго пригрозила мне пальчиком мама и вышла с папой на кухню, оставив меня с инструментом наедине.

Я взял зеленый баян и начал его щупать. Через пятнадцать – двадцать минут тихонько приоткрылась дверь, и две головы заглянули в комнату. Родители увидели, как я двумя руками играю «Я встретил девушку», обменялись довольными взглядами, и папа произнес:

– Все будет хорошо!

Мне взяли хорошего учителя, преподавателя консерватории, и через несколько месяцев я поступил в музыкальную школу. Там у меня был другой педагог – хороший баянист, по иронии судьбы носивший фамилию Бухалов. Пил он с утра – перед уроком посылал меня за чекушкой. Кирнет, бывало, дядя Бухалов, достанет соленый огурчик, неизвестно откуда берущийся, возьмет баян и скажет:

– А теперь слушай, как надо играть!

И так каждый урок. Я с удовольствием слушал, как играет учитель Бухалов.

Тюлька и «апачи»

Я оканчивал восьмой класс общеобразовательной школы – по всем предметам были двойки и тройка за поведение. Я практически не ходил в школу. В одном классе со мной учился парнишка Тюленев, по прозвищу Тюлька, успевший уже побывать в колонии. Часто мы вместе убегали с уроков в лесопарк Погулянка. Строили шалаш, пекли картошку. Тюлька сидел три года в шестом классе и уже второй раз в восьмом. Я же второгодничал только в пятом.

Как-то пошли в парк имени Богдана Хмельницкого, взяли билеты в кино. До начала сеанса оставался час. У Тюльки была с собой бутылка вина. Забравшись в кусты, мы его выпили.

– Слышь, дело есть, – начал Тюлька.

– Какое?

– Есть одна фабричка, на которую сегодня должны привезти зарплату.

– Ну и что?

– А то, что я знаю, как пробраться к сейфу, и уже приготовил весь нужный инструмент… Ты мне нужен, – проговорил он заговорщицки.

– А я тебе зачем? – не понимал я.

– Мне нужно, чтоб ты постоял на стреме, бабок там куча. Поделим все пополам, – произнес Тюлька, положив мне по-дружески руку на плечо.

– Да?.. – я задумался.

Вино уже делало свое дело, и я подумал – а почему бы и нет?

– Ну чего меньжуешься? Дело верное, я все продумал, – перешел на шепот Тюлька, хотя вокруг никого не было.

– Хорошо! Когда идем?

– Сегодня в два часа буду у твоей брамы, – вполголоса ответил он.

– Ночи?

– Нет, дня! Чтобы все видели! Конечно, ночи!

– Хорошо! Пойдем!

Допили вино. Закурили, вышли из кустов.

Неожиданно мы увидели и услышали ватагу ребят, несущихся на нас с горки и улюлюкающих криком апачей. Они прижали нас к забору, в течение минуты колотили и с тем же улюлюканьем умчались. Нам обоим разбили носы. Мне оторвали рукав от рубашки, Тюльке разорвали рубашку на спине. Хлопцы просто слегка покуражились. До начала сеанса оставалось время. Мы пошли в туалет при кинотеатре привести себя в порядок. Когда зашли в зал, фильм уже начался. Нос распух, глаз саднило. Тюльке разбили нос и губы. К концу фильма я уже почувствовал благодарность к «апачам» за то, что выбили дурь из моей головы, и при выходе из кинотеатра сказал:

– Тюлька, я не пойду!

– Да ты че забздел? – стал горячиться он.

– Нет! Просто я не готов сидеть!

– С чего ты взял, что посадят? Там верняк, и не будет никаких проблем!

– Я сказал, что не пойду! Понял?! – твердо заявил я и, развернувшись, пошел домой.

Наверное, во мне отсутствовал криминальный ген (или «апачи» помогли). Тюльку я больше никогда не видел.

Первый опыт вождения

Отец Сашки Доли преподавал философию в университете, мама там же работала доцентом. У Сашки уже был первый разряд по гимнастике. Имелся у них «Москвич-403», которым почти никогда не пользовались. Сашка втихаря брал его из гаража и уже немного ездил. Как-то раз предложил прокатиться с ним.

Мы поехали за город, в небольшой поселок Брюховичи, там остановились у лесочка пописать. Я уговорил Сашку дать мне «ну хоть чуть-чуть» проехать. Сели в машину, он показал мне педаль тормоза, помог тронуться с места, сам закурил. На первой скорости я медленно повел машину. Впереди был поворот, сразу за которым – автобусная остановка. Автобус только высадил пассажиров. Увидев такое количество народу, разбредшихся по всей дороге, я растерялся и вместо тормоза нажал на газ. Перепуганные люди стали разбегаться в разные стороны. Автобус продолжал стоять, и я врезался в него в районе бензобака. Москвич от удара отскочил. Я продолжал крутить руль и… мы съехали, перевернувшись на крышу, в небольшой кювет, по дну которого протекал маленький ручеек. Машина лежала колесами вверх. Ручеек весело затекал в машину и, вытекая, продолжал свой путь. Сашка все еще держал дымящую сигарету. Затянувшись, он почему-то спокойным, ковбойским голосом произнес:

– Ну, что будем делать?

Машину окружили люди, теперь уже больше волновавшиеся за нас, молокососов. Немного покричали, пошумели, помогли вытащить машину из кювета и поставить ее на колеса. Фара была разбита, передние крылья загнулись. Хлопцы помогли разогнуть крылья, чтобы не цеплялись за колеса. Мотор завелся, мы медленно отъехали. Хороша была наша отечественная машина! Нам еще повезло, что не было милиции, а то досталось бы. Благополучно добравшись до гаража, разошлись по домам. Сашка сказал родителям, что, наверное, кто-то угнал машину, разбил ее и поставил обратно в гараж. Не уверен, что они ему поверили.

Не все так просто!

Когда родители спросили меня, чего я хочу больше: пойти еще раз в восьмой класс или попробовать поступить в училище, я выбрал, конечно же, училище.

В тот год был первый набор в Культурно-просветительное училище. Впервые набирали на четырехгодичное обучение, так как до этого там всегда учились два года на библиотекарей. Открыли отделы народных инструментов (с обязательным баяном), хореографический, хоровой и режиссерский.

С точными науками у меня всегда были большие проблемы. Для того чтобы поступить в училище, нужно было сдать четыре экзамена: баян, диктант по сольфеджио, сочинение на украинском языке и почему-то математику. За баян и сольфеджио я не волновался. Сочинение на украинском тоже не очень пугало – в кармане обойма шпаргалок, как минимум на тройку мог рассчитывать. А вот математика…

И тут случилось первое в моей жизни чудо. Впрочем, может быть, и не первое. Почти все мои прежние дружки пошли по тюрьмам. Меня Бог и мама уберегли.

Я не перестал заниматься музыкой. Баян мне нравился, и я уже мог похвастаться неплохими успехами. После семи лет игры на скрипке баян осваивал довольно быстро.

Математика была последним экзаменом. Я сдал баян на пятерку, сольфеджио на пятерку, сочинение на украинском на тройку. Мне нужна была по математике как минимум четверка. До экзамена оставалось два дня. Мама нашла учительницу по математике, Марию Ивановну, гладко причесанную женщину средних лет, и сказала, сначала спокойно, затем постепенно усиливая количество децибелов:

– Сыночек, я знаю, что математика тебе не дается. Вот – Мария Ивановна, очень хорошая учительница. И если ты очень постараешься, она тебе поможет, и вообще – это твой последний шанс!

Последние два слова прозвучали на октаву выше.

Мария Ивановна вдалбливала в меня математику два полных дня. Непостижимым образом эта учительница смогла держать меня в сконцентрированном состоянии в течение двух дней! У нее это получилось!

Было теплое утро, летний день обещал быть солнечным. Птички подбадривали радостным щебетанием. Я уверенно шагал на экзамен по математике. В аудитории на первом этаже, где проходил экзамен, окна были открыты нараспашку. С улицы было видно, как абитуриенты что-то пишут на доске. Зашел. Взял билет. Сел за парту. Глянул в него… и понял, что знаю ответы на все три вопроса! Отец с улицы видел, как я вышел к доске и быстро, уверенно писал. Он не мог поверить своим глазам! Я получил пятерку! Конечно же, на следующий день, забыл все что учил.

Два дня ездил на велосипеде, доставшемся мне в наследство от своего младшего дяди Иосифа, в училище, посмотреть, не вывесили ли списки поступивших. На третий день вывесили на доске во дворе. У доски толпилась молодежь. Ребят было много, с разных областей Украины. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Уверенным шагом я подошел к доске и почти сразу увидел свою короткую фамилию. Поступил!

Как угорелый несся на велике домой. Родители ожидали на крылечке. Когда я появился во дворе со счастливой улыбкой до ушей, мама заверещала:

– Эдинька! Сыночек! Ты поступил? Он поступил! Он поступил!! Мой Эдик поступил!!!

Соседи повысовывали головы из окон, вышли на балконы (ничего не поделаешь, колоратурное сопрано). Тетя Тоня потрепала меня по голове:

– Молодец, молодец!

Тетя Юня, мама баяниста Толика сказала:

– Ну и слава богу, может, дашь матери передышку.

Схватив велосипед, я покатил к друзьям. Мама послала отца в магазин, купить конфеты для Марии Ивановны.

Через два дня я понял, что не все так просто в моей, казалось бы, ясной и понятной жизни. Пришло письмо из училища, в котором сообщалось, что произошла ошибка, и меня не приняли. Мама – в слезы. Я был в растерянности. Папа сидел на стуле и все время пожимал плечами. Мать успокоилась и тихо, с горечью промолвила:

– Я все поняла, надо забашлять.

Папа, еще раз пожав плечами:

– Значит, надо забашлять.

– И башли понесешь ты! – строго посмотрев на отца, добавила мама.

Отец весь съежился:

– Почему я?

– Хоть раз в жизни сделаешь полезное дело.

– Дина, но ведь у тебя лучше получится.

– Я сказала, ты пойдешь!

Отец знал – сопротивление бесполезно.

На следующий день папа понес конверт.

Директор училища Петренко, высоченного роста мужик с перекошенным набок от контузии ртом, из которого всегда несло алкогольным перегаром, узрел нестандартную фамилию и вычеркнул меня из списка, решив срубить немного деньжат. Отец постоял в коридоре, выждал пока тот остался один, глубоко вздохнул и зашел в кабинет. Подойдя уверенным шагом к столу, он положил конверт и на хорошем украинском произнес.

– Мий сын Едуард Шик мусы вчытысь!

Директор приоткрыл мизинцем конверт, коротко глянул на содержимое и смахнул его в ящик стола.

– Идить. Буде вчытысь!

Итак, я стал студентом отдела народных инструментов. С того времени, как стал учиться, мама до конца своих дней ни разу больше не произнесла ни одного проклятия в мой адрес. Я всегда знал, что все это только для связки слов, и что она – самая лучшая мама.

Будучи женщиной любознательной, мама много читала. Книжки родители читали в кровати, вдвоем. Вернее, мама читала, а папа был публикой. Сегодня, после отхода ко сну, родители смеялись особенно громко. Утром я спросил их:

– Что читали?

– Шолом Алейхема.

Папа был аккуратистом – всегда в выглаженном мамой костюмчике, при галстучке, с добрым, улыбчивым, чисто выбритым лицом. Часто он и по магазинным очередям ходил в таком вот виде.

С пятнадцати лет отец стал брать меня на халтуры, и играть мне надо было все на слух. Много халтур проходило на квартирах, и часто мы играли вдвоем. Иногда с нами играл барабанщик. Мне нравилось играть с отцом: во-первых, он знал много необходимой для этой работы музыки, во-вторых, был веселым и общительным человеком, особенно если не было контроля со стороны, и в-третьих, каждый раз мне выдавалось пять рублей, что для меня было целым состоянием.

Новый, 1961 год встречали у нас дома. Были бабушка и дедушка, мамина сестра Паша с сыновьями Аркадием и двухлетним Сашей, которого она родила от второго мужа, дяди Наума. Были и молодожены – моя младшая тетя Рая с мужем Володей. Перед этим папа настоялся в очередях за майонезом, зеленым горошком, докторской колбасой. На столе были салат оливье, картошка с селедкой. Кое-что мама испекла.

Сегодня было о чем поговорить. В эти дни в городе шел громкий судебный процесс союзного значения – так называемое «Трикотажное дело». Восемь человек получили расстрел. Абе Рыжему, знакомому отца, тоже грозил расстрел. Аба был богат. Эдита Пьеха приезжала петь на его день рождения. Однажды во львовском аэропорту его встречал ансамбль «Березка». Папа рассказал, что во время суда судья спросил у жены Абы: «Где вы спрятали деньги?», на что она ему ответила: «Спросите у его любовниц!» Абе заменили расстрел на пятнадцать лет. Видимо, сыграла роль мужская солидарность.

Наталка

Моим учителем по баяну стал заведующий народным отделом К. Н. Бурындин. Хороший педагог, тоже любивший выпить, но только после работы. Кроме баяна, нас учили играть на домбре, балалайке, бандуре. Тех, кто хотел дополнительно играть на парадах в духовом оркестре, учили на духовых. Я выбрал трубу.

По субботам в общежитии давали танцы под патефон. Там я и познакомился с Наталкой, студенткой хорового отдела. Симпатичная, среднего роста блондинка, с приятными формами, к тому же веселушка. После второй нашей встречи вышли на улицу и за углом общежития поцеловались. Стали встречаться почти каждый день. Вечерами мы ходили в парк имени Богдана Хмельницкого и там, спрятавшись под большой сценой летнего театра, целовались до умопомрачения. Я не мог оторваться от ее пышных грудей. На большее не решался, да и не знал, что к чему.

Как-то я принес на танцы пластинку на рентгеновской пленке. Пришел я в брюках клеш, сшитых мамой, и принес пластинку «Rock Around the clock», под который и выплясывал с Наталкой. Ближайший номер училищной газеты вышел с карикатурой на нас. Мне нарисовали большой кок, широченные брюки, Наталке – большие красные губы и коротенькую юбчонку. Написали, что выплясываем под музыку загнивающего капитализма.

Месяца через четыре мне доложили, что Наталка спит с одним из молодых преподавателей по баяну. Я сильно расстроился, но выяснять отношений не стал. Вечером пришел к сокурсникам в общежитие, у которых часто бывал – играли на баянах, пили самогон. В комнате жило четверо ребят постарше, отслуживших в армии. Все знали, что я встречаюсь с Наталкой. После второй порции самогона рассказал, что сильно расстроен из-за ее измены. Хлопцы сказали, что все бабы бляди, и налили мне еще. Минут через пять стало себя жаль: сидел, втянув голову в плечи, чуть не плача. Добавили самогону, и еще через пять минут я заснул на чьей-то кровати. Дав немного поспать, ребята растормошили меня и отправили домой. Доплевшись домой, тихо лег. Мама ничего не заметила. Проснувшись и вспомнив вчерашний вечер, я твердо решил: «Черт с ней, с Наталкой. Раз она такая – не нужна мне больше!» В училище на переменах я перестал к ней подходить и через короткое время перестал обращать на нее внимания. Она тоже не подходила, что меня вполне устраивало. Все прошло!

Белая кепка

Сегодня, двенадцатого апреля, знаменательный день: в космосе первый человек – Юрий Гагарин! Здорово!

Этот день я запомнил надолго еще по одной причине. Вечером мы с однокурсником Женей смотрели в кинотеатре «Украина» «Великолепную семерку», классный американский вестерн – я, например, смотрел его в третий раз. Из кинотеатра мы выходили в хорошем настроении. При выходе на улицу встретили двух сокурсниц и отправились провожать их до общежития, находившееся в пяти минутах ходьбы. Я был в новых брюках, в светлой рубашке с короткими рукавами и в недавно купленной модной белой кепке в серую кашку. Не спеша, вспоминая эпизоды из фильма, мы шли к общежитию.

Внезапно раздались быстро приближающиеся шаги. Оглянувшись, мы увидели группу ребят из ремесленного училища, решительно и явно не с добрыми намерениями направляющихся к нам. Шестеро пацанов в формах чернильного цвета подпоясанных солдатскими ремнями поравнялись с нами и… неожиданно я получаю сильный удар в челюсть и тут же – сзади по голове.

Девчата стали громко кричать:

– Помогите! На помощь!

Меня ударили еще пару раз. Я сел на корточки, упершись спиной о стену дома, и накрыл руками голову, в которой вспыхивали вопросы: «За что?! Почему?!» Мне добавили пару раз ногами. Девочки продолжали звать на помощь. Женя, увидев неравные силы, дал чеса. Прекратили бить так же неожиданно, как и начали, и я услышал топот удаляющихся ног.

Медленно, с трудом встал на ноги. Девочки с испугом и состраданием смотрели на мое окровавленное лицо. Стал искать свою кепку. Ее не очень вежливо забрали! Неужто все это только из-за нее?!

– Вот гады… ммм, – попытался сказать я, но получалось только мычание.

Девчата предложили проводить меня домой, но я отрицательно качнул головой. Немного поохав, девушки ушли. Я медленно поплелся домой. «Если они хотели мою кепку, могли просто сдернуть ее или забрать. В такой ситуации отдал бы. Но чтоб за кепку бить с такой жестокостью?!..» – бродило в голове.

Лёня спал как всегда на кухне, на раскладушке. Мама в комнате смотрела телевизор. Отец еще не вернулся с работы. По-быстрому разделся, спрятал брюки, рубашку и нырнул в кровать. Лицо болело.

Утром отец подошел будить в училище. Я повернул голову… и он увидел за ночь распухшее, окровавленное лицо. Два нижних зуба торчали через пробитую губу, один глаз был полностью закрыт, нос стал пошире. Папа побледнел и закричал:

– Дина!

Прибежала перепуганная мать. Увидев меня и окровавленную за ночь кровать, она громко запричитала:

– Ой, майн гот! Эдик, что случилось?! Где ты был?

Я по-дурацки пожимал плечами, поскольку ответить не мог – рот не открывался. Подошел к зеркалу: с такой рожей я сошел бы за родного брата Квазимодо. Мама схватила кастрюлю, развела в ней марганцовку и стала обмывать мое лицо. Потом осторожно, продолжая причитать, приподняла мне нижнюю губу и сняла ее с зубов.

Неделю я не ходил в училище. Тот раз, когда нас с Тюлькой отметелили в парке, мне пошел на пользу: я не пошел грабить фабричную кассу. В этот же раз было бессмысленное избиение: ведь ремесленники носили форменные фуражки, и им не нужна моя белая кепка – разве что продать и купить бутылку водки!

Первый опыт

Прошел год. В начале учебного года студентов послали на месяц в Кировоградскую область собирать кукурузу. Это было в то время, когда Хрущев посадил страну на кукурузную диету, и в магазинах не стало хлеба – кроме кукурузного. Нас расселили по хатам колхозников. Шесть раз в неделю забирали в 5:30 утра около клуба. Рассаживаясь в грузовики и горланя украинские песни, мы отправлялись в бескрайние кукурузные поля. У кого не было сапог – выдавали. Нас расставляли у уходящих за горизонт рядов кукурузы, вручали по мешку с веревкой для шеи, и – вперед.

Кочан надо было отрывать от стебля, очистить и – в мешок. За нами следом полз грузовик, в который мы ссыпали наполненные мешки. И так целый день. С погодой повезло, сентябрьское солнце ласково грело. В двенадцать часов приезжала полевая кухня. Кормили самым вкусным борщом, самой вкусной картошкой со свининой и компотом. Пахло сеном, мятой и коровами. Два раза в неделю давали кино. В остальные дни – танцы под баян. Веселое время! У меня уже был довольно обширный репертуар, и я играл дольше всех. Танцевальная площадка располагалась под открытым небом, играть на ней – одно удовольствие. Мне нравилось, что вокруг меня вилось много девчонок. К моему большому удивлению, Наталка не отходила от меня, сидела все время рядом, ни с кем не танцевала. Видимо, решила после полугодичного перерыва заявить на меня права. Иногда играл другой баянист, она тут же хватала меня за руку и тащила танцевать. Я был, вообще-то, не против, так как зла на нее уже не таил. В танце я чувствовал, как приятно шевелятся ее большие груди.

Наступил мой семнадцатый день рождения. В этот вечер мы с ребятами выпили немного самогону. После танцев Наталка спросила, могу ли я провести ее домой. По дороге она сообщила, что девочки, которая живет с ней в одной комнате, не будет – она, мол, ушла на всю ночь. Я понял, что сегодня будет то, чего у меня еще никогда не было.

Полная луна подглядывала из-за тучек. Звучал хор лягушек и жуков. Откуда-то издали им аккомпанировали собаки. Я подрагивал от накатившего приятного возбуждения. Наконец мы пришли. Наталка приложила пальчик к губкам и прошептала:

– Тихо, не разбуди хозяев.

Я волновался. В домике были сени и две комнатки – одна хозяйская, другая для квартирантов. В сени я уже не входил – левитировал!

Посреди комнатушки стоял маленький столик. У стены кровать подруги. Рядом – русская печь, на противоположной стене – небольшого размера иконка. Под окном Наталкина широкая, удобная лежанка. Сели, поцеловались. Она взяла мою руку и положила себе на пышущую жаром грудь. У меня закружилась голова, и по всему телу пробежали мурашки.

– Сними сапоги и ложись, – шепнула Наталка.

Пока я снимал сапоги, она быстро разделась. Блик луны устроился на ее больших, каждая в две моих ладони, грудях. Я быстренько выпрыгнул из брюк и лег на нее. Бесстыжая луна освещала мою задницу. Повалялись с полчаса, и я попросил Наталку походить по комнате, хотелось посмотреть, как заманчиво играют ее красивые, большие «дыни». Ушел я часа в три ночи с улыбкой обожравшегося сметаной кота. Вот это день рождения! Мне семнадцать!

Нам оставалась еще одна неделя поработать на благо Страны Советов. Всю эту неделю в каждый обеденный перерыв, по-быстрому проглотив борщ, свинину и компот, мы с Наталкой убегали в заросли кукурузы. Вечером после танцев уединялись где-нибудь на лоне природы.

Через неделю студенты катили во Львов в общем вагоне. Ехать – чуть больше ночи. По дороге втихаря пили самогон, ели яйца с помидорами и огурцами, пели песни. Наконец все успокоились, устроились на ночлег. Мы с Наталкой ворковали на нижней полке.

– Давай тихонько ляжем, – предложил я.

– Ой, что ты! Я боюсь!

– Не бойся, все уже спят.

Мы легли. Сапоги на всякий случай не снял, что оказалось большой ошибкой. Буквально через несколько минут наш завуч, гроза студентов – высокий, седовласый, строгий мужчина, проходил мимо, то ли проверяя вагон, то ли направляясь в туалет. Увидел мои шевелящиеся сапоги.

– Що це таке?! – раздался на весь вагон его громовой голос. – Я бы с жинкою соби таке не дозволыв! Молокососы!

Я сел. Наталка накрыла подушкой голову.

– Як фамилия? – указывая пальцем на Наталку, гремел завуч.

Я молчал. Вагон проснулся. Смех и шум стоял неимоверный.

– Ну ничого! Прыидэмо – разберемось, а ты, Шик, швыдко ступай на свое мисце! – приказал завуч.

В первый день занятий на доске объявлений висело две бумажки. На одной – сообщение о том, что Эдуарду Шику объявляется выговор за аморальное поведение с занесением в личное дело. Рядом на другой – список тех, кому объявляется благодарность за хорошую работу, и я в этом списке.

Никакие чувства к Наталке не вспыхнули, мне просто само действо как-то сразу понравилось! Приехав домой, еще немного повстречались, и спустя некоторое время она закрутила с молодым преподавателем. Мне уже было безразлично.

Поймал судьбу

Любовь – как дерево; она вырастает сама собой, пускает глубоко корни во все наше существо и нередко продолжает зеленеть и цвести даже на развалинах нашего сердца. (Гюго В.)

Октябрь был, как всегда, дождливым. Дни становились все прохладнее. В плаще, с баяном за плечом я торопился на урок к Бурындину, в общежитие, где находились небольшие классы для занятий.

Сначала я услышал, потом увидел ее – громко верещавшую, оседлавшую отполированные временем вившиеся спиралью деревянные перила. Девчонка неслась с четвертого этажа, расставив руки для равновесия. Небольшого росточка, черноволосая, курчавая маленькая бестия. Я находился на первом этаже. Встал на некотором расстоянии от перил, быстро поставил на пол баян и, расставив руки, поймал судьбу свою! Придержал. Она оттолкнула с игривым негодованием, кокетливо блеснув карими глазками:

– Ты чего? – и убежала, громко смеясь. Ей было пятнадцать.

Влюбился я с первого взгляда, с первого прикосновения. Следующим утром меня в училище будить не надо было. Быстро одевшись и на ходу глотая завтрак, я помчался в училище. На первой же перемене увидев ее, я подошел. Она узнала меня и улыбнулась.

– Ну ты даешь! Здорово у тебя получилось! – с восхищением произнес я. – Научи меня.

– Сам научишься, – девчонка бросила озорной взгляд, кокетливо улыбнулась и убежала.

На каждой переменке я подходил к ней, пытался разговорить, рассказывал что-нибудь смешное и чувствовал, что ей становится интересно. Как-то встал так, чтобы меня не видела, наблюдая за стайкой девчат, с которыми она о чем-то щебетала. Я хотел увидеть, будет ли она глазами искать меня. Сердце радостно забилось – она искала!

Я стал провожать ее после занятий. Мы болтали и много смеялись. Я смотрел на ее карие глаза, на красивые, с приятным изгибом чувственные и в то же время по-детски пухленькие губы. Влюблен по уши!

Жила Ира в общежитии. Приехала из небольшого поселка Ходорив, в двух часах езды поездом от Львова. Там она танцевала в кружке народного танца и, соответственно, поступила на хореографический факультет училища.

Каждый день я провожал Иру до общежития. Настал конец декабря. До нового, 1962 года оставалась всего пара дней. Мы еще не целовались и за руки не держались. Нам было хорошо и весело. Мама не понимала, что это со мной происходит. На занятия будить не надо. Я с нетерпением ждал каждого утра. За два дня до Нового года Ира спросила, хотел бы я встречать праздник с ней, у друзей на квартире. Еще бы!

Последний день уходящего года выдался холодным, но не ветреным. Пушистый снежок весело поблескивал, припудрив дороги. Компания собралась большая. Сели провожать старый год. Ирин однокурсник Алик, уже отслуживший в армии, налил нам по полной пузатой рюмке водки.

К алкоголю я был и есть в силу нашей семейной генетики равнодушен, но рюмку выпил. Ира свою рюмашку осушила одним глотком. В двенадцать часов под бой курантов я выпил еще одну, Ира махнула еще одну пузатую. Чуть позже еще две. Немного потанцевали под радиолу и спустились вниз в подъезд. Я был в брюках и белой рубахе. Она в ситцевом розовом коротеньком платьице. Я обнял ее и поцеловал.

– Я люблю тебя! – сказал я страстно.

– И я тебя, – шепнула тихонько Ира.

Постояли немного. Оба дрожали от возбуждения и от холода. Потом поднялись в квартиру. Весь оставшийся вечер мы никого не замечали.

С этого дня все возможное время проводили вместе. Я провожал ее до общежития, бежал домой немного позаниматься и вновь бежал к ней. Мы вдвоем облазили все парки города, благо их во Львове много. Всегда можно найти укромные скамеечки и целоваться до одури. В одиннадцать двери общежития закрывались, и мы вынуждены были возвращаться. С нетерпением я ждал завтра.

Как-то она не пришла на занятия. Девчонки сказали, что ночью ее забрала «скорая помощь», и ей сделали операцию – удалили аппендицит. Мама каждый день давала мне двадцать копеек на обед. Чаще всего я не ел, а собирал денежку на кино, мороженое и сигареты. У меня были в кармане уже два рубля, и мне хватило на коробку конфет, с которой и объявился у нее в больнице. Ира вышла в домашнем халатике, держась за бок. Увидев меня, улыбнулась. Я протянул коробку. Взяла, поблагодарила тихим голосом и, наклонив голову, тепло заглянула мне в глаза.

Характером любовь моя удалась не простым, скорее сложным. В ней переплелись доброта, стыдливость и скандальность, гнев, грубость и смелость, ревность и безразличие. Бесстрашие и веселость могли вдруг обернуться слезами, и через минуту опять смех. Весь набор, чтобы жизнь не превратилась в рутину и скуку. На ее хорошеньком личике блестели кокетливые карие глаза.

Скучно нам не было никогда. Однако ссориться начали довольно рано. Прошли пять месяцев с тех пор, как мы начали встречаться. Как-то, расставшись на несколько часов, я вернулся к ней в общежитие. Иры не было. Девочки доложили, что она с подругой Оксаной пошла в клуб «Сарай» на танцы. «Могла бы мне сказать, – подумалось, – тоже поплясал бы, и вообще – почему она так поступила?!» Я пошел в «Сарай». Танцевальные площадки города всегда были заполнены. Львовяне – народ веселый, потанцевать любят. У клуба толпились люди. Много дружинников – драки были нормальным явлением. В этот вечер было особенно многолюдно. Оказалось, что недавно на Высоком замке повесили чернокожего студента медицинского института. В последний раз его видели на танцах в этом клубе. Говорили, что студент в пылу спора с девушкой по причине отказа танцевать с ним затушил окурок об ее лоб. Львовянам не нравится, когда их девчатам тушат окурки о лоб, и студента повесили. На каждом углу маячили дружинники. После недолгого наблюдения у меня созрел интересный план. Подошел к дружиннику постарше.

– Послушай, тут к вам прошли две четырнадцатилетние девчонки, могут быть неприятности от милиции. Одна из них моя сестра.

– Где? Какие девчонки?! – к моему удовольствию всполошился дружинник.

– Пошли покажу.

Мы подошли к большому окну. Посреди зала среди танцующих пар выплясывали веселые Ира с Оксаной. Я указал на них. Дружинник, что-то проворчав, поспешил в зал. Через окно наблюдал, как девчата возмущались, когда их выводили. Я, чувствуя свою правоту, стоял улыбаясь, держа руки в карманах, не скрываясь, недалеко от входа. Заметив меня и все поняв, девчонки подскочили ближе:

– Ага, так это ты подстроил! – и сердито, с презрением быстро зашагали прочь.

Два дня мы не разговаривали. На третий день я сказал, что без нее на танцы не пошел бы. Она промолчала. Мы помирились.

Девушки, делившие с ней комнату, часто по воскресеньям ездили к себе домой. Все они жили в двух-трех часах езды от города. Ира часто домой не ездила, говорила, что из-за отца. Он пил и иногда поколачивал маму. Она его не любила. Мама была доброй, заботливой и часто приезжала к ней. Привозила котлеты, вареники и разную другую снедь.

Как-то раз, когда девчонки разъехались и приезд Ириной мамы не ожидался, я остался у нее на ночь. Дома сказал, что останусь ночевать у ребят в общежитии.

Я был на седьмом небе. Мечтал, что наконец-то у нас будет то, что у меня было с Наталкой. Я не раз грезил об этом по ночам. Еще я знал, что с Ирой все будет иначе, ведь я люблю!

Но не тут-то было. Она разрешила мне снять только обувь. В брюках и рубашке провел с ней всю ночь. Утром возвращался домой как матрос, широко расставляя ноги, с припухшими от поцелуев губами.

Учебный год подошел к концу, и Ира уехала домой. Папу пригласили поиграть на два месяца в ресторане в Ялту, и, как всегда, он прихватил свою семью. Отдыхать, плавать, загорать, конечно, было здорово, но все же я торопил время. С нами отдыхала вместе со своей мамой одна дальняя родственница. Симпатичная, белявенькая, веселая Лена, младше меня на год. Мы плавали на катере в Воронцовский дворец, вечерами катались на качелях. Пили кумыс на набережной. С ней было весело, хорошо, но чувства мои были сугубо дружеские, и с самого начала я рассказал об Ире. Закончилось лето, и мы вернулись домой за неделю до начала учебного года.

Вовка-боец

Вовка Борчанов сообщил мне, что договорился с Сашкой Долей погулять компанией в Сашкиной квартире. Родители Доли уехали – как же было не использовать такой момент.

Вовка сказал, что хочет взять с собой свою девушку Зойку, которая живет недалеко от Высокого замка. Мы пошли за ней. По дороге он встретил своего знакомого Афоню, и тот пошел с нами. Афоня был хорошо поддатый и медленно плелся за нами. Вовка договорился встретиться в скверике напротив кинотеатра «Богдан Хмельницкий».

Мы пришли. Зойка стояла с группой ребят в скверике, о чем-то беседуя. Вовка помахал ей рукой, она махнула в ответ и собралась идти к нам. Один из них взял ее за руку и стал, как бы шутя, не пускать. Она что-то ему говорила, но он крепко держал, уже не шутя, поглядывая в нашу сторону. Вовка направился к ним, я следом. Афоня, пошатываясь, тоже. Мы подошли, нас тотчас окружили, я понял, что добром не кончится.

Вовка взял Зойку за руку:

– Идем!

– Никуда она не пойдет! – сказал тот, что держал ее за вторую руку.

– Генерал, пожалуйста, не надо! – взмолилась Зойка.

– Надо! – с наглой ухмылкой сказал парень по кличке Генерал.

Тут и Афоня подошел. Хлопцы, улыбаясь, расступились, пропуская его в середину круга.

– Что происходит? – спросил он, хлопая пьяными глазами.

Я слышал о Генерале, грозе района, и понял – будет жарко. Среднего роста, коренастый, с наглой рожей, он не отпускал Зойку.

И тут… Вовка молниеносным, сильнейшим ударом в челюсть сбивает его с ног.

– Гони! – крикнул он.

Мы ринулись из круга, опрокинули двоих и помчались. Афоню настигли почти сразу. Он упал. Его стали бить ногами. За нами гналось человек пять. Мы с Вовкой немного оторвались от преследователей.

Бежал я как минимум со скоростью перворазрядника по бегу. Вовка, останавливаясь, отбивался и сбил с ног еще двоих. К нам приближался побагровевший от злости Генерал. Между мной и Вовкой просвистел нож. Я припустил еще быстрее, уже на мастера. Все это происходило средь бела дня! Послышались милицейские свистульки. Преследователей осталось трое. Первым бежал Генерал. Вовка отстал от меня, и я обернулся. Он остановился и ждал. Я знал, что он никогда не носит ножи. Ему не было в них надобности. Высокий, симпатичный, жилистый блондин, лучший уличный боец, он стоял улыбаясь и ждал Генерала. Бежавшая за Генералом Зойка кричала:

– Генерал, не надо!

Жаль, что не было возможности запечатлеть эту драку на пленке. Сначала Вовка расправился с теми двумя, что бежали с Генералом. Тот вытащил нож. Вовка не любил этого и злобно оскалился. Генерал был ниже ростом. Выставив перед собой нож, бросился на Вовку, но тот ловко увернулся и тут же с разворота своей длинной ногой попадает Генералу в лицо. Нож выпал из его рук, и Вовка тремя быстрыми ударами добил противника, поднял нож и швырнул далеко в сторону. Генерал лежал поверженный, с окровавленным лицом и не мог подняться. Теперь уже не спеша мы пошли прочь.

Зойка видела эту красивую драку и, догнав нас, взяла с гордым видом Вовку под руку. Милиционеры остановились у лежащего на тротуаре окровавленного Афони. Его забрала «скорая». Позже мы узнали, что ему проломили голову и сломали пару ребер. Говорили, что Афоня после этого стал слегка офонаревший.

Вовка сказал, что он им этого так просто не подарит, и предложил собрать центровых и вернуться «поговорить». У нас заняло около часа пройти от Оперного театра до кинотеатра «Щорс». Набралось около тридцати желающих приключений парней. Вся эта ватага пришла в скверик. К сожалению или к счастью, мы никого там не застали.

Намеченная вечеринка у Сашки Доли все-таки состоялась. В квартире было пианино. Мы пели Окуджаву «По Смоленской дороге», я играл буги-вуги, пели «Дунай, Дунай».

Через год Вовку призовут в армию, и он поедет служить куда-то на Урал.

Приехала Ира, и мы все свободное время проводили вместе. Все уютные скамеечки всех парков города были наши. Тем не менее мы как-то ухитрялись неплохо учиться.

Опасный трюк

Прошла дождливая осень. Декабрь резко прихватил город холодом. Как-то вечером я зашел за Ирой в общежитие, и мы пошли прогуляться на Высокий замок – большую гору в центре города, покрытую лесопарком, с укромными скамеечками и одноименным рестораном. Много веков тому назад на горе был замок основателя города князя Даниилы Галицкого. Замка давно уже нет, но зато достаточно мест, где можно было уединиться. Мы болтали, смеялись. Пока шли, снег повалил огромными хлопьями и громко заскрипел под ногами. Из-за какой-то не стоящей внимания ерунды мы стали спорить. Слово за слово. Страсти накалились. Она стала кричать:

– Уходи к черту! Не хочу тебя видеть!

– Ира, пожалуйста, не кричи на меня!

– Уходи-и-и! Видеть тебя не хочу!

– Ну пожалуйста!

Чем больше я успокаивал, тем громче она кричала. Снега уже нападало выше щиколотки. Становилось холоднее.

– Уходи, уходи, уходи-и-и! – завелась она.

Не мог же я оставить ее одну.

– Ира, ну хорошо, идем, я тебя проведу в общежитие и уйду.

– Пошел во-он, ты мне не нужен!

Надо сказать, что эта часть города была не из благополучных. Как-то в пятом классе к нам пришла поучить нас английскому красивая практикантка из университета. Через три недели ее нашли изнасилованной и убитой на Замке.

На улице стало совсем темно и повалил густой снег. Это уже была истерика, и я не знал, что делать.

– Говорю тебе в последний раз – пошли! Проведу тебя и сразу уйду! – заводился и я.

– Уходи-и-и! – кричала она.

– Хорошо! Я ухожу!

И ушел. Стало еще холоднее. Шел медленно, не зная, что предпринять. Ушел уже довольно далеко – развернулся и побежал назад. Иры нигде не было. Стал бегать в разные стороны, звать ее. В парке было темно, почти ничего не видно. Сердце колотилось по-сумасшедшему. Я уже совсем отчаялся. Мой взгляд упал на небольшое возвышение у подножья развесистого дуба, покрытое снегом. Подбежав ближе, увидел Иру, свернувшуюся калачиком, почти полностью засыпанную снегом. Она замерзала и засыпала. Я стал быстро разгребать снег.

– Не надо, не надо, – бормотала Ира.

Пытался поставить ее на ноги, но она не могла стоять. Что же делать? До общежития идти минут двадцать. Выхода нет – я должен нести ее. Хоть и была она небольшого роста, но минут через десять я порядком устал. Ира молча лежала у меня на руках. Я остановился у стены дома, поставил ее на ноги, придерживая, чтоб не упала. Нужно было передохнуть. Немного отдышавшись, присел, попросил ее сесть мне на спину и держаться за мою шею. Она села, обхватив шею ледяными пальцами. Поддерживая ее за ноги, пошел. Снег прекратился. До общежития осталось идти еще минут десять.

Полночь. Холодно. Редкие прохожие оборачивались в нашу сторону, спеша к теплу. На спине нести мою дорогую поклажу было гораздо легче. Шел и думал: «Что мы будем делать, когда придем? Общежитие закрылось в одиннадцать вечера. Мы, конечно, можем постучать в дверь, но тогда будут неприятности». И тут мне пришла в голову идея.

В этом городе облазил все центровые дворы и помнил, что двор общежития и двор смежного дома были разделены каменным забором с примыкающим со стороны смежного дома гаражом. Мне нужно было проверить, что к чему. В подъезде ветра не было и казалось чуточку теплее. В коротеньком не по сезону сереньком пальтишке, в маленьком беретике Ира была похожа на замерзающего воробышка. Сердце сжалось, когда я поглядел на нее.

– Ира, мы ведь не можем стучать в двери?! – вопросительно-утвердительно сказал я.

Мелко дрожа, она безучастно кивнула. Усадив ее на ступеньку, я пошел на разведку. Так и есть, гараж примыкает к забору, за ним двор общежития. Возле гаража валялся всякий хлам, и я приметил большой деревянный ящик. Подтащив его к гаражу, вернулся за воробышком. Она лежала на ступеньке, прижав коленки к подбородку, продолжая мелко дрожать и стучать зубами.

– Ира, я тут кое-что придумал… Ты должна будешь мне помочь… Попробуй стать на ноги… нам нужно совсем немного пройти.

Я хотел, чтобы она ну хоть малость размяла негнущиеся ноги. Кое-как мы дошкандыбали до гаража.

– Ира, за этим забором двор общежития… Нам нужно залезть на крышу гаража… А там… спустимся во двор. Ты меня поняла?

Она приоткрыла глаза, глянула на крышу гаража и мышкой пискнула:

– Я не смогу.

– Не бойся, я помогу, – четко проговорил, подбадривая ее и себя.

Я все еще не отдышался, устал, но холодно мне не было. После того как я помог ей встать на ящик, она руками могла уже достать до крыши. Я тоже забрался на ящик и помог ей вскарабкаться на засыпанную снегом, слава богу, не пологую, а ровную крышу. То, что мы вытворили потом, смахивало на цирковой номер.

В том месте, где забор соприкасался с домом, проходила водосточная труба, спускавшаяся во двор к подвалу, к которому спускалось пять ступенек. Высота была приличная, упадем – вспотеем кувыркаться. Я подошел к трубе и присел:

– Садись ко мне на плечи и держись крепко за мою шею!

Она еще не видела, куда идет труба, да и не очень понимала, что происходит. Послушно забравшись ко мне на плечи, руками обхватила шею.

– Не смотри вниз!

Обхватив холодную трубу ледяными руками и осторожно перебирая руками и ногами, с сидящей на шее моею любовью, пополз вниз к подвалу. Парнишкой я был крепеньким – у нас получилось!

Дверь со стороны двора не запиралась. Через нее выносили мусор. Мы тихонько зашли. Общежитие спало. Было тепло и пахло жареной картошкой. Поддерживая Иру, я медленно поднялся с ней на третий этаж к ее комнате. Она взялась за ручку двери. Молча постояли с минуту. Ира посмотрела на меня осмысленным взглядом:

– Пока.

– Пока.

Она скрылась за дверью. Я еще посидел на лестнице минут пять и потопал домой. На проходной дежурная спросила:

– Чого так пизно?

– Уроки делали.

Как ни странно, ни я, ни она не заболели. Это была наша первая серьезная ссора. Пару дней мы не подходили друг к другу. Через несколько дней я зашел во двор общежития посмотреть, при дневном свете на место нашего маленького приключения. Водосточная труба была старой и проржавевшей.

Не выдержав, я зашел к ней в общежитие. Вызвал в коридор поговорить.

– Что хочешь? – Ира, насупив брови, сложила руки на груди.

– Хочу спросить, как тебе понравился наш цирковой номер на старой водосточной трубе?

– Два идиота!

– Тут я с тобой согласен, – улыбнулся и обнял ее.

Она не сопротивлялась. Мы помирились.

Моя!

Второй наш Новый год встречали в компании студентов в общежитии. Без десяти двенадцать мы опять поссорились. Ира выбежала из комнаты, я – за ней. Она – вниз на первый этаж. Я – за ней. Заскочила в женский туалет – я туда же. Куранты известили о наступившем 1963 годе. До нас доносились радостные крики студентов. Постояли мы, посмотрели друг на друга, рассмеявшись, обнялись и поцеловались. Я не мог долго на нее обижаться, всегда первый шел на примирение, и вскоре мы оба забывали о происшедшем. Смеялись, шутили, дурачились, как дети, да мы, безусловно, ими и были.

Ну вот и середина мая. Львов подставлял свои дубы и каштаны проливным дождям. В воздухе витал любимый запах сирени. Девочки, с которыми Ира делила комнату, почти на каждые выходные уезжали по домам. Для нас – раздолье. Комната оставалась в нашем распоряжении на целых полтора дня.

В этот день я пришел к ней утром, и мы пошли на Галицкий рынок, где выходцы из Кавказа продавали красивые, аппетитные первые помидоры по десять рублей за килограмм. За несколько дней до этого мы с отцом отыграли свадьбу, и у меня было целых пятнадцать рублей. Нам как раз хватило на кулек помидоров и еще оставалось на кино и мороженое. Посмотрели «День счастья» с А. Баталовым в главной роли и пошли в общежитие. Майские дожди умыли город. Все сияло. Счастливые, мы шли, держась за руки.

В окнах уже садилось весеннее солнце, когда мы наконец зашли в комнату. Обнявшись, с жаром поцеловались. Легли, губами губ касаясь, оба дрожим… В этот день ушла ее невинность. Счастью моему не было предела. Она моя! Огонь любви разгорался. Провалялись в постели до вечера. Мне нужно было уходить. В любой момент могли вернуться девочки. Ира подарила мне свою фотографию, с которой я уже дома сладко заснул.

Судьбоносное решение

Я не верю в судьбу, но если все же есть – каждый лепит свою сам. Сам делает все, чтобы она была такой, как она есть.

В конце мая мы любили друг друга еще раз и в последний раз предались любви перед каникулами, а именно – 16 июня. В этот день в космос запустили первую женщину – Валентину Терешкову! Через несколько дней я проводил Иру на поезд в Ходорив. Она уехала на все лето. Я с семьей провел месяц в Евпатории.

Тридцать первое августа. Приехала Ира, и с этого момента закрутилась, завертелась и помчалась наша жизнь с космической скоростью. Уже при встрече я уловил какую-то озабоченность в ее глазах. Она сказала, что нам нужно поговорить. Пошли прогуляться по центру. Молча шли, держась за руки. Я не торопил. Наконец она остановилась, посмотрела на меня и тихо произнесла:

– Я не знаю, что делать?

– О чем ты?

Глубоко вздохнув, она выдохнула:

– Я беременна!

– Что?! – не совсем понимая, спросил я.

Презерватив, предохранение, беременность – мы не знали, что это.

– Откуда ты знаешь?

– Девочки сказали.

– А как они узнали?

– Я им сказала.

– Что сказала?

– У меня уже два месяца кровь не идет.

– Почему у тебя должна идти кровь?

– Почему, почему – так должно быть каждый месяц, – объяснила она.

– Что делать будем? – спросил я, совсем растерявшись.

– Не знаю, – тихо сказала Ира, и глаза ее увлажнились.

Присели на лавочку. Закурили. Подумать было о чем: «У Иры начинается третий год занятий. Ей шестнадцать, мне восемнадцать, и учиться мне еще год, если в армию не заберут. Так как я был на последнем курсе, мне, наверное, дадут отсрочку на год. Семью заводить мы никак не можем. Жить нам негде, да и на какие средства? Как все это рассказать родителям и что мы будем делать с ребенком?» – неслись вихрем мысли. Я обнял Иру за плечи. Она прижалась ко мне и, подняв на меня глаза, из которых пролилось несколько слезинок, спросила:

– Что же нам делать?

Я молчал. Я не знал.

– Знаешь что? Пошли в кино.

– Пошли, – сразу согласилась она.

В эту ночь я почти не спал. В висках стучало: «Что делать? Как сказать родителям?»

Первое сентября выпало на воскресенье. Мы целый день шлялись по городу. Опять посмотрели какой-то фильм. Пообнимались на лавочке в Стрийском парке.

Второе сентября. Начались занятия. На первой же перемене Ира отвела меня в сторону и прошептала:

– Есть выход.

– Какой?

– Надо избавиться от ребенка.

– Как это?

– Очень просто. Сделать аборт.

– Аборт? – заволновался я.

– Девочки сказали, это будет стоить двадцать пять рублей.

– Это, наверное, больно?

– Наверное, но я не вижу другого выхода, – испуганно проговорила Ира дрожащими губами.

– Хорошо, я найду деньги, – все еще как-то туго соображая, сказал я, – а ты еще подумай. – Взял ее за обе руки, посмотрел в глаза: – Ты не спеши с решением. Что бы ты ни решила – я с тобой.

– Я уже решила, будем делать аборт и побыстрее, пока живот не заметен, – проговорила она более уверенно.

Третье сентября. Я начал сбор средств. Одалживал у кого рубль, у кого два, кто-то дал пять. Необходимую сумму набрал за один день.

Четвертое сентября. Знакомые помогли найти врача. Дали адрес.

Пятое сентября. Мы поехали делать аборт. Врачиха жила за чертой города. Ехали на троллейбусе до последней остановки. Всю дорогу сидели, крепко прижавшись друг к другу. Пришли к одиноко стоявшему на окраине маленькому домику. Вышла женщина и попросила подождать немного на скамеечке возле дома. Примерно через полчаса из дома вышел кавказской наружности мужчина, бережно под локоток поддерживающий бледную женщину. Нас пригласили войти. Пахло алкоголем и закуской, видимо, отмечали нерождение ребенка. Мы сели. Врачиха глянула на нас. Всплеснула руками:

– Ой, да какие же вы еще дети!

Ира в свои шестнадцать выглядела на четырнадцать, а я в свои почти девятнадцать мог сойти за шестнадцатилетнего подростка.

– Что мне с вами делать?

– Ну вы же знаете, – промямлил я.

– Я-то знаю! – устраиваясь поудобнее за столом, закуривая, сказала врач, глянув внимательно на нас. – Послушайте, ребятки, что я вам скажу. Как я понимаю, это первый аборт, а после первого аборта могут быть осложнения.

– Какие?! – вскинулась Ира.

– А такие, что ты, милая, не сможешь больше иметь детей.

Ира под столом сжала мне руку.

– Вы оба такие молоденькие, такие хорошенькие, – продолжала врачиха, – у вас будет прекрасный ребеночек. Женитесь.

– Мы не можем, – проговорили мы в унисон.

– Ну да, понимаю. Боитесь родителей, негде жить, нет денег…

Оба закивали.

– Вы любите друг друга? – выпуская в потолок струю дыма, спросила врачиха.

Мы опять закивали.

– Так вот что я вам скажу. Я могу сделать то, зачем вы пришли, но мой совет вам – женитесь, рожайте хорошенького ребеночка и ничего не бойтесь, со временем все наладится, все утрясется – вот увидите.

Мы сидели в полной растерянности, не зная, что сказать, что делать?

Врачиха разглядывала нас, оперевшись подбородком на руку, и курила.

– Я вижу, вы не можете решиться. Ну, тогда иди в ту комнату, разденься и ложись на стол! Я помою руки и приду, – решительно произнесла она.

Мы встали, держась за руки.

– Эдик, я боюсь! – пролепетала Ира.

Я представил себе, что ей сейчас будет очень больно, и неизвестно какие могут быть последствия.

– Ира, мы не должны это делать!

Она посмотрела на меня. Я, набрав в легкие побольше воздуха… выдохнул:

– Давай поженимся!

– Как поженимся?!

– Очень просто. Возьмем да поженимся!

– И что будет?

– Я пока не знаю, но думаю, что все как-то образуется.

– Ты думаешь?

– Да! – ответил уже более уверенно.

– Ай да молодцы, правильное решение! Смотри, какой он у тебя хороший, – затараторила докторша. – Надо отметить рождение молодой семьи, – продолжила она, торопливо доставая из шкафчика бутылку с остатками коньяка.

– Раз такое дело, отмечать так отмечать, где тут у вас ближайший магазин? – воспрянул я.

– Совсем не далеко, милый. Проедешь две остановки троллейбусом, а там есть большой гастроном.

Ира села, положила руки на стол, заглянула мне в улыбающиеся глаза.

– Ты серьезно?

– Вполне. Ты посиди здесь. Я мигом!

Чуть позже подошли соседи. Все нас поздравляли и пили за нарождающуюся семью, за будущего ребенка, за гостеприимную врачиху и за всех присутствующих. Я еще раз съездил в гастроном. Ушли затемно. Погуляли на славу. Деньги, одолженные на аборт, потратили на празднования.

Мы договорились с Ирой на следующий день пойти в загс подать заявление.

Сентябрь, шестое. Денек выдался солнечный и теплый. Накануне мама улетела в Ессентуки лечить желчный пузырь. Папа приготовил завтрак, позвал меня и Лёню к столу. Настроение у отца прекрасное. Свобода и безнадзорность окрылили его. Он вдруг стал проворно передвигаться по кухне, гремел посудой, что-то мурлыкал себе под нос и улыбался. Братишка поел и убежал на улицу. Я никак не мог приступить к разговору. То, что он остался один с двумя детьми, никоим образом не омрачало его настроения. Папа по природе своей уравновешенный, спокойный и немного пофигист. Но то, что я собирался ему сообщить, сильно испортит ему настроение, и я никак не мог собраться с духом.

Отец стоял спиной ко мне и мыл посуду.

– Папа, – тихо начал я.

Он продолжал споро тереть тарелки.

– Папа, я собираюсь жениться.

Он перешел с тарелкой на ritenuto и втянул голову, как черепаха.

– Скажи еще раз – я не понял?

– Я собираюсь сегодня или завтра жениться.

– Как жениться?! На ком жениться?! Что ты плетешь?!

– Я хочу жениться на девушке Ире, с которой уже более года встречаюсь, и она беременна! – выпалил я быстро.

Папа сел на стул. Закурил. Закурил и я. Бедный отец, у него дрожали руки.

– Но почему сегодня или завтра? А как же мама?

– А что мама?

– Она меня убьет, ты что, не можешь подождать?! Она ведь только уехала!

– Не могу!

– Почему?

– Я ведь сказал тебе – она беременна, и мы не хотим, чтобы в училище об этом знали, а если мы поженимся, то это будет совсем другое дело.

– Тебе еще год учиться и тебя могут забрать в армию! – пытался вразумить отец.

Аргументы были веские и бесполезные.

– Мы уже все решили! – твердо сказал я.

Отец вдруг резко встал и вышел в комнату. Я сидел. Курил.

Его не было несколько минут. Когда вернулся, чуть не плачущим голосом проговорил:

– Я пошел!

– Куда?

– Не твое дело!

Позже я узнал, что он побежал на почту давать маме, только распаковавшей чемоданы, телеграмму: «Срочно приезжай. Эдик женится».

Посидев еще с минуту, я пошел в комнату за паспортом. Паспорта на его обычном месте не оказалось. Мне стало все понятно. Отец или забрал его с собой, или спрятал. Я начал обыск и минут через пятнадцать нашел его в диване под подушками.

Через час мы были в загсе. Попросили анкету. Клерк глянула на нас и сказала, чтобы мы пришли с родителями. Я возмутился и ответил, что мне уже почти девятнадцать, а Ире шестнадцать с половиной, и протянул паспорта. Женщина внимательно изучила оба паспорта, глянула на нас.

– Заявление приму, но без родителей все равно не распишу!

– Что значит не распишете! – начал кипятиться я. – Вы что же, хотите разбить молодую советскую семью?! – И не дав служащей открыть рот, быстро добавил: – Она беременна!

– Беременна? – медленно повторила клерк, разглядывая Иру. – Это правда? – обратилась она к ней.

– Да, – глядя в пол, тихо ответила Ира.

– Мы должны расписаться сегодня! – настаивал я.

Женщина глянула на меня, на Иру.

– Я сейчас вернусь.

Вернулась довольно быстро в сопровождении дородной тети, которая оказалась директоршей. Та подошла, рассмотрела нас.

– Почему вы не хотите привести родителей? – как-то мягко и дружелюбно произнесла она.

Я люблю, когда со мной так разговаривают.

– Понимаете, – начал я, – моя мама уехала. Ирины родители не живут во Львове. Никто не знает, что она беременна. У нас только начались занятия, и мы не хотим делать аборт. Ира уже три месяца как беременна, и мы должны пожениться как можно быстрее! – кратко обрисовал я ситуацию.

Отчаянная и бесстрашная Ира стояла молча с зардевшимися щеками, смущенная и робкая.

– Ты его любишь? – неожиданно спросила директорша у Иры.

– Да, – тихо ответила.

– Он-то тебя любит, это я вижу. Приходите завтра и найдите двух свидетелей, мужчину и женщину. Взрослых. Понятно?!

«Хорошая женщина».

– Да, да, конечно. Спасибо вам большое, мы завтра будем!

Через дорогу от дворца бракосочетания удобно расположился небольшой парк имени Костюшко. Туда и побежали, нашли укромную скамью.

– Что будем делать? Где найдем свидетелей? – взволнованно спросила Ира.

Я задумался.

– Есть у меня одни на примете.

– Кто?

– Иван Сова. Он женат. Их сыну три года. Иван старше меня на четыре года. Недавно отсидел. Мы с ним давно знакомы, я думаю, он не откажет.

– А больше никого не знаешь?

– Нет. Идем быстрей.

У меня было пять рублей. Купил бутылку «Московской» и десять горячих вкусных пирожков с мясом по четыре копейки.

Сова жил в центре. Частенько он малого своего, хорошенького мальчонку, сажал на улице, клал рядом шапку, и «Гаврош» довольно быстро собирал на бутылку водки с закуской.

Дверь открыла молодая, симпатичная женщина со слегка припухшим от алкоголя лицом.

– Ой, Эдька, привет, давно не видела. А это кто?

– Привет, Клава, познакомься – это Ира.

– Здравствуйте.

– Привет, ну че стоите, проходите, Ванька дома.

Обстановка в комнате убогая. Посреди комнаты – колченогий стол с двумя стульями и табуреткой, в углу кровать с набросанными несвежими одеялами на которых игрался курчавенький мальчуган. В ногах большой кровати стояла детская кроватка. Обшарпанный старый шифоньер с двумя тарелками в нем, и в углу сундук. На столе стояла початая бутылка водки, рядом с ней шпроты, пара соленых огурцов и полбуханки черного хлеба. Сова сидел за столом в брюках, босой и в майке.

– Опа-на, кто к нам пожаловал? Композитор!

Он был из тех людей от которых пахло опасностью. С ним старались не связываться. У меня с ним проблем не было.

– Познакомься, это Ира.

– Привет, Ира, – не вставая, протянул ей руку, здороваясь, Иван.

– Здравствуйте, – протянула руку Ира.

– Дело есть, Сова, – начал я, доставая бутылку.

Ира положила на стол кулек с пирожками.

– Похоже, дело серьезное.

– Да, Сова, для нас очень серьезное.

– Ну если такое серьезное, Клавка, давай еще два стакана.

Сова разлил водку. Выпили. Съели по пирожку.

– Давай, выкладывай, – сказал он, ковыряясь мизинцем в ухе.

Я по-быстрому рассказал о нашей проблеме.

– Молодцы ребята, просто необходимо выпить за это! – оживилась Клава и разлила еще по одной.

Мне пить совсем не хотелось. Ира была не против, и я отказываться не стал. Посидев немного, мы договорились встретиться завтра у загса в десять утра.

Вышли на улицу. Посреди проспекта имени Шевченко (он же – вулыця Академична) тянулась красивая алея, засаженная с обеих сторон тополями и лавочками перед деревьями. Погода была прекрасная. Давно не было дождей, что было большой редкостью. Мы взяли по эскимо на палочке, нашли свободную скамью. Алкоголь, видимо, из-за треволнений, не очень подействовал на меня.

– Эдик.

– Что?

– А колечки у нас будут?

– Какие колечки?

– Какие, какие – обручальные!

– Ира.

– Что?

– Я вспомнил один эпизод из фильма «Великолепная семерка».

– Чего вдруг?

– Там есть момент, когда староста селения спрашивает у одного из семерых ковбоев, защищающих местных жителей от большой банды: «Ну и как идут дела?», на что тот отвечает: «Дела идут, как у того парня, выпавшего из окна семнадцатого этажа, пролетающего мимо десятого и думающего – пока все идет хорошо!»

– Угу, – улыбнулась Ира.

– И дальше этот староста спрашивает: «Зачем вы ввязались в это, ведь вознаграждение плевое?», на что ковбой отвечает: «Я знал еще одного парня, который голой задницей прыгнул в заросли кактуса и на мой вопрос: «Зачем ты это сделал?» – ответил, что эта идея показалась ему заманчивой». Ира, – продолжил я, – а ты помнишь, какое событие произошло в тот день, когда ты забеременела?

– Да! – тут же нашлась будущая жена. – Терешкова залетела… нет, полетела.

Мы рассмеялись.

Бронзовые колечки по тридцать шесть копеек мы купили в галантерейном магазине. Итак, свидетели есть, колечки есть. Завтра мы станем мужем и женой. Где будем жить? На что будем жить? Через шесть месяцев появится ребенок. Что с ним делать? Вопросов много. Ответов нет. Мы сосредоточились на ближайшем будущем – завтра. В этот вечер расстались раньше обычного, я хотел попасть домой до прихода отца, сделать вид, что сплю. Отец пришел поздно. Меня не будил.

Седьмое сентября. Встал я рано. Надел белую рубашку, свой темно-кофейный костюм, который мне купила бабушка, и бесшумно выскользнул за двери. Утренняя прохлада приятно взбодрила. До встречи с Ирой оставалось два часа, и я направил свои стопы на ту же аллейку на Академической. Сел, закурил. Потом лег, уставился в небо. В голове просольфеджировал: «Дывлюсь я на небо та й думку гадаю».

Мысли о том где жить, на что жить, и что через шесть месяцев появится ребенок, пока отошли на второй план. Надо подумать о встрече с мамой. В том, что она уже летит во Львов, я ни минуты не сомневался. Волновался за Иру. Моя будущая теща приедет через неделю, подкормить доченьку, которая ее не очень обрадует новостью. Будущая теща вернется в Ходорив и должна будет довести эту новость до Ириного отца (то есть будущего тестя). Ей придется рассказать все: о том, что доченька уже три месяца как беременна, о том, что уже неделю как вышла замуж, и что его зять – жид. Ира говорила мне, что боится за мать. Она знала, маме не избежать побоев. Отец ведь напьется. И напьется сильно.

В том, что мой отец получит от мамы по полной программе, я не сомневался.

В девять уже стоял у общежития. Солнышко по-летнему грело. День обещал быть хорошим. Без пяти минут невеста вышла в розовом платьице, слегка прикрывавшем коленки, на беленьких носочках светленькие туфельки на маленьком каблучке, вьющиеся черные волосы ниспадали на плечи – куколка! Света и Оксана вышли следом за ней, и мы направились в загс.

В десять Совы и Клавы еще не было. Минут через пятнадцать мы начали волноваться. Они пришли в пол-одиннадцатого, и мы побежали внутрь, заполнили необходимые бумаги стали ждать своего вызова. Перед нами расписывалась пара примерно тридцати с хвостиком лет. С ними было много людей. Жених посмотрел на нас и, тыкая пальцем в нашу сторону, произнес:

– Посмотрите на этих пионеров!

Сова было рванулся в их сторону:

– Я тебе щас дам пионеры, сука!

Я успел поймать его за руку.

– Иван, пожалуйста, дай нам спокойно расписаться, х… с ним!

– Ваня, пожалуйста не надо! – поддержала Клава.

Церемония была быстрой. Мы повторили за женщиной все, что надлежало повторить, надели друг другу наши обручальные колечки, поздравили друг друга, пожали руки, скромненько поцеловались. Света и Оксана вручили нам букетик гвоздик и поспешно убежали. В этот же день, но позже, мы узнали, к чему у них была такая спешка.

– Ну, муж, – хлопнул меня по спине Сова, не обращая никакого внимания на Иру, – бувай!

– Будьте счастливы, ребятки, – расцеловала нас Клава и поспешила за мужем.

– У нас есть последний рубль, что будем делать? – неуверенно проговорил я.

– В кино и мороженое! – одновременно выпалили мы и, взявшись за руки, побежали через парк в центр. Купив билеты на «Оптимистическую трагедию», по эскимо на палочке, мы сели на последний ряд и целовались весь фильм – благо на дневном сеансе было не много народу.

Свадьбы

После фильма мы отправились гулять по центру до Оперного театра и обратно. Пошли по второму разу и тут увидели Свету и Оксану, бегущих к нам навстречу.

– Где вы шляетесь? Мы вам делаем комсомольскую свадьбу и сбились с ног искать вас! – затараторили в один голос девчата.

– Какую свадьбу? – оторопело уставились мы на них.

– Какую, какую! Комсомольскую! Ребята поехали по домам привезти еду и выпивку, мы договорились с дирекцией, и она разрешила устроить свадьбу в нашей столовой! – с сияющими глазами, скороговоркой сообщили девчата совершенно неожиданную новость. Мы с Ирой, счастливые, смотрели друг на друга.

– В общем так. Чтобы в восемь часов вы были в столовой. Пока. Увидимся. Мы побежали!

Мы не могли прийти в себя, были очень растроганы. Невероятно! У нас будет свадьба! Хоть что-то как у всех нормальных людей! Оставалось два часа. Мы были сильно возбуждены и на проспекте присели на скамью. Говорить о том, что будет, оба не хотели – толку мало. Понятия не имели, где будем сегодня спать. Хотелось бы вместе, все-таки первая законная ночь! Еще хотелось подольше оставаться в сейчас, в настоящем! Неизвестность пугала.

К восьми пришли в столовую. Студентов собралось не меньше, чем пол-училища. Мы зашли в зал. Все бросились к нам с поздравлениями. Столы уже ломились от винегретов, кровяной колбасы, сала, селедки, картошки и бутылок с самогоном. Не верилось, что все это ради нас!

Первый тост произнес учитель по физкультуре Теодор Михайлович. Ему поручили смотреть за порядком. Самогона много, молодежь разгорячилась. К счастью, кроме разбитого контрабаса, свадьба получилась веселой и без эксцессов. В разгар веселья к нам подошла Оксана и сказала, что на улице стоят две женщины и парнишка, смотрят на окна, и одна женщина плачет, говорит, что она Эдика мама. Мы с Ирой выбежали на улицу. Мама плакала, соседка тетя Юня тоже. Лёня стоял молча.

– Мама, ты уже приехала? – глупо спросил я.

– Здравствуйте, – промямлила Ира.

Мама глянула на нас, заплакала еще пуще и повернулась уходить, бросив мне:

– Домой можешь прийти, но для меня ты не женат!

Лёня остался.

– Поздравляю. Ну что будешь делать?

– Не знаю.

К четырем утра все разошлись. Мы пришли в общежитие. Сегодня всех пускали в любое время ночи. Нам разрешили одну ночь переспать в общежитии. Ребята с моего курса приготовили для нас брачное ложе – в углу мужской комнаты занавесили кровать простыней. Измученные, уставшие, мы тут же уснули.

На следующий день я пришел домой. Мама лежала с компрессом на голове, папа хлопотал возле нее.

– Вот видишь, до чего ты ее доводишь! – ворчал расстроенный отец.

Пока что приходил спать домой, жена – в общежитии. Следующее наше испытание будет через неделю, когда приедет Ирина мама.

Она приехала, и Ира попросила меня зайти позже. Я пришел. Обе сидели зареванные. Мама внимательно меня рассмотрела, подошла, обняла.

– Що ж вы наробыли, дитоньки?

Я молча присел.

– Донечко, що я скажу татови? Що мени робыты?

Немного посидели и договорились, что я приеду в Ходорив через неделю. Когда уходил, теща все еще причитала, покачиваясь на стуле:

– Ой, що я буду робыты? Що скажу татови?

За женой

Ира уехала в Ходорив, подробно рассказав мне, как найти их дом.

С Ирой на одном курсе учился неплохой паренек Лёва Ферцак. Был тоже из Ходорива. Вместе с Ирой они учились танцевать в местном доме культуры и оба поступили в училище. За два дня до моего отъезда за женой он отозвал меня на перемене в сторону:

– Эдик, я должен тебе кое-что сказать.

– Что?

– Я вчера вернулся из Ходорива. Все уже знают про тебя и Иру и знают, когда ты приедешь.

– Ну и что?

– А то, что пара наших хлопцев недовольны и собираются встретить тебя на вокзале. Я им сказал, что ты хороший хлопец, но они ответили, что хотят посмотреть на живого жида, который хочет забрать нашу дивчину, – рассказал Лёвка и виновато улыбнулся.

– Ничего, Лёвка, была ваша станет наша! – этак бравадисто произнес я вслух, а про себя подумал: «Ко всем моим проблемам только этого мне не хватало!»

Нужно было подготовиться, и я опять пошел к Сове. Рассказал ему о ситуации и спросил, есть ли у него что-нибудь для меня. Он полез в сундук, достал небольшую финку с черной рукояткой и кусок резинового шланга размером в полруки со свинцом внутри. Серьезная штука.

– Смотри, чтоб вернул.

– Приеду – верну.

Настроен я был решительно, в конце концов – еду забирать жену. В день отъезда мама умоляла не ехать:

– Не надо ехать, пожалуйста, тебя там убьют!

– Мама, сейчас не те времена. Никто меня не тронет, я обещал приехать, и вообще, Ира – моя жена!

Вагон был полупустой. Заморосил мелкий дождь. Ехать нужно два часа. Настроения не было. Пока ехал, пытался переосмыслить все то, что происходит с нами: «Мне через три недели девятнадцать. В феврале я стану папой». Почему-то я был уверен, что мама заберет нас домой и отдаст нам проходной коридор, в котором стоит мой диван, и это будет наше ложе. «Осенью закончится годовая отсрочка, и меня заберут на три года в армию. Ире еще год учиться, а это означает, что мама будет нянчиться с ребенком. В какую часть безразмерного Советского Союза попаду?» Думал о том, что никак не смогу влиять на ситуацию в доме. В том, что будут конфликты, не сомневался – слишком уж эмоциональны что мама, что жена.

Невидящим взглядом смотрел в окно. Бренность бытия неуклонно опускалась на мои плечи. «Что, если в самом деле меня будут ждать хлопцы на станции? Что буду делать, если полезут ко мне?» Совсем не хотелось бы сегодня ввязываться в драку, я же знал, если начнут обзывать – отвечу. С моим грозным оружием могут быть нехорошие последствия.

Подъезжаю. Показалось солнышко. Немного воспрянул духом. Вагоновожатый объявил – Ходорив. Я вышел из вагона. Закурил. Состав постоял минуты две и уехал.

Позади меня поле, впереди, у небольшого вокзальчика, стояли трое ребят. Альтернативы не было, я медленно двинулся в их сторону. Было страшновато. В голове зазвучала тема «Монтекки и Капулетти» Прокофьева, постепенно переходящая в музыку к «Великолепной семерке». Одной рукой нащупал финак в кармане, другой проверил то место, где под ремнем, заправленный в брюки, притаился шланг.

В десяти шагах от парней я остановился. Они стали плечом к плечу, загородив мне дорогу. Я сделал два шага к ним. Стоят трое симпатичных украинских хлопцев, разглядывают меня, нагло улыбаются и не отходят. Я так это круто сплюнул в сторону, ленивым движением вытащил финку, второй рукой достал из-под ремня шланг. Птичкой затрепыхалось сердце, и нервная дрожь прошла по телу. Набычившись, стремительно двинулся на них. Не ожидая такого поворота, парни быстро отошли в сторону. Сделав несколько шагов мимо них, я обернулся: стоят и больше не улыбаются. Продолжая идти, я спрятал оружие. Обернулся еще раз – идут поодаль. Шли недолго, отстали и ушли. Может, хотели просто попугать. Ну да черт с ними, мне предстоит встреча с моей новой родней, и я думал о том, как это все пройдет.

Ира ждала меня на улице, у подъезда. Жили они на первом этаже в длинном блочном двухэтажном доме на восемь квартир. Я попросил ее спрятать оружие.

– Зачем тебе это? – испуганно воскликнула Ира, пряча его в хлам под лестницей.

– Позже расскажу. Кто дома?

– Все.

– Кто все?

– Мама, ее три брата с женами, папа и его брат, бабушка и дедушка, пошли – нас ждут.

Зашли в квартиру.

– Добрый день! – поздоровался я.

Тишина. За столом сидят крепко сбитые мужики с женами. Разглядывают меня. Я оглядел всех по очереди. Подошла теща – с фингалом под глазом:

– Сидай, сынку.

Стало приятно что теща назвала меня сынку. Я сел, как оказалось, рядом с тестем. Папа выглядел боксером полутяжелого веса. Среднего роста, с кулаками-кувалдами, веселыми голубыми глазами и симпатичным лицом. В свое время отсидел восемь лет за то, что воевал за Бандеру. Там, в лагерях, потерял ногу и ходил с протезом.

У него была белая кобыла и фира (телега), на которой он развозил колбасу и мясо по местным магазинчикам. В мясе и колбасе семья не нуждалась. Мама работала на «Цукровне» (сахарный завод). Вся ее одежда, в которой она ходила на завод, была обшита бездонными карманами, в которых выносился сахар, а так как отец дома гнал самогон для собственных нужд, то было это большим подспорьем.

– Ну шо, синку, сидай, сидай, – с напускной строгостью сказал тесть, – будем пити за тебе з Иркою.

– Тато, вин дуже нэ пье! – пытаясь мне помочь, сказала Ира.

– А тебе нихто не пытае! – отрезал он.

Дочь окинула его дерзким взглядом, она его не боялась. Тут вмешался старший мамин брат, тоже огромный детина:

– Ну то добре, шо не москаль, давайте выпьемо за… как тебя зовут?

– Эдик.

– Ну то давайте выпьем за молодых, Эдика тай Ирку! – И опрокинул в горло стакан с самогоном.

Все быстренько последовали его примеру, и я тоже. На третьем заходе сказал:

– Зараз пыты не буду, може, пизнише.

Алкоголь на меня всегда действовал как снотворное. Я просто не хотел выпасть из тусовки, тем более из такой, как сегодня. Отец внимательно посмотрел на меня:

– Ну а мы тильки зачынаем.

После четвертого или пятого захода кто-то сбегал в клуб и притащил баян. Я играл и пел с ними украинские песни, которые они пели громко, но чисто. К концу нашей второй, неожиданной свадьбы я был уже своим хлопцем. Мамины братья приглашали приезжать на рыбалку.

Мы с Ирой спали в одной и единственной комнате, вместе с родителями. Ночью отец на одной ноге попрыгал к чулану, где стояло ведро. Было слышно, как он писает и пукает.

Через неделю в мой день рождения мама сказала:

– Ну что мне с вами делать? – И заплакала: – Веди свою жену!

Мой диван стал нашим, хоть и было в этом и одно неудобство. Как только мы с Ирой ложились, все начинали шастать мимо нас. То мама, то папа, то Лёня, то в туалет, то воды попить. Оставалось ждать, пока все уснут.

На мой день рождения пришла родня. Надо сказать, что родня у меня большая: три тети, три дяди, их дети и, конечно, мой самый любимый человек – моя бабушка Гутя. Дедушка болел и остался дома.

Бабуля Гутя родилась в Витебске в 1901 году. Там же вышла замуж, родила семерых детей. Мама была старшей, я был первенец. В тот пятый день войны, когда семья бежала благодаря папе Шику из горящего города, с ними было пятеро детей. Старший – Фима, второй после мамы, на третий день войны ушел добровольцем на фронт. Прошел войну на Дальнем Востоке и, к счастью, остался жив. Маминой семье повезло – никто не погиб. Бабушка была моей единственной защитницей. Много ударов, предназначенных мне от мамы, досталось ее рукам, которыми она меня прикрывала. И эти же проклятия, которыми поливала меня мама, лились в ее адрес от бабушки. Впрочем, без последствий, как и у меня. На второй день после женитьбы мы с Ирой пришли к ней в гости. Я поведал бабушке нашу историю. Она внимательно выслушала, заглянула в наши счастливые глаза и спросила:

– Вы любите друг друга?

– Да-а-а!

– Ну тогда правильно сделали и никого не слушайте. Даст Бог – все будет хорошо. – Она крепко прижала и расцеловала нас обоих. – Вот вам на кино и мороженое, – и дала нам десятку.

Бабушка знала, что больше всего на свете я люблю кино и мороженое. Ира и бабушка понравились друг другу с первой же встречи.

– Хорошая у тебя бабушка.

– Да, она у меня лучше всех!

Так и вышла у нас третья свадьба. Пили за наше здоровье и за здоровье будущего ребенка. Может, все как-то образуется?..

Осень обильно поливала львовян дождями, видимо, отыгрывалась за хорошее, сухое и теплое лето. Ира все больше округлялась. Но даже будучи беременной на девятом месяце, она легко садилась на шпагат. Мы все еще дурачились, как дети малые. Как-то мама зашла в комнату и увидела громко взвизгивающую, оседлавшую меня жену. Я катал ее, бегая вокруг стола.

– Вы только посмотрите на этих мужа с женой! – всплеснула руками мама. – Скоро родителями станут, смотрите, что вытворяют! Дети! – и вышла на кухню.

Мы, конечно, продолжали учиться, как ни странно – неплохо. Каждые полгода надо было играть на экзамене новую программу. В теперешней моей программе был не очень известный этюд из трех частей. За столом, покрытым красной скатертью, сидело четверо педагогов по баяну во главе с Бурындиным. Во время игры первой части этюда меня прошиб холодный пот: я понял, что начисто забыл вторую часть. Закончив первую часть, я продолжал играть что-то в духе этого этюда, потом вспомнил текст и благополучно доиграл. Мне порядком повезло – учителя не знали этого этюда и ничего не заметили. После экзамена Бурындин вышел в коридор, подошел ко мне и треснул по затылку.

– Это тебе за то, что не выучил как следует! – Потом улыбнулся и добавил: – Но ты молодец!

Через полгода ждал заключительный, выпускной экзамен.

Наступил високосный 1964 год. Умер дедушка Беня. В течение многих лет, до самой своей смерти он не ходил к нам в гости. Случилась такая история. В те годы у нас часто на маленькие деньги играли в карты: дедушка, сосед наш дядя Гоша и мамин двоюродный брат Миша. В свой выходной отец с удовольствием составлял им компанию. В один из зимних вечеров они, как обычно, шумно играли. Маме вдруг все это надоело, как позже сказал дедушка – вожжа под хвост попала – она подошла к столу, собрала карты и бросила их в огонь нашей большой белой кафельной печи. Дедушка Беня медленно встал со стула и, не говоря ни слова, ушел. Дома больше в карты не играли.

У Иры уже был большой живот. На кладбище к ней подходили и говорили, что кто-то умирает, а кто-то скоро даст жизнь новому человечку, и желали легких родов.

Сын!

29 февраля у нас появился сынок. Жена родила легко и быстро. Забирать Иру из родильного дома папа пошел со мной. Акушерка вынесла ребенка и направилась к отцу.

– Нет, нет это он отец! – указывал папа на меня большим пальцем руки.

Женщина глянула на меня и, пожав плечами, сказала:

– Получай сына, отец! Смотри, неси осторожно!

Сына нарекли Виталиком. Мама учила Иру, как купать, пеленать. Не обходилось и без ссор. Обе ведь строптивые! Я как мог сглаживал острые углы. Бывало, Ира выбегала из дому, сильно хлопая дверьми. Я бежал за ней, успокаивал, потом возвращался домой, просил маму быть более сдержанной и снова мчался к Ире, просил не хлопать сильно дверьми и обещал, что мама больше не будет кричать.

Отучился

Подходило время оканчивать училище, и дирекция решила организовать концертную бригаду, чтобы заработать денег на фотоальбомы и выпускной вечер. Мне поручили собрать небольшой эстрадный состав из студентов училища. Я собрал квартет: саксофон, контрабас, ударные и я – на баяне. Первой в моей жизни аранжировкой стала песня A. Пахмутовой «Куба – любовь моя». В бригаде участвовали студенты всех курсов, и получилась неплохая концертная программа. Последние две недели перед выпускным экзаменом я занимался больше чем обычно. Программа была довольно интересной и сложной.

Пришло время последнего экзамена по баяну. Я играл три произведения, последним – «Цыганские напевы» Сарасате, во время исполнения которого краем глаза заметил, что наш завуч – тот, что устроил мне разнос, поймав нас с Наталкой за неприличным занятием, – достал носовой платок и промокает слезы. Пробежала мысль: «Или я так плохо играю, или он чем-то расстроен?» Мне казалось, что играю я неплохо. После того как все отыграли, завуч вышел в коридор, подошел ко мне, хлопнул дружелюбно по плечу и произнес.

– Дуже добре!

Алкогольное амбре поплыло за ним. За экзамен я получил «отлично».

Прошли четыре хороших, веселых, судьбоносных года. Я стал мужем и отцом. Отправлялся в свободное плавание до октября, после чего конец свободе – армия!

Через неделю после выпускного вечера меня пригласили в филармонию в женский вокальный ансамбль «Львовянки» в качестве баяниста-контрабасиста в оркестр, состоящий из четырех бандуристок, двух скрипачек, альта, виолончели, сопилки (маленькой деревянной дудочки), флейты, цимбал и контрабас-баяна. Плюс шесть девушек, поющих вместе и по отдельности. Я никогда не слышал такой классной игры на такой крохотной дудочке – сопилке. Разъезжали мы по всей по Западной Украине. Покатался с ними до октября и уволился в связи с предстоящим скорым уходом в армию. Хотелось побыть с женой и сынишкой.

Армия

Не так давно в Советском Союзе поменялся правитель. Н. Хрущева убрали, и коммунистическим царем стал Л. Брежнев. Разницы особой не было. Папа как стоял в очередях за продуктами – так и продолжал стоять. Ну, а мне – в армию!

Забирали девятого ноября. Ждут меня, скорее всего, нелегкие, сроком на три года испытания. Выдержит ли моя семья все это? За себя был спокоен, знал – ради Иры и Виталика все выдержу! В том, что Ира меня любит, был уверен. Сомневался только в том, что во время моего трехгодичного отсутствия дома будет все гладко.

Как ни странно, мама хотела, чтобы я пошел служить, несмотря на то, что оставалась с маленьким ребенком и невесткой – и все это надолго. Армия была ее последней надеждой сделать из меня человека. Когда подойдет время служить брату, мама его отмажет. Сделает она это очень просто и очень дешево: найдет лаборантку, которая занимается медицинскими анализами будущих солдат, купит коробку конфет и попросит ее сделать Лёне больную печень. «Больную» печень сделают – Лёню в армию не возьмут.

Мой уход в армию мы с Ирой отметили походом в кино, конечно – с мороженым. Ира всплакнула, да и у меня в душе мутороть. Пришли домой поздно. Все уже спали. Мы легли. Ира уткнулась носом мне в плечо. Говорить уже было не о чем. Ира молча плакала. Плечо стало мокрым от слез. Я целовал ее в макушку.

День выдался прохладным. Время от времени моросил дождь. Вдоль мостовых ветер гнал мокрые листья. Ира, прихватив Виталика, захотела проводить меня до призывного пункта. Я просил ее остаться дома, но она хотела побыть со мной еще немного.

На сборном пункте собралась пара сотен призывников. Вид у всех был не ахти какой – гуляли как минимум дня два подряд, Седьмое ноября плюс проводы в армию. Одежда на всех была самая старая, все равно выбросят. У каждого котомки. Никто не знал, куда поедет.

И все-таки мне повезло! Кто-то из папиных знакомых был знаком с капитаном по фамилии Сокол, который был ответственным за культурно-массовую работу полка конвойных войск. Полк стоял во Львове. Капитан Сокол обещал быть утром на сборном пункте. Я не знал капитана Сокола. Пока что ко мне никто не подходил. Объявили десятиминутную готовность к построению. Перед тем как за мной закрылись ворота, еще раз обнял продрогших Иру и Виталика.

Капитана нет. Нас построили, и несколько офицеров из различных родов войск – «покупатели» – начали обход призывников, выясняя, кто какой специальности. Я увидел идущего в мою сторону капитана. Сразу понял – это мой Сокол ясный. Он подошел ко мне быстрым шагом:

– Ты Шик?

– Да.

От него разило.

– Не называй никакой специальности, а то заберут неизвестно куда!

– Но я ведь могу сказать, что я музыкант?

– Нет! Могут забрать!

– Что же мне сказать?

– Придумай чего-нибудь!

Покупатели подходили все ближе, а я никак не мог придумать. По рядам пробегало: «Шофер… Слесарь… Тракторист… нет профессии…»

Ко мне подошел старший лейтенант со списками. От него тоже разило. И тут меня осенило.

– Фамилия?!

– Шик.

– Специальность?!

– Администратор.

– Какой такой администратор?!

– Администратор в филармонии.

– Какой такой филармонии?!

– Львовской.

Офицер осмотрел меня от макушки до старых туфель, что-то черкнул в своем списке и пошел продолжать задавать вопросы. Капитан Сокол стоял недалеко и все слышал. Я глянул на него и увидел одобрительный кивок. Появилась надежда. Вскоре надежда воплотилась в реальность: я остался во Львове – меня взяли в конвойные войска.

Армия стала для меня тяжелейшим испытанием не потому, что беспрекословное подчинение приносило мне почти физическую боль (к этому со временем привык), а еще и потому, что служил я в трех трамвайных остановках от дома. Именно это окажется самым тяжелым.

Для начала сняли мою а-ля Элвис Пресли прическу. Сводили в баню, выдали форму. Шестинедельный курс молодого бойца мы проходили на территории другой воинской части, которая находилась за чертой города, в конце улицы Стрийской.

Ира раз в неделю приезжала с ребенком ко мне. Виталик уже был довольно тяжелым бутузом, и ей приходилось большое расстояние от конечной остановки троллейбуса и обратно тащить его на руках, так как коляска была большая и с ней в троллейбус не пускали. Меня выпускали за ворота на десять минут. Десять минут счастья, слез и прощаний. Ира рассказывала, что дома обстановка не из приятных, что целый день она на занятиях, приходит домой вечером, и что совсем не хочется находиться дома из-за натянутых отношений. Позже мама говорила, что от Иры постоянно пахло алкоголем, и что она одна растит ребенка, а Ире наплевать на сына. Я целовал плачущую жену и как мог успокаивал. Просил немного потерпеть, всего три года. Успокаивал, что ей осталось учиться полтора года, которые быстро пролетят, а там видно будет. Она уходила… Я смотрел, как удалялась миниатюрная девушка с тяжелой ношей на руках.

Младший лейтенант Нестеренко

День выдался снежный. Плац, на котором нас муштровали, с большим каменным Ф. Дзержинским в центре, которому мы, проходя мимо, обязаны были отдавать честь, успели очистить от снега. Только футбольное поле лежало под белоснежным саваном. Со мной в одном взводе оказался мой хороший товарищ Игорь Драник, с которым вместе гоняли мяч в дворовой футбольной команде и вместе занимались в секции вольной борьбы. Позанимался я тогда с полгода и после поступления в училище прекратил. Игорь же продолжал заниматься. Ниже среднего роста, белые волосы барашком, с поросячим носом и ломанными ушами, он был к этому времени уже мастером спорта.

Этот день был обычным днем молодого бойца. С утра – кросс, зарядка, стрельба, уборка казарм и все, что положено делать рядовому бойцу. После отбоя засыпали, не успев коснуться головой подушки. Наши с Игорем двухъярусные кровати стояли рядом. Мы заняли верхние этажи. Но в этот день мне не спалось. Голова трещала от мыслей: «Что делать? Как влиять на ситуацию в доме? Через неделю заканчивается учебка, потом – присяга на верность Отчизне. Что будет дальше?» Игорь был в радостном возбуждении. Ему сегодня сообщили, что сразу после окончания курса молодого бойца его заберут на спортивные сборы – он должен будет готовиться к соревнованиям и даже будет спать дома. Я вкратце рассказал ему о своей ситуации. И тут меня осенило!

– Игорь, ты бы смог мне помочь?

– Смотря чем.

– Ведь ты будешь в городе.

– Да.

– Смог бы ты помочь жене снять какой-то угол?

– Могу попробовать, но я ведь ее не знаю.

– В конце недели она должна подойти, и я тебя с ней познакомлю.

Обо всем этом тихонько переговаривались, и вдруг рядом с нами раздался громкий, противно высокий голос:

– Разговорчики после отбоя?! – И еще громче: – Всем подъем! Подъем! Подъем!

Уставшие, только что заснувшие ребята повскакивали с кроватей, непонимающими глазами очумело таращились по сторонам, наматывая портянки. Младший лейтенант Нестеренко, наш командир взвода, только недавно окончивший офицерские курсы и которого ненавидели солдаты за то, что раздавал налево и направо наряды вне очереди, продолжал орать своим высоким тенором:

– Быстрее! Бегом на плац! Всем взять противогазы!

Чуть выше среднего роста, стройный, светловолосый со вздернутым носиком, под которым примостилась полоска тоненьких усиков, в аккуратно подогнанной офицерской форме, он чем-то смахивал на киношного немца, орущего на пленных бойцов. Жила на его шее вздулась. Построив взвод на плацу, он скомандовал:

– Рядовой Шик и рядовой Драник – пять шагов вперед!

Мы вышли.

– На месте кру-угом!

Развернулись лицом ко взводу. Лейтенантик стоял рядом, заложив руки за спину.

– Так вот! Вы здесь, на плацу, из-за этих двух, потому что им хотелось поболтать после отбоя, а вы могли бы спать!

Взвод недовольно зашуршал.

– Рядовой Шик и рядовой Драник, на месте кру-угом!

Мы развернулись лицом к футбольному полю.

– Надеть противогазы!

Мы с Игорем посмотрели друг на друга, вздохнули и стали натягивать противогазы.

– Подойти к полю!

Сделали несколько шагов вперед.

– Ло-ожись!

Оба посмотрели на него.

– Приказ! Ло-oжись!

Нехотя легли на снег.

– Я тут вчера на поле потерял иголку. Ползком – найти ее! – выкрикнул резко Нестеренко.

Мы поползли. Взвод угрюмо молчал. Через десять метров наши противогазы забило снегом, дышать стало трудно. Это же издевательство! Накатилась злость. Прополз еще пару метров, встал, снял противогаз и направился в казарму.

– Рядовой Шик! Куда?! Назад!

Игорь, видя, что я ухожу, пошел следом за мной.

– Я приказываю назад! – орал младший лейтенант.

За спиной сопел Игорь.

– Стоять! Я сказал – стоять! – дискантом надрывался возмущенный лейтенантик.

Повернув голову в его сторону, я рявкнул:

– Пошел на х…!

Лейтенант оторопел.

– Ну ты за это получишь! – зашипел он.

Я продолжал идти. Я знал, что последствия не должны быть очень серьезные, так как присягу еще не принял. Получил пять нарядов на кухню, Игорь – три. Наряд был не из легких – мыть полы в столовой, в кухне, драить казаны, мыть посуду, чистить картошку на целый полк. Мне было все равно, зато меньше буду видеть рожу этого лейтенантика, и, когда очень занят, нет времени отдаваться своим мыслям.

Сегодня Ира пришла одна. Мы уже дали присягу и до конца дня были свободны. Подошел Игорь. Я их познакомил. Рассказал Ире о своей идее. Она с радостью согласилась, но… с кем останется ребенок? Ведь ей нужно ходить на занятия. Как будем платить за комнату? Решили пока что детали не обговаривать.

Колония

Местом службы стала колония строго режима. Во Львове было две колонии – сорок восьмая и «тридцатка», обе строгого режима. Чего-чего, а колоний в стране хватало. На следующий день после присяги меня вывел какой-то сержант за ворота и сказал.

– Пройдешь по этой дороге километра два и увидишь колонию номер сорок восемь, придешь доложишь, что прибыл для прохождения службы. Понял?

– Да.

– Не да, а так точно!

– Так точно.

– Все, пошел!

Отдали друг другу честь, и я пошел.

Так я стал «попкой» (охранником).

Охранял колонию один взвод во главе с лейтенантом Точильным. В первый день службы младший сержант взял меня и еще двух салаг осмотреть зону.

– Посмотрите, как они живут и кого будете охранять.

Была середина декабря. Лежалый снег грязной ватой окружал зону. В огромном холодном цеху зеки собирали какие-то агрегаты на колесах для сельского хозяйства. Мы прошлись по баракам. Люди как люди, только рецидивисты. Все в телогрейках и не очень чистые. Позже сержант провел со мной инструктаж, как будет проходить моя служба. Четыре часа на вышке, четыре спать или отдыхать в караулке. На следующий день – политзанятия, уборка казармы, иногда стрельбы и всякая такая дребедень. Я спросил:

– Что делать, если на моем участке кто-то захочет убежать через забор?

– Завтра с вышки и увидишь. Это невозможно!

– А если все же? – допытывался я.

– Ну а если все же… – продолжая улыбаться, ковыряясь грязным мизинцем в носу, сбрасывая, предварительно рассмотрев, «козу» под стол, сержант учил: – Стреляй на поражение, но только если он уже на заборе… и знай: если он упадет назад в зону – у тебя будут неприятности.

– А если он упадет туда, куда надо?

– Тогда получишь отпуск или благодарность – хлопнул меня по спине сержант.

Вышка оказалась не таким уж плохим делом. Никто не достает. Есть время побыть наедине со своими мыслями. Возвышалась вышка высоко над забором с колючей проволокой. Перед вышкой со стороны зоны – три ряда колючей проволоки. Между забором и первым рядом бегали овчарки. С обратной стороны забора – еще два ряда колючей проволоки. Если учесть, что мы, «попки», маячим на вышках – убежать из этой колонии представлялось невозможным. Курить на посту не разрешалось, но все курили. На вышке была рама с проволочной сеткой, которая, будучи открытой, упиралась в палку. Если какому-нибудь зеку захочется покуражиться и чем-нибудь запустить в часового, нужно было ударить по палке, рама с сеткой падала, и – «попка» в безопасности.

Мой первый день пришелся на двадцать третье декабря. Скоро Новый год. Где Ира будет его встречать?

Десять дней счастья

Тридцатого декабря я понял, что не зря учился музыке. К нам во взвод приехал капитан Сокол. Зашел к лейтенанту Точильному в комнату. Свободные от караула солдаты разбирали и собирали автоматы. Минут через десять меня позвали. Я по уставу доложил о прибытии и встал «руки по швам».

– Вольно! – скомандовал лейтенант. – Повезло тебе, что ты музыкант, рядовой Шик. Значит, так, вот тут капитан Сокол просит отпустить тебя до десятого января.

Я хлопаю глазами и не могу понять, что происходит.

– Ты знаешь Дмитрия Ольшанского? – вмешался капитан.

Ольшанский когда-то был танцором, а потом и балетмейстером Прикарпатского ансамбля песни и пляски. Выйдя на пенсию, Ольшанский руководил самодеятельным танцевальным ансамблем «Дружба» при клубе госторговли. Будучи на четвертом курсе, я подрабатывал у него аккомпаниатором, и у нас сложились хорошие отношения.

– Знаю.

– Дима мой старинный приятель, и он очень просил меня… в общем, он хочет, чтобы ты с ним отработал новогодние утренники для детей военнослужащих при доме офицеров. Хочешь? – спросил капитан.

Не веря ушам своим, я живо выпалил:

– Да, да, конечно, хочу!

– Завтра пойдешь домой переночуешь, а утром первого в гражданском, с баяном, в десять утра, чтобы был в Доме офицеров. Понял?!

– Так точно! – отчеканил я с улыбкой до ушей.

– Все остальные дни ночевать будешь при штабе полка, в роте обеспечения на улице Пушкинской. Знаешь где это?

– Да! То есть так точно, товарищ капитан!

Я был счастлив, как тот поросенок, которого в последний момент решили не резать, давая возможность превратиться в большую свинью. Неужели я завтра буду встречать Новый год с семьей и буду с Ирой десять дней подряд?! На радостях раздал ребятам свои запасы сигарет. Посыпались вопросы:

– Ты что, бросил курить? Чего вдруг? Чего лыбишься, как придурок?

– Завтра, ребята… – начал я медленно и тут же заорал: – Буду встречать Новый год с семьей! Дома!

– Псих какой-то.

В общем, быстро и коротко рассказал ситуацию, что я, мол, музыкант, и меня просят поиграть детские утренники, что живу во Львове и завтра иду домой.

– Ну тогда одними сигаретами не отделаешься!

Обещал чего-нибудь притащить.

Последний день уходящего 1964 года был прохладным и бесснежным. После подъема, пробежки и зарядки лейтенант подозвал меня.

– Иди приведи себя в порядок и вали к жене! – с доброй улыбкой приказал он.

– Есть валить к жене! – козырнул я и умчался на троллейбусную остановку.

Всю ту пару километров езды с лица не сходила придурковатая улыбка. Все это было так неожиданно и так здорово! Некоторые улыбались солдатику, кто-то смотрел с подозрением. Видимо, и впрямь выражение на моем лице было, как у «человека, который смеется». Дома меня не ждали. Ира знала, что я должен заступить на вахту с тридцать первого на первое, и, грустная, занималась ребенком. Мама открыла дверь.

– Ой! Эдинька! – ахнула она.

Отец с Лёней завтракали на кухне. Я их не видел два месяца, но как же за ними соскучился!

– Где Ира?

– Там, – кивнул папа в сторону комнаты.

Ира слышала мамин возглас и уже шла на кухню, за ее руку держался и топал ножками десятимесячный Виталька. Я рассказал им о ситуации, об утренниках на десять дней.

– Тебе идет военная форма, – сказала мама, окинув меня любящим взглядом.

– Хорошо тебе, – вставил Лёня, которому было уже шестнадцать.

Мы с Ирой заскочили в комнату, там наконец обнялись и поцеловались. Мама успела поставить на стол тарелки с яйцами, докторской колбаской, белый хлеб с маслом, что и было проглочено мной молниеносно и запито сладким какао.

– А я смогу с тобой ходить на утренники? – спросила жена.

– Уверен, что сможешь, почему же нет?

– Давай сейчас пойдем прогуляемся.

– Конечно, я тоже хочу куда-нибудь пойти, ведь у нас с тобой целый день впереди. Если б ты знала, как я хочу надеть свою одежду!

Ира бросилась к шкафу за своей. Через две минуты я стоял в гражданке. Мы вышли на кухню.

– Тебе так тоже хорошо, – сказал Лёнчик.

Ему много лет приходилось донашивать за мной одежду, конечно, если от нее что-то оставалось.

– Мама, можешь дать три рубля?

– Уже собрались куда-то? Конечно, мама, папа и ребенок вам не нужны!

Мама вышла из кухни и тут же вернулась с тремя рублями в руке.

– Держи! Когда вернетесь? Надеюсь, Новый год будем встречать вместе?!

– Обязательно! – я обнял и поцеловал ее. Впереди целый день счастья.

Новый, 1965 год встречали всей семьей.

К десяти утра следующего дня пришли в Дом офицеров. Оказалось, что Ольшанский будет Дедом Морозом, а та девушка, которая должна была быть Снегурочкой, заболела. Ольшанский Иру знал и тут же спросил ее, согласна ли она поработать Снегурочкой, причем за каждый утренник будут платить пять рублей, а баянисту семь.

– Конечно! С удовольствием! – обрадовалась жена.

Двенадцать рублей были дополнительным сюрпризом. Будем вместе и к тому же неплохо заработаем.

Первые пять дней проводили по пять утренников в день, а в последующие дни – по три и два. Те, кто были ответственны за утренники, выдавали Деду Морозу множество разных игрушек, которыми он награждал детей за стишок, песенку или танец. Перед началом утренника я делал «инспекцию» мешка с игрушками. Мой сын был с тех пор обеспечен ими до самой школы. На одном из утренников смеялись особенно весело. Дед Мороз поставил на стульчик трехлетнего мальчонку, который собирался рассказать стишок. Малыш начал:

– Высел миська на кильцо.

Поцисать свое яце,

Цюхал-цюхал, не насел,

Пюнул на х… – (четко), – и посел.

Зал взревел. Дед Мороз высоко поднял мальчонку.

– Чей ребенок?! Чей ребенок?!

Долго никто не объявлялся, наконец появился папа, старший лейтенант, и с виноватым видом забрал сынишку с самым лучшим подарком от Деда Мороза.

В общей сложности за девять дней работы мы заработали четыреста восемьдесят рублей – таких денег никогда и не видели! Оставили себе сто рублей, остальное отдали маме. После утренников у нас еще оставалась пара часов, потом я мчался в часть, в роту обеспечения.

В один из вечеров, гуляя с Ирой по центру, встретили моего школьного товарища Валерку Бро по кличке Комар, которого не видел уже пару лет. Надо сказать, в классе, думаю, что и в школе, никто не имел столько денег, сколько он. Отец его, попавший во Львов после войны, долгие годы был в должности начальника мукомольных комбинатов области. Хлеб города и области был в его руках. Домой часто приходил, а то и приводили, пьяным. Папаня засыпал, Валерка запускал руку в его карман, вытаскивая, что схватит. Жил Комар за углом на улице Руднева. Чуть подрос и попал в колонию для малолетних преступников, после чего мы виделись нечасто. В отличие от Вовки Борчанова он никогда не дрался – жалил ножом, заслужив репутацию опасного.

– Привет, Комар! Давно не видел! – окликнул я его.

– О, привет, Эдька, а это кто? – указывая головой на Иру, держащую меня за руку, спросил Комар.

– Это моя жена Ира.

– Жена? – удивился Комар. – Привет, Ира, – протянул он ей руку, – когда ты успел?

– Успел, пока ты на «курорте» отсиживался.

– Ну да, вот только два дня как откинулся, а что у тебя?

– У меня, как у всех семейных – растет сынок, а я пока что служу, стою «попкой» в сорок восьмой колонии и охраняю таких, как ты!

– Что?! – вскричал он. – «Попкой» в сорок восьмой?! Да я же сидел в ней! Оттуда и откинулся!

– Ну да?! – изумленно воскликнул я.

– Вот бл…! Извини, Ира, – кинул он взгляд на Иру, – знал бы, ты бы мне на чифир подбрасывал!

Я выразительно пожал плечами. Худощавый Комар всегда был хорошо и аккуратно одет, носил прическу с выбритым широким пробором и старался быть вежливым с девушками. Мы поболтали еще немного и разошлись.

– Хорошо, что он не знал, – сказала Ира.

– Не знаю, – пожал я плечами.

– Хорошо, хорошо! – уверенно произнесла жена.

В следующий раз увижу Комара уже не скоро. Через полгода он сядет в третий раз.

Любовь и свинья

Закончились десять счастливых дней, и девятого января я прибыл на службу. За эти десять дней мама нашла момент и поведала мне, что Ира приходит поздно с занятий, и что от нее постоянно разит алкоголем. Я как мог защищал Иру, ее же просил не пить часто.

– Успела нажаловаться! – раздраженно бросила жена перед моим уходом.

С тяжелым сердцем я вернулся на службу. Утром следующего дня заступил на вахту. Мама приготовила для ребят вафельный торт и всякие коржики. Я припрятал бутылку водки и литровую банку салата оливье для солдат. Бутылку коньяка вручил лейтенанту Точильному.

Прошло недели три. Снежку поднасыпало. Зона грязной шлюхой разлеглась на белоснежной постели поля. До ближайшего жилья километра полтора. Я стоял на вышке. Одиннадцать вечера. Морозно. Мне в овчинном теплом полушубке тепло. Оставалось час до смены караула, как вдруг услышал свое имя. Подумал, что показалось. Слышу опять:

– Э-э-эдик!

Явно Ирин голос. Повернулся на звук – и впрямь Ира. Стоит по щиколотки в снегу за вторым рядом колючей проволоки и машет мне рукой.

– Ира-а, – крикнул ей, – что случилось, почему ты здесь так по-оздно?!

– Мама выгнала из дому!

– Ка-ак выгнала?

– Про-осто выгнала!

Я оцепенел. «Что же могло такое произойти, чтобы мама на ночь глядя выгнала Иру? Что же мне делать? Ведь в моей ситуации я ничем не могу помочь!»

– Ира-а!

– Что-о?

– Я через час освобожусь!

– Хорошо-о, я подожду-у!

Где же она будет ждать, в такой холод, в своем маленьком пальтишке?

– Ира-а!

– Что-о?

– Пойди к нам в казарму. Я думаю, что лейтенант пустит тебя. Там подожде-ешь!

– Хорошо-о!

Лейтенант Точильный пустил ее в красный уголок. Там было тепло.

Через час меня сменили.

– Я так понимаю, у вас там дома не все в порядке, – с сочувствием, понимающе произнес лейтенант. – Можешь здесь поговорить с женой.

– Спасибо большое, товарищ лейтенант!

Лейтенант вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Солдаты спали.

Ира рассказала мне о том, что она пришла с занятий и решила принять ванну. Ванной комнаты как таковой у нас не было. В проходной комнатке, где стоял наш с Ирой диван, года три тому поставили ванну и газовую колонку, которая пыхтела, как паровозная топка. Загородили ванну фанерной складывающейся дверью. Ира налила воду, легла, расслабилась и… уснула, забыв закрутить кран. Родители смотрели у себя телевизор. Мама увидела, как из-под двери в ее комнату течет вода, стала стучать Ире в перегородку. Ира со сна не поняла, что происходит, и вместо того, чтобы попытаться успокоить мать, стала огрызаться. Кончилось это тем, что мама сказала ей: «Пошла вон!» Ира ушла, сильно хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

– Я же не хотела этого… так получилось, – всхлипывала она у меня на груди.

– Конечно, ты не хотела, – гладил я ее успокаивая, – просто тебе не надо было спорить.

– Но она так кричала, как будто начался всемирный потоп.

Я заглянул ей в глаза и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, и мы рассмеялись.

– Встречалась ли ты с Драником?

– Да… Мы виделись пару раз… Смотрели одну комнату… Пока ничего.

– Что делать будем?

– Не знаю, – пискнула у меня на груди согревшаяся мышка.

– Ты должна вернуться домой и извиниться.

Ира молчала, притих и я. В дверь тихонько постучали, и вошел лейтенант.

– Я тут вот что подумал. У тебя есть еще пару часов, и если вы хотите побыть вдвоем, есть такая возможность.

Мы во все глаза смотрели на него.

– В общем, так, – обращаясь ко мне, переминаясь с ноги на ногу, – ты видел там недалеко от забора сарайчик? Так это свинарник. При нем находится рядовой Степан. Дашь ему пачку сигарет, и он уйдет на час-полтора. Условия не из лучших, но…

– Да, конечно, спасибо вам большое! – оживленно поблагодарил я. – Пойдем? – посмотрел на Иру.

Она молча кивнула.

– Скажешь Степану, что я разрешил.

– Спасибо, товарищ лейтенант.

– Ладно, идите.

Мы быстро вышли.

– Классный у нас лейтенант, правда?

– Да.

Сарайчик был разделен небольшими перегородками на три части. В одной должны были быть мама свинья с поросятами, в другой хрюкал басом огромного размера папа пацюк (хряк). Жены его и детей не было – их на праздники съело полковое начальство. Третья часть сарайчика была для Степана. Степан был рад пачке сигарет, сказал только, чтоб я свистнул, когда буду уходить.

В сарайчике было тепло. В углу топилась маленькая «буржуйка». На нарах лежало несколько старых бушлатов, поверх я положил свою овчину. Нам было хорошо и совсем не холодно. Свинтус время от времени своими глазками-угольками бесстыже посматривал на нас – по-моему, он хитро улыбался.

Через полтора часа я свистнул Степану. Проводив Иру до дороги, я долго смотрел ей вслед. Она обещала извиниться перед мамой. Была поздняя звездная зимняя ночь. Ей еще идти почти два километра до троллейбуса и минут тридцать ехать. Все – скрылась за поворотом. Мне заступать на вышку.

Вот уже три недели Ира не приходила. Я не обижался, понимая, что ей нелегко дома, да и тащиться ко мне в такую даль… Скоро конец февраля. Сынишке будет годик. В службу я уже, в общем-то, втянулся. Ребята показали, как можно на вышке присесть, отдохнуть от стояния. Ракетницу, из которой обязан стрельнуть вверх в случае побега, нужно было примостить на «магазин», а автомат поставить на приклад. Получался стульчик – можно было сесть, не теряя обзора. У меня был небольшой приемничек «Selga», который я прятал под полушубок и ночами на вышке кайфовал. Польша часто передавала джаз. Главное, вовремя крикнуть смене караула: «Стой! Кто идет?! Пароль!»

Настроения не было. Как-то в свободный от вышки день лейтенант спросил, чего это я хожу с постной рожей. Я ответил, что думаю о ситуации в доме, и что через несколько дней сынишке исполнится годик.

– Не вешай нос, все будет хорошо! – подбодрил лейтенант.

В ближайшее воскресенье сидел в красном уголке, уставившись невидящим взглядом в книгу. Зашел лейтенант Точильный:

– Рядовой Шик, зайди ко мне!

– Есть зайти!

Явился к Точильному, козырнул, доложил.

– Значит, так, говорит лейтенант. – Даю тебе увольнительную, сходи домой и чтоб вернулся к отбою!

Это было так неожиданно и так кстати.

– Есть вернуться к отбою! – воскликнул я. – Спасибо вам большое, товарищ лейтенант!

Хорошим мужиком был наш лейтенант! Преисполненный благодарностью, сделал бы для него все, чего бы он ни попросил.

Неотправленное письмо

Жизнь моя могла бы сложиться иначе, если бы в этот день лейтенант не отпустил домой… Снег весело звенел под сапогами. Троллейбус подъезжал к конечной остановке. Легко одолев последние пятьсот метров, вскочил в него, сел на пустое заднее сиденье и уставился в окно. Постоянная тревога из-за непредсказуемой ситуации дома сосала под ложечкой и не давала покоя. Я не знал, радоваться мне, что служу в городе, в котором живу, или было бы лучше, если бы я служил за несколько тысяч километров от дома.

Пришел вовремя. Мама жарила мои любимые котлеты.

– Ой, Эдинька! – обрадовалась она.

– Меня отпустили на целый день, чтобы мог с вами отпраздновать Виталика день рождения, – доложил я.

Всех облобызав, я переоделся в гражданское. Папа разложил на столе разобранный на много частей саксофон для смазки и мелкого ремонта. Лёня занимался на рояле. Виталька на полу играл с игрушками. Ира молча стояла у окна. Она была какой-то непонятно спокойной. Я спросил, все ли хорошо. Она серьезным, уравновешенным голосом ответила:

– Да, все хорошо.

Я же почуял, что не все хорошо.

– Гриша! – раздалось мамино сопрано. – Быстренько убирай все со стола и иди ко мне!

Папа быстро убрал саксофон.

– Уже иду.

Я сел с Лёней за рояль, и мы в четыре руки побрынькали какие-то песенки. Ира танцевала с сынишкой. Отец носил котлеты, картошку, селедку, открыл банку помидоров домашнего засола. Стол получился на славу. Зашла мама, как всегда, опрятная, с подкрашенными губами.

– Гриша, по-моему, у нас должна быть бутылка вина?

– Есть, уже достаю!

Отец разлил по рюмочкам вино.

– Давайте выпьем за Виталеньку! Чтобы он был здоровенький и приносил нам много радости! И чтобы я дожила до его свадьбы! – произнесла тост мама.

Посидели. Поговорили. Ира участия в разговоре не принимала. Я видел – с Ирой что-то происходит. Она встала из-за стола, вышла в туалет и вскоре вернулась. Я заметил бледность в лице и какую-то растерянность в глазах.

Мне тоже захотелось в туалет, и я зашел сразу после нее.

В унитазе плавало разорванное на мелкие кусочки письмо. Ира забыла спустить воду… Вода была чистая. Ира, будучи не в себе, просто забыла об этом. С минуту я смотрел в унитаз… затем выудил клочочки, вытащил из висевшей тут же сумки кусок газеты, завернул в него обрывки письма и сунул в карман.

Мама поставила чай с печеньем.

– Мама, мы пойдем пройдемся. Хорошо?

– Идите, – не очень дружелюбно бросила мать.

В этот день мы не пошли в кино. Гуляли по центру. Было прохладно и сыро. Из-под колес машин талый, грязный снег летел на тротуары, под ноги. Наконец я спросил Иру, виделась ли она с Игорем и как продвигаются поиски квартиры.

– Не виделись давно и с квартирой тоже – ничего! – раздраженно ответила Ира.

Мой улов из унитаза жег карман. Я должен был знать, что в письме и от кого оно. Вскоре мы вернулись домой, мне хотелось поиграть с Виталиком. Пока играл с сынишкой, улучил момент и спер мамин пинцет для выщипывания бровей. Начал собираться на службу я немного раньше, чем нужно было. Взял баян и схватил первые попавшие в руки ноты – я уже знал, для какой цели. Ира проводила меня до троллейбусной остановки. Шли в неуютном молчании. Прощальный поцелуй на остановке был каким-то не таким, как обычно. Ира все время была задумчивой и отводила глаза в сторону.

– Ира, скажи мне, что произошло? – спросил я тихо.

– Ничего нового. Все то же. Иди, не успеешь.

Мы еще раз обнялись, и я заскочил в троллейбус.

Интуиция не обещала ничего хорошего. Увидев меня с баяном, лейтенант обрадовался:

– Молодец, рядовой Шик, что привез баян!

– Так-так! – добавил сержант. – Будемо спиваты!

– Для этого и привез, сам соскучился, – ответил я.

– Ты знаешь, что тебе заступать в шесть?! – спросил лейтенант.

– Знаю.

– Можешь идти спать сейчас.

– Спасибо, товарищ лейтенант. У вас есть канцелярский клей?

– Есть, зачем тебе?

– Ноты слегка порвались, хотел бы заклеить.

– Идем, дам.

– Товарищ лейтенант, могу я в каптерке склеивать ноты – там есть маленький столик, и мне будет удобно разложить их на нем.

– Нет проблем.

– Спасибо большое!

Измена!

В небольшой каптерке без окна находилось все необходимое для поддержания чистоты в казарме. На длинном шнуре над маленьким столиком висела лампа. С внутренней стороны дверь закрывалась на маленький крючок. Достав из кармана сверток, я разложил на столике разорванное на мелкие кусочки письмо. Положил рядом мамин пинцетик, спички. Достал ноты, прихваченные из дому, на которых собирался раскладывать головоломку. Это были «Цыганские напевы».

«Письмо! От кого оно? Почему Ира расправилась с ним?»

Тупо уставился на клочки. В сердце закрался неприятный холодок. Тряхнув головой, я вышел из оцепенения, глаза сфокусировались на клочочках письма. Предстоит нелегкая задачка – собрать эту загадку, этот секрет и узнать приговор! Окуная спички в клей, я смазывал те кусочки, что уже сложились в предложения. Увлекся работой, руки не дрожали. Хорошо, что письмо написано на одном листке и не очень длинное. В казарме тихо. Иногда во сне покашливали солдаты. Я вспотел от напряжения и от нехватки воздуха в каптерке. Пять утра – в шесть на вышку.

Письмо было адресовано не ей – это она писала Игорю Дранику! Решила не посылать и порвала. Если бы лейтенант не отпустил домой, то кто-нибудь спустил бы воду и все пошло бы по-другому!

Жена писала, что он стал к ней равнодушен, стал реже ее видеть, ей скучно без него и плохо.

Меня пробила дрожь. Начали подрагивать руки. Сердце сжалось. «Не может быть! Ира, моя Ира была с другим?! Они наверняка целовались! Он ее ласкал! Она его ласкала и отдалась ему – этому уроду! Нет, нет, не может быть! Не может! А ведь он мой хороший товарищ! Что делать?! Как жить?!»

Сержант заорал:

– Подъе-е-ем!

Глубоко вздохнув, я быстро все спрятал в чехол баяна. В шесть заступил на пост. Закурил. Потом вторую, за ней третью. Меня подташнивало, то ли от усталости, то ли от сигарет, а может, и нервишки разыгрались. Соорудил себе стульчик из автомата. Сел. Внезапно накатила глухая тоска и стало познабливать.

Я обвел взглядом серую, несчастную, грязную зону. Дышать стало тяжело. Стал ходить по вышке. Восемь шагов. По два шага у каждой из сторон. Походил минут десять, делая глубокие вдохи и выдохи. Как будто полегчало. Воображение подкидывало картины их объятий, поцелуев и всего остального. Разболелась голова. Мне еще три часа стоять – быстрей бы обнять подушку! Нужно успокоиться. Опять сел на автомат. «Как же мне теперь жить? Я так не могу, не хочу! Мне так больно! Как она могла?! Моя Ира, как ты могла?! Я не хочу жить!» Я встал и внимательно, как будто видел впервые, посмотрел на автомат.

Ну что же, это выход! Будет быстро и не больно. Приоткрыл рот. Вставил дуло. Холодный метал коснулся зубов. В мозгу прокручивалась картина моих похорон. Ира идет за гробом, громко плачет и кричит: «Я во всем виновата! Я! Я!» Идет вдоль выстроенных в шеренгу моих и ее родственников, друзей и знакомых. Каждый карающим перстом тычет в нее… Она медленно растворяется в белом мареве…

Мокрый туман застлал глаза. Капнуло на дуло автомата. И вдруг где-то глубоко во мне шевельнулась и стала постепенно разрастаться ярость: «Почему я должен убивать себя?! Убью их! Обоих! Убью, отсижу, а их не будет! Визуально, что такое зона, уже имею понятие. Надо обдумать варианты отмщения».

Вытащил дуло изо рта. Закурил. В груди давило. Сделав несколько глубоких вздохов, я достал из штанины припрятанную «Selga». Пробежали четыре несчастных часа. В караульной ребята укладывались поспать на три часа и пятьдесят пять минут. Я бросил свой полушубок на кровать, рядом поставил автомат и стал разуваться.

– Эй ты, салага! Да, да, ты! – указывая указательным пальцем в моем направлении, рявкнул «старик» родом из Восточной Украины.

– Ты это мне?! – я поднялся, понимая, к чему это.

Недавно один молодой «принимал присягу». Били его по голой заднице длинной железной лопаткой для переворачивания котлет. До крови.

– Да, салага! Ты! Снимай штаны! – с угрозой двинулся ко мне солдат.

Не самый удачный момент для принятия мною присяги.

Сделав шаг к автомату, я с угрюмым предупреждением произнес:

– Если ты, сука, е… твой рот, подойдешь! Убью!

Боюсь, что в эту ночь – убил бы. К счастью, кто-то из ребят сказал:

– Да х… с ним! Оставь его, дай поспать!

Внутренняя дрожь не давала заснуть. Слушал разговоры солдат.

– Слыхали, ребята, один зек прибил свой х… большим гвоздем к табуретке? – сказал кто-то.

– Шо он, дурной?!

– Да не-е, хочет попасть в больницу отдохнуть.

– Тут один, – начал кто-то, – по этой же причине полгода тому сожрал кровать!

– Да шо ты гонишь, – раздался голос, – как можно сожрать кровать?

– Очень просто. Он разобрал сетку, на которой лежит матрас, на мелкие части и проглотил.

– Шо кровать, – подхватил следующий, – тут один отрезал от бушлата железные пуговицы и пришил их себе на голую грудь, в два ряда.

Под эти разговоры я забылся сном.

Весь март я не ходил домой. Ира тоже не приходила. Иногда вечерами играл на баяне. Ребята пели. Особенно старался Иван, огромный детина под два метра ростом. Не Иван, а полтора Ивана. Служил он помощником поварихи. Небольшой пристройкой к казарме прилепилась кухня и столовая. Там он и находился целый день. Поговаривали, что спит с поварихой, женщиной лет этак под пятьдесят пять, а то и больше. Вылитая Баба Яга. Добродушный, флегматичный, как, впрочем, многие крупные люди, Иван усаживался рядом.

– Ну шо, Эдуард, давай «Ничь яка мисячна».

Орал он громко, нечисто и был очень доволен собой.

Я обдумывал варианты мести: «Игорь будет первый. Подожду его у брамы и засажу нож в бочину». Прокрутился черно-белый фильмец с этим эпизодом. От эпизода стало жутковато. Не мог я первым кому-либо причинить физическую боль, хоть и поучал Вовка Борчанов: «Всегда бей первый, а то шанса может не быть». А тут засадить нож, да еще в бочину! «С Ирой будет гораздо сложней. Нам нужно объясниться, я должен услышать ее слова. Конечно же, будут слезы. Что мне делать с ней? Зарезать – не могу! Устроить отелловский номер – не хочу!» Подавленные эмоции продолжали истязать душу, ввергая в уныние. Самоистязания вконец извели меня. Я стал раздражителен, что не свойственно мне. «Спрошу у нее, что мне с ней делать?»

Служба шла своим чередом: сутки на вышке, сутки различных занятий, стрельба, иногда рытье окопов, обязательный политчас.

Апрель. Теплело. Там и сям вокруг зоны между холмиками грязного снега черными нотами копошились вороны. Лейтенант объявил, что мы завтра идем на поле учиться рыть окопы из позиции лежа. Утром сержант уложил нас по полю, каждого с саперной лопатой, и скомандовал:

– Начинай!

Рядом со мной лежал сельский паренек Петро – копал, как крот. Стало моросить. Я ковырял мокрую землю. По лицу текло. Сержант с лейтенантом курили поодаль.

– Петро! – позвал я тихо.

– Чого?

– Слухай! Я дам тоби пачку «Авроры», а ты лягай на мое мисце и копай дали. Ну шо?

Петро долго не думал:

– Давай! Повзы на мое мисце!

Быстренько переползли. Можно расслабиться и закурить. Многим еще копать да копать, я пока подумаю.

Военный оркестр

Через несколько дней к нам приехал капитан Сокол и сообщил, что дальнейшее прохождение службы я буду проходить при полковом оркестре. Меня перевели на улицу Пушкинскую в духовой оркестр, находившийся в одном здании со штабом полка. Там же была рота обеспечения и взвод связистов. В мои обязанности входило играть на альте и заодно заниматься художественной самодеятельностью полка. Три трамвайных остановки от дома! Мечта!

Оркестром, состоящим из сверхсрочников, руководил майор Глазунов. В мои внемузыкальные обязанности входило мытье полов в оркестровой, в коридоре, в кабинете майора и натирание их мастикой. В оркестровой стояла двухъярусная кровать. Внизу спал бесквартирный сверхсрочник по фамилии Ших, он играл на большом барабане.

Мне бы радоваться, что больше на вышке не стоять, окопы не рыть, до дома близко – да в сердце грусть затаилась. Сцена их объятий не раз прокручивалась перед моим внутренним взором.

Предстоял первомайский концерт, надо было поработать. Служил со мной еще один мой хороший товарищ Игорь Жыхович, все его знали как Марата, и, как многие мои украинские друзья, рос он без отца. Марат не играл с нами в футбол, а серьезно занимался в кружке народного танца, и из него вышел хороший танцор. Был у него очень впечатляющий сольный выход «присядка» (на Украине «ползунец»). В положении «приседание» он поочередно в быстром темпе выкидывал перед собой ноги. Во время исполнения номера ему ставили на голову стакан с водой, и Марат умудрялся не пролить ни грамма! С этим номером он всегда снимал аплодисменты. Хор, пара певцов, инструментальный квартет, Марат подготовил сольный танец – концерт удался.

Довольный капитан Сокол попросил майора Глазунова отпустить меня на пару часов к семье. Майор дал увольнительную до отбоя, напомнил, чтоб не забыл помыть и натереть полы.

Объяснение

Был светлый, теплый майский день. На улицах – следы первомайского парада. Там и сям мелькали люди с нарушенной координацией. Из окон доносилось хоровое пение. Праздник шлялся по городу.

Я не знал, как мне с Ирой говорить. Убивать ее давно уже расхотелось. Этого козла, конечно же, проучу, но что мне делать, когда приду домой?

Дойдя до дома… прошел мимо. Медленно плелся по центру в направлении Оперного театра. Тоскливым, горячечным взглядом смотрел я на веселых людей. Зашел в гастроном, купил бутылку вина. В ближайшем подъезде откупорил и всю выпил! Не прошло и трех секунд, как «Портвейн Таврический» извергся. Успел согнуться и робу солдатскую не испачкал. Стало плохо во всех отношениях. Решил посидеть в подъезде. В голове сольфеджировал: «Смейтесь, паяцы, над разбитой любовью».

Когда засыпаешь с ее фотографией под подушкой, а просыпаясь, первые мысли о ней – состояние, о котором один известный писатель говорил: «Это или причина твоего счастья, или причина твоей боли».

Не помню, сколько прошло времени. Когда стало темнеть, пошел домой. Дверь открыла Ира, бросилась на шею, прижалась… Я размяк. «А может, всего этого не было? А как же письмо?»

Все были дома. Виталька прыгнул ко мне на руки, и тут нахлынули на меня отцовские чувства – сына воспринимал скорее как младшего братика. Ему уже был год и два месяца, он хорошо бегал и что-то лепетал на своем языке. Мама раздавала команды:

– Лёня, выбрось мусор! Гриша, нарежь колбасу! Эдик, снимай портянки, постираю! Ира, начисти картошку!

Пока все были заняты, я поиграл с сынишкой. Реактивная мама довольно быстро накрыла стол. С большим удовольствием съел свое любимое блюдо – жаренную картошку с (любой) колбасой. Ира молчала, нервно теребя скатерть, что не скрылось от моего взгляда.

– Мама, мы пойдем пройдемся.

– Идите, идите только смотри, не опоздай в часть!

Мы вышли на улицу в теплый, ласковый вечер.

– Пойдем в Стрийский парк? – тихо предложил я.

– Хорошо, – покорно ответила Ира.

«Может, вину свою чувствует?» Мы молча шли, не держась за руки. В парке я купил по эскимо. Здесь мы провели немало счастливых часов. В окруженном плакучими ивами пруде жили два лебедя – черный и белый. Постояли у пруда. К сожалению, гуляющих все еще было много, но мы нашли более или менее уединенную скамью.

Подрагивая легкой дрожью, я нежно приподнял лицо Иры за подбородок и повернул к себе:

– Ира! Я хочу, чтобы ты мне все честно рассказала!

– Ты о чем? – встрепенулась она, округлив свои карие невинные глазята.

Продолжая держать за подбородок, глядя в упор, сжав зубы, я произнес:

– У тебя еще есть возможность рассказать мне о том, что произошло!

– Ничего не произошло! Ты о чем?! – дернула она головой.

– Ну хорошо! Тогда слушай!

Закурив, я повернул к ней голову и начал пересказ ее неотправленного письма, которое помнил, как дьякон «Отче наш». Она молча слушала, смотрела перед собой, все больше вжимаясь в скамью.

– Ты забыла воду спустить… Скучаешь… Равнодушен к тебе?!

Повернувшись к ней, одной рукой я обнял за плечики, другой нежно взял за горло, и тут… Из ее глаз фонтаном брызнули слезы.

– Ничего у нас не было! Просто один раз я… мы… мы были у его друзей дома, – размазывая кулачком слезы громко всхлипывала она. – И там мы пили… и он… поцеловал меня, а… я ему сказала, чтобы он не делал этого… Просто мне не хотелось идти домой… Твоя мама меня ненавидит, а он… он ходил со мной искать квартиру и… и ходили к его друзьям. Я люблю только тебя! – остановилась она и преданно посмотрела мне в глаза.

Все еще не убирая руку с ее горла, я прохрипел:

– Это все правда?

И уже знал, что верю, хочу верить! Трудно было бороться с ее слезами и с самим собой.

– Да все, все правда! Я тебя люблю! – и она потянулась к моим губам.

Целовались долго… Давно уж стемнело. Людей стало мало.

– Пошли! – мягко сказал я, взяв ее за руку и кивнув в сторону густо растущих деревьев.

Нашли место на молодой траве, но оно было слегка пологим, и, чтобы не сползать, мне пришлось одной рукой держаться за маленькую березку. Похожи мы были на двух маленьких сцепившихся в траве паучков. Время увольнительной давно закончилось. Обнявшись, молча сидели.

– Эдик, как ты в часть попадешь, будут проблемы?

– Не волнуйся, я знаю место в заборе.

Дома никто не спал. Мама подняла переполох:

– Где вы шлялись?! Тебя же посадят!

Я быстро переоделся.

– На, возьми! Я тут спекла немного, – сунула мне мама пакетик.

Все закончилось благополучно. В нужном месте перемахнул через забор и через две минуты был в оркестровой. Пакетик с печеным я отдал Шиху, чтоб не заложил.

Дядя Фима

В этот вечер в самоволку я не убежал, репетировал в клубе с самодеятельностью. Забежал солдатик и сообщил, что у контрольно-пропускного пункта стоит моя жена, очень расстроенная и хочет меня видеть. Я поспешил к КПП. Дежурный разрешил пообщаться с женой в трех шагах от двери.

– Что случилось? – взволнованно спросил я у собирающейся заплакать жены.

– Вчера… вчера, – стала всхлипывать Ира.

– Ира, постарайся успокоиться и спокойно расскажи, что произошло?

– Вчера поздно вечером, – начала она, глубоко дыша, – я уже легла спать… к нам зашел дядя Фима… – она сделала паузу.

– И?..

– И он сел у моей кровати… – она опять остановилась.

– И?!..

– Ну что ты «и» да «и», и он стал гладить меня там! – она показала глазами вниз.

– А мама?!

– Мама все ходила мимо, то на кухню, то обратно. Я очень испугалась и просила не трогать меня, но он продолжал это делать.

Я сжал кулаки, почувствовал, как заиграли на лице желваки. Кровь ударила в лицо.

– И дальше? – хрипло спросил я.

– Мама, проходя мимо в четвертый раз, твердо произнесла: «Фима!» Через пару минут он ушел, – закончила со вздохом Ира.

Младше мамы на два года, дядя Фима был второй раз женат. Первую жену он не любил, нажил с ней сына Феликса. На второй жене Полине женился на спор. Как-то в зоне (сидел за экономическое преступление) один из заключенных стал расхваливать свою жену, мол, она и красивая, и верная, и ждет его. Симпатичный, подтянутый дядя Фима освобождался на год раньше. Он сказал заключенному, что женится на его жене. Они поспорили. Дядя Фима выиграл. Взял его жену с двумя детьми, и она родила ему еще двух близнецов. Дядя Фима был очень даже не равнодушен к противоположному полу.

В следующее свое увольнение, как был в форме, первым делом поехал трамваем к дяде Фиме домой.

Он только зашел в дом и садился за стол к трапезе.

– Эдик? – удивился дядя.

Я редко бывал у него в доме, а тут вдруг… в военной форме? Поздоровавшись с тетей Полиной, резко бросил дяде:

– Мне нужно с вами поговорить… наедине!

В его взгляде заметил изумление, злость, страх и понимание причины моего прихода. Мне было плевать, что подумают его жена и теща, жившая с ними. Пусть выкручивается!

– Иди сюда, – нахмурился он.

Мы зашли в пустую комнату, дядя плотно прикрыл за собой дверь.

– Да, Эдик? – произнес спокойным голосом, удобно располагаясь в большом кожаном кресле, деланно изумленно уставившись на меня.

– Кто вам дал право трогать мою жену?! – резко произнес я.

– Эдик, о чем это ты?

– Вы прекрасно знаете, о чем! – испепеляя его взглядом, отчеканил я. – Мне Ира все рассказала.

– Да что ты, Эдик? – вскинул плечи дядя Фима. – Я делал это ради тебя, просто хотел проверить ее, и…

– Заткнись! – резко перебил его я и сделал два шага к креслу.

Дядя с вызовом смотрел на меня.

– Говно ты, дядя Фима, скажи спасибо, что я тебе не говорю этого при всей твоей семье!

Развернувшись, я вышел в гостиную. Вокруг стола в ожидании собралась встревоженная семья. Холодно попрощавшись с ними, я оставил квартиру.

С годами нехорошее к дяде чувство поутихнет. В спорах мамы со своими тремя сестрами дядя всегда держал мамину сторону. Помогал деньгами, давая на поездку в Ессентуки, на воды.

Театр «Марии Заньковецкой»

«Поверить ли ей? А иначе как же нам жить? Неужели любовь – это постоянная борьба? Моя заключается в том, что должен убедить себя в ее правдивости? Однако бороться с собой так тяжело!»

Окончив училище, Ира получила свободный диплом, и через пару месяцев ее пригласили в театр имени Марии Заньковецкой в танцевальную группу. Она здорово танцевала народные танцы, особенно цыганские. Глаза светились задором, лихостью и страстью. Я всегда любовался танцующей Ирой. Ее сольные партии хорошо принимались. Со временем она станет солисткой и помощницей балетмейстера.

Наступило лето, и она повезла Виталика к родителям. Дед Владек и баба Тася с нетерпением ждали обожаемого внучонка. Долго находиться под одной крышей с отцом Ира не хотела и через неделю, оставив малого, вернулась. Конец августа стал началом работы в театре.

«Weltmeister»

Оркестр, в котором я служил, имел постоянную халтуру в клубе милиции. По субботам и воскресеньям мы играли танцы. Состав – три трубы, три саксофона, тромбон, ударные, контрабас и штатский пианист. Как-то я аранжировал песенку для певицы Ольги Комиссаровой, лет десять певшей с их оркестром. Майору Глазунову понравилось, и он захотел, чтобы я с ними играл на баяне и писал аранжировки. Я, конечно, тут же согласился. Складывалось совсем неплохо. Оркестр играл танцы в гражданском, и мне будет разрешено в эти дни носить гражданку, а также с субботы на воскресенье ночевать дома. Просто здорово!

Как-то, прогуливаясь с Ирой, зашли в комиссионный магазин. Там стоял красивый, большой, с регистрами и крупными кнопками пятирядный баян «Weltmeister». Дома, перед уходом на танцы в клуб, рассказал, ни на что не надеясь, о баяне. Цена была приличной – четыреста рублей! Родители послушали. Покивали головами. Папа выразительно пожал плечами, что означало – было бы хорошо, но дорого. Бабушка как раз была у нас. Она часто делала обход всех своих семерых детей.

– Эдинька, – спросила бабушка, – баян хороший, тебе нравится?

– Да, очень!

«Не может быть?!» – подумалось.

Бабушка не была богатой. Подрабатывала где придется, складывая копеечку с копеечкой. Так у меня появился большой и красивый баян «Weltmeister»!

Майор Глазунов

Майору Глазунову давно уж пора была пойти на пенсию, но каким-то образом он задержался и продолжал командовать оркестром. Статный, выше среднего роста – его можно было бы назвать симпатичным мужчиной, если бы не постоянно влажный рот, огромный мясистый, с красными прожилками нос и какие-то бесцветные, мутные глаза тухлого окуня. К тому же был он весьма посредственным тромбонистом. Ходил он важным индюком, выпятив грудь с таким апломбом, как будто бы он как минимум дирижер Светланов. Часто в конце дня, когда все расходились по домам, Глазунов звал меня к себе в кабинет, где стояло пианино, и доставал свой тромбон. Я аккомпанировал ему разные песенки и усиленно его хвалил. Иногда, когда он был особенно доволен собой, давал мне увольнительную на пару часов. Однажды, натирая пол у него в кабинете, я заметил пачку незаполненных увольнительных и экспроприировал немного, чтобы выписывать их на себя. Когда пачка кончилась, лез через забор. Дома бывал довольно часто. В те дни, когда был в расположении части, после помывки и натирания полов качался невесть откуда взявшейся штангой с двумя «блинами», лежавшей под кроватью в оркестровой. Иногда играл на теноре, баритоне и тубе. Интересно, и есть чем занять мозги.

«Спартак»

После очередного нашего совместного музицирования Глазунов произнес:

– Эдуард! – (по имени обращался ко мне только у себя в кабинете и на танцах). – Есть возможность завтра пойти в оперный театр на генеральную репетицию балета «Спартак» Хачатуряна, имеешь желание?

Кто ж от такого откажется?

– У меня в театре есть человек, который достал несколько пропусков, – продолжил майор, – так что, пойдешь?

– Обязательно!

В десять утра мы втроем поехали на трамвае в оперный театр. Третьим был Дорик Кицис, сверхсрочник, игравший на малом барабане, а на танцах – на ударной установке. У нас установились дружеские отношения. Он взял себе за неплохое правило подкармливать меня «тормозками» (бутербродами, которые ему на работу готовила жена – для него и для меня). По пути Дорик возбужденно рассказывал, что слышал по радио отрывки из балета, и там много соло для ударных, и он очень рад услышать вживую!

В зале было не более пятидесяти человек. Мы сели во второй ряд от оркестровой ямы, аккурат за спиной дирижера. Вышел дирижер. Рядом с ним у дирижерского пульта встал среднего роста, плотный кавказец. По залу пробежало: «Хачатурян! Хачатурян!»

Да, это был сам Хачатурян, приехавший на премьеру своего балета! Было здорово – сидеть в двух метрах от человека, значащего для музыкального мира больше, чем гора Арарат вместе с Ноевым ковчегом. Оркестр старался, и балетный состав выкладывался. Незабываемый день!

Наши шутки

Я постоянно искал удобного момента для самоволки. Мысль «как бы смыться домой» занимала меня больше всего. Частенько бывал дома по три-четыре раза в неделю.

Как-то пришел домой во второй половине дня. Дома никого не было. Мама гуляла с внуком. Папа стоял в гастрономе в очереди за колбасой. Не так давно соседка со двора, маленькая, худенькая женщина, померла самой что ни есть советской смертью – стоя в очереди! С ней случился инфаркт, и в этой плотной массе измученных стоянием злобных людей никто этого не заметил! Так очередь и таскала ее за собой.

Дома – тишина. «Геббельс» (радиоточка) выключен. Ира прикорнула на диване. Мне захотелось над ней подшутить. Шутка вышла, пожалуй, немного жестокой. Я вспомнил, что под диваном видел старую, с облезшей краской маску. Осторожно засунул руку под диван, на котором спала Ира, и, вытащив пыльную, страшную маску клоуна, поставив перед ее носом… нежно постучал по плечу. Ира открыла глаза, дико заорала, соскочила на пол и тут же набросилась на меня с кулаками. Я крепко обнял ее, не давая махать ручонками, и целовал в шею.

– Ну подожди, подожди! – кипятилась она. – Я тебе еще отомщу!

Месть не заставила себя долго ждать. Получилось у нее быстрее и лучше, чем она ожидала.

Ровно через неделю в это же время пришел из части домой. Ира увидела меня, идущего по двору, в окно и быстро спряталась в платяной шкаф. Я вошел. Тихо… Дома никого. Мама гуляла с Виталиком. Папа пошел сдавать бутылки. Мне нужно было переодеться и, подойдя к шкафу, я быстрым движением открыл дверцу. На меня выскочила визжащая, размахивающая руками жена. О да! Отомстила! Душа в пятки ушла!

Патруль

Лето было на исходе, Ира поехала за Виталиком к родителям в Ходорив. Я примерно знал, когда они приедут, и в этот день после ухода сверхсрочников по-быстрому разделавшись с уборкой, выписав себе увольнительную, в хорошем настроении, шагая уже по своей улице Чайковского домой, заметил патруль. Лейтенант летных войск с двумя солдатами шли мне навстречу. Мелькнуло: «Может, побежать, а может, пронесет?» Решил – может, пронесет. Поравнявшись с ними отдал честь, но не тут-то было. Меня остановили, попросили увольнительную. Протянул свою «левую» увольнительную. Лейтенант, окинув меня быстрым взглядом, спросил:

– Почему шинель не подрезана?

Внимательно стал разглядывать увольнительную. Не знаю, что он там заметил. Еще раз окинув меня взглядом, приказал:

– Пойдешь с нами!

Я понял, что ничего хорошего меня не ждет. Решение пришло молниеносно. Выхватив из рук лейтенанта увольнительную, рванул в сторону дома. На секунду опешившие патрульные кинулись в погоню. Пробегая мимо подъезда детского садика, в который ходил когда-то и в который сейчас ходит мой Виталик, забежал во двор, оборудованный песочницей, деревянными домиками и качелями. В спину сопели преследователи. Я бегал между домиками, они пытались поймать меня. Я упал. Патрульные навалились на меня вместе с подоспевшим лейтенантом, пытались заломить руки за спину. И тут… пришло мое спасение! Во двор забежал мой брат Лёнчик со своим другом Вовкой, высоким крепким парнем. Шли они по Чайковского и увидели эту погоню. Подбежав к нам и напустив на себя грозный вид, помогли мне вырваться из цепких рук патруля. Лейтенант стал возмущаться. Брат и его друг, скорчив еще более свирепые рожи, прорычали ему, что если они сейчас свистнут, то прибегут еще ребята и их отметелят. Все это было сдобрено богатым русским матом – это сработало! Сопротивление было сломлено! Меня отпустили! Я выскочил из подъезда и через две минуты был в своей квартире. Из своего окна через занавеску я видел, как патрульные ходят по улице, вертя головами в разные стороны. Я был спасен. Все-таки фартовый! Иногда риск является единственным путем к спасению.

Мама привыкает

Дома стало поспокойнее. Мама не то чтобы смирилась с жизненной ситуацией, в которую я ее втяпал, но как-то пообвыклась. Ее сестра Паша иногда подначивала маму: ты, мол, говорила, что у тебя сыновья «в подоле не принесут», ну и что ты сейчас имеешь? Не знаю, что бы было с нами, если бы мама повела себя по-другому. Она могла накричать, поскандалить (как правило – за дело), не была очень ласковой, но при этом была самой преданной в мире матерью, готовой на любые жертвы. Она была довольно мнительной – могла, говоря о своих болезнях, сгустить краски до того, что ей даже становилось плохо. Мы с Лёней подозревали, что она при этом немного играла. На семейных вечеринках, а их при наличии шестерых братьев и сестер, а также чертовой дюжины внуков было предостаточно, мама была главной запевалой и своей колоратурой вела за собой весь семейный хор. У нее был свой, написанный ее рукою «талмуд» (так львовские музыканты называли писанные от руки сборники песен). Что касается юмора, то мама была полной противоположностью папе. Отец не нуждался в разъяснениях – догонял с полуслова. Мама же – открытая, прямая, доверчивая женщина, часто после того, как папа, Лёня и я отсмеемся, могла сказать: «Ну, и что вы тут нашли смешного?» Мы с Лёней смеялись еще пуще. Папа молчал, загипнотизированный маминым строгим взглядом. С ним проблем не было. Спокойный, покладистый, с прекрасным чувством юмора и немножко пофигист, он знал одно: принести домой денежку, оставить себе на сигареты четырнадцать копеек, и чтобы Дина была довольна и не нервничала.