Эдуард Поляков

По любви

Вместо предисловия

С тех пор как развалился Советский Союз, этот город стал мне чужим. Может, правда, что прошлое, если оно при этом совпадает со счастливыми минутами в жизни, вызывает в нас добрые воспоминания, а всё плохое остаётся за пределами памяти?..

Мне вспоминается многолюдная Москва с её светлыми улицами, весёлой суетой, советскими авто, звонко сигналящими неуклюжим пешеходам…

Советские автомобили… Мальчишкой смотришь на мчащиеся по проспекту машины и знаешь – вот «газончик» 53-й проскочил, вот «зилок» 130-й, вон «Волга» 24-я, вот «Жигули», «рафик», «Запорожец», «Москвич-412». Их было немного. Но их знали. Потому что делали наши машины у нас, своими руками, наши советские рабочие. В техникуме, где я учился после восьми классов школы, на постаменте стояла полуторка. А надпись под ней была простая и пронзительная: «Автомобилю-труженику, автомобилю-воину».

А теперь на улицах когорты иностранных машин. И, к стыду своему, я могу различить только эмблемы на капоте. А уж что за модель, не скажу. Мои сыновья лучше меня знают. Только надо ли это? Пригодится такое знание в жизни? Даст ли что-то ценное, базовое? Не знаю.

Раньше в машине ощущалась какая-то душа. Словно живой она была. Мои соотечественники трудились, старались сделать для народа качественную и добротную вещь, которая этому же народу и должна была служить исправно. О том и другом можно теперь спорить. Можно наши отечественные машины поливать грязью, как некоторые сегодня и делают. Можно смеяться над ними. Это сейчас модно. Это у нас любят.

Но я не забуду те трудовые будни простых водил в карьерах страны, которые вытягивали на своих «КамАЗах», «МАЗах», «КРАЗах» и «БелАЗах» так нужные государству песок, щебень, руду…

Сколько стоит сегодня автомобиль и сколько зарабатывает рабочий, я даже не стану подсчитывать. Теперь в моде кредит. Взял себе – и сиди выплачивай пять – десять – пятнадцать лет. Наслаждайся, что у тебя крутая тачка! И плати банкирам процентную мзду всё это время.

* * *

За тонированными стёклами иномарок прячутся нынешние успешные люди. Мне приходилось общаться с некоторыми из них – привела судьба. И что сказать? Ворьё в основном. Одно сплошное ворьё. Для таких важнее всего в жизни – прибыль и обогащение любым способом. Казалось бы, куда богатеть, сколько надо богатства, чтобы остановиться, чтобы испытать меру достатка? Есть квартира. Есть загородный дом. Есть престижная машина. Это ли не достаток? Ан нет. Хочется больше и больше. Квартиру надо содержать. Загородный дом надо поддерживать. Машину надо менять – появляются тачки покруче. До полного достатка в таком разе далеко…

Пока в гроб не положат и богатый памятник на могиле не поставят. И что после таких остаётся на земле? Наворованное да заборы пятиметровые загородных особняков.

На могиле Льва Николаевича Толстого и памятника никакого нет, а то, что оставил нам с вами этот интереснейший и величайший человек, ещё многим и многим поколениям потомков пригодится, и ой как пригодится…

Мне этих не жалко. Они ведь никого не жалеют. И в храм приходят грехи замаливать. Дают батюшке десятинку, не скупятся. А батюшка и радёшенек. Эн, сколько привалило! С почётного прихожанина всегда хороший куш.

Спаси Господи, что старцы праведные ещё молятся неустанно по скитам и кельям своим за народ русский. Может, и простишь ты всех нас за грехи наши и предательства, и даруешь детям невинным нашим в будущем жизнь добрую на этом свете.

* * *

Дети наши – ниточки Божии.

Снисходят к нам даром небесным на землю. Смеются. Резвятся. Растут. Это неизбывные цветы нашей жизни. Их всех люблю. А более всего люблю их, до боли в сердце, когда они плачут. Спешу утешить. Понять. Ну что же этому маленькому человеку надо? Чем ему не угодили? И где беда? А коли угодил, то сразу и улыбка на лице засветится и все обиды как рукой снимет. Одно слово – дитя.

Ради детей, ради семьи, ради земли родной – всего этого дорогого и любимого, и хочется жить, творить. С такого пожелания моему дорогому читателю пусть и начнётся эта книга.

Бурьян

Историю эту я услышал от Кузнечика, местного рыбачка-любителя, который пригласил меня как соседа по даче на рыбалку.

Взяли удочки, сеть, донки резиновые. Накопали червей. Замесили болтушку. Проверили прицеп с моторной лодкой и на моём джипе поехали на одно из подмосковных озёр, прячущихся в болотистом лесе, богатом белыми грибами, подберёзовиками и опятами.

По прибытии спустили моторку на воду, загрузились скарбом и потарахтели на другой конец озера, где у Кузнечика была своя обжитая стояночка с тарелочками, чайничками и палаткой на сваях. Уютное местечко. Отдыхай да радуйся…

Вечерком, выпив по рюмочке, разговорились. Надо было как-то ночь скоротать. На рыбалку собрались пойти на рассвете. Спать на свежем воздухе мне совсем не хотелось. Водочка шла своим чередом. И Кузнечик, закуривая, начал рассказ про своих деревенских соседей.

* * *

Ванюшкиного отца Гошу убил дядя Толян, когда малышу уже исполнилось три годика. Дело было просто. Гоша и его троюродный брат Толян, недавно освободившийся из тюрьмы по амнистии после семи лет за решёткой, рыбачили. Пили водку под шашлычок. Ставили с резиновой лодки сети на карася и щуку в карьере, залитом тёплой полупрозрачной и зелёной от донных водорослей водой. Был июль месяц. Раннее утро.

Заспорили из-за Галки, Ванюшкиной матери. Гоша два года как развёлся с ней, а Толян решил навострить туда лыжи, так как ему первое время надо же было где-то перекантоваться.

Гоша взбунтовался. К тому времени выпили уже по литру водки на рыло. И хотя, как живёт Галка, Гоше было наплевать, но у них был единственный сын – Ванечка по прозвищу Чефанэ. Так, выражая свою искреннюю любовь, прозвал его отец с самого рождения.

И своего Чефанэ Гоша любил, как умел. Принесёт ему шоколадку раз в неделю в детский сад. Протянет через забор под зорким и строгим взглядом воспитательницы и, улыбаясь, общается с сыном:

– На, Чефанэ, закуси! Это я, батя твой! Чего глядишь? Соскучился?

Чефанэ рвал шуршащую обёртку тоненькими пальчиками, грыз шоколадку подросшими молочными зубками и не понимал, зачем этот приставучий добрый дядя тянет к нему руки через забор.

Толян среагировал мгновенно, когда Гоша покатил на него баллоны и запретил встречаться с Галкой. Он схватил с земли охотничий нож. Перевернулся. Повалил соперника. Всадил нож Гоше в сердце и подождал, когда тот перестанет булькать горлом.

Потом привязал к ногам верёвку и потащил труп в лодку. На середине карьера вместе с самодельным якорем из перевязанных алюминиевой проволокой кирпичей, украденных с завода, опустил тело Гоши в воду.

Гоша исчез с головой. Толян сполоснул у берега лодку от крови. Умылся, встав по пояс в воду. Поскрёб немного от кровищи траву на стоянке. Аккуратно снял сети. И поехал на Гошиной машине к Галке – хвалиться уловом. Из-за леса только-только выкатывалось красное солнышко.

Поминок по Гоше не справляли бы, если б Толян знал, что середина не значит глубина. Оказалось, что Гоша ушёл под воду всего сантиметров на тридцать, а через два дня, когда разбух, всплыл. Купающиеся в карьере дачники обнаружили труп. Позвонили в полицию. И Галке с Толяном снова забота. Закупаться водкой да закусками.

Зато попили водочки досыта, вповал.

Ванюшку по такому случаю заблаговременно отправили к бабушке. Когда родственники разошлись с поминок, Галка отложила уборку до другого дня и вдоволь покувыркалась с изголодавшимся по бабам Толяном на широкой софе, подаренной к свадьбе, на которой Галка с Гошей когда-то делали Ванечку.

Когда Галка вернулась за Ванюшкой, он возился в песочке на глазах плачущей бабушки.

– Ох, сиротушка ты мой! Родители твои непутёвые! Только о себе и думали. Им только бы пить да гулять… Что же из тебя вырастет? Кому ты нужен, мой маленький?

Она кормила внучка клубникой. Поила молоком, которое покупала на ещё сохранившейся после развала совхоза ферме. И хотела оставить его жить у себя. Нужно было только поговорить с Галкой. И сейчас вот поговорили.

– Дочка, отдай мне Ванюшку. Я его и в садик буду водить. И поить-кормить. И подлечу, если захворает. Мы со стариком пенсионеры – что нам станется…

Галка закурила длинную тонкую сигаретку, закинула ногу на ногу в модных прозрачных чулках, подчёркивающих её длинные сексуальные ножки. Раздумывала.

– Ну это пока маленький… А в школу пойдёт – кто с ним будет нянькаться? Ты, старая? Сил нет уже. Угрохала себя на своих кирпичах. Дед твой вообще лопата. Давай лучше Ванюшку отдадим куда-нибудь?

– Куда ж мы его отдадим-то?

– А хоть в школу какую специальную или в детский дом…

– Так ему только четвёртый год, а ты его уже в детдом определяешь?

– Так отца-то у него нету. Кормильца-то он потерял. Пенсию назначат. Он имеет право…

Галку ждал Толян. Она торопилась поскорее закончить этот нудный разговор. Дед, сожитель матери, был пришлый – так, старичок под бочок, с ним здесь не считались.

Он вечно пропадал где-то в огороде и делал всё, что старуха прикажет. А старухе было только пятьдесят шесть лет. Всю жизнь она проработала на местном кирпичном заводе. Надышалась на обжигах досыта. Появилась одышка. Заскакало давление. Поднялся сахар. Пенсия была для неё финишной ленточкой, за которой начиналась жизнь. Поэтому она и деда нашла. Чтобы сподручнее было с хозяйством управляться. Галкиного отца-алкоголика похоронили лет десять назад.

Решили-таки с Галкой, что на первое время Ванюшка останется у бабушки, а там поглядят.

Галка родила Ванюшку в шестнадцать лет. Теперь ей шло к двадцати. Самое время тратить молодость. Ловить за хвост удачу. Гулять и веселиться. А тут какой-то Ванюшка-Чефанэ! Да с глаз его долой! И жизнь – по новой!

Но жить по новой не получалось. Всё как-то пьянка да загул. Толян воровал по дачам новых русских буржуев, понастроившихся здесь в неимоверных количествах на бывших и нынешних совхозных полях. Дач-то понастроили. А вот охранять их не научились толком. Толян разводил их как лохов. Тащил, что попадётся на глаза. То телевизор приволочёт. То денег Галке принесёт в кошельке. А то и брильянтик какой задарит. А сам вроде как подрабатывал у них. Сделает рожу попроще и спрашивает – нет ли работы. Поработает денёк-другой. Затарится и на соседние дачи перебегает. Расплачивалась с ним Галка натурой. Чем ещё было? Нигде не работала.

Посадили Толяна не вовремя, в год, когда Ванюшке исполнилось семь лет и надо было его отправлять в школу. Сунул Толян было Галке пачку денег в газетке.

– Береги. Пришкерил от гадов… Завтра придут за мной. Я ментам на лапу дал, чтоб к тебе на ночку пустили…

Менты наутро деньги у неё отобрали и пригрозили, что если раскроет рот, то пойдёт по кругу, а потом вслед за своим любовничком трудиться на благо родного государства. Тыщи даже не бросили. И осталась она с пустыми руками в пустой квартире.

А к сентябрю надо было как-то собирать Чефанэ в первый класс. Их даже уже и на собрание родительское приглашали. Бабка сходила. И список составила, чего надо купить. Пришлось на её и на дедову пенсию всё покупать.

Держа в руках пёстрый букетик астрочек, нарезанных дедом в огороде, Ванюшка пошёл в свой первый класс в сопровождении бабушки.

Мать перед этим познакомилась на станции с командировочным сварщиком Богданом, приехавшим трудиться на кирпичный завод с Украины, и загуляла с ним. Сварщики, она знала, неплохо зарабатывают.

Путалась с ним до первых холодов, а потом вытащила из тесной общаги на свою дежурную софу. Богдан варил на заводе арматуру и щиты, подхалтуривал в гаражах – по мелочовке газовой сваркой, – и деньги у них завелись.

Водку Богдан не пил. Он любил пиво. Возьмёт домой вечерком ящичек и льёт в себя, сидя перед телевизором. Живот накачивает. Стало на третий год Галке с ним тяжело. Дело было к Толянову возвращению.

В выходной сидели с Богданом в квартире. Тот по обыкновению глотал пиво – она потихонечку попивала водочку, чтобы он не заметил, и держала в руках бутылку с будто бы начатым пивом.

– Слышь, родной, а тебе не надоело у меня жить?

Богдан смотрел футбол и не отвлекался. Сделал вид, будто не расслышал.

– Глухой, что ли? К тебе обращаюсь! Вали давай отсюда! Достал уже бухать у меня!

– Галю, а чтой-то ты на мене така зла? – не отрываясь от экрана, сказал Богдан. – Давай, Галю, завалю, да полюбимся с тобой?

– Полюбится он! Полюбился уже! Залетела я от тебя, урод! Теперь куда мне с пузом? На выставке лебедей в Большом театре балеты скакать? Вали, говорю, из моего дому!

Богдан приподнялся в кресле и удивлённо вскинул брови.

– Это когда ж ты успела, Галю? Всё вроде было по-тихому?

– Успела! Вали или денег давай на врачей!

– А сколько денег?

– Полтинник давай!

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч!

Это она, конечно, загнула. Но знала, что буквально позавчера Богдан резал внеурочно разбитый «КамАЗ», и ему хорошо заплатили.

– Полтинник много. Стока не дам. Двадцать. И ухожу.

Так и договорились. Богдан тихо вернулся в свою общагу. Галка выбросила из квартиры все пивные бутылки. Вымыла полы. Боялась, что придет Толян, а у неё бардак.

Толян, однако, возвращаться не торопился. Застрял где-то на периферии. Видно, дельце какое затеял. И Галка решилась поехать к матери – проведать сынишку. Про беременность она, само собой, соврала.

Ванюшка обнимал маму, сидя у неё на коленях. Мамочка пахла духами, сигаретами и ещё чем-то загадочным. Так пахнет только мама. Это был только её чудный и родной запах. У бабушки с дедом такого запаха не было. Бабка пахла лекарствами. Дед – чем-то кислым. Ванюшка прятался к мамке под руку, ластился, чувствовал её тепло.

– Мам, а ты к нам надолго приехала? У меня новая машинка. Хочешь, покажу, как ездит? Это мне дед купил!

– Ну, покажи.

Пока Чефанэ бегал за машинкой, Галка достала из сумки водку – налила себе в пластмассовый раскладной стаканчик и быстро выпила, занюхивая рукавом и оглядываясь, не увидел ли кто.

Ванюшка прибежал с машинкой. Они сидели в саду под яблонями. Машинка зажужжала и покатилась вниз по дорожке. Ванюшка управлял ею с помощью пульта с антенной. Глаза светились счастьем. Машинка. Мама. Лето. Как хорошо жить на свете!

– Ванёк, а тебе не надоело у бабушки жить? Может, ко мне после каникул поедешь? Я соскучилась! И до школы тебе от дома пять шагов. Тяжело, поди, с дачи в школу и обратно все время мотаться?

– Хорошо, мамуль, я поеду к тебе. А ты будешь со мной жить?

– Куда я денусь – конечно, буду!

Под слёзы бабушки и молчаливое отсутствие старика-помощничка собирали его в посёлок к началу сентября. Сто раз во время этих сборов пожалела Галка о своих словах, но обещала ведь сыну. И надо было как-то исполнять родительский долг.

Вернулся Толян. Загудел на кухне запоями. Но не выгонишь же его? Раз пьёт, значит, есть деньги.

Пока дядя Толян бухал, Ванюшка делал уроки в подъезде за дверью на батарее. Старался не запачкать учебники и не помять школьную форму. И чтобы учителя, не дай бог, не заметили чего, всегда приходил в школу в числе первых. Но всё равно спалили парня педагоги.

– Иван, передай матери, пусть заглянет ко мне на досуге. Мне надо с ней переговорить, – сказала учительница Карине Ашотовна. И сделала соответствующую запись в его дневнике.

Мама шла к ней недели три.

– У вас ко мне вопросы? – Галка всё хорохорилась, хотя сидела за партой перед учительницей как взъерошенный воробей.

– Скажите, Галина Петровна, а где ваш сын делает домашние задания и есть ли у него другой школьный костюм?

– Все есть у него. Задание делает дома.

– А где дома?

– В комнате.

– У вас одна комната?

– Одна.

– Вы знаете, я, конечно, не хочу вам навязывать свое мнение, но, по-моему, Ване привычнее будет жить и делать домашние задания у бабушки. У мальчика очень снизилась успеваемость практически по всем предметам. Многое не запоминает. Несколько раз заставала его у игровых автоматов на станции. Играет в пятачки. Вы ему даёте деньги на школьные завтраки?

– Даю, конечно, – врала Галка, узнавая о сыне так много нового, что мозги отказывались работать.

– И потом, я вам скажу, улица не самое лучшее место для приобретения жизненного опыта. Мальчику нужен дом. Семья. Внимание. Любовь.

– У него все есть… – набычившись, в сторону проговорила Галка. – Хорошо. Я отвезу его к бабушке.

К бабушке Ванёк уже приехал, пообщавшись с ребятами на станции у автоматов с пятачками. И зараза азарта захватила его полностью. Проигрывал. Брал в долг у старших ребят. Надо было отдавать. У матери никогда не было денег. Дядя Толян бил его ремнём, как только слышал что-то о деньгах. И тогда Ванька приставал к бабушке.

– Ба, дай двести рублей!

– Зачем тебе, Ванечка?

– Поесть куплю себе чего-нибудь в школе.

– А хватит двести-то?

– Давай лучше триста!

Выследил его дед. Поймал за руку.

– Ты что же это делаешь тут, друг дорогой?

Ванёк отскочил от автомата. В глазах ненависть и страх.

– Ты, дурак гнилой, чего следишь за мной? За бабкой своей следи! Я на еду играю! Жрать охота!

– Не ругайся, сынок. Чего ругаешься? Пойдём, я тебе куплю чего-нибудь поесть. Я как раз пенсию получил. Ты чего хочешь?

Тут к ним стали подходить ребята постарше.

– Ты, дед, шёл бы своей дорогой. Ванёк нам денег должен. Он играет по системе. Сейчас попереть должно. А ты влез.

Ванёк выпросил у деда триста рублей. Разменял в кассе на пятирублёвые монеты. Подбежал к автомату. Закинул пять пятачков. Нажал какие-то кнопки. Мимо. Зарядил ещё. В автомате всё засверкало. Зазвенели-посыпались пятачки. Мальчишки захлопали в ладоши. Стали делить куш. Ванька отошёл от автомата и с набитыми пятачками карманами приблизился к стоящему в сторонке деду.

– Джекпот схватил. Во сколько денег! Теперь сутки можно к нему не подходить. Ничего не выдаст. Старый, разменяй железо у кассирши. А то она меня чмырит. И пойдём пожрём. Я плачу.

Дед разменял деньги у злой кассирши, сидящей с баночками внутри зала игровых автоматов, и они пошли в кафе. Дед с Ванькой ели пельмени с майонезом и зелёным горошком. Старик понимал, что парень летит под откос. Но как сказать об этом его бабушке?

К тому времени двенадцатилетний Ванёк уже попивал пиво и нюхал клей. «Торчали» с ребятами за гаражами на пятачке в зарослях крапивы и лопухов, постелив в автомобильных покрышках одеяла. Это были их торчальные кресла. Приходили нацмены. Предлагали настоящую наркоту попробовать. Но пацаны с ними не связывались. Дорого и ненадёжно.

– Вы своих дружков этой дурью лепите. А мы – русские. Без вас обойдёмся. Сами «торчим». Это наш принцип! А будете лезть – на перо поставим. Малолеток у нас не сажают.

Нацмены вели своё дело. Держались кучками. Были везде. Кирпичный завод к тому времени уже закрыли – обанкротили. Людей с завода попёрли.

Зато открылся на станции большой рынок китайских товаров. На этой барахолке можно было легко разменять бабки и найти себе удовольствие.

Так в четырнадцать лет Ванюшка нашёл себе Лиду. Лида по возрасту была ровесница матери Галки. Работала продавцом на рынке. Сначала просто привечала Ванечку. Кормила «дыши раками» в обед. Поила дешёвым растворимым кофе. Резала на бутеры мягкие батончики сервелата, стыренного с городского мясокомбината (сервелат этот бабы умудрялись проносить через проходную). Гладила Ванечку по шёлковой кудрявой голове и говорила:

– Мальчик какой золотой! Какой хороший мальчик!

А потом обожгла собой в молодом березнячке на берегу Москвы-реки и сделала мужчиной. Пили пиво. Смеялись. Само собой всё как-то вышло…

Ванюшка привязался к Лиде. Ему казалось, что он любит эту женщину. По крайней мере, ухаживал за ней как настоящий джентльмен, без понтов.

Слегла бабушка. После скандала с Галкой из-за наследства, по которому она завещала дачу и землю единственному внуку Ивану, а не дочери, её разбил инсульт. Дед, как мог, ухаживал за старухой. Бабушка не могла ходить. Парализовало левую сторону. Натворив дел, Галка сбежала в посёлок. Заливать горе с очередным кавалером. Толяна опять посадили. На этот раз на семь лет за пьяную поножовщину.

Ванька с Лидой приехали к бабушке в гости.

– Как ты, моя старая? Плохо, да? Вот познакомься – моя знакомая, Лида. Мы дружим. Она хорошая.

Лида подошла к постели больной старушки и улыбнулась.

– Здравствуйте, бабушка. Выздоравливайте поскорее.

Бабушка заплакала. Она уже ничего не говорила. В больницу её не взяли – сказали, что нужно вызвать врача. Таких старых да после инсультов возят на «Скорой помощи» только в одно место – помирать. Дед не пошёл на это. Оставил её помирать дома. И вот теперь, от переполняющих старое, но всё ещё любящее сердце чувств она мычала что-то непонятное.

Старик её успокаивал:

– Всё он знает. Что ты любишь его, знает. Что дом подписала на него. Я с ним разговаривал на рынке ещё до нотариуса. Не нервничай. Хуже станет. Поправишься – наговоритесь.

Среднюю школу Ванюшке пришлось оставить. Пошёл записываться в ПТУ. Взяли на слесаря. Преподаватели в училище были строгие и справедливые. Не один такой Ванёк у них бывал за годы работы. Нюхать клей его отучили.

Изучали на занятиях масла, соляру, бензины. Формулы по химии учили. Тут запах и смысл был совсем другой. Двигатели. Машины. Техника. Ванюшка готовился сдавать экзамены на водительские права…

8 июля деду на бабкин мобильник позвонила Галка.

– Старый, плохи дела. Чефанэ зарезали. Из-за Лидки. Мне менты знакомые позвонили. Похороны через три дня. Сегодня, считай, первый день… Скажи там как-то бабке… И собери мужиков – могилу копать. Хоронить будем на старом кладбище рядом с отцом. Водки я накуплю…

Бабка по лицу старика поняла, что что-то случилось… Затряслась. Лицо скривилось гримасой боли.

– Ванечка погиб. Убили его. Ты, Сонюшка, полежи тут. Я сейчас за соседкой схожу. Мне на кладбище надо. Могилку копать.

На кладбище тихо. Старые, давно не крашенные кресты и памятники так и стоят немым укором живущим. Он подошёл к Гошиному бугорку. Отмерил заступом расстояние для Ванюшки. Стал рвать рукавицами высокую и жгучую крапиву. Потом ткнул в землю раз. Другой. Третий. Дело пошло. Подтянулись мужики. К вечеру могила была готова.

Для Ванюшки заказали самый большой гроб, что был в похоронной службе. Так вырос парень. Лежал в гробу бледный, с высокой грудью, крепкими руками. Правый глаз с синяком замазали гримом.

Батюшка из приходской церкви за пять тысяч читал отходную. Сначала сказал, что пять тысяч много. Потом подставил ящичек, и красненькая упала куда положено, как её и не было. Пенсия потихоньку таяла. После жертвы богу батюшка взял горсть свечей из коробки, попросил деда помочь разжечь кадильницу. Потом пошли к гробу, который стоял на табуретках. В церковь заносить раба божьего Иоанна не стали. Жарко больно было. Отпели под широким зонтом на дороге у кладбища. Батюшка всем поклонился. Велел молиться, чаще приходить в церковь – и укатил на своём джипе на другой заказ.

Взяли. Понесли по узким проходам между могилами. Гроб качало. Бабы выли. Громче всех выла Галка. А Лида, стоя у гроба перед могилой, шептала своё:

– Мальчик мой. Мой хороший мальчик… Зо-ло-той мо-о-о-й…

А тогда сидели у Лидки в подсобке. Зашли знакомые ребята. Из «торчков». Стали выпивать. Вспоминали детство. Ванька не пил – завтра на права сдаёт. И тут подвыпившие дружки решили подшутить над ними. А знаешь ли, Ваня, кто твою Лидку из нас не любил? Отгадаешь – ставим пузырь! Ваня не стал отгадывать. Знал, что все…

– А ты что думал, ты у ней первый, что ли? – гнобила братва.

Ванька дёрнулся. Стал руками размахивать. Его схватили сзади за руки. Заткнули рот Лидке, чтоб не орала. А когда он правой ногой засадил в глаз Бурому – тот тихо, как Толян Гоше, сунул ему под сердце воровскую финку. Разбежались. Лидка пыталась помочь ему. Усадила на диван. Сердце ещё билось.

– Всё… Лида… Я умер…

И чего полез к этому Бурому? Знал ведь, что тот лихой. Заступился за неё…

Как-то так получается, что мрут у нас в посёлке люди часто. Самое популярное место нынче – кладбище. Ваньку вон зарезали. Бабка через неделю от второго инсульта померла. Дед запил и через месяц спиртом палёным отравился. Лидка на рынке в подсобке зимой во сне сгорела, а может, с Бурым не поладила. Кто знает…

Только Галке всё нипочем. Она теперь законная наследница. И квартира у неё есть, и дача. Водит новых знакомых. Скоро будет дачу продавать. Говорят, подмосковные земли нынче в цене. А то, что бывшие совхозные поля бурьяном зарастают, это ж ничего! Если землю пахать некому – отдайте банкирам-процентщикам. Они её быстро и очень выгодно продадут. Не задумываясь. Чай, не родина…

* * *

Кузнечик закончил рассказ, когда я уже дремал у затухающего костра. Он закурил очередную сигарету и пошёл собираться. Светало. Над озером расстилался нежными волнами-облачками утренний туман.

Ворочаясь с боку на бок на непривычно жёсткой для моего рыхлого тела земле, я думал об услышанном и понимал, что далёк от всего этого. От проблем этих несчастных людей. От их безысходности и грязи. Просто люблю всё записывать. Может, пригодится кому. Рыбалка, кстати, удалась. Мы ели приготовленную Кузнечиком уху. Он что-то был хмур и неразговорчив. Тогда я достал литровочку. И Кузнечик повеселел. Рассказывать, правда, после выпитого у него уже не было сил. Да и меня сморил крепкий сытый сон.

Я – дауншифтер

Этой историей решил поделиться в Интернете. Сообщением на своей страничке в «Фейсбуке». Таких историй сейчас сплошь и рядом. Но наболело. Поделился перед тем, как попал в места отдалённые, чуждые предметам и объектам этого сообщения, тихие и патриархальные, с трудностями бытия, со скромностью и нищетой русских людей, эти места населяющих, с крепостью духа их, сносящих лишения и предательства нынешнего времени.

Попросту оказался я в итоге в деревне N-ского района Алтайского края. Живу в старенькой избе. С электричеством. В ней – переложенная умелыми руками соседа печка. И не один живу. С жёнушкой.

А написал вот что:

«В общем, люди, раньше жил я в городе Москве. Родом оттуда. Жили с батей. Мать у меня рано померла. Батя на АЗЛК работал. Сварщиком. Делали «Москвичи». Жили мы с ним в двухкомнатной благоустроенной квартире. С горячей водой из-под крана и ванной.

Ездил батя на собственном старом «Москвиче» на работу. Я в школе, а потом в техникуме учился на механика. Был там в почёте. На доске висел как отличник. Лучшие учащиеся. И я тут – Иван Терехов.

Потом пошёл в армию. Пока служил, батин завод накрылся. И стал батя бомбить потихоньку на своей машине. Брал от борта. Деньжат мне присылал.

После армии стал я работать курьером в одной конторке с иностранным названием, довольно непонятным в переводе на наш русский язык и замысловатым на слух. По смыслу что-то вроде – товары твоей необходимости и мечты. Конторка занималась продажей китайского ширпотреба, который приходил на фирму по почте. А я заказы развозил.

Правда, сначала рыпнулся было в какую-нибудь фирму посолиднее. Где зарплата побольше. Но не вышло. Подкачало резюме. Непривлекательным оно оказалось для работодателей.

Пришёл в одну компанию. Сидят там мальчики. Именно – мальчики. Брючки. Галстучки. Голосочки то-не-нь-кие… Как у девок.

Говорю – менеджером хочу работать. Мне в ответ, да-да, есть такая вакансия, но необходимо предоставить резюме. То есть о себе обсказать на бумаге или в электронном виде по определённой форме и им эту биографию прислать или передать.

Взял я эту форму, заплатил за неё денег и вышел на улицу. Тут же мне такие же мальчики, только из другой компании, в других по цвету рубашках и с другими эмблемками, предложили заполнить её в соседнем офисе, за углом.

Заполнил. Заплатил ещё.

Когда принёс резюме первым мальчикам, сказали, надо подождать немного. Мне перезвонят.

Ждал неделю. Две. Ни звука.

Пошёл к ним. А мне отвечают – вы нам не подходите. Вы написали в резюме, что имеете обязательства перед коммерческим банком. А мы не берём на работу кандидата с какой-либо кредитной историей. Вот если бы ваша кредитная история была нулевой, возможно, мы приняли бы положительное решение по вашей кандидатуре. Бы… Бы… Бы!

А я и написал-то всего в графе «имеете ли вы текущие финансовые обязательства перед каким-либо банком», что месяц назад взял в кредит новый телевизор. Старый сгорел. Задымился сзади и погиб. Хорошо, квартира не сгорела. Футбол не по чему было поглядеть. Короче, не взяли.

Я стал курьером. Туда попал легко. Без резюме. Ездил на метро. По проездному. Вот была «весёлая» жизнь! Днем-то ещё ничего. Людей не так много.

Едешь в поезде. Народ книжки-газетки почитывает. Книжки пухленькие, глянцевые. На обложках бандиты с пистолетами нарисованы или тёлки с большими, чуть прикрытыми одёжей сиськами и пылающими страстью подкрашенными глазами. А в газетах заголовки ещё интереснее. Там самолёт упал. Там сбили людей насмерть. Каждый день почти насмерть сбивают. У какого-то богатого что-то стырили. А ещё писали, что мы, Россия, не смотря на всё это, великая во всех отношениях спортивная держава. И мы всех мочим.

Пройдёт по вагону смуглый нищий на костылях. Ноги в ботинках завернёт так, что в балете ему позавидуют, и тянет: «Полный паралич обеих ног. Нужны деньги на операцию. Помогите, люди добрые. Ради господа бога…» А я вышел с ним на одной станции. Он как ни в чём не бывало на обеих ногах зашагал со мной к эскалатору, а костыли сложил, и взгляд такой, будто они и не его, а чужие.

Ну ладно, это днём. А утром? А вечером?

Езжу я, как правило, с окраины, и уже здесь приходится пробиваться к поезду. Тебя к распахнувшимся дверям запихивают задние и припечатывают к противоположным захлопнутым дверям с надписью «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ». Какой не прислоняться?! Прижмёт к тебе толпой вот так какую-нибудь девушку. Она всем своим хрупким телом в тебя вожмётся. И дышит в сторону. И трепещет от стыда своей невинной грудью, в тебя вмятой. И молчит. Многие остаются ждать следующий адский поезд в надежде на то, что повезёт захватить пустое, проносящееся мимо пространство, оказавшись строго напротив распахивающихся дверей.

Мы ещё счастливчики, если поезда идут!

А вот представьте себе: стоишь ты в битком набитом вагоне, задыхаешься, еле держишься. И тут поезд останавливается где-нибудь между станциями и стоит минуты три-четыре. А машинист успокаивает: «Уважаемые пассажиры! Соблюдайте спокойствие. Поезд скоро отправится!» Ему хорошо. Он в кабине. Покурить даже можно. А каково нам? Под землёй? В толпе? Стоим. Крепок и могуч наш русский народ!

Господи, сделай так, чтобы в часы пик поезда останавливались только на станциях…

А вечером на переходах пристраиваемся вплотную друг к дружке и идём, как пингвины, с опущенными руками, переминаясь с ноги на ногу до эскалатора. Один какой-нибудь эскалатор обязательно закрыт на ремонт или не включён.

Я почему-то постоянно спотыкаюсь на «Боровицкой» на ступеньке, плохо впингвиниваясь в толпу.

Однажды меня послали отвезти клиенту лупу оптическую большой кратности. Клиент был плохо видящий старик. Лупа этой модели ему не подошла. Я взял свои двести рублей за доставку и собрался было уйти. Но дед остановил:

– Сынок, послушай, сходи в аптеку за лекарством. Мне не дойти. Внучка только через два дня приедет. А лекарство кончилось. Я тебе и деньги на лекарства дам, и за ножки заплачу. Только выручи…

Согласился. Вот только где находится ближайшая аптека, старичок почему-то не сказал, видимо, сам не знал.

А жил этот дед в новом микрорайоне, только что построенном. Ходил я, ходил между пивных ларьков с надписями «Молочные продукты» и «Хлебобулочные изделия», спрашивал-спрашивал – в итоге пришлось ехать на электричке в маленький пригородный посёлок и там покупать эти лекарства.

Вышел из электрички, смотрю – напротив друг друга на улице две аптеки. В какую зайти? Глянул – над дверями одной висит плакат: «Аптека N. Низкие цены. Чистая совесть». Я туда. Сколько, говорю, такое-то лекарство стоит? Отвечают – 860 рублей. Это самая низкая цена в районе. Купил. Выхожу на улицу. Гляжу на ту сторону. Из соседней аптеки бабуля выходит с сумочкой на колёсиках.

Заглянул из любопытства туда. Отстоял очередь. А сколько у вас такое лекарство стоит? Отвечают – двести сорок восемь рублей пятьдесят четыре копейки…

Мне эта «чистая совесть» хорошо тогда запомнилась. Обратную электричку ждал три часа. Попал в перерыв. Потерял полдня на этом деле.

Но про свои приключения деду не стал рассказывать. Отдал ему лекарство и чек. Буркнул только – не везде оно есть, лекарство это чёртово.

Денег с него за хлопоты не брал. Постеснялся. И простился со стыдом.

С того случая уже не брал дополнительной курьерской халтуры от клиентов. Получив хороший нагоняй на работе, стал выполнять исключительно курьерские поручения своей конторы.

До поры курьерская работа получалась у меня неплохо. Усталый, домой возвращался поздно. До моей окраины ходил один маршрутец городского автобуса. Ждать его приходилось долго. В маршрутках кататься каждый день туда-назад – накладно. Когда удавалось влезть в автобус, чувство полного счастья селилось в душу: как-никак такая поездка была последним марш-броском по дороге к дому.

Возвращаешься. Глядишь в окошко. Наконец-то домой! Домой! Перед глазами – многоэтажные дома с горящими квадратиками окошек. Светофоры. Потом чистое поле после последнего моргающего жёлтым глазом светофора.

А на повороте две девахи прохаживаются за легковушкой. Каждый вечер прохаживаются. Юбки короткие. Чулки яркие. Лица некрасивые. Помятые. Кислые. И наглые. И некому что-то их подвезти. А они и руки не поднимают, чтобы машины останавливать.

Так и ездил. Так и глядел на них. Даже лица подружек этих уже почти родными стали. Может, действительно я тогда по своей наивности во что-то «не въезжал» или хотел «не въехать», но всё это мнимое моё недопонимание враз закончилось, когда однажды какой-то подвыпивший мужик из пассажиров над моим ухом громко рыкнул: «Во, мля, смотрите – проститутки!»

В окно я больше не смотрел на этом повороте. Стал читать по дороге. Все читают. Чем я хуже? Сначала читал газеты и журналы. Там опять одно и то же. Убили. Умер. Проиграли. Выиграли. Митинг. Крушение. Визиты. Решения. Постановления. Законы. Сиротство. Банкротство. Пьянство. Бедность. Олигархи. Яхты. Миллионы. Речники. Огородники. Моряки. Лётчики. Что-то падает. Кто-то ругается друг с другом. Где-то не поделили чего-то. Артисты дачами своими хвалятся. Кичатся обстановкой. Фу-у-у… Перестал эту муру читать. Даже бесплатно не хватал на входе в метро.

Думаю, а не взяться ли за книги?

Зашёл однажды по пути с курьерского задания в магазин «Букинистическая книга» в подвальчик на «Белорусской». Сидит за кассой молоденькая девушка.

– Здравствуйте, не посоветуете что-нибудь почитать?

– А что вы любите?

– Я бы классику почитал.

– Есть Пушкин. Девятьсот рублей.

Почесал затылок. Девятьсот рублей. За Пушкина девятисот рублей не жалко. Классика ведь. Наверное, юбилейное какое издание.

– А что за книга?

– Собрание сочинений в десяти томах…

Неужели правда? 900 рублей за десять томов? Я был ошарашен. И расплатился не раздумывая. Связанные верёвочкой жёлтенькие тома были у меня в руках.

Когда вышел с книгами из подвальчика на улицу, ко мне, видно, посчитав, что я большой книголюб, подошла согнутая вопросительным знаком бабуля.

Тронула за рукав и заговорила:

– Сынок, у меня есть Достоевский, Толстой, Чехов, Гончаров, Тургенев, Маяковский. Полные академические собрания сочинений. По десять рублей за том отдам. Живу тут рядышком. Заходи и покупай. Не пожалеешь. Нам, старикам, уже некуда. Отчитались. А вам, молодым, нужнее. Да и даром если заберёшь, и то благое дело. Нас с дедом внуки в Щербинку переселяют. Книги ваши, говорят, не попрём. Не выкидывать же. Люди старались. Писали. Другие издавали. Трудов-то сколько… А ты, может, в библиотеку их снесёшь, в ближайшую? Их там народ почитает… А то мне не унести…

И не отставала. Я шёл рядом и молчал. Был немного растерян и слегка смущён. Дошли почти до метро. Возле цветочных палаток я остановился.

– А что ж ты, бабушка, их в магазин оптом не сдашь?

– Да я по одной, по две книжечки ношу. Какие берут. Какие нет. На хлеб нам хватает. А собрания жалко носить – по частям продавать. Да и не донести – тома-то увесистые. Старик мой не ходит. Какой с него помощник?

Пошли к бабуле. Собрали книги. Уложили в сумку-тележку. Попили чайку. Свезли в магазин Чехова, Пушкина и Достоевского. На Льва Толстого в девяносто двух томах рука у меня не поднялась. Книги в магазине взяли и дали старухе копейки. На хлеб. Кто-то их теперь, наверное, читает…

Через месяц нашу конторку разогнали. Начальство не смогло как следует переоформить какие-то налоговые документы. Денег откупиться от чиновников не хватило. И нам, курьерам, сказали, что мы свободны. В качестве вознаграждения за труд оставили проездные. Было как раз начало очередного месяца.

Сидел в Интернете. Читал всякую всячину. И на что обратил внимание – когда смотришь телик, всё в нём красочно, сочно, богато и почти правдашно. Но это только на первый взгляд. Когда по одним и тем же телеканалам говорят одно и то же только в разное время, начинаешь задумываться: а может, чего-нибудь другое поискать?

Вот в Интернете и поискал. Попал на «горячую» тему – Катынь. По телику говорят, что Сталин убил двадцать две тысячи польских офицеров. Россия кается. Виноваты, мол… Церемонии. Цветы. Правда – жалко людей.

А в Интернете пишут на одном сайте, посвящённом Катыни, что в двадцатых годах того же века в Польше сгинули шестьдесят тысяч русских пленных солдат из ста тридцати тысяч пленённых. Я об этом прочитал – у меня аж сердце захолонуло. Их-то почему никто не оплакивает? О них почему не снимают документальные фильмы? Никто не кается. Наверное, потому, что они русские. Русских много. И о них уже некому вспомнить. Эх… Ну хоть кто-то вспомнил. Хоть в Интернете.

Или ещё. Просмотрел в ютубе сюжет про писателя Василия Белова. Нравится мне этот писатель. Про народ чутко пишет. Так вот, в сюжете говорят, что при советской власти (её обязательно надо ругнуть – это мода, это в тренде) людям-колхозникам не давали паспортов. Они жили хуже крепостных, и Белову пришлось из родной Тимонихи за несчастной бумажкой семьдесят верст пешком чапать. А потом – фрагмент про Тимониху. Сегодняшнюю. Там уже никто не живёт. Ни одного человека. Пустая деревня. Ни колхозников. Ни крепостных.

Сидел «ВКонтакте». В «Одноклассниках». Любимый футбол чего-то в последнее время не катит. Раньше взахлёб глядел с пивком и жёлтым полосатиком. А теперь вместо футбола про контракты футболистов в основном комментаторы рассказывают. Раньше про схемы, про тактику, про аритмию. А теперь про бабки. Какой клуб богаче. Кого купили. Кого продали. Как на базаре. А футболисты в это время ползают по полю и всем своим видом показывают: смотрите, короче, сколько мы стоим!

В общем, скучно мне стало совсем в городе.

Всё как-то буржуйчики да торговлишка. Везде и всюду. Всё продаётся и всё покупается. Одни продают. Другие покупают. И больше ничего. И вид у них такой солидный: сорочки, галстуки, а за этими сорочками и галстуками спрятаны большой ум и широкая душа. Продают они всякую фигню: блестящие пластмассочки, автомобили, телефоны, парфюмерию, спайсы, алкоголь, наркоту, жрачку всякую и хрен его знает ещё что. Впаривают тебе что-нибудь, будто это самое необходимое. А купил – и выбросил на другой день. Или сломал.

Мне батя, ныне покойный, однажды сказывал: «Знаешь, чего хочу, сынок? Хочу на денёк вернуться в свои тридцать лет. Встаёшь утречком. Солнце бьёт в окошки. Выходишь на улицу. Мамашки да бабульки детей в садик ведут за ручку, заметь, пешком, не на машинах. Ребятишки в школьной форме с портфельчиками в школу пошли. Садишься в автобус на остановке. Бросаешь пятачок – отрываешь билет. Проходная на родном АЗЛК. Народ на работу идёт. Улыбается. Ребята из бригады. Старики-токаря. Матёрые работяги. Целые поколения работяг. Большая страна. Большая работа. А теперь у меня, сын, ни страны, ни работы. Ты не думай, что я нос повесил. И сам не вешай носа. Выкарабкаемся. Родина ведь осталась. Вот только поделать ничего не можем мы для неё. И не нужны мы ей».

Не выкарабкался батя. После того, как лишили прав за неправильное вождение, запил. Пил сильно. Сердце не выдержало. Похоронил я его.

Продал соседу его «Москвич». Сдал квартиру, доставшуюся мне по наследству, черноглазым гостям столицы, которые приехали сюда зарабатывать бабки.

Купил билет на поезд. Поезд был до Барнаула. Поехал искать своё счастье. И вышел на одной из станций рано утром.

Иду по дороге. Зима. Мороз. Снежок хрустит под ногами. Гляжу, по моему курсу дивчина по обочине шпарит. Обогнала меня и дальше потопала. Я за ней. Догнал.

– Куда идёте, доброе утро?

– В школу.

– А откуда?

– Ишь, любопытный! Из дома.

– Детей учите?

– Первоклашек.

– Наверное, первые они у вас?

– Самые первые. Я только после института.

И улыбается, глядя куда-то вдаль. Хорошая. Добрая. Как родная.

– Можно я вас провожу? Пройдусь рядышком?

– Идите, что ж. Дорога, чай, не куплена…

И опять улыбнулась моя первая встречная.

Звать её Любушкой. Любовь Сергеевна Терехова – теперь моя жена. Свадьбу сыграли по весне. Гуляли всей нашей небольшой деревней. Мы живём в просторной избе. Места для жизни хватает.

Она детей учит. Я хлопочу покуда по хозяйству. Живность. Огород.

Купили старенький «жигулёнок», чтоб на работу и с работы мою половинку свозить. Дружим с соседями. Скоро у нас малыш родится. Батюшка, когда венчались мы с Любушкой в церкви, пожелал нам много детишек. Дал бы бог!

Правда, ходят слухи, что школу поселковую скоро закроют. И детей будут возить в райцентр, километров за тридцать от прежнего места.

Правда, провели телефонную связь. Есть электричество и Интернет. На страничке своей, если будет что новенькое, отпишусь. Прочитал, что про таких, как я, в Интернете пишут. Мол, дауншифтеры. Капусту мы, конечно, с Любушкой сажаем и выращиваем, а в бочке, как Диоген, я не сижу.

А вообще и без Интернета теперь забот хватает. Тут всё у всех на виду. Без лжи и притворства как-то обходимся. Был бы батя жив, – порадовался за меня. Что я счастье своё нашёл. Оторвал задницу и уехал на поиск.

А про Москву я редко теперь вспоминаю. Деньги за квартиру присылают – и то хорошо. Прожить нам с Любушкой хватит. И останется.

Людям маленько помогаем. Собираем библиотеку. Стал заказывать книги по компьютеру через почту. Оказывается, в России через Интернет продаётся так много хороших книг, в которых пишется о любви, совести, истине…

И книги эти, хотя и стоят недорого, по-прежнему в цене».

На этом всё – конец сообщения… Пора по хозяйству. До новых постов, добрые люди! С любовью к вам, дауншифтер Иван Терехов.

Партизан

С той поры, как пенсии не стало хватать на то, чтобы жить и ещё платить самому за квартиру, Василий Иваныч выписался из неё, завещав все хлопоты по переоформлению младшей дочери, вызванной по такому случаю из Санкт-Петербурга, где та живала на квартире своего мужа и только изредка справлялась о здоровье отца, хотя прописана была с ним здесь, в Москве. После недолгого разговора всё уладили. Она взяла неделю за свой счёт, чтобы заняться квартирой, а он, собрав только самые необходимые вещи, уехал в Горбово, на «запасной аэродром», к одной знакомой старухе Зинаиде Никитишне.

Никитишна приняла гостя с большим уважением и выделила ему, как обычно, местечко на втором этаже небольшой баньки. Там у Василия уже хранилась и одежда, и кое-какие приспособления, и рыбацкие снасти. Там он преображался в другого человека. Из города приезжал вполне респектабельный старичок, ничем особенно от толпы не отличающийся, в чёрной кожаной кепочке, длиннополом пальто, с тростью и портфельчиком в левой руке. А здесь его все знали совсем другим. Но об этом чуть позже.

Наверху в баньке стояли небольшая одноместная кровать, столик, оборудовано рабочее место для плетения корзин, в уголке расположилась небольшая печурка с выводом в трубу от банной печи. Зимами Василий грелся здесь ночами, а днями по свету помогал Никитичне по хозяйству. Ведь был он ещё вполне крепким старичком да умельцем слыл нешуточным: мог починить, подточить, подправить, подбить и отбить что требовалось. За то Никитишне были в селе почёт и уважение.

А вот летом Василия, почитай что с самой весны, с середины мая, когда его забирали со всем скарбом мужики на попутном транспорте, в селе было не застать, так как проживал он всё это время на лесном озере. Вот уже много лет. Даже старожилы не могли упомнить тот год, когда он впервые появился на заросшей травой стоянке, которую потом обиходил под свой быт. Был Василий Иваныч на этом озере вроде сторожа. Охранял у мужиков расставленные вдоль берега в кустах ивняка и карьятника пропахшие дымом палатки, рыбацкие лодки, пришпоротые прочными бечёвками к деревянным мосткам в виде связанных нетолстых брёвен, выступающих по воде метра на три, а то и четыре в озеро, с загнанными в ил гниющими колами-опорами. Ладил зимние удочки для ловли с глубины и обычные поплавковые для рыбалки с колов на мелкотных местах.

Ни один рыбак не пройдёт мимо Василия. Он всем и про погоду расскажет, и про то, какая рыба теперь хорошо берёт. И про грибы в лесу: где и какие пошли. И какая ягодка на какой полянке поспела.

За то привозили Василию награды – кто бутылку водки, кто пивка, кто тушёнки, кто крупы, – словом жилось деду на озере по-человечески. От водки не спился, едой делился с людьми да местной животинкой. К слову сказать, водки на озеро всегда мужики тащили помногу. Заполняли пятилитровые пластмассовые бутылки. То ли озеро было священным – его каждый год приезжал освящать православный батюшка из приходской Горбовской церкви, то ли воздух такой волшебный, но, кому здесь надо было напиться, требовалась двойная, а то и тройная обычная доза сорокаградусной. Об этом все знали и только удивлялись про себя. Но ничего с собой поделать не могли – и привозили спиртное регулярно.

Василий служил народу. И народ его не обижал. Пенсию начисляли. Раз в месяц с мужиками в хлебном фургоне сгоняет в райцентр, снимет с книжки свои шесть тысяч – и домой, на озеро.

Одевался Василий всегда тепло. Лето не лето, а годы уже не молодые, здоровьем хвалиться не приходилось, хотя в больницах он никогда не лежал. У него даже медицинской карты не было. Если что и заболит, на то есть народные средства. От простуды – водка с перцем. От поноса – водка с солью. Если сопли потекут – брал в аптеке за пятнадцать рублей вьетнамский бальзам «Звёздочка» и вкручивал мизинцем в две ноздри, аки злой табак, пока глаза от слёз не защиплет – во как драло. Зато на следующий день – ни насморка, ни проблем.

По утрам натягивал на себя ватные брюки. На тельняшку накидывал телогрейку. Запоясывался флотским армейским ремнём с якорем и звездой с серпом и молотом. Он когда-то служил на Тихоокеанском флоте и сохранил ремень этот как память о службе. И надевал валенки. С галошами. На голове – ушанка с развязанными ушами. Так и ходил Василий по озеру. Вдоль берега да по лесу. Промочит ноги – тут тебе вторая пара валенок всегда у костра стоит под аккуратно сколоченным своими руками навесом из прутьев орешника. Переобуется – и снова хорошо и тепло ему. А эти мокрые посушит у костерка, воткнув в землю пару кольев и повесив на них свою походную обувку. Закурит. Достанет из кармана пачку «Беломора», надорванную четырёхугольничком в уголке, вытряхнет, стукнув пачкой, папиросину, сожмёт зубами и рукой, поднесёт огня из костерка, займётся дымком папироска, затихнет старик, точно забудется. Замрёт. Только дымки от костерка да папироски стелются от стоянки к озеру. Сегодня озеро их к себе в гости тянет.

Любил Василий папиросы. Мужики ему привозили сигареты, но к ним он так и не привык: девкам только сосать, тянешь-тянешь – толку никакого.

Звали его все меж собой Партизаном. Партизан и есть. Одна седая борода чего стоила. Через неё у него однажды и конфуз вышел. Приехала как-то на озеро лет семь тому назад рыбацкая компания. Зашли к Василию. Выпили. Посидели. Приметилась ему среди них одна женщина, как потом оказалось – старшая сестра одного из рыбаков, Анатолия Груздева. Татьяна – женщина статная, плотная, с высокой грудью и приятной улыбкой. Она приехала на озеро грибков подсобрать. Василий поводил по приметным местам. Грибов тогда набрали как положено – только-только унести, в основном белые и подосиновики попадались, подберёзовики даже и брать не стали. Так вот, когда возвращались, Татьяна эта ему и говорит:

– Василий, вы такой мужчина своеобразный, у вас такие выразительные глаза. Что же вы такой седой? Жизнь потрепала?

Он ничего ей тогда не ответил, но был задет за живое. Седым он ходил лет с сорока. И не обращал на это никакого внимания. А тут – дама взяла да сделала ему замечание. И что он завёлся? Когда в следующий раз поехал в райцентр, зашёл в «бытовую химию». Попросил мужскую краску для волос. Продавщица ему сказала – цвет самый модный, молодильный. Лет на двадцать молодит. Потом была парикмахерская, в которой брезгливая парикмахерша подровняла ему волосы и бороду. Краситься решил сам, по инструкции, чтоб деньги лишние не тратить. Приехал на озеро. И всё, как прописано, сделал.

Озеро хохотало долго. Лет пять вспоминали этот случай. Когда Татьяна приехала ещё раз через две недели (в лесу густо пошли опята), перед ней сидел Василий, аккуратно постриженный, но зелёный. С зелёными волосами, бровями, усами и бородой. Она прыснула со смеху. Анатолий держался за живот, присел, хохоча, никак не мог подняться. А Василий с наивной улыбкой глядел на них и никак не мог понять, хорошо это или плохо, что они смеются. И только потом, на обратном пути, провожая своих гостей и поглядевшись в зеркало машины Анатолия, он понял, в чём дело. Марафет вышел неудачным…

…Во всём Василий походил с виду на партизана. Вот только что ружья у него не было. Не любил бить животину. Хотя кабаниха со своими шустриками частенько наведывалась на край большой поляны у озера и при желании по ним можно было и пальнуть. Но обидеть этих малых кабанят Василий не мог себе позволить, да и мужикам воли не давал.

Так вот и шли годы на озере. Так и жили рыбаки да старик. Были вроде как все свои, что ли, как одна большая и дружная семья.

Кроме рыбаков на стоянку к Василию наведывались несколько лет подряд утки. Одна утиная семейка вывела потомство неподалёку от его стоянки, и утка-мать с утятами стала кормиться у него. Сначала бросал им в озеро корм – боялись подплывать. А потом освоились и стали хозяйничать: безбоязненно кормиться под носом чем угораздит. Придут. Почистят пёрышки. И ждут, пока пахнущий дымом леший-бородач из своей норы на кольях выползет. Сначала отводила своё потомство к берегу, чтобы, если что, спасти малышню от этого страшилы в валенках, и всё-таки ждала, когда он им что-нибудь подбросит.

Василий подбрасывал им остатки макарон, перловки, геркулеса – в общем, негодную насадку и прикормку. За ночь всё это варёное дело скисало. А уткам в самый раз. Они так управлялись с его гостинцами, что совсем обнаглели – стали потом спать под палаткой. Но он не позволил такому нахальству развиваться – не домашняя, чай, птица – дикая, осенью улетать. Стал прутом гонять их, чтобы к берегу даже не подходили, а кормились в воде. Вроде вышло у него. Перестали наглеть.

Шли годы. Мало что менялось в жизни Василия, пока не приехали однажды на озеро телевизионщики из столицы и не показали в новостях несколько раз за день сюжет о заповедном уголке – прекрасном озере, жемчужине края.

Сюда хлынул народ. И всё больше народ какой-то странный, дикий, сумасшедший. Старая гвардия рыбаков не смогла ужиться с новенькими, экипированными до зубов, прорезиненными по последнему слову рыбацкой моды, с надувными лодками, ружьями для подводной охоты, пьяными девками, не понимающими, куда и зачем они приехали, квадроциклистами, распахавшими вековые тропинки в глубокие, чавкающие грязью и залитые дождём колеи, – словом пришла на озеро «цивилизация».

Мужики тем же летом до самой осени стали дружно сниматься со своих стоянок, с годами насиженных и оборудованных мест. Кто смог – вывезли, а кто не смог – побили топорами и ломами свои старые рыбацкие лодки до негодности, покололи и пожгли в кострах видавшие виды крашеные вёсла.

Василий тогда постеснялся худить свою небольшую лодчонку, по обычаю уложив её на три бревна, завалил ветками, схоронил до весны. Надеялся – до лучших времён. Будь что будет!

Зимой плёл на чердачке баньки у Никитичны для стариков-сельчан корзины, туеса, сундуки, короба и подносы на заказ. Благо запас ивняка у него всегда был в достаточном количестве, и думал свою думку. Как теперь дальше жить. И кому на озере служить летом.

Никитична, почуяв неладное, заметив растерянность во взгляде старика и обратив внимание на его нежелание с ней разговаривать, решилась позвать его однажды к себе в избу, на борщ и картошку с мясом. А когда Василий пришёл, стала расспрашивать:

– Чего смурной такой, Василёк? Что там, на озере твоём, приключилось?

Василий ворочал ложкой в глубокой глиняной плошке, ловил куски горячей говядины, жевал их с аппетитом, захлёбывая красным жирным бульоном, но молчал.

– Ну, чего молчишь? – не унималась Никитична, держа каравай ржаного хлеба в левой руке, правой ножом нарезала ломти в тарелку и подставляла ему.

Василий поел. Выпрямился за столом. Уставился в одну точку, словно замер.

– Ну, скажи мне, чем тебе у меня плохо? Тепло. Светло. Чисто. Уютно. Что ты, Василий Иваныч, помешался на этом озере?

Василий выслушал хозяйку с полным вниманием. Обдумал сказанное, щёлкнул пальцем по пачке папирос и, выбив оттуда одну, закуривая, заговорил:

– Так ведь и всю Россию можно растоптать и бросить. В один прекрасный день придут враги – и нечем будет крыть. Неужто она, Россия-то, в чём виновата? Мало ей горюшка испытать привелось за много лет, так ещё теперь и эта саранча – толстосумы безголовые, дурачьё богатейное. Такие ни перед чем не остановятся. Им сразу – всё что хочется – вынь да положь. За тем и приехали. За рыбой – рыбу давай. Глуши. Бей. Трави. Стреляй. Гадят только…

Василий взял паузу. Затушил окурок, плюнув на ладонь и макнув его туда. Поднялся. Бросил в печку. Снова присел. Теперь у печи на лавку.

– У меня на озере уточки были. Выводок. В гости ко мне ходили. Утята окрепли. Только становиться им на крыло да лететь в тёплые края. Приехала компания. Встали на стоянку. Достали удочки. И начали забавляться – вместо рыбы уток ловить. Насадили корку хлеба на крючок – в воду бросили. Утята бестолковые по молодости давай хватать да заглатывать. Ручные ведь. Пятерых отловили. Мать потом на другой день утром ко мне с двумя пришла только. Под палаткой прятались. Не знаю теперь, спаслись они или нет. А эти в тот же день «по-соседски» ко мне пришли со связкой. Рыбацкой охотой хвалиться. Мол, гляди, дед, какие мы ухари! И водку суют, чтоб за это я им, значит, утят ощипал да выпотрошил. Баб с ними не было, видишь ли… Их бабы разве управились бы? Нет. Взбзднули бы они по такому делу… – Василий замолчал.

– И ты ощипал? – спросила Никитишна, домывая посуду и вытирая руки белоснежным полотенцем, перекинутым через плечо.

Василий опять закурил. По комнате потянулся сизый дымок.

– И выпотрошил тоже. Они бы всё равно их споганили. Бросили бы в кусты тухнуть где-нибудь у озера. А это ж дичь всё-таки…

– Вот и не пойму я тебя. Где-то ты жалостливый, а где – прямо педант.

– Ты меня не ругай, Никитишна. Я сам себя ругаю. Болит у меня вот здесь. Всё больше и больше болит…

Василий встал со скамейки.

– Ну, спасибо тебе за ужин. Пойду я. Мне ещё плесть сегодня. Зима долгая…

И Василий вышел. Больше уже в избе он есть не садился.

Зима этот год была лютая. Банька глухо трещала в сорокаградусные морозы, особенно по ночам, когда все прочие звуки засыпали, трещала так, что он просыпался. Выходил на улицу и слушал, как в звенящей тишине с рассыпанными по небу звёздами то тут, то там хрястнет в ознобе дерево или стена избы. С испугу, наверное, даже собаки в такие ночи не лаяли в селе.

Слипшимся носом с мокрыми усами ловил Василий морозный январский воздух и думал о том, что день уже пойдёт на прибавку, будет на дворе светлее, а там – денёк, другой, третий – и всё. Весна.

Никитишна ругала его за то, что не заходит в избу, что мёрзнет в баньке. Ей сын из города привёз к морозам газовую печку, и она теперь горя не знает. Так, ради удовольствия если, затопит печь, сготовит щей и сидит себе у печки этой новой да повязывает носочки да варежки для ребятишек по заказам соседок, тем зиму и коротает. Сын приедет в выходной – газ поменяет. Это не дровами топить. Навали. Наколи. Сложи…

Василий всё ждал весну. И вот наступила она – весна…

Когда в начале мая после Победы Василий увидел подъезжающий ко двору хлебный «газик» Анатолия Груздева, сердце забилось в счастливом предчувствии – возвращаются на озеро наши мужики, всё будет как раньше, всё будет по-прежнему, раз Анатолий приехал, всё будет чин чинарём.

Анатолий вышел из машины, прошёл в калитку. Поздоровался с широкой добродушной улыбкой. Сел на лавочку перед избой. Перекинул нога на ногу свои кирзовые сапоги. Закурил.

– Анатолий? Здравствуй! Никак заезжаешь? Может, чайку?

– Спасибо, Никитишна, за чай… Лодку забрать приехал. Зиму думал. А теперь вот решил: увезу. Не стал я её в осень крушить – запрятал. Жить-то уж на озере не получится. Да тебе, поди, Партизан всё рассказал… Ну вот, под лодкой у меня и чайник и котелки – вещи, словом, остались. Надо забрать. Вот хочу помощника твоего попросить, чтоб подмогнул, да пару мужиков Горбовских захватим. Надо погрузить лодку с вещичками. Не возражаешь, Зинаида Никитишна? Подсобишь, Василий Иваныч?

Василий с радостью откликнулся на просьбу Анатолия. Позвали ещё двоих помощничков – братьев Иверзевых. Те за три бутылки водки согласились подрядиться грузчиками.

Анатолий посадил Василия в кабину, братьев Иверзевых в свободные ниши для хлебных лотков, точно в фильме «Место встречи изменить нельзя», в тесноте, да не в обиде, поехали на озеро.

Василий ехал и улыбался. Рад был случаю побывать в месте, до боли знакомом, поглядеть свою стоянку, прибраться там, если получится, вдохнуть родимого и терпкого и влажного озёрного воздуха.

Тряслись в машине по влажной грунтовке. Анатолий пристально смотрел вперёд, пытаясь объезжать глубокие лужи, и крутил баранкой туда-сюда с ловкостью настоящего профессионала. Василий скакал рядом, глядя перед собой. Он мало что понимал в шофёрском деле.

– Партизан, ты чего такой задумчивый? Ну подумаешь, продали озеро… Всё равно тут теперь одни браконьеры. И током стали рыбу бить, и сетями путать. Нашего брата выживают, – качал головой Груздев.

– А откуда ты знаешь, что озеро продали?

– Да мужики говорили. Я в городе слышал от Михаила Акимова. Он в заливе стоял всегда, ты помнишь его?

– Помню.

– Так вот, он рассказал, что встретил зимой на рыбалке одного мужика на снегокате. Тот ему и сообщил, что озеро это он арендовал. Будет разводить рыбу. Построит рыболовную базу. Гостиницу. Рыбацкие домики. Баню. Наймёт обслугу. Дорога будет. Всё огородит. Поставит шлагбаум. Охрану. Так что там не только рыбачить и выпивать можно будет, но и с девочками поразвлечься. Так и сказал. Рекламирует уже своё дельце рыбачкам. А ты можешь подключиться, дед, если что. Сторожа ему понадобятся. А ты ещё старик крепкий. Вот его девок по вызову и будешь охранять. Только смотри – не балуй. А то, глядишь, и тебя они оприходуют. У них это враз.

– Как оприходуют? – удивлялся старик.

Анатолий понимал, что в своём саркастическом порыве залез слишком далеко, но, сплюнув в открытое окно, всё же закончил свою грубую мысль:

– А так. Снимут с тебя штаны и изнасилуют. Если этого захочет и заплатит им тот, кто всю эту кашу заварил. Сомневаешься? А если хозяин будет щедрым, то и тебе за такое шоу деньжат немного перепадёт. Премиальных. Чтобы не очень расстраивался. Поди, не святой ты, а, Партизан?

Василий взволновался так, что ком подкатывал к горлу откуда-то снизу, словно в нём зашевелился кто-то в эту минуту и засучил своими ручонками по всему стариковскому нутру, отзываясь на речь Анатолия.

– Зачем? Зачем ему это? Куда это? Девочек-то зачем сюда? А как же люди?

Анатолий засмеялся.

– Да… Видать, ты впечатлительный… Какие люди, дед? Где ты видишь людей? И кому твои люди нужны? Нету ни людей. Ни правды на земле. Один обман. И бабки. Все теперь любят бабки.

Дальше ехали и молчали до самого озера. Думали каждый о своём. Братья Иверзевы в будке давно уже чертыхались, болтались из стороны в сторону на ухабах, а к концу пути пожалели, что согласились помочь.

Приехали наконец. Выйдя из машины неподалёку от расформированной и заброшенной теперь гидробиологической станции, пошли к озеру, понуро опустив головы.

На берегу белоглинистое мелководье, как и прежде, волновалось прозрачной водой и прибрежными тростниками, приветствовало знакомцев набежавшей волной со свежим ветерком.

Василий вдыхал озёрный влажный хмель старческой грудью, и какое-то нудливое собачье чувство отравляло этот знакомый пейзаж, отчуждало от привычного и родного навсегда, наотруб.

Потоптавшись немного, он отправился к стоянке Анатолия. Мужики ушли далеко вперёд. Ему поручили нести посуду.

Лодку стали грузить на фургон, на выложенные там деревянные хлебные лотки. Цепляли крюками резиновых шпагатов за отверстия рамы и рёбра болтов, проверяли крепление на прочность. Когда всё было готово к отъезду, Анатолий достал из-под сиденья газетный свёрток с четырьмя бутылками водки и раздал мужикам за труды.

– Держите! Как обещал.

Иверзевы были счастливы. Обрадованные, полезли в фургон. Починать.

Василий мялся возле кабины. Держал за горлышко свою бутылку. Ему надо было как-то сказать Анатолию, что передумал ехать обратно с ними. Но не знал как.

– Ну, Партизан, поехали, что ли? – позвал Анатолий, обойдя в последний раз перед отъездом свой «газик» и, довольный осмотром, залез в кабину. Василий подошёл к нему как-то боком, отвернувшись и опустив глаза, выдавил:

– Я останусь, Толя.

– Как останусь? Ты чего это удумал? Не дури, дед. Двадцать километров.

– Я останусь. Мне тут надо.

– А что я Никитишне скажу – что тут тебя бросил?

– Скажи – на стоянку пошёл. Порядок навести. Прибраться. Пока трава не попёрла. А то, может, и останусь. Май на дворе. Поезжайте… Поезжайте… Я приду сам потихоньку.

– Ну гляди…

Мужики уехали.

Василий пошёл опять к озеру и сел у берега на широкую гнилую берёзину. Хотел было выпить водки, но без стакана, с горла не решился. Сунул за пазуху. Придёт время – выпьется. Призадумался.

Вот, значит, как всё выходит. Выживают нашего брата с насиженных мест, гонят и подталкивают куда подальше. Лишними мы стали. Как теперь без озера? И век-то мой уже на исходе. Что я ною? Не ною. А душа мается. Болит сердечушко за родимые места. Только вот сделать ничего не могу. Против тугой мошны не попрёшь. Раздавит. И не в том дело, что страшно, а ведь и в самом деле страшно за всё, что теперь творится в стране, а в том, что измельчал народец, всё водочке кланяется да кривому рублю радуется. А что, от этих рублей да баксов мериканских жизнь, что ль, лучше? Али счастья больше? Нет. Не по-нашему это богатейство. Ну, поставят здесь домики. Ну, заведут ценную рыбу. Ну, привезут девок и обслугу поставят. Станут с приезжих деньги брать. И неужто после всего этого будет такая радость в душе, когда ничего этого не было как сейчас, когда вот от этой волюшки дух захватывает и спокой вокруг вековой, кондовый? Нет. Не будет такой радости и спокоя. Для брюха и веселухи будет раздолье. Это правда. А в остальном – ну потешится хозяин, что кусок красивый урвал себе. Похваляться будет перед такими же жирными котами-толстосумами, как сам, да жировать на доходах.

Эх, Россиюшка, за что ж ты так мужика своего не любишь, за что ему опять терпеть да погибать, как сто раз уже терпел и погибал? Обман. Кругом обман. И отвернулась правда от этих мест. Неужто навсегда уступила место кривде, неужто до полной погибели?

Василий вздохнул. Тяжёлые мысли не отступали.

Он приподнялся, нагнулся над водой и зачерпнул ладонью из озера пригоршню водицы. Пригубил пахнущую тиной влагу.

– Ну, прощай, что ли… Живи до лучших людей. Дождёшься, чай. Авось придут времена…

Махнул рукой, прослезившись, на воду и зашагал в сторону села. Топал в валенках мелкими шажонками, став в один миг каким-то жалким трясущимся круглым комочком. Обходил дождевые лужи. Замечал по привычке, как просыпается всею своей загадочной силой и красотой весенний лес. И слёзы потихоньку отступали. Сменились какой-то блаженной улыбкой.

Отойдя километров семь от озера, отыскал в стороне от дороги сухую, но не сгнившую палку-клюку из молодой засохшей ели. Опёрся на неё. Шагать стало легонько. Точно мерил последний раз дорогу стуком о землю. Ещё километров через пять увидел на дороге двоих. Пригляделся.

Паренёк с девчушкой вышагивают. Рюкзаки выше голов торчат. Вот тяжесть-то! И-и-х, бедные!

– Здравствуйте, дедушка. А скажите, к озеру мы правильно идём? – спросил парень, вытирая ладонью пот со лба. Девушка его была бодрее. Ей по виду хоть на край света иди. Эти женщины народ выносливый. Вон как улыбается.

– Правильно идёте. Первый раз?

Он оглядел студентиков с доброй улыбкой. Эх, молодость-молодость! Любовь-любовь!

– А далеко нам ещё?

– Да полпути, считай, прошли. Вы, ребята, когда к озеру придёте, поворачивайте с дороги направо. Там посуше. И полянка хорошая есть. Налево – болото. Увязнете.

– Спасибо большое. А рыба есть в озере?

– Есть-есть. Наловишь, – улыбнулся Василий.

– А его ещё не перекрыли? Мы слышали, что его продают кому-то. По телевизору в новостях говорили. С целью оптимизации использования природных ресурсов.

– Не перекрыли пока. Иду оттуда. Отдохнёте. Счастливый путь.

Разошлись. Василий шагал и радовался. Ведь, поди ж ты, не перевелись ещё чудаки на свете! Бредут и бредут на встречу с природой. Ну и молодцы!

Пройдя ещё километра четыре, он вдруг заметил впереди на дороге свет фар и огромный остановившийся посреди неё джип. Рядом с ним людей. Мускулистые мужики смеялись. Справляли малую нужду. От греха подальше он сошёл с дороги в лес и пошёл мимо них лесочком.

– Ну ты ваще, бычара, такой шмалёр себе отхватил! Дай стрельнуть!

Братки приехали заценить владения своего босса и заодно выяснить на месте, что и как. Если кто из местных «колхозников» завис там – пугнуть, пригрозить, чтобы не шлялись по частным владениям. Такое было их первое задание. Устали. Вышли отлить, размять кости. У одного, который поехал с ними за компанию и был в форме полицейского (для пущей убедительности), был новенький пистолет. Один из друганов попросил пострелять. И стрельнул.

Отойдя от машины, стрелок раскорячился, как в американском боевике, раздвинув ноги и держа пистолет в обеих руках. Бил куда попало, в разные стороны. В лес. Косил под Рембо. Выхлопал всю обойму. Заржали. Получили удовольствие. И уехали.

В село Василий Иваныч в тот день не пришёл. Никитишна узнала от Анатолия, что дед просился остаться на озере. И успокоилась. Значит, открыл новый сезон старик. Ну, да и бог в помощь. На озере он как рыба в воде. Лишь бы не простыл. По ночам-то ещё холодком тянет от земли…

Нашли его по осени, в сентябре, грибники. Заявили в полицию. Опознала Никитишна по ушанке, телогрейке и валенкам. Там, у дороги на озеро, его и схоронили. Как партизана. Опосля миром помянули все его сроки. Разом.

Кобельки

Швед, Шплинт и я бежали от милиционеров по железнодорожной насыпи. Незадолго до этого мы ранним сентябрьским утром перед самым рассветом обчистили табачный киоск на станции, чтобы запастись куревом и уехать в интернат на электричке. Думали, всё пройдёт гладко. Но нас вычислили. Кто-то свистнул шухерной трелью. Чистить уже было нельзя. И, набив в рюкзак разных блоков и пачек, выломав из кассы какую-то мелочь, мы бросились бежать через железнодорожные пути, нагибаясь под вагонами разных составов. Пацаны впереди. Я с рюкзаком сзади.

Стреляли нам вслед. Не угадали. Ушли мы. Надо было теперь пилить до соседней станции километров пятнадцать пешком. Пройдя хорошим темпом километров восемь вдоль железной дороги, решили отдышаться. Пробовали сигареты. Швед курил «Опал». Я – «Столичные» со звёздочками. А Шплинт тянул папиросу «Герцеговины Флор», предварительно деловито постучав ею по чёрно-зелёной коробочке, дунув внутрь и смяв пальцами «держалку».

Курили на ходу, словно волчата уходя подальше от опасности, пригибая спины, пугаясь погони. Но погони не было.

Вдруг Швед остановился.

– Во, гляди, ребя, чува сидит!

За дорожным полотном у канавы с болотной водой в осоке сидела девушка, покачиваясь из стороны в сторону. Держалась за руку. Стонала.

Мы подошли поближе. Лицо у неё было ободрано с правой стороны. В волосах запеклась кровь. Платье порвано в нескольких местах. Босая. И пьяная. Говорить не может. Только головой мотает и стонет. И ноги все в царапинах.

Швед присел на корточки перед ней. Стал разглядывать.

– Ничего бабёнка! Помацать есть за что. Может, оформим её?

– Так она же пьяная в дугу! – засмеялся Шплинт.

– Так не мёртвая же! Тёплая пока. – Швед сделал паузу. – Видать, её уже кто-то оформлял. С поезда скинули. Как варежку худую…

Я похолодел. Перед нами сидел живой человек. Живое существо. Ему было плохо. До кучи её ещё и стошнило прямо у нас на глазах. А пацаны затевали недоброе.

– Пошли лучше, – сказал я, брезгливо поморщившись, – ещё и убийство нам пришьют, если с ней что случится… Бежать надо!

– Ну ты, Ужик, как всегда, с перебздёхом. Скажешь – как в воду плюнешь. Всё настроение испортил!

Швед встал и сплюнул в сторону.

– Не, Ужик. Бежать уже не надо. Много составов перемахали. Прошли достаточно. Тащи её в лес.

Белобрысый Швед был среди нас самым старшим. Поэтому мы его слушались. Его уже второй раз за неуспеваемость и прогулы оставляли на второй год в школе-интернате. Ужиком меня звали за большие лопоухие уши и способность лавировать в сложных житейских ситуациях мальчишеской среды. У – за уши. Жик – за увёртливость. Вот и выходил Ужик. А Шплинт был самый здоровый из нас. Он бил в морду так, что редко кто мог подняться после его удара. Нокаутировал соперника с одного удара. Было нам по тринадцать-пятнадцать лет тогда.

Уж было собрались тащить её. Как вдруг она встала. Ни на кого не глядя, метнулась на несколько тупых шагов в сторону и со всего маху неожиданно рухнула лицом в воду. И не могла подняться.

Если бы мы не бросились её вытаскивать, точно бы захлебнулась. Мы подбежали. Схватили за ноги и вытащили на сухое. Сидя на железнодорожной насыпи, она откашливалась. Её опять вырвало. Мокрые, слипшиеся с грязью и кровью волосы закрыли лицо. И тут она завыла.

– Не надо! Не надо!! Не надо-о-о!!! – выкрикивала она.

Швед почесал затылок.

– Да, ну и кислятина! А может, и вправду, ну её? Чего связываться? Пусть сидит, воет.

– Помрёт же, – сказал я. – Опять захлебнётся. Дура глупая…

Мы её раздели до трусов. Она была без лифчика – маленькие острые груди блеснули по глазам, тут же спрятавшись в ознобе её рук. Стали отмывать кровь и грязь болотной водой. Даже в ссадинах, это было прекрасное женское тело – изящная талия, завершённая выступающей дугой позвоночника, ёжащиеся от холода хрупкие плечи, круглые детские коленки поджатых босых ног.

Стало совсем жалко её.

Я снял рубашку, оставшись в майке. Швед, глядя на меня и раздевшись до трусов, стащил с себя тренировочные штаны. Он почему-то всегда, даже летом, носил под брюками треники. Шплинт поднимал её безвольные руки и ноги. Ворочал. Оттирал. Надевал рубашку. Натягивал треники, затянув ей резинку на бёдрах потуже на узелок. Она плакала, как ребёнок, расклеив распухшие губы, и совершенно не сопротивлялась.

Подвязали растрепанные густые волосы обрывком шнурка из кед. Подсадили аккуратно Шплинту на закукорки. Он придерживал её за ноги. Холодные руки негаданной ноши болтались у него на груди.

Пошли дальше. Не доходя до станции, решили остановиться в старом полуразрушенном домике – небольшой летней дачке с огородиком под картошку, «законсервированной» на зиму маленьким навесным замком на ветхой дверце с облупившейся краской.

Свернули петли. Вошли в избушку и положили девушку на широкую трёхдосочную лавку, подложив ей под голову рюкзак с куревом вместо подушки. В избёнке ничего, кроме стола и лавки, из мебели не было.

Пьяная знакомица свернулась на крашеной лавке калачиком и заснула.

Хотелось жрать. Животы у всех уже урчали от голода. Даже курево не спасало.

– Ну чего, пацаны, кто пойдёт за хавчиком на станцию? Я бабки даю, – предложил Швед, вытаскивая из кармана брюк наворованную в киоске мелочишку. – Три полтинничка, я думаю, хватит. Плюс десюнчики. Хватит затариться. Там магазинчик есть железнодорожный продуктовый. Купить надо килек в томате, хлеба и заварки с сахаром. Ужик, кидайте жребий со Шплинтом. Я остаюсь.

Кинули Жребий на спичках. Вышло идти Шплинту. Он взял деньги и пошёл по насыпи в сторону станции со странным русским названием Кобельки, которая была следующей после нашей ограбленной Горловки. Дело было к полудню. Яркое солнце расплескалось по золотым листьям деревьев. День обещал быть погожим и тёплым. Я немного проводил его вдоль насыпи. Подождали, пока промчится мимо нас очередной поезд, на этот раз товарный, и я попросил Шплинта:

– Зелёнки там спроси у кого-нибудь. Надо её помазать. И на ноги ей сопри чего-нибудь. Не таскать же её вечно на себе. Пойдёт сама, – без надежды бубнил я ему под ухо.

– Попробую.

Шплинт ушёл. Как потом рассказывал, долго брёл вдоль насыпи, покуривая, пока перед глазами не открылись первые станционные домишки. У одного из них на пороге перед дверью увидал какие-то старушечьи опорки. Забежал через калитку, схватил и сунул за пазуху. Побежал по улице в поисках магазина. Никто его не зацепил взглядом. Про магазин Шплинту рассказывать было неинтересно. Там ведь пришлось всё покупать за деньги…

А мы со Шведом стали разводить костёр. Благо лес рядом. Сухих ёлок на каждом шагу сколько хочешь.

Сидели на корточках у костерка посреди перекопанного под лопату крохотного участка. Ждали Шплинта. И мечтали.

– Эх, сейчас бы картохи спечь. Да с салом пожевать, – раскатывал губы Швед. – Мне, бывало, мамка-покойница сала нарежет на большую горбуху черного хлеба. А картошку я сам на двоих напекал за фермой. Сало мягкое. Картошечка горячая. С хлебушком самое оно…

Швед бросил в огонь окурок и покачал белобрысой головой, поджав губы, словно отбрасывая от себя какие-то нехорошие мысли о прошлом.

– Когда после смерти мамки стали с бабкой жить, такого уж не было. Ни сала. Ни молока. Ни хлеба. У бабки пенсия – копейки. Сдали меня в интернат…

Голод не давал заснуть. Всё время хотелось есть. Хоть палки грызи. Я нашёл за домиком небольшой куст калины, на верхушке остались грозди. Нагнул ветки, наломал.

Надежда на скорое возвращение Шплинта перебарывала усталость. Разгулялся осенний день. Мы подбрасывали и подбрасывали палки в огонь.

За делом вернулся и Шплинт. С килькой. С чаем и сахаром. С зелёнкой и со стыренной обувкой. И даже с картошкой.

– Я подумал, может, в костре её напечь? Вкусно же! А вы уже и угли приготовили. Правильно! Молодцы, что догадались!

Ели. Было так вкусно, что я этот обед спустя много лет не мог позабыть. И вкус печёной картошки с хрустящей корочкой, и братская могила килек в сочном томатном соусе, и сладкий чай, заваренный из пачки со слоником на воде из лесного ручья, и белый хлебушек, который мы поджаривали до коричневой корки, держа над углями на прутиках, – все это навсегда запечатлелось в моей памяти.

После обеда все наконец заснули – разлеглись вокруг костра на ветках. Мне снилась какая-то необыкновенная лесная поляна, на которой уйма ягод крупной сладкой малины. Я горстями ем малину. И не могу наесться. Затем разбегаюсь – перебирая ногами, лечу над лесом с распахнутыми руками, не боясь упасть. И просыпаюсь.

…Уже вечерело, когда она вышла из избёнки. Я лежал с открытыми глазами. Ребята ещё спали, когда она, очухавшись, с виноватым взглядом стала оглядываться вокруг и, заметив нас, никого не узнавая, испуганно и со стыдом пропищала:

– Мне в туалет надо.

Я показал ей рукой на лес.

– Так иди вон туда – дойдёшь? Или боишься? Вот опорки надень…

Я протянул ей смятые опорки, вытащив их из-под головы храпящего Шплинта.

– Дойду. – Она кое-как обулась и поплелась протоптанной тропинкой за могучие еловые стволы.

Проснулся Швед. Прикурил от уголька сигаретку и сел, почёсывая бока.

– Слушай, Ужик, я чего думаю, зависли мы тут. Валить надо. Ты давай замазывай её, и пусть она катится. Вдоль железки дойдёт до станции. А мы через лес – на шоссе. На попутках будем добираться.

– Хорошо. Сейчас вернётся – предложу.

– Да не балуй. Времени нет. – Швед лыбился своей желтозубой прокуренной улыбочкой, намекая на дурное.

– Чего тут баловать? На ней живого места нет. Зелёнки бы хватило.

Она вернулась к домику, со страхом и любопытством стала разглядывать нас.

– Тебя как звать? – спросил Швед.

– Забава.

– Как? Как?

– Забава. Чего ты? Мать с отцом так назвали. Русское имя. Обычное. Женское.

– Ну, короче, Забава, будем сейчас тобой забавляться. Наш Ужик тебя сейчас зелёнкой помажет, и пойдёшь потом до станции сама.

– А в какую сторону? – Она испуганно посмотрела на нас.

– Туда. – Швед показал в сторону станции, откуда пришёл Шплинт. – Станция Кобельки. Тут километров пять пёхом. Дойдёшь. А нам в другую сторону.

Она закивала. Продолжала стоять.

– Ты хоть помнишь, что с тобой было-то?

– Помню, как в поезде с другом водку стали пить. Помню, вытащил он меня в тамбур проветриться. Потом уже всё…

– Куда ехали-то?

– В Москву. Обещал меня в артистки устроить. Я песни пою в кафешках…

– Певица! – после паузы Швед толкнул меня в плечо. – Веди её. А я богатыря нашего разбужу.

Мы вошли в домик. Я аккуратно расставил пузырьки на лавку. Стал снимать с неё одежду. Она не сопротивлялась. Только дрожала от холода.

– Ты, если будет больно, скажи. Я подую.

– Ладно.

Мазал её исцарапанное тело и дул на болячки. Она прикусывала губы, но терпела. Только зажмуривалась, когда я резиновым колечком от пузырька попадал в самые злые места. Закрасить все болячки зелёнки не хватило.

– Может, ты врачом будешь? – лыбился Швед, когда мы вышли после процедуры к ребятам на улицу. – Смотри, какой санитар! Её покрасил. Сам покрасился.

Я тогда ничего не ответил. Чего отвечать, если человек прикалывается. Через полчаса мы разошлись. Мы пошли в лес, где через пару километров должны были выйти на шоссе. Она, жалобно оглянувшись на нас, робким шагом в опорках не по размеру, уходила вдоль насыпи. Больше я с ней не встречался.

Потом, сидя в игротеке после уроков в интернате, в конце фильма про Красную Шапочку по телику, Швед, показывая на уходящих волков прокуренным пальцем, смеялся:

– Во, ребя, мы от Забавы сваливаем!

Прошло много лет. Швед скитается по тюрьмам – вырезает из дерева красивые вещи. Через телефон выкладывает их в «Одноклассниках». Шплинт после армии пошёл в телохранители к одному известному певцу. Оттуда однажды и позвонил мне. Сообщил, что видел Забаву на сцене. Она теперь певица знаменитая – Забава Лихая. Поёт шансон. Автограф ему дала. Красивая баба. Про тот случай вспомнили. Про меня спрашивала. Я пару раз ходил на её концерты. Но вида не подавал. Нас много. А звезда одна.

Я действительно стал врачом. Наркологом. Не болячки мажу, а лечу алкоголиков. Много их нынче в России-матушке, как много в ней и чу́дных названий, которыми полнится язык наш русский. Стало быть, надо было назвать кому-то этот полустанок – Кобельки. Просто так ведь людьми имена не даются…

Змеи

Как-то в каторгу попал. Влас Дорошевич. Каторга

Лето в этом году выдалось знойное, почти без дождей. От тридцатиградусной жары жухла трава и опадали ранние яблоки в садах. Деревенские и приехавшие из города прятались с утра до вечера в прохладе Москвы-реки с бьющими по её берегам ледяными ключами в ухоженных потаённых местечках.

Семилетний Колюшка томился на крылечке своей деревенской избы с бабушкой Машей. Бабка Маша курила «Беломор» и чистила молодую картошку, крутя необструганной палкой в большой железной кастрюле с мутной от земли и очисток водой.

– Ты, Колюшка, не грусти. Вот приедет мать вечерком с работы – сводит тебя на речку искупаться. А пока сходи-ка на улицу. Собери по дороге яблочек в саду. Поешь. С грушовки вон сколько нападало…

Она вылавливала одной рукой из кастрюли расцарапанные оголенные картофелины, другой снимала тонкую шкурку и бросала их в чугунок с чистой водой.

– Я лучше пойду так погуляю. С ребятами. – Колюшка утёр нос рукавом и выбежал на деревенскую улицу, минуя раскатившиеся по земле краснобокие яблочки.

Тут же ему попался Ганька, соседский мальчишка, который был чуть постарше и сам, без разрешения бегал на речку купаться. Он был мокрый и весёлый. Пришёл домой чего-нибудь погрызть – и снова на реку. Теперь с удочкой на уклейку.

– Колька! У вас лодку украли. Ты бабке своей скажи. Я видел – замок только валяется.

И Ганька юркнул в свою калитку.

Колька вернулся на крылечко и потянул бабку за подол.

– Ба, Ганька говорит, лодку нашу угнали. Можно я пойду погляжу?

– Ах ты, господи! Ну кому ж эта развалюха нужна? Поди, хулиганы какие взяли. Или туристы. На тот берег переправиться. Ты пойди, погляди. По бережку до леса. Если там нет, не ходи дальше. Завтра с дедом Андреем поищем вниз по реке до Васильевского.

Колька побежал на речку с большой радостью. Что лодка? Когда одному разрешили! Он мчался по знойному лугу и уже представлял себе, как сейчас войдёт в речку и умоется волшебной водицей, яркими золотыми огоньками блещущей на солнце.

На берегу лежал закрытый ржавеющий замок с мотающимся на нём кольцом от лодки. Открутили гайку и вытащили кольцо из носа. Колюшка бросил замок у зарытого в ил и обмотанного пустой цепью стального профиля с круглой дырой и прыгнул, не раздеваясь, в речку. Встал по пояс в воде на чистом песчаном дне.

Здесь, на лодочной пристани, не было людей. Все купались чуть дальше, на уютном деревенском пляжике. И Колюшка вволю побултыхался, размахивая ручонками по поверхности, делал брызгами водяные круги.

И только потом, чавкая сандаликами по речной тропинке (если что – скажет, что соскользнул в воду случайно), пошёл искать пропажу. Шагал мимо счастливых веселящихся людей. Здоровался. Отворачивался, если спрашивали, почему такой мокрый…

Как и думал, до самого леса лодки не было. Видно, уплыли к Васильевскому. И вдруг, хорошенько приглядевшись, заметил перед самым изгибом вдалеке знакомый коричневый корпус. Она!

Колька побежал туда. Разведать, не пробили ли дно и можно ли гнать её на место. Когда он уже спускался к затянутому на берег судёнышку, чтобы глянуть внутрь – чего там, его вдруг окликнул грубый и резкий, какой-то каркающий голос:

– Эй, малец! Те чё тут надо?!

Перед ним на высоком бутовом камне в лесной нише из каменных, возвышающихся вертикально стен, отмахиваясь веткой от мошек и комаров, стоял коротко стриженный дядька и злыми глазами смотрел на него сверху вниз. Рядом с дядькой стояла девчонка в коротких шортиках и разрисованной майке и с любопытством ждала развязки.

– Да я лодку свою ищу. У нас лодку угнали.

– А это… твоя, что ль?

– Моя…

– А ну-ка, поди сюда. Поди. Не бойся.

Колюшка испуганно пошёл в дядьке, не сообразив, что же ему сейчас лучше сделать. И понял, что влип, когда дядька схватил его за руку и поволок в нишу, в лес.

– Пойдём! Не бойся. Я тя не сожру. Ты мне тока расскажешь, как у вас тут люди живут и всё…

Он притащил Кольку к костру. Вокруг костра валялись старое покрывало, сумка с какими-то вещами, продукты, водка и папиросы.

– Садись! – посадил Кольку на камень и закурил.

– Ты извини, пацан, лодку твою мы покататься взяли… Тебе ж не жалко?

Он достал откуда-то сзади из штанов нож и помахал им перед глазами Кольки.

– Пожрать хочешь? Нинка, достань ему сгущёнки…

Девка вытащила из сумки синюю банку сгущённого молока и подала дядьке. Тот ловко всадил в неё нож, сделал пару дырок и протянул Кольке.

– На – высасывай. Вкусно.

Колька отвернулся.

– Не хочу. Я ел. Спасибо.

– Ну, как хочешь.

И дядька, задрав голову, вытянул сгущёнку, утёрся рукавом и швырнул опустошённую банку подальше в лес.

– Тебя как звать?

– Коля.

– Колян, значит… – Дядька опять закурил. – Вот какое дело, Колян. Лодку я тебе, конечно, отдам. Но не могу я без подарка тебе её вернуть. Ты любишь подарки?

– Люблю.

– Ну вот. Ты мне скажи, у тебя в деревне есть заварка?

– Заварка?

– Ну да, чайная заварка…

– Есть. У бабушки на кухне. В столе.

– Отлично! Вот ты мне принеси пару пачек – мне чаёк нечем заварить. Я тебе лодку и отдам. Только ты один приходи. Вести сюда никого не надо, корешок. Договорились?

– А если нет… пары пачек?

– Хреново, конечно. Да ты неси, сколько есть. И смотри, никому не говори, что мы с тобой тут встретились. Не надо. Вот Нинка с тобой сходит – посторожит. Чтоб наверняка вернулся. Заодно и дом твой узнаем. С кем подарками рассчитываться…

Нинка шла сзади, шагах в двадцати, и делала вид, что не пасёт его. Колька шёл к дому с опущенной головой и грустил. Жара не спадала, несмотря на то что солнце спряталось в набежавших откуда-то облаках. Было душно и противно.

Подойдя к дому, он прошёл за калитку и подумал, что теперь ничего страшного с ним уже не будет. Сейчас он отдаст Нинке заварку, и она уйдёт. Нинка набрала яблок и села на лавочке перед домом, отгрызая накрашенным ртом по куску от разных, пробуя их на сладость и сочность.

Бабка Маша резала яблоки на сушку в избе, сидя в горнице у печки.

– Ну как, нашёл лодку?

Колька посмотрел на неё мельком и тут же опустил глаза.

– Нет! Я попить…

Он юркнул за печку, загремел ковшом и тихонько открыл дверцу столика, где хранились домашние запасы: крупа, растительное масло, мука, соль, спички, чай.

Вытащив из обёрточной бумаги две пачки чая, он, пятясь спиной к двери, сообщил:

– Пойду ещё погуляю…

– Скоро мать с работы придёт. На речку-то собираешься?

– Собираюсь, – пробормотал Колька и выбежал из дома.

Нинка тут же выхватила у него пачки и побежала впереди, то и дело махая руками, чтоб он не отставал. Он поспешал за ней. И ему становилось всё грустнее. Зачем соврал бабушке? Куда опять полез? И как назло народу никого по дороге. Сморило, что ли, всех?

Опять оказался в гостях у дядьки.

– Во, это дело! Нинка, ставь чайник. Спасибо, братан. Выручил!

Развели огонь. Поставили воду. Посадили Колюшку на большой круглый камень у отвесной бутокаменной стены, по которой здесь по выходным дням ползали на верёвках туристы-спелеологи, тренировались. Колюшка отмахивался от назойливых комаров и грустил.

– Слышь, Змей, а может, привалим его в пещерке, – зашептала Нинка, искоса поглядывая на своего вожака, – чего с ним возиться?..

– Закрой хавло, шмара. Без мокрухи обойдуся. Выжмем своё. И свалим, – процедил сквозь зубы беглый зэк и, улыбаясь в сторону Колька, спросил: – А чё, братан, грибы-ягоды в лесу есть у вас?

Потом стал спрашивать, у кого в деревне что имеется. Кто побогаче. Где у них погреба. Где сарайчики. У кого можно добыть самогону. Колька кое-что рассказал и понимал, что просто так ему сбежать не удастся. Пришлось тянуть диалог.

– Ну а в лесу-то народ по грибы шастает?

– Ходит. Только тут у нас змеи…

– Змеи?! – И дядька засмеялся. – Это какие же?

– Гадюки. Медянки.

– Ты не бойся, братан! С тобой пока тут только один Змей! Это я…

Они пили крепкий чай и решали, что делать дальше. Одним чаем особо не поживишься. Магазина в этой маленькой деревушке, по ходу, не было. До ночи долго. Надо было что-то решать с «хвостом».

Нинка всё шептала, чтобы в воду его с головой и пусть плывёт. Змей мотал башкой и ловил кайф, обдумывая выход из расклада.

– Пойду отолью! – Наконец он поднялся и, решив всё-таки придушить малого, позвал его за собой. – Пойдём. Проводишь.

Они поднялись по тропинке на пустующую туристскую стоянку с чернеющим пятном залитого ночным дождём костровища. Змей вёл Колюшку, подталкивая вперёд ручищей за шею к ближайшему широкому стволу многолетней берёзы.

Он поставил Колька спиной к ней и присел перед ним, покачиваясь на корточках, как будто что-то обдумывая, готовясь к делу. Но нужда пересилила.

– Ты постой… Я щас…

Змей отошёл немного в сторону к краю оврага, достал инструмент и начал справляться.

Он уже поворачивался к Колюшке всем своим противным и жутким в это мгновение лицом, когда левая нога его вдруг провалилась под мягким и сырым лесным дёрном, и он стал заваливаться на бок, падая вниз, в овраг.

– Ай, сука!.. Она меня укусила!!!

На жуткий визгливый крик к пустующей стоянке прибежала Нинка. Бросилась в овраг – спасать укушенного гадюкой пахана.

Колька стоял у берёзы и трясся от страха. Надо было что-то делать… Бежать! Бежать скорее!!!

И он так рванул по тропинке в гору, так почесал лесом прочь от этого проклятого места, что не чувствовал даже, как по лицу хлестала крапива, царапали бока и ноги торчащие коряги и острые сучки, а ноги то и дело проваливались в мокрый и скользкий мох. Он задыхался, но бежал – бежал не оглядываясь.

Глаза были навыкате, и дышать невмоготу, когда он очутился на краю опушки, на Красной горке с молоденькими сосенками, откуда открывался вид на расположившуюся в низине родную деревушку.

– Спаси Господи! – выдохнул Колюшка и из последних сил покатился под гору к деревне. В лицо, залитое потом, горячо светило клонящееся к горизонту беспощадное солнце.

Бабушка встречала его на краю деревни ивовым прутом и слезами.

– Где же ты был, сукин сын?! – и хлестанула его один раз небольно по заднице.

– Ба, я больше не буду! Больше не буду! Не б-у-д-у!!!

И он, рыдая от боли и радости, что вернулся к своим, побежал домой.

Мать плакала на скамейке у дома, утирая лицо уголком цветастого платка, упавшего с головы на плечи.

– Колюшка, милый, ты куда пропал?!

Он прижимался к матери, припадая к её тёплым ногам, и плакал вместе с ней. Бабушка, посапывая носом, стояла рядом и нервно курила свой «Беломор».

Через час всё успокоилось. Усталое солнце уже закатывалось за макушки дальней дубравы, когда они пошли с мамой на речку. Купались вместе в тёплой, парящей туманом реке на пляжике. Мама плавала далеко, а он барахтался в песчаном лягушатнике.

Когда стемнело, пришёл дед Андрей. Принёс ключ от нового замка, на который запер пригнанную с той стороны реки лодку. Рассказал, что мужики на той стороне видели, как на лодке переправлялся с девкой хромающий на левую ногу уркаган. И что взяли их в тот же день на железнодорожной платформе милиционеры. Так как уже разыскивали их в наших местах.

Дед Андрей только покачал головой, глянув на разинувшего рот Кольку, и не спеша пошёл домой, шлёпая безразмерными валенками в галошах.

Весь в зелёнке, усталый и счастливый, Колька заснул крепким сном, пообещав себе больше никогда не врать своим.

Про этот случай он рассказал им только перед Новым годом, когда пекли пироги к празднику – месили тесто, заправляли начинку, сидя у пышущей печки. За окном завывала вьюга.

Не хотелось Кольке встречать новый год со старыми грешками. Ведь он уже стал совсем взрослый, когда в сентябре чистенький, одетый с иголочки в новую школьную форму и с хрустящим кожаным ранцем за спиной пошёл учиться в первый класс.

Фатим, почему так?

Строили Москву. Где я только не работал. После окончания профтехучилища, отслужив в армии, пошёл монтажником башенных кранов в домостроительный комбинат. Затем был сварщиком. А когда познакомился с Чувашом, наша строительная бригада ютилась в бытовке у Ваганьковского кладбища.

Помимо основной работы – мелкого ремонта оград и перил, укрепления старых стен и прочей жэкэхашной нуды, подхалтуривали на могилках, беря у частников кое-какие заказы.

Чуваш по имени Василий работал у нас в бригаде подсобником, бегал за водкой и закуской. А мы с Кузьмой и Леонидом кудесничали «на грядках». Платили нам наличными сразу по окончании халтуры. Мы платили «налог» местным бандитам, и те оставляли нас в покое. Чуваш нажарит картошки на самодельной электрической плитке. Зимой топит печь-буржуйку, чтобы было уютно после окончания трудного рабочего дня. Переодевались и радовались, что у Чуваша всё ладно, всё по теме.

В этом году лето было жаркое. После дождливого мая в июне Москву засыпало щекочущим носы тополиным пухом, и стало трудно с водкой. Зато появился американский спирт «Рояль». Вырви глаз. И Чуваш стал его разводить по технологии. В спирт лил воду. Пятьдесят на пятьдесят. И ждал, когда пройдут в бутылке химические заверти и можно будет предлагать мужикам.

Тёплое пойло разрывали после очередной халтуры за маленьким фанерным столиком перед вагончиком, чтобы и дальше пёрло, чтоб не на одну зарплату жить.

– Скажи, Фатим, – обращался ко мне Василий, когда богатырь Кузьма уже хрустел головкой зелёного лучка с ближайшего рынка, которым торговали с прилавков местные «колхозники» армяне, а тощий Леонид садил сигаретой, – а почему меня бабы не любят?

Закусывали третий стопарь жгучки. Чуваш пьянел быстро. С его небольшим росточком и щуплостью много не надо было. Поэтому расходиться ему не давали. Наливали меньше всех. Он сначала обижался. А потом, когда несколько раз просыпался в неизвестных местах, обобранный до нитки и без документов, понял, что коллеги желают ему добра. И не возникал больше.

– Маленький, да? Худой, да? Злой я разве?

Я утешал Чуваша. Говорил, что просто не встретилась ему ещё его любовь. Что придёт время и всё у него будет. И баба. И семья. И дети. И свой дом. Врал ему. Но врал уверенно. Потому что сам был дурак, сам верил, что каждый должен быть счастлив по-человечески.

По-человечески в реальности была у самого жена не подарок. Да сынок давал прикурить в свои восемнадцать. Пьянствовал с дружками. Надо было откупать от армии. Жена даже в ноги мне падала. Дать денег. Отмазали. С шизофренией. И кучей денег врачам и военкому.

Леонид докурил. Встал со своего места. Взял пластиковый дипломат.

– Я, ребята, кажись, напился. Пойду. В электричке ещё два часа трястись.

Леонид, закурив, ушёл, а Василий в который уж раз начал вспоминать свою Олёну из Полтавы:

– Эх, моя любовь тама-та осталась. На Украине. Рядом с частью, где служил. На краю села жила. Грудь – шо две планеты. Как прижмёт на сеновале – того гляди задохнёшься меж ими. Я ей сено косил. Она со мной в игрушки играла. Я ей воды наношу – она со мной опять шалить. Потом меня арестовали. Я с командиром из-за гуся поругался. Играли взводом в футбол с местными после сбора урожая. Мы канистру бензина поставили. А они притащили живого гуся. Я на воротах стоял. По пенальти мы выиграли. Они нам гуся отдали. Мы на радостях бензином их педики заправили. Забили гуся. Стали на костре печь. Кто-то горилки притащил. И тут командир. Гуся вернуть. Горилку выбросить. Меня, как взводного, на кичу. На кичу! Олёна плачет. С меня ремень снимают и полотенце через шею вешают. Семь суток ареста. А на киче ещё подрался с одним припадочным из-за места. Отправили на гарнизонную кичу ещё на три месяца. Потом в другую часть. Не видать мне было Олёны…

Чуваш вздохнул и выпил спирту.

– Скажи, Фатим, почему так? Почему страна такая? Был Союз. Теперь Россия. Кому было надо?

Кузьма, прекративший жевать, взял Чуваша за шиворот спецовки и подтянул к себе. Задышал перегаром – гляди завалит духом.

– Ты, Чуваш, мой Союз не трогай, понял? Похоронили его иуды. Зарыли глубоко. И делить теперь будут, что от него осталось. А губа у них не дура. Нам с тобой не перепадёт. Ты иуда, Чуваш?

Василий затрясся от ужаса в руках Кузьмы и закричал:

– Ой, Кузя! Кузя! Пусти Чуваша! Задушил, медведище!!!

Успокоились. Чуваш подлез к загрустившему Кузьме и сам решил заговорить:

– Почему так, мне интересно, я молчал-молчал. Где же народ-то был, когда его грабили, когда Союз отнимали?

Я молчал. Кузьма налил всем ещё понемногу. Чувашу на донышке.

– Зачем Чуваша обижаешь, Кузя? Лей ещё маленько. Почему так?

Кузьма подлил.

– А ты, Фатим, чего молчишь? Что скажешь?

Чокнулись. Голонули. Задушили закусью американские пары.

– Я думаю, что всё от человека зависит. Если б нужно было людям защитить страну, за которую наши отцы воевали, защищать которую наши мужики в армии и на флоте присягу давали, – защитили бы. Значит, не надо было. Иисуса вон тоже предали. А он людям добра хотел. Захотелось изобилия. Плода запретного отведать. Познать греха. И свободы. По-западному пожить. Побалдеть. Пожрать. Попить. Чтоб задница в машине на тёплой сидухе каталась. Чтоб денег можно было срубить по лёгкому. И забухать при желании с хорошими спиртными напитками. Виски там, вино забугорное, амаретто…

– А чё, лучше, что ли, они живут, чем мы?

– Конечно, лучше. Едят досыта. По миру катаются. На море отдыхают. В ночные клубы ходят. Колятся сколько хотят. Косяки забивают. Скоро у нас это всё тоже будет.

– Ну и толку?

– Есть, значит, толк. С бабами опять же нет проблем. Пришёл на улицу. Денег дал. Она твоя. А у нас – нравственность. У них даже мужики с мужиками любятся. И это не запрещено. Вот что значит свобода…

Чуваш заинтересовался насчёт баб:

– Эх, мне бы туда! С какой-нибудь познакомиться…

И запел:

– Встретил красотульку в маленькой таверне капи-и-и-тан… Я б её в щёчку поцеловал только да обнял маленько…

– Денег не хватит! – отрезал Кузьма. – Пошли арматуру разгружать!

Подъехал наш водитель Андрей Буткявичус с грузом. Шатаясь, пошли разгружать его «ЗИЛ». Чуваш только мешался под ногами. Болтало его, как котёнка после валерианки. Кузьма с досады взял его за бока, приподнял и забросил на крышу бытовки.

– Почему так, Кузя? – Чуваш ползал по грязной крыше, ища местечка, где спуститься. – Как слезу? Боюсь же!

– Сниму! – буркнул Кузьма и потянул рукавицами очередную длинную охапку стальных прутов.

После разгрузки продолжили разговор. За спиртом послали Андрея.

– А чё теперь будет, Фатим?

– Ну что будет… Скоро нас заменят. И будем искать другую работу.

– Кто заменит?

– Соседи. Из бывшего Советского Союза. Кому нужны такие алкаши, как мы.

– Я не алкаш! – вскочил Чуваш, которого уже уложили было на топчан и накрыли телогрейкой. – Ты, Фатим, думай, что говоришь. Бросим пить. Будем работать. Станем богатыми. Поедем на море-е-е…

Чуваш зевнул и опять повалился спать. А мы, дождавшись Андрея со спиртом, продолжили предвыходные посиделки.

– Я продам материнскую квартиру и дом в деревне. Поеду в Литву, – заговорил наш водила после очередной дозы алкоголя. – Там у меня родственничек имеется. Языка я тока не знаю. Но это ничё. Фамилия выручит. Получу гражданство. Батя не прогонит. Давно ждёт. Не ехать же к нему с пустыми руками. С матерью пятнадцать лет как развелись, а он всё пишет и пишет. Приезжай ко мне, сынок. Сынок! Мне уж за тридцать, а он всё меня сынком считает, блин…

– И мать бросишь?

– Зачем? Отправлю в дом престарелых. Ходит она плохо. Возни с ней много. Пенсия у неё есть. Проживёт. А мне с ней ловить нечего. Вилы. Цепями вяжет, блин… Там за ней уход будет. Я уже с кем надо договорился.

– За сколько мать-то продал? – спросил Кузьма, люто глядя на Андрюху. Он готов был, казалось, задушить его сейчас своими огромными ручищами.

– Не продавал я её. Наоборот, спасаю. Всегда можно приемлемо с людьми договориться. Чтобы всех устраивали условия. Мать поплакала, но согласилась…

– Ну вот. Новый человек! Европеец! Выпьем за нового человека! – Я уже хмелел хорошо. Язык еле ворочался. Потянуло на возвышенное.

Вскочил Чуваш. Быстро-быстро замотал головой, высовываясь из будки.

– Я – за человека! Почему без меня, Фатим?!

Опять пили. Разговор уже не клеился. Чуваша закрыли в вагончике. Сторожить арматуру. Я пошёл домой. Кузьма уснул в ободранном кресле у будки. Андрюха, заперев машину, отправился по бабам.

Я ехал в троллейбусе с пьяной улыбкой и одним глазом смотрел на окружающий мир. Милые, добрые люди окружали меня. Они сидели со мной в салоне троллейбуса. Они вели за окном свои авто. Шагали по тротуарам. Целовались. Пили пиво. Тащили сумки.

Уже загорелись уличные жёлтые фонари, когда подъехали к улице Кирпичные Выемки. Только у нас можно улицу так назвать… Наверное, в эти выемки тоже придётся закладывать арматуру и варить стены, чтобы они не рухнули на кого-нибудь. Выемки!

Всплакнулось. Закрылся и второй глаз. Дал волю чувствам.

– Эй, товарищ пассажир! Конечная!

Это меня расталкивает женщина – водитель троллейбуса. Я открываю глаза. И виновато кивая, поднимаюсь и иду к выходу.

– Спасибо! Извините. Спасибо за товарища, товарищ водитель!

Поднимаю вверх кулак в знак рабочей солидарности и с поднятым кулаком выпадаю из дверей. Еле держусь на ногах. Она улыбается мне вослед.

– Иди домой, товарищ! Проспись! Ждут тебя там давно, поди!

Дома, не заходя на кухню, где гудят жена и сынок, заваливаюсь, не раздеваясь, на диван в большой комнате. Головой ищу свою засаленную до блеска подушку. Засыпаю. Завтра вроде суббота…

Утром, около девяти, по городскому телефону со скрипучего автомата звонит Андрюха. Пришёл за машиной. Чуваш в дверь вагончика ломится. Кузьмы нет. Опять косить траву в свою Уваровку уехал. У Андрюхи ключей нет. Замок ломать неохота. Надо ехать. Бригадир же, блин…

– Ты же обещал на шашлыки поехать? – вцепилась в рукав жена у входной двери.

– Дела у меня!

Чуваш выскочил из будки как сумасшедший и поскакал по малой нужде.

– Почему так, Фатим? Бросили! Я же человек!

– Человек. Человек. Прости, Вася. Выпили вчера крепко.

Сели. Я посмотрел на часы. Двенадцатый час. Ехать на дачу бессмысленно. Пока туда доберешься. Это уж ночь будет.

– За спиртом пойдёшь?

Чуваш сразу повеселел. Снова не один. Идти всё равно некуда было. В общагу свою всегда успеет.

– Пойду, Фатим. Я знаю, где дешевле. У Сурена возьму. Сказал, новая партия.

Новая партия после вчерашнего пошла с трудом. Было душно. Собиралась гроза. На жирном асфальте уже разбивались мокрыми пятнами крупные капли.

– Замочит нас. – Чуваш засуетился. Стал убирать со столика спирт и закуску в будку.

Я сидел в кресле и представил вдруг, что вот в такой же душный и жаркий день на Голгофе распинали Христа. Сколько было боли! Какие муки испытал! Поди, на душе у него тоже кошки скребли. Ведь предали его! А мы – твари неблагодарные! Я – неблагодарная тварь! Какой я мужик, если главное в жизни – денег заработать, пожрать и выпить?

Не знал я тогда, что спустя два года, в 1993 году, найдутся мужики и даже дети, которые пойдут защищать то, что ещё оставалось от большой страны. Пойдут и частями будут расстреляны у стены и возле домушек на стадионе «Красная Пресня», где когда-то безмятежно играл в футбол мой любимый «Спартак». Среди расстрелянных окажется и член нашей бригады – Леонид. Могилы его нет.

Не знал и о том, что уже никогда не буду работать у Ваганьковского кладбища, потому что настанут совсем другие времена…

Кузьма таки вспомнил, что Чуваша закрыли в будке. Нащупал утром в кармане ключ и не поехал косить крапиву в Уваровку. Ехать ему было дольше, чем мне.

Чуваш умер, глядя мне прямо в глаза.

– Плохо мне чевой-то, Фатим, – сказал он. – Сердце заходится.

– Ты чего, Вася?

– Лягу. Поляжу. Тошно.

Чуваш лег на топчан и умер. Я тряс его. Бил по щекам. Бесполезно. Чуваш не дышал и менялся в лице – стал синеть.

Ударил гром и начался ливень. Мне самому стало плохо. Спирт оказался палёный. Я уже скрючивался на полу, когда с грохотом грома и вспышками молний явился в будку мокрющий Кузьма, мигом все сообразив, схватил меня в охапку и поволок на улицу. Выташнивать закачанный «Рояль». Потом поймали старенький тесный «москвичонок». Поехали в Боткинскую. Спасибо докторам – откачали меня. Отделался инсультом. Левую руку парализовало напрочь, а нога ничего – расходил.

Водку теперь не пью. Пивком иногда балуюсь. Его теперь много. Продают на каждом углу.

На пенсии. Группу дали. Живу у Кузьмы в Уваровке. Сторожу ему дачу. От жены ушёл. Из квартиры выписался.

Иногда ночью приснится Чуваш – и тогда я сажусь в электричку и еду к нему на могилку на Щербинское кладбище. Хромаю по аллейке в немой тишине между памятниками и крестами. Сажусь на скамеечку у его бугорка и размышляю.

– Почему так, ты спрашивал? Только так, Чуваш! Только так нам всем и надо. Потому что мужики должны быть мужиками. А бабы бабами. А теперь у нас только дамы и господа…

Колхозницы

– Идуть! Идуть! – Деревенский дурачок, двадцатилетний Егорка, выскочил на мороз и прыгал без шапки на улице в драном овчинном тулупчике и валенках. Старуха Петровна, мать его, лежала в избе с жарко натопленной печкой и мучилась зубной болью, а то бы удержала, заняла чем-нибудь глупенького.

Со стороны Артюхина в деревню входили немцы. Пехота. Перевязанные от лютого московского холода чем попало. Кто в немецкой форме. Кто в русских шинелях. Шли угрюмые. Злые.

Поравнявшись с Егоркой, их старший стянул с лица шарф и, дыша паром, спросил с акцентом:

– Пусто? Русский золдат есть?

Егорушка лыбился и кланялся, предлагая шагать им дальше.

– Идите! Идите! Гы! Гы! Прямо – туда! Прямо – туда!

И показывал в сторону колхозного амбара, возвышающегося на пригорке посреди деревни. Немец оттолкнул его в сторону. Махнул своим. Пошли дальше. Надо было размещаться по избам. Мороз лютовал за тридцать.

Марья сидела в избе и услышала на улице незнакомую речь. Голоса раздались прямо под окнами. Значит, прошли уже через калитку. Идут в избу.

В люльке заплакал трёхмесячный Борис. Восьмилетний Валька прижался к матери, сидящей на скамейке возле младенца, и ждал, что же теперь будет. С клубами пара немцы вошли в избу. Сели за стол. Отогреваться.

– Матка, давай кушать! Кушать давай!

Она вытащила из русской печи картошку в чугунке. Двинула им под нос плошку с квашеной капустой.

– Хлеба нет.

Немцы переглянулись. Сняли с рук обмотки. Стали жрать.

Марья ушла в комнату к кричащему Борису. Сунула ему бутылочку с козьим молоком. Затих.

Один из немцев вскочил. Подошел к люльке. Глядел на бутылку. Потом на Марью.

– Млеко? Где? Дафай! Дафай! Му-у-у! Где?

– Нету му… Нету! Козье молоко… Кума дала… Дитя кормить… Нет у меня…

Немец прислушивался. Разумел. Похоже, дошло до него, что коровы у Марьи нет. А молоко от козы соседской. Пошел дальше лупить картошку. В это время вошёл третий. Двое вскочили, вытянув руки по швам. О чём-то говорили. Затем все трое ушли из избы, выхолодив её своим шастаньем.

Возле колхозного амбара стоял Колодкин и, показывая на засов, махал руками. Мол, знаю, у кого ключи. Могу показать. Дали двух солдат. Пошёл с ними к Дарье Нуждиной в избу. Она была старостой. Дарья стояла на крыльце, когда они подошли. Колодкин щерился своей рябой улыбкой, трусливо поглядывая из-за немецких спин.

– Русский баба, дафай ключи. Двери открывать! Бистро!

Дарья посмотрела на Колодкина. Пошла на него.

– Ну что, сука, продался? Всё рассказал? У, гадина!

Она замахнулась, чтобы ударить его в морду, но немцы остановили. Схватили её за руки. Но она успела плюнуть ему в лицо. Колодкин, утираясь рукавом, отступил.

– Чего ты, дура? Советской власти конец! Хана колхозу! Теперь свободно заживём! При немцах сыты будем! Ключи у неё в сенях висят. Я покажу.

Дарью отпустили. Она так и осталась стоять у крыльца, пока немцы с Колодкиным шуровали у неё в избе. Плакала. От бессилья. И предательства.

Колодкин вышел довольный, позвякивая связкой ключей, потрусил к амбару, где хранились зерно и колхозный инвентарь. Поскорее вскрывать да растаскивать.

Штаб немцы устроили в центральной избе, у Широковых. Она была просторной и тёплой. Бабку с дедом выгнали, отправили жить в сарай. Старший немец, обер-лейтенант, передал приказ размещаться по избам и позвать к нему старосту деревни.

Через некоторое время Дарья стояла перед ним без платка, опустив руки. Прямо смотрела ему в глаза.

– Я буду говорить с тобой по-русски. Я хорошо говорю на твоём языке. Ты должна меня понимать. Ты будешь меня понимать?