Эми Хармон

Королева и лекарь

не делайте меня вождем народа» Исайя 3.7

Пролог

Свет отразился от пустого трона, скользнул по просторной комнате, обшарил углы и пополз вверх по стене. Сейчас единственным обитателем этого места была тишина. Чьи-то крылья затрепетали под потолком, на миг нарушив абсолютное безмолвие. Виноградные лозы с листьями такими изумрудными, что в тени они казались почти черными, оплетали камни и свешивались из окон, затрудняя путь солнцу и погружая зал в зеленый полумрак. Казалось, весь замок затаил дыхание.

Внутри не было ни одного животного – разве что маленькая мышка да сидящая на ветвях птаха. Ни домашнего скота, ни готовых сорваться в галоп коней, ни лающих псов, ни ленивых кошек, пригревшихся на каменных стенах. Онемевший свинарник, такой же хлев и птичий двор – в целой крепости не осталось ни единой души, которой могли бы потребоваться уход и забота. Одни пауки были заняты делом. Их липкие сети росли и подрагивали, оплетая портреты и канделябры на стенах, свисая с люстр и гобеленов и создавая иллюзию, будто все вокруг затянуто кружевом. Длинный пиршественный стол был уставлен кубками и серебряными блюдами, чашами и подносами, но их наполняла лишь выжидающая пустота.

Сразу за двором начинались ряды деревьев. Переплетя ветви и прижавшись друг к другу, словно застигнутые во тьме любовники, они окаймляли замок неприступным кольцом – настоящая армия молчаливых дозорных, живых, но затерянных в безвременье. Спящие, скованные, сомкнутые, они окружали всю крепость плотной стеной, некоторые – не выше обычного человека, другие – ростом до небес и со стволами столь широкими, что их не обхватили бы и шесть девушек, вставших в хоровод в честь Майского дня. Если присмотреться ближе, на коре можно было различить подобия лиц. Сочетания впадинок и выступов наделяли каждое дерево характером и индивидуальностью. Одно было похоже на задремавшего великана, второе – на застывшего посреди игры ребенка.

Деревья не вели счет дням и не замечали смены сезонов. Они просто спали, запертые в самом сердце вечного нигде. Некому было дотянуться до них и вывести на свет, некому разбудить и сказать, что беда миновала.

Глава 1

– У всего есть своя история. У каждого места. У каждого человека. Мы выходим из чрева женщины, которая вышла из чрева женщины, которая вышла из чрева женщины. Мы наследуем от предков дары и слабости, рождаемся в борьбе и триумфе, взрослеем в доброте или равнодушии, а затем учимся и прокладываем свой путь среди других людей, которые несут собственную ношу и плетут собственную историю.

Низкий напевный голос Саши наполнял комнату, пока она омывала голову своей пожилой госпожи. Сказания успокаивали старуху, отвлекая ее от боли и страха. Смерть уже не первый день рыскала вокруг маленького домика, скреблась под дверью и заглядывала в окна, выжидая, когда сможет заявить права на жертву.

– А какая история у тебя, Саша? – задала старуха вопрос, который, должно быть, звучал под этими сводами уже сотни раз.

– Не знаю, госпожа Мина, – ответила Саша.

– Тогда ты должна пойти и разузнать ее, – слабо потребовала женщина.

– Куда пойти? – терпеливо спросила Саша. Эта беседа превратилась почти в традицию.

– Дар направит тебя.

– Почему вы называете это даром?

Мина испустила тяжелый вздох.

– Ты знаешь почему. Знаешь легенду. Расскажи ее снова.

Саша ничем не выразила своего недовольства, хотя пересказывала легенду такое множество раз, что населяющие ее голову слова выцвели и опустели, лишенные последних крох магии или правды. Однако Мина продолжала настаивать, что это истинная история всех людей на земле, включая и саму Сашу.

– Господь сотворил мир при помощи слов, – начала она, и старуха привычно расслабилась. Глаза под закрытыми веками слегка подрагивали: перед ними разворачивались невидимые картины. Саша старалась, чтобы ее голос звучал мягко и плавно, хотя сама не чувствовала успокоения. – Словами он создал свет и тьму, воздух и воду, цветы и деревья, животных и птиц, а затем, замыслив двоих сыновей и двух дочерей, вылепил их тела из глины и вдохнул в них жизнь.

– Верно, верно, – пробормотала Мина, кивая. – Ты так хорошо рассказываешь. Продолжай.

– Каждому из детей он подарил по одному могущественному слову, чудесной способности, которые должны были облегчить их путь в новорожденном мире. Первой дочери досталось слово «прясть», а с ним дар превращения любой вещи в золото. Траву, листву, даже прядь собственных волос могла озолотить она при помощи своей волшебной прялки. Ее брат получил слово «меняться» – и способность оборачиваться любой лесной тварью или небесной птицей. Другой сын унаследовал слово «лечить», наделившее его даром исцелять чужие болезни и раны. Что же до последней сестры, ей выпало слово «говорить», в котором было заключено знание будущего. Ходили слухи, что она даже могла предопределять его силой своих слов.

Пряха, Перевертыш, Целитель и Рассказчица прожили долгие годы и обзавелись многочисленным потомством. Однако новый мир оставался опасным даже для тех, кто был наделен божественными словами и удивительными способностями. Зачастую трава была нужнее золота. Люди, обуреваемые страстями, по жестокости были хуже животных. Надежда на счастливый случай выглядела соблазнительнее твердого знания, а вечная жизнь оказалась совершенно бессмысленна без любви.

– Совершенно бессмысленна, – повторила старуха и заплакала, словно древняя легенда служила отражением ее собственной жизни. Однако вместо того, чтобы попросить Сашу продолжить, она подхватила нить повествования сама и с запинками принялась рассказывать, останавливаясь на тех местах, которые были для нее особенно важны.

Когда голос Мины наконец затих, а слезы на дряблых щеках высохли, Саша поднялась, выплеснула остывшую воду за порог глиняной лачуги и задернула плотную занавесь над входом – впрочем, не завязывая тесемки, чтобы быстро вернуться, если госпожа ее позовет.

Но история о начале времен продолжала звучать у нее в голове – история Перевертыша, Пряхи, Целителя, Рассказчицы и их детей, населивших землю. Шли годы, одно поколение сменялось другим. Дары, некогда вызывавшие благоговение, начали растрачиваться впустую и использоваться во вред, пока в итоге не оказались под запретом, а сами Одаренные не превратились в источник ненависти и пали один за другим. Рассказчиков сжигали на кострах. Пряхам отрубали руки. На Перевертышей охотились, словно на диких животных, а Целителей до смерти забивали камнями на площадях, так что в конце концов благословленные небом люди стали бояться собственных талантов и скрывать их даже друг от друга.

После заката Солем словно вымер. В раскаленном воздухе не осталось ни света, ни жизни; деревня замерла в молчании, оглушенная дневным жаром. Внезапно тишину прорвал вопль, и Саша оцепенела, ожидая, какое имя за ним последует. От услышанного у нее задрожали губы и увлажнились глаза. Еще один ребенок умер. Эдвин. Маленький мальчик с кривой ногой.

Слабые погибали первыми.

Саша на ослабевших ногах двинулась прочь от жалких лачуг и более внушительных жилищ старейшин к потоку, который нес свои волны через каньоны. Идти было намного дальше, чем до реки на востоке, но эта вода не причинила бы ей вреда – в отличие от речной. Когда Мина заболела, Саша отправилась к самому доброму из старейшин – родному брату госпожи – и попросила его предупредить людей, чтобы они не пили из реки, что в ее водах затаилось нечто темное. Он переговорил с другими старейшинами. Никто из них в ту пору не был болен, хотя они пили из реки уже довольно долгое время. Поэтому Сашу объявили сумасшедшей, которая зря наводит страх на людей, и велели держать язык на привязи, если она не хочет с ним расстаться.

Недавно в землях Джеру случилась большая битва. Зло восторжествовало. Угнетенные подняли головы. Но для деревушек в Квандуне мало что изменилось. Торговцы привозили в Солем не только товары, но и сплетни, и Сашина госпожа нередко сидела со старейшинами, слушая рассказы о могущественном короле Тирасе. Тот якобы летал, как птица, и положил конец старым законам. Теперь Одаренные могли разгуливать где им вздумается и открыто заниматься своими непотребствами, хотя в Солеме сроду не видели ни одной Пряхи или Целителя. В соседней Дохе жила пара Перевертышей, старик и ребенок, но они могли превращаться лишь частично – выращивать из своего тела крылья и мощные лапы. Сама Саша их не встречала, но старейшины отзывались о них с пренебрежительным смехом, считая такую способность скорее проклятием, чем даром. Торговцы из Бин Дара – провинции к северу – чаще говорили об огромных птицелюдях, которые вили гнезда и питались человеческой плотью, но в Солеме их тоже никогда не видели. Саша не была Перевертышем, Пряхой, Целителем или Рассказчицей. Она была чем-то совершенно иным. Никто не обсуждал ее, но молчание не значило безопасность, и у Саши не было причин верить в далекого короля или новые законы, призванные защитить всех и каждого. Даже рабов.

* * *

Это лицо она не смогла бы забыть. Странно, что она видела его так четко. Стояла ночь, и он склонялся над ней, едва различимый в свете полумесяца. Его глаза напоминали море – голубые, но отнюдь не спокойные, а губы давали обещания, которые якорем удерживали ее на этой земле. Слова его были грубы, но руки бережны, и, когда он попросил ее пойти с ним, она подчинилась, поднялась над собственным телом и стала кем-то иным.

Затем ее привычно нашли они.

Текучие, рыщущие фигуры выскальзывали из тумана и снова растворялись в нем. Где-то слышались крики, в воздухе метались тени, то и дело хищно ныряя вниз. Она припала к земле с перепачканным в грязи лицом, попыталась сделать вдох – и тут же закашлялась, случайно втянув в легкие пыль. Прикрыв нос и рот шарфом, она поползла прочь. Мир вокруг словно оцепенел, все звуки умерли. Она попыталась закричать и ощутила на губах привкус его имени – имени, которого не услышала. Слова, которого не знала.

Шлеп, шлеп, шлеп.

Ритмичный звук эхом заметался в груди и голове, сделался громче и требовательней – и туман, таящий крылатую смерть, нехотя рассеялся.

Она уснула слишком близко к очагу.

Опять.

Должно быть, ее лицо и волосы перепачкались в саже, и она совершенно точно надышалась пеплом. Раскаленный за день дом не нуждался в огне, но она не знала, как еще прогнать озноб госпожи. Тлеющие угли умирали дольше, чем Мина. При воспоминании об этом у нее снова заколотилось сердце, а в горле встал ком. Шлепающий звук повторился, стал отчетливее – и наконец покинул ее голову вместе с трепетом тысячи крыльев.

– Саша, открой! Впусти меня.

Саша потерла глаза и поднялась на нетвердых ногах, все еще одурманенная давнишним сном. Усталое тело не слушалось, щеки горели. Она слишком много дней провела у постели хозяйки, пытаясь облегчить страдания старой женщины, прежде чем Мина ускользнула от нее – незаметно, точно сон.

Саша оплакала ее в одиночестве, и ее голос взмыл в ночное небо, оповестив деревню о новой потере. В ответ донеслись несколько стонов, но более ничего. Брат Мины и другие старейшины явились на порог лишь несколько часов назад. Они забрали тело госпожи и оставили Сашу одну.

– Саша, открой!

– Мэв! Ты всю деревню перебудишь.

Саша проковыляла ко входу и непослушными пальцами развязала тесемки. Миниатюрная девушка, смуглая, как большинство уроженцев Квандуна, ворвалась внутрь и тут же заключила ее в объятия.

– Саша, беги! Сейчас! – Мэв задыхалась. – Мина тебя больше не защитит. Они идут сюда. Я слышала! Они напуганы и винят тебя.

– В чем? – У Саши надломился голос. Но она знала ответ.

Мэв тоже его знала, а потому не стала тратить время на лишние слова – просто схватила Сашу за руку и потащила наружу.

– Куда я пойду?

– Куда хочешь. Ты свободна.

– Но мой дом здесь!

– Больше нет. Мина мертва. И ты тоже скоро отправишься за ней, если не поторопишься!

– Я даже толком не одета! – Саша в панике потянулась за покрывалом на голову, которое обычно защищало ее бледную кожу и яркие волосы. Туфли стояли за порогом.

– Времени нет!

А затем Саша тоже их услышала. Почуяла. И мгновенно узнала эту смесь ощущений: чувство потери пополам с облегчением. Ну вот. Она всегда испытывала облегчение, когда ее видения сбывались, – хоть и не знала почему.

Издалека доносились крики и плач, будто деревню атаковали. Но Саша не видела ни мародеров на границах, ищущих брешь в стенах, ни драконов в небе, готовых сломить укрепления Солема. На этот раз враг пришел изнутри.

* * *

Серебряный серп луны, плывущий над ними в недосягаемой вышине, превращал ночное путешествие через равнину в сомнительное удовольствие. Над головой не было ни облака – только черный простор, усыпанный осколками звезд. Вокруг, словно ржавые корабли, возвышались охристые утесы; их зазубренные каменные мачты упирались прямо в сияющие небеса. Лошади начали спускаться по извилистой тропе – та должна была привести их к Солему на дальних окраинах Квандуна. Кель Джеруанский, капитан королевской гвардии, бывал здесь лишь однажды, но помнил простые одеяния жителей пустыни, их покрытые головы и тихие шаги.

За последние несколько дней они так и не встретили никаких признаков вольгар – ни гнезд, ни гниющих туш, ни обычного для них смрада или хотя бы случайно оброненного пера. Кель с недоумением вспоминал слухи об опустошении в Солеме, которые настигли их на границе Бин Дара, но в воздухе и правда чувствовалось что-то странное. Верный Луциан то и дело беспокойно всхрапывал и норовил свернуть с тропы, не желая спускаться дальше.

Насколько проще было бы, обладай Кель способностью королевы Ларк повелевать и сокрушать одним словом! Но вместо этого ему и его элитному отряду приходилось вновь и вновь прочесывать провинции королевства – Фири на севере, Бин Дар на западе, Билвик на востоке и обратно к столице, – добивая вольгар самым простым и грязным способом: клинком. Последние два года он провел в седле, разрушая то, что осталось от армии птицелюдей, которые не так давно едва не уничтожили весь Джеру.

Когда до Келя дошли слухи о стаях вольгар в утесах Квандуна, он вновь покинул столицу – как ни странно, благодарный, что для него нашлось занятие. Тирас, его сводный брат и король Джеру, показал себя прекрасным правителем – особенно теперь, когда над ним не довлело проклятие, так долго удерживавшее рядом с ним Келя. Они редко разлучались с тех пор, как Тирас занял место отца – юный, Одаренный и лишенный какой-либо поддержки, кроме незаконнорожденного брата. Но Тирас больше не нуждался в Келе. По крайней мере, не так, как раньше.

Кель не хотел богатств. Не жаждал власти и статуса. Не мечтал о владениях или хотя бы месте, которое мог бы назвать своим. Пускай он был старше брата, он никогда не завидовал Тирасу – законному сыну и наследнику престола. Тот принял груз ответственности с выдержкой и смирением, которых Келю недоставало, и чаще всего он бывал счастлив, созерцая спину ехавшего впереди короля или забывшись в пылу боя. Он всегда знал, кто он. Может, и не гордился этим особо, но знал.

Он был бастардом, внебрачным сыном покойного короля Золтева и служанки по имени Кора, которая одно время согревала постель его величества. Очень недолгое время. Она умерла при родах, и имя Келю дала повитуха: крик младенца напомнил ей клич кельской совы, который та издает перед атакой.

Но человек не определяется только происхождением. Его сущность не сводится к мечу, его размерам или боевым навыкам, и все, что Кель о себе знал, рухнуло и переменилось за один последний год. Ему пришлось принять ту часть себя, которую он прежде отрицал. Он был Одаренным. Одним из них. Одним из тех, кого он так боялся и ненавидел.

Осознание далось нелегко. Он словно всю жизнь боролся с морем, только чтобы обнаружить у себя чешую и жабры и понять, что родом он из морских глубин, а не ставит сети на берегу. Он больше не знал, кто он или в чем заключается его предназначение. А может, знал, но не мог смириться.

Ночью стало холоднее. После восхода солнца их снова оглушит жара: Квандун любил крайности. Нестерпимый зной днем и такой же холод ночью, устремленные ввысь пики и плоские равнины, короткие яростные дожди и следующие за ними периоды засухи, которые подчас длились месяцами. Жители Квандуна были пастухами и собирателями, ткачами и гончарами, но почти ничего не выращивали сами – не могли. Кель опять задумался о гнездовьях вольгар. Обычно они предпочитали топи. Если птицелюдей заметили в деревнях Квандуна, должно быть, они и правда дошли до крайнего отчаяния.

Внезапно с обрыва над ними раздался жуткий вой, и Луциан споткнулся от испуга.

– Стоять! – скомандовал Кель, и его люди немедленно подчинились: руки на эфесах мечей, глаза обшаривают каньон в поисках источника звука.

Наконец тьма шевельнулась, и на отвесной стене справа начали проступать остроконечные фигуры. Солем лежал за ними, но это оказались не деревенские дозорные, а всего лишь волки, чью ночную охоту они потревожили. Стая снова подняла вой, и лошади задрожали.

– Там кто-то есть, капитан, – вдруг заметил один из солдат, вглядываясь в темноту у подножия самой высокой скалы. – Мертвый или раненый. Волки хотят его забрать.

– Если это вольгар, он один, – сказал Джерик. – Волки не посмели бы сунуться к стае.

– Это не вольгар, – возразил Кель, но все-таки спешился и обнажил меч. – Айзек, Петер, Гиббус, оставайтесь с лошадьми. Остальные – за мной.

Отряд крадучись двинулся через кусты и сухую траву. Между бледными скалами действительно что-то было – что-то скрытое изменчивыми тенями. По воздуху прошла темная рябь, словно затрепетало на ветру крыло вольгара, – и Кель застыл, побуждая своих воинов сделать то же самое.

Видимо, тишина пришлась волкам не по вкусу, потому что с обрыва опять раздался одинокий вой, к которому вскоре присоединились голоса собратьев. Однако тени под стеной не шевельнулись, а рябь не прекратилась, и Кель двинулся дальше, не сводя глаз с подрагивающей темноты.

Еще несколько шагов, и луна разоблачила секрет. То, что они сперва приняли за крыло вольгара, было одеянием женщины, которая безжизненно скорчилась под обрывом. Даже во мраке ее волосы полыхали темным огнем – рыжие и обагренные кровью. Она лежала на спине с закрытыми глазами, и овал ее лица был так же бледен и недвижим, как и скалы вокруг. Руки женщины были раскинуты, словно, падая, она пыталась ухватиться за воздух.

Спина ее была странно изогнута, а одна нога подвернута под себя, но платье выглядело целым, и Кель не смог разглядеть на коже следов когтей или зубов. Причиной ее смерти стали не вольгары, а падение с обрыва. Джерик первым подбежал к женщине, упал перед ней на колени и коснулся белого горла с дерзостью, которой в их отряде обычно отличался Кель.

– Она еще теплая, капитан! И сердце бьется.

Темноту всколыхнула дюжина потрясенных вздохов, точно разом зашипел клубок змей. Женщина казалась такой… искалеченной.

– Что вы будете делать? – Джерик поднял взгляд на командира. Хоть он и не задал вопрос напрямую, смысл его был совершенно ясен. Джерик знал, что Кель – Целитель. Они все это знали и испытывали перед капитаном одновременно страх и трепет, с благоговением глядя, как он одним касанием руки воскрешает мертвых. Но Кель исцелял только тех, к кому был привязан, кто служил ему и кому служил он сам. И делал это нечасто. Да, он вылечил нескольких солдат. Своего брата. Королеву. Но он не мог отыскать силу там, где не было… любви. От этой мысли Кель внутренне горько рассмеялся – и только когда воины вокруг неловко заерзали, осознал, что позволил смешку сорваться с губ.

– Ступайте, – велел он коротко. – Возьмите Луциана и остальных лошадей и найдите место, где можно подождать.

Никто не двинулся. Все взгляды были прикованы к изувеченной женщине и лужице крови, чей запах приманил волков на обрыве. Волков, которые только и ждали ухода людей, чтобы забрать причитающуюся им добычу.

– Идите! – рявкнул Кель, опускаясь на колени. Он чувствовал, что тратит время, которого у него не было.

Солдаты наконец отступили – неохотно, точно волки наверху. Хоть они и не могли ослушаться приказа капитана, тот явно не вызывал у них одобрения. Джерик остался, но Кель знал, что он не уйдет.

– Я не смогу это сделать, пока ты смотришь, – сказал Кель резко. – Это слишком… личное.

– Я видел, как вы исцеляли раньше, капитан.

– Да, но это другое. Я ее не знаю. – Кель положил ладони женщине на грудь и тут же ощутил тепло ее сердца – упрямого и жадного до жизни даже несмотря на то, что тело умоляло избавить его от мучений. Он прислушался к ее песне в поисках хотя бы одной чистой ноты, которая направила бы его к ней. К ее духу, ее силе, ее сути.

– А вы представьте, что знаете, – мягко посоветовал Джерик. – Вообразите, как она… пышет жизнью. Бежит. Смеется. Флиртует.

Кель сердито посмотрел на лейтенанта, и тот ответил ему извиняющимся взглядом, будто эти картинки рождались у него в голове сами собой и с такой же легкостью должны были передаться командиру.

– Вообразите, что любите ее, – повторил Джерик.

Кель усмехнулся, показывая, что думает об этих сантиментах, опустил голову и закрыл глаза.

Пальцы на груди женщины сжались, побуждая ее сердце подчиниться, – и в голове само собой всплыло непрошеное видение. Видение женщины, которая ему улыбалась, и в глазах ее не было ни секретов, ни лжи. Женщины с волосами огненными, как у той, что сейчас лежала перед ним, покинутая всеми и умирающая.

Кель распахнул глаза, взглядом приказывая Джерику убраться. Она умирала, а он слушал бормотание рыцаря, который явно слишком долго пробыл без дамы. Бежит, смеется, флиртует. Ну что за чертов придурок.

– Уйди, Джерик. Немедленно.

Если бы тот заупрямился, Кель не постеснялся бы отвесить ему плетей. Похоже, Джерик понял, что терпение командира исчерпало себя, и уныло поплелся прочь. Кель дождался, пока шаги в кустарнике стихнут, и вернул пальцы на тонкие ребра женщины. Ощутив зазубренные края там, где кости разошлись, он повелел им срастись. Он не молился. Создатель сполна отвесил ему и даров, и проклятий, и Кель не собирался просить о большем.

Но женщина сопротивлялась. Ее хрупкое тело было слишком тесно зажато в тисках смерти.

Кель принялся напевать, скорее инстинктивно подлаживая свой тембр к прерывистому вою волков над головой. Через мгновение он ощутил в ладонях знакомое покалывание, и сердце ликующе припустило вскачь. Он приказал своему телу поделиться силой с ее – и расколотые ребра принялись выпрямляться под широкими ладонями, замыкаясь в цельные дуги и возвращаясь на положенные им места в грудной клетке. Однако он по-прежнему не мог уловить ее песню.

– Где ты, женщина? – спросил Кель. – Я слышу твое сердце, слышу ток крови. Спой мне, чтобы я привел тебя обратно.

Он переместил ладони на ее бедра, чувствуя, как они вновь принимают естественную форму, а кости со щелчками возвращаются в суставы. Когда ее позвоночник превратился в длинную прямую линию, Кель перевернул ее на бок и пробежался пальцами по затылку. Тот был мокрым от крови и неестественно мягким, и Кель поспешно сглотнул желчь, удивленный собственной брезгливостью. За минувшие годы он выпустил кишки множеству людей и тварей, но ни разу даже не поморщился.

– У меня плохо с воображением, – прошептал он, поглаживая рыжие волосы. – Я не могу притвориться, будто тебя люблю. Но я вылечу тебя, если ты мне поможешь.

Он сосредоточился, по-прежнему отыскивая ту единственную ноту, которая могла бы спасти ей жизнь. Кель уже был в таком положении однажды, мучительно пытаясь расслышать то, чего никогда не слышал, с трудом представляя, что ищет, но упрямо продолжая искать. В тот раз перед ним лежал Тирас, и его раны были так же страшны, как у этой женщины. Тогда Кель спас брата. Исцелил. Но он любил его.

В животе свернулся холодный ком страха, и жар в ладонях внезапно иссяк. Кель заставил себя вернуться мыслями к Тирасу и снова ощутить эту любовь, уважение, эту бесконечную преданность. Мысли воскресили силу, и жар в руках стал светом.

Кель подался вперед и прошептал в ухо женщины, наполовину напевая, наполовину упрашивая:

– Ты слышишь? Приходи спеть со мной.

Единственными песнями, которые он знал, были солдатские баллады – вульгарные куплеты о задирании юбок и размахивании мечом.

– Приходи, я дам тебе спасенье. Дам тебе спасенье, если ты придешь, – пропел он тихо.

Мелодия была однообразной, стихи никуда не годились, но все же это была песня, и она струилась с его губ сиплой мольбой.

– Приходи, я дам тебе укрытье. Дам тебе укрытье, если ты придешь.

Теперь его губы касались мочки ее уха. Внезапно он ощутил странную дрожь, и вздох, покинув его легкие, приподнял ей волосы. Сердце женщины забилось чаще, словно она и вправду услышала. Кель продолжил напевать, готовый пойти на ложь ради спасения.

– Приходи, чтоб стать моей любовью. Стать моей любовью, если ты придешь.

В следующую секунду он услышал отголосок колокольчика – один-единственный, на грани слышимости, почти воображаемый. Почти сразу же ускользнувший…

И все-таки его оказалось достаточно.

Кель возвысил голос, настраивая тональность, струной вытягивая ее прямиком от мерцающих звезд. Погребальный звон дрогнул и рассыпался ликующим благовестом, чистым и радостным. Он становился все громче и громче, и Кель продолжал напевать, пока чужая нота не начала резонировать у него под кожей, поселилась в черепе, за глазницами и в чреве. Его охватила эйфория, он задрожал от переполняющего его звука и ощущения триумфа, а пальцы все гладили и гладили рыжие волосы, отводя их от запачканных кровью щек, – когда веки женщины дрогнули, и на Келя взглянули глаза столь черные, что в сумраке ночи они казались бездонными. Они затягивали, вбирали в себя, и еще несколько секунд в мире не было ничего, кроме отраженного света и эха между ними двоими.

– Я видела тебя, – прошептала женщина.

Колокольный звон обратился в слова, и Кель отпрянул, выпустив ее волосы. Песня оборвалась. Кель сжал кулаки и тут же ощутил на ладонях ее кровь.

– Я видела тебя, – повторила женщина. – И вот ты здесь. Ты наконец пришел.

Глава 2

В этих словах не было никакого смысла. Кель вылечил тело женщины, но над разумом ее он был не властен.

Немного отодвинувшись, он присел перед ней на корточки.

– Ты… в порядке?

Ему хотелось спросить, цела ли она – исцелена ли, – но он опасался привлекать излишнее внимание к тому, что сделал. Людей обычно пугал его дар. Да что там, он пугал его самого. Женщина начала осторожно приподниматься, и Кель с готовностью протянул руку, чтобы ей помочь. Она не приняла ладонь, но помедлила, молчаливо прислушиваясь к собственному телу. Кель понял, что если он сейчас же не встанет, то уже не разогнется. Он столько времени провел на коленях, и мышцы задеревенели, а бедра нещадно ныли. Голова была пустой и легкой, она словно была отделена от остального тела и парила над ним невесомым облаком, в котором, затуманенные усталостью, вяло перекатывались мысли.

У Келя задрожали пальцы, и он заставил себя выпрямить сведенные судорогой ноги. После исцеления обычно он чувствовал себя обескровленным, испитым до дна, и он не хотел, чтобы кто-то из его людей – или эта женщина, глядевшая на него пустыми глазами, – узнали, какой ценой дается ему чудо. Им не полагалось знать. Подобные секреты примечаются, записываются и потом становятся звонкой монетой в мире враждующих родов и подковерных интриг. Его не любили, как его брата, он не вдохновлял людей на такую же преданность. Но его боялись, как покойного отца, и это его более чем устраивало. Женщина тоже поднялась, даже не посмотрев на кровь, по-прежнему обагрявшую то место, где она лежала. Она оказалась выше, чем Кель ожидал, стройная и длинноногая, так что ему не пришлось выворачивать шею, чтобы заглянуть ей в лицо. Взлохмаченные рыжие волосы были распущены и струились прядями до самых бедер. Тонкое платье, больше напоминавшее ночную сорочку, прилипло к коже там, где его покрывали пятна крови. При этом на ногах у нее были короткие кожаные сапожки, традиционные для жителей пустыни, – словно она покидала дом в спешке и предпочла скорее обуться, чем одеться.

– Как тебя зовут? – спросил Кель.

Она поколебалась, и он заранее приготовился услышать ложь. Лгущие женщины были для него не в новинку, и он не видел причин доверять именно этой.

– Меня называют Саша, – ответила она неохотно, и брови Келя взметнулись в удивлении.

В его краях это с трудом могло сойти за имя. Скорее уж за приказ корове или лошади пошевеливаться – вместе с ударом хворостиной или шлепком по заду. Он сам по нескольку раз в день шипел своему Луниану нечто подобное и теперь задумался, кто мог одарить бедную женщину такой кличкой.

– И где твой дом, Саша? – продолжил Кель, невольно поморщившись на последнем слове.

Она обернулась к скалам, которые маячили над ними в лунном свете – отвесные стены и хищно оскаленные зубцы.

– Я живу в Солеме, но он никогда не был мне домом.

В этом простом признании прозвучала искренняя скорбь, но Кель запретил себе сочувствовать незнакомке. Он не хотел вникать в ее беды. Он уже сделал для этой женщины все, что мог, а душевную боль его руки не исцеляли. Больше она ничего не сказала – просто продолжила вглядываться в скалы, словно ее жизнь действительно закончилась на этом самом месте и теперь она не знала, что будет дальше.

Наконец женщина сделала несколько шагов к обрыву, и Кель отступил в сторону, не спуская с нее глаз. В полудюжине метров у них над головами, зацепившись за торчавший из трещины куст, трепетала на ветру белая тряпка. Женщина – Саша – подошла к отвесной скале и решительно полезла наверх. Она успела вскарабкаться на добрый метр, прежде чем Кель очнулся и сообразил, что она намерена проползти по скале весь путь до куста.

– А ну слезай. Я не стану лечить тебя дважды.

Женщина на мгновение склонила голову, будто признавая его правоту, но не остановилась – только спешно преодолела оставшиеся метры и принялась выпутывать из ветвей светлую ткань, при этом цепляясь за стену лишь одной рукой и носками сапожек.

– Это мое, – объяснила она, слегка запыхавшись, когда предстала перед Келем вновь.

Затем аккуратно обернула тряпку вокруг пропитанных кровью волос и завязала концы на поясе. Женщина выглядела совершенно спокойной и собранной, и ее безмятежность заставила Келя насторожиться. Да, он исцелил ее тело, но физическое лечение не должно было затронуть память или изменить прошлый опыт. Она упала с обрыва, металась между жизнью и смертью, однако даже не подумала заплакать или задрожать. Ни вопросов, ни попыток понять или объяснить, что с ней произошло.

– Здесь есть поток в расщелине между скалами, – вдруг сказала женщина. – Я отведу к нему тебя и твоих людей.

– Откуда ты знаешь, что я не один? – удивился Кель.

– Я видела тебя, – повторила она слова, которые произнесла, едва открыв глаза, и Кель снова ощутил холодок в животе. Когда они ее нашли, она была без сознания.

Он пронзительно свистнул, давая сигнал отряду, и замер в ожидании, по-прежнему не отводя взгляд от этой странной женщины. Из темноты один за другим показались Джерик и остальные солдаты. При виде Саши они спотыкались и разражались бранью, один даже выронил копье.

– Эта женщина знает, где вода, – объявил Кель. – Заночуем здесь. Соберите всех и приведите моего коня.

– А Солем? – спросил Джерик. Он пришел в себя быстрее других, словно никогда и не сомневался в способностях капитана.

Услышав название деревни, женщина дернулась, будто ее хлестнули кнутом.

– Завтра, – ответил Кель, встретившись с ней глазами. – Мы поедем туда завтра, при свете дня.

* * *

Ночью Саша устроилась неподалеку от Келя, завернувшись в его плащ и подложив под голову отвоеванную у куста тряпку. Теперь Кель видел, что на самом деле та бледно-голубая, местами совершенно выбеленная солнцем. Когда он засыпал, Саша все еще сидела у огня, а ее простое синее платье сушилось рядом на земле. Затем она, видимо, отыскала его в темноте и легла сбоку – ближе к ногам, чем к лицу, но так, что он непременно споткнулся бы, случись ему подняться до рассвета. Кель не знал, как относиться к такой близости, и в итоге решил придерживаться очевидного: если он ее исцелил, она представляет для него ценность. А если она представляет для него ценность, рядом с ним ей будет безопаснее, чем где-либо еще.

В редеющих сумерках у Саши обнаружились медные веснушки – крохотные отражения пламенных волос. Там, где платье пропитала кровь, еще виднелись темные пятна, но сама она была сравнительно чистой. Избавленные от засохшей корки волосы так и сияли в солнечных лучах, которые наползали на равнину с востока и затем сталкивались с каменными стенами. Саша оказалась права насчет воды: бьющий из расщелины поток собирался в небольшое озерцо между двумя иззубренными скалами. Узкий каньон располагался всего в нескольких минутах ходьбы от того места, где они ее нашли. Саша дождалась, пока мужчины наполнят животы и фляги, опустилась на колени на берегу и как следует отмыла спутанные волосы и запачканную копотью кожу. Отстирать кровь с платья было труднее, так что Кель одолжил ей свой плащ и кусок мыла и вернулся к отряду, оставив для Саши местечко рядом с солдатами.

В глубине души он надеялся, что после этого она исчезнет, вернется в ту жизнь, которой едва не лишилась. Но чуда не произошло. Когда она пришла с озерца – закутанная в его плащ, с мокрым платьем и волосами, с которых капало, – Кель предложил ей еду и место в кругу. Айзек – солдат, обладающий даром извлекать огонь, – развел пламя, и некоторое время Саша молча жалась к костру, положив голову на колени. Остальные воины держались поодаль – недавнее воскрешение из мертвых явно вызывало у них смешанные чувства, – но косились на женщину так же часто, как и на командира.

В этих взглядах читались трепет, благоговение и немалый страх. Они знали, что он сделал, но до сих пор не могли в это поверить. Конечно, им случалось видеть, как он закрывал зияющие раны или сращивал кости, но также они видели и солдат, умерших у него на руках – ушедших прежде, чем он успел помочь, так что ему оставалось лишь отослать их останки семьям или захоронить на поле брани. Все эти люди участвовали в битве за Джеру, но очень немногие стали свидетелями его исключительной роли в ней. Все, что они знали, – еще недавно эта женщина лежала окровавленная и бездыханная, а теперь сидела рядом с ними, живая и совершенно невредимая.

Это благоговение заставляло Келя сжимать зубы и рявкать на каждого, кто пялился на него слишком долго. В голове перекатывалась тупая боль, костяшки пальцев онемели – так сильно он стискивал кулаки, пытаясь обуздать рвущийся наружу гнев. Он что-то съел – не чувствуя вкуса, просто для того, чтобы восполнить силы и запасы самообладания. Ни то ни другое не удалось, поэтому сразу после ужина он сбежал от костра и назойливого внимания солдат, еще и нарычав на Джерика, когда тот попытался за ним увязаться.

– Проследи, чтобы этой женщине дали все, что ей нужно, и не дали ничего лишнего. И оставь меня в покое.

– Слушаюсь, капитан, – кивнул Джерик и в кои-то веки убрался без возражений.

Кель бросил свою подстилку на землю, упал на нее, даже не сняв сапог, и немедленно провалился в сон – глубокий и темный, как глаза Саши.

Но вот наступило утро, и он смотрел на нее, гадая, окажутся ли ее глаза при свете дня такими темными, как ему запомнилось. Когда она их распахнула – резко, будто привыкла к кошмарам, – он увидел, что память его не подвела. Черный зрачок совершенно сливался с радужкой, и это вызывало у Келя странную тревогу. Он уже встречал людей с такой кожей – бледной, испещренной крапинками, точно воробьиное яйцо, – но никогда в сочетании с настолько черными глазами.

Саша потянулась и слегка поежилась, избавляясь от остатков сна. В следующую секунду она заметила, что Кель на нее смотрит – вернее, пялится, – и это его смутило. Он не привык испытывать неловкость – особенно в присутствии людей, которые ничего для него не значили, – а потому спешно встал, смахнул пыль с одежды и туго скатал лежанку, перевязав ее бечевой. Не прошло и секунды, как Саша тоже поднялась, встряхнула его плащ и протянула обратно владельцу. Кель забрал его без лишних слов. Солнце уже накаляло землю, обещая через считаные часы превратить равнину в пекло. Кель краем глаза наблюдал, как Саша обернула свою голубую тряпицу вокруг головы, словно капюшон, а длинные концы перекрестила под грудью и завязала на талии, чтобы не сдуло ветром.

– В Солеме царит болезнь, – пробормотала она, поразив его еще больше: голос ее, хрипловатый после сна, прозвучал неожиданно мягко. – В Солеме царит болезнь, а ты Целитель.

– Что за болезнь? – спросил он.

– Лихорадка. Бред. У самых юных и самых старых выпадают волосы. Дети не растут. Некоторых поражает уродство.

– Ты поэтому упала? Ты была больна?

– Нет, – покачала головой Саша, и Кель вдруг понял, что не знает, на какой вопрос она ответила. – Я не была больна, но моя хозяйка была.

– Твоя хозяйка?

– Я была… рабыней.

– Почему ты была рабыней?

Саша нахмурилась, и ее брови слегка изогнулись. Кель хотел узнать обстоятельства ее пленения, но она, похоже, его не поняла.

– А почему ты Целитель? – парировала она, словно целительство и рабство стояли для нее в одном ряду.

Кель фыркнул, задетый этим сравнением, но дальнейших объяснений так и не последовало. Вместо этого Саша кротко сложила руки и сделала пару неуверенных шагов в его сторону. Затем без предупреждения опустилась на колени, потупив глаза, и коснулась лбом земли всего в нескольких сантиметрах от его сапог. Волосы выбились из-под платка, окутав ее.

– Моя хозяйка мертва. Ты исцелил меня. Теперь я принадлежу тебе.

Кель схватил ее за тонкие запястья, рывком поставил на ноги и твердо покачал головой:

– Нет. Ничего подобного. Я исцелил тебя по собственной воле и не хочу платы.

– Я останусь с тобой.

– Нет! Не останешься.

Возглас Келя прозвучал не только грубо, но и чересчур громко, и он с недовольством заметил, что они привлекли внимание проснувшихся солдат. Один подавил смешок, и Кель метнул в него гневный взгляд. Мужчины тут же засуетились, торопясь заняться своими ботинками и лежанками.

Саша опустила голову, и ее лицо скрылось в капюшоне. Кель перевел дух, уверенный, что недоразумение разрешилось, и шагнул в сторону.

Она шагнула следом.

Вдвоем они вскарабкались к потоку между скалами. Саша бесшумно ступала по пятам – достаточно далеко, чтобы не вре́заться в Келя, если бы он неожиданно остановился, но достаточно близко, чтобы заставлять его кипеть от негодования. Его мочевой пузырь был полон, а вот терпение почти истощилось. Он отчаянно нуждался в уединении. Словно поняв это, Саша внезапно отстала, задержавшись за каменным выступом, – и он наконец улучил минуту покоя, прежде чем она вновь присоединилась к нему у водопада.

Кель почистил зубы, сполоснул лицо, руки и шею и ножом соскоблил щетину с щек, огрызнувшись на Сашу, когда та предложила помочь. Затем он протянул ей мыло и свой зубной порошок. Женщина смиренно поблагодарила его, быстро закончила с умыванием и, собрав волосы в длинную косу, опять укрыла голову платком.

– Ты поедешь в Солем? – спросила она, когда они возвращались к отряду и лошадям.

– За этим мы здесь.

– Вы приехали… ради Солема? Вы же гвардия короля. Я думала, гвардия преследует Одаренных.

– Сам король – Одаренный. – «Не говоря уж о брате короля», – подумал он про себя. – И я преследую вольгар.

– Птицелюдей? – В голосе Саши прорезалось удивление. – Но здесь нет вольгар.

– Совсем? – Кель остановился и недоверчиво на нее посмотрел. – До нас дошли слухи, что Солем вымирает.

– Солем вымирает только из-за болезни, – горько ответила она.

Кель застонал. За что боги наказали его этим даром? Он хотел убивать птицелюдей, а не играть в няньку. Если Солем охвачен недугом, он подвергает своих людей риску. Заразившись, они лишь разнесут болезнь в другие части королевства, другие земли Джеру. Он не умел воскрешать мертвых и не смог бы вылечить целую деревню. От этой мысли у него стиснуло грудь, а колени предательски ослабли.

– Ты не сможешь вылечить всех, – тихо сказала Саша, будто подслушав его мысли. – Но ты можешь вылечить некоторых.

Он сомневался, что сумеет вылечить хоть одного.

– Я не поведу своих людей в зараженную деревню.

Саша нерешительно кивнула, однако не опустила взгляда.

– Я… понимаю… но я не думаю, что они заболеют.

– Почему?

– Потому что болезнь передается не через воздух.

Кель уперся ладонями в бедра, испытывая страстное желание немедленно оседлать коня и уехать прочь, но чувство вины заставило его слушать дальше.

– Я думаю, что болезнь передается с водой, которую солемцы набирают из восточной реки. Если твои люди наполнят фляги здесь и не станут притрагиваться к воде в деревне, с ними все будет хорошо. Некоторые сопротивляются болезни. Сильных и зрелых она поражает реже… А может, просто развивается в них медленнее. Но многие в деревне серьезно больны.

– И если я их исцелю, они заболеют снова, – догадался Кель. – Потому что для жизни им нужна вода, а этого ручейка не хватит для нужд целой деревни. – Он указал в сторону потока – тонкой упругой струйки, которая собиралась в маленькое озерцо, прежде чем продолжить свой путь между камней.

– Если ты исцелишь достаточно человек, возможно, они сумеют уйти отсюда.

Кель выругался и со злостью запустил пальцы в волосы, которые отросли у него до плеч. Мысль о тысяче беженцев, плетущихся в столицу позади его отряда, заставила его с силой прижать кулаки к глазам, будто это могло выжечь из воображения гнетущую картинку.

– Почему они до сих пор не ушли? В деревнях к северу болезни нет. А мы проехали каждую из них между Бин Даром и этим местом.

– Люди не верят мне, – тихо ответила Саша. – Не верят, что болезнь передается с водой. Мне нужно убедить их, но я не могу вернуться в Солем одна.

– Почему?

– Они меня вышвырнули.

– Они тебя… вышвырнули, – угрюмо повторил Кель.

– Со скалы, – объяснила Саша.

– Они сбросили тебя со скалы?! – Голос Келя задрожал от гнева, хотя направлен он был не на женщину. Пожалуй, у него и правда появились причины навестить Солем – пусть даже рискуя подхватить заразу. – Почему?

– Я видела это. Видела, как они пьют воду. И заболевают. Тогда я предупредила старейшин.

Ночные слова Саши неожиданно обрели смысл.

– Ты видела это?

– Я вижу многие вещи.

– Ты Одаренная? – тихо спросил Кель.

– Я не могу исцелять. – Саша помотала головой, словно лишь такой дар представлял истинную ценность.

Это был не ответ, и Кель скрипнул зубами.

– Ты Одаренная? – повторил он настойчивее.

– Я не могу исцелять… но иногда могу спасать, – признала Саша. – Я заметила, что, если умалчиваю о своих видениях, они всегда сбываются. Порой они сбываются, даже если я не молчу, и тогда мне удается лишь подготовиться самой. Но было несколько раз, когда у меня получалось… оттолкнуть людей с пути бури.

– Но ты не смогла избежать падения со скалы?

– Нет, – прошептала Саша, и ее глаза блеснули – настоящие черные колодцы, подсвеченные слезами. Она быстро заморгала, и ее взгляд внезапно сделался отстраненным. Вскинув подбородок, она подставила солнцу мокрые щеки, а ветру позволила поиграть с прядями выбившихся из-под покрывала волос. Затем на ее лице быстро сменилось несколько выражений, прежде чем оно вновь разгладилось, а взгляд заострился на Келе. – Они знают, что ты здесь.

– Кто? – удивился Кель. Его все еще преследовало воспоминание о ее искалеченном теле на скалах, сбивала с толку перемена выражений лица и чертовски отвлекали эти рыжие волосы.

– Старейшины Солема. Они идут сюда, чтобы с вами торговаться.

– Но мы солдаты. Не коробейники. У нас нет ничего, кроме оружия и лошадей, а те не продаются.

– Не торговать. Торговаться. – Саша покачала головой и заговорила медленнее, будто силясь объяснить то, что и сама не до конца понимала. – Они идут… с подношениями. Наверное, дозорные сообщили о вашем прибытии.

– Зачем они несут дары?

– Я вижу не все. – Саша вновь покачала головой. – Намерения людей особенно сложны. Возможно, они прослышали, что вы – гвардия короля, и хотят заслужить ваше расположение. А может, боятся, что вы прознали о болезни и решите воспользоваться их уязвимостью.

По воздуху разнесся свист – сигнал капитану и подтверждение Сашиных слов. Прекратив расспросы, Кель поспешил к подножию холма, где они оставили лошадей. Саша немного отстала, стараясь держаться позади солдат – те вовсю суетились в ожидании гостей. Кель оседлал Луциана: пусть даже угрозы не было, ему хотелось сразу обозначить расстановку сил. Невдалеке уже петляли по гористому склону шестеро мужчин – не на конях, а на больших неповоротливых верблюдах; уздечки были пущены поверх их огромных ноздрей. На старейшинах были светлые робы и такие же, как у Саши, платки, прикрывавшие головы от солнца. Спустившись, они остановились у широкой пропасти, которая по-прежнему отделяла их от Келя и его отряда.

– Я Кель Джеру. – Он возвысил голос, чтобы его услышали на той стороне. – Капитан королевской гвардии. Мы преследуем вольгар. Мы здесь только по службе, а не для того, чтобы карать… или что-либо собирать.

Были времена, когда королевская гвардия сопровождала сборщиков налогов. Хвала богам, те дни канули в прошлое. Провинции исправно снабжали столицу деньгами, которые шли на поддержку войска и защиту всего королевства. Теперь их сбором занимались сами лорды.

– Мы слышали о тебе, Кель Джеру, – ответил мужчина в центре, с лицом тонким и темным, словно деревья в лесу Дру. – Ты брат короля.

Кель не отрицал этого родства, но и не видел причин им гордиться. В крови, связывавшей его с королем, не было ничего славного. К тому же он не почитал известность за благо. Его прошлое не было кристально чистым, а потому он промолчал, ожидая дальнейших слов старейшины.

– Мы приветствуем тебя и твоих людей. Меня зовут Сайд. Мы принесли дары для его величества и просим заверить его в нашем почтении, когда вы вернетесь в столицу.

Истинные стремления мужчины были завуалированы, но от Келя не укрылась их суть. Старейшины выехали им навстречу, предвосхищая их путь. Они бы предпочли, чтобы королевская гвардия двинулась дальше другой дорогой, никогда не заезжая в Солем.

Это была ошибка. Кель ненавидел, когда ему указывали, что делать.

– Это очень любезно, Сайд. Но нам не нужны дары – лишь немного еды, ванна и день отдыха. Нашим лошадям тоже пора подкрепиться и передохнуть. После этого мы продолжим путь. Ваша деревня сможет нас принять? – Кель говорил мягко, но не спускал глаз со старейшин, внимательно наблюдая за их реакцией. Пока что все сказанное Сашей сбывалось.

Бородач явно напрягся, и его спутники заерзали в седлах, обмениваясь тяжелыми взглядами.

– В нашей деревне… не все ладно, – наконец уклончиво ответил Сайд. – Некоторые жители больны. Вы поступите мудро, если проедете мимо.

– Наш капитан – умелый Целитель, – вмешался Джерик. – Прошлой ночью он вылечил одну из ваших женщин. Она упала с обрыва и чуть не погибла. Возможно, он сумеет принести мир и вашей деревне?

В голосе Джерика звучала искренняя озабоченность, и фальшь смогли бы распознать очень немногие. Разумеется, Кель заткнул бы его – и довольно жестко, – если бы это не служило его целям. Очевидно, прошлой ночью Саша успела пересказать Джерику кое-что из своих злоключений.

– Саша! – позвал Кель женщину, которая по-прежнему пряталась за спинами солдат. – Подойди сюда. Покажи им, что ты в порядке. Наверное, они волнуются, что ты вчера не вернулась домой. В этих скалах полно волков.

Кель, не оборачиваясь, почувствовал, как расступаются мужчины. Затем он услышал, как Саша вышла вперед, – ее появление, точно в зеркале, отразилось на лицах старейшин.

Один из шестерых – седовласый мужчина с дряблыми щеками, опущенными к земле глазами и скорбным видом – судорожно втянул воздух при виде Саши. Грудь под бледно-желтой робой заколыхалась, руки крепче сжали поводья. Верблюд почувствовал напряжение хозяина и покорно подался назад. Старик хотел удрать, и не он один.

– Она ведьма! – каркнул старейшина. – Она жила с нами три лета, но принесла только зло. Пожары и наводнения. Мор и чуму. Мы преследовали ее с копьями, но она от нас ускользнула.

Кель смерил его мрачным взглядом. Перед глазами до сих пор стояло изувеченное женское тело – окровавленное, почти мертвое. Она не ускользнула. Если бы она ускользнула, Келю не пришлось бы сращивать ей кости и умолять дух воссоединиться с плотью.

– Преследовать Одаренных – против законов Джеру, – отрезал он.

– Она навела порчу на наших людей. И на твоих наведет тоже. Все ваши лошади подохнут, а ваши кости усеют равнины Квандуна. Сейчас она сидит в вашем кругу, а потом вы будете страдать так же, как мы!

Глаза Сайда так и шныряли между Келем и Сашей, которая стояла перед старейшинами, необъяснимым образом живая и здоровая. Она ничего не сказала в свою защиту – даже не попыталась с ними заговорить, – и Кель последовал ее примеру. Он знал, что мало какие слова способны переменить чужое мнение. Особенно мнение людей, которые были настолько убеждены в виновности этой женщины, что сбросили ее со скалы. Потому он решил вручить их судьбу в ее руки. Тирас на его месте поступил бы так же.

– Что нам делать, женщина? Заслуживают ли люди Солема исцеления? – спросил Кель, положив руку на меч и не сводя глаз с мужчин, которые жаждали его ухода.

Так тому и быть. Он хотел уйти. Развернуться и оставить эту деревню на растерзание недугу.

– Все люди заслуживают исцеления, – немедленно ответила Саша твердым голосом, и у Келя сжалось сердце.

Мужчина справа – тот, что с отвисшими щеками, – отступил еще дальше.

Глава старейшин поднял трясущийся палец и ткнул им в Сашу.

– Тебе в Солеме не рады, – прошипел он.

– Подготовь своих людей, Сайд, – велел Кель, не обратив на этот жест никакого внимания. – Мы едем в деревню.

Он взмахом руки отпустил старейшин, и солдаты тут же сомкнули вокруг него ряды. Опущенные копья непрозрачно намекали, что споры и продолжение беседы нежелательны. Кель молча смотрел, как старейшины разворачиваются, пришпоривают своих верблюдов и возвращаются в деревню – с отвергнутыми дарами и оправдавшимися страхами.

– Джерик, возьми дюжину людей и отправляйся следом. Убедись, что старики не задумали никаких козней. Я поеду сразу за вами. И еще…

– Да, капитан?

– Не смей говорить за меня. Никогда. Я сам выбираю, кого лечить. Ты чересчур вольно распоряжаешься своим знанием. Сделаешь так еще раз – вернешься в столицу.

– Слушаюсь, сэр. – Джерик приподнял плечи, словно защищаясь, но Кель еще не закончил.

– Не пейте воды в Солеме. Только ту, что привезете с собой. И ждите моего прибытия.

Брови Джерика взметнулись в удивлении, но он молча кивнул и принялся выкрикивать приказы солдатам, которые уже окружили его на своих конях.

Когда Джерик и первая группа людей отбыли, Кель велел остальным наполнить фляги из ручья, свернуть лагерь и приготовить лошадей. Солдаты бросились выполнять распоряжения, и Кель, спешившись, подошел к притихшей Саше. Она даже на него не посмотрела. Пустой взгляд черных глаз был прикован к холму, за которым скрылись старейшины.

– Тебе не обязательно ехать в Солем. Я просто хочу посмотреть, что там творится, и оценить риск. Потом мы с отрядом двинемся дальше. У меня нет никакого желания оставаться в Квандуне. Я сражаюсь с чудовищами… а не со скудоумием.

– Я не навлекаю несчастья, – прошептала Саша, будто вовсе его не услышала. – Не приношу чуму или пожары. Не вызываю страдания. Но порой я слышу, когда беда стучится в дверь.

Кель поморщился, однако не стал ее перебивать.

– Я просто пыталась предупредить. Но предупреждения, которым не вняли, зачастую оборачиваются… трагедией. А меня легко обвинить. У моей хозяйки, Мины, был брат Байрон – один из уважаемых в деревне старейшин. Мина рассказала ему о моих видениях, он передал их другим старейшинам, и они сочли меня причиной тех несчастий, которые я вижу. Потом Мина заболела, и, когда Байрон пришел ее навестить, я рассказала ему… про воду.

– Он тебе поверил?

– Мне показалось, что да. Он переговорил со старейшинами, но они так и не предупредили людей. Возможно, он поверил мне, но они не поверили ему.

– И он не попытался остановить сельчан прошлой ночью?

– Нет. Может, он не знал. Но он был сегодня среди послов, хотя и не говорил.

Саши сглотнула, словно пытаясь проглотить обиду от предательства, – и Кель догадался, что «уважаемый» Байрон был тем самым стариком с обвисшей кожей и трясущимися руками.

– Я не вижу все. Не вижу большую часть грядущего. И мне редко являются хорошие видения. Я вижу боль. Страх. Смерть. Ярость. Может, из-за того, что любовь не такая… темная, ее труднее разглядеть. А плохие события оставляют за собой след. Знаки. Рябь на времени.

– Рябь?

– Вроде кругов на воде. Ты бросаешь камушек в пруд, и от него во все стороны расходятся волны. Я стою на берегу, но они все равно до меня докатываются, как бы далеко во времени и пространстве я ни находилась. Я это не контролирую. И большую часть времени не могу ничего изменить. Только смотреть и предупреждать людей о том, что надвигается. Иногда рябь так и остается… рябью, а иногда превращается в огромную волну. Иногда мы можем подхватить ее и оседлать, а иногда успеваем поднырнуть под водоворот. Иногда брызги задевают мои ноги, а иногда я лишь наблюдаю со стороны. Но волны все равно приходят, их нельзя остановить.

– И ты видела меня?

– Да. Бессчетное множество раз. Я видела тебя и видела смерть.

– Свою? – уточнил Кель. Эта женщина видела его, видела смерть – и все-таки его не боялась.

– Да. И нет. Я видела то, что уже произошло. Чувствовала гнев односельчан. Видела свой страх… и падение. Я знала, что упаду.

– И ты хочешь, чтобы я помог этим людям?

– Некоторым, – прошептала Саша и попыталась улыбнуться. – Может, не всем.

– Они не перестанут тебя ненавидеть, – ответил Кель мрачно.

– Некоторые. Может, не все, – повторила она, кивнув. – Но не попросить тебя помочь им… зная, что ты на это способен, – все равно что знать о зараженной воде и никому не сказать. Дело не во мне. Дело в ответственности. Одаренные одарены не ради себя, а ради всего человечества.

Кель мысленно застонал, чувствуя, как сбываются его самые худшие предчувствия. Эта рабыня, рыжеволосый образец милосердия и долготерпения, принесет ему погибель, и падение будет отнюдь не быстрым.

Глава 3

Она следовала за ними быстрым шагом, даже пешком не отставая от конных воинов, и в Солем они тоже вошли вместе. Деревня представляла собой скопление глиняных и каменных построек, которые стояли прямо на грязи, тесно смыкаясь боками, а задними стенами прижимаясь к отвесным скалам. Квандун был пустыней, расцвеченной редкими богатыми оазисами, и Солем, примостившийся на голом каменном возвышении, к числу этих оазисов точно не относился.

Кель замедлился и приказал своим людям окружить Сашу, заслоняя ее от взглядов тех, кто мог желать ей вреда. Они были здесь именно из-за нее. Не хватало только, чтобы местные воспользовались возможностью и учинили самосуд.

Пока кони ступали по главной улице – единственной дороге, которая была в этом месте шире горной тропы, – сельчане следили за ними с обочин и порогов своих домов, даже не пытаясь скрыть настороженности и враждебности. Некоторые осмелились увязаться за солдатами, влекомые не столько страхом, сколько любопытством, и к тому времени, когда отряд прибыл на место, за ним собралась немалая толпа.

Джерик с первой группой воинов и старейшины Солема ожидали их у большого здания. Вывеска на нем уверяла, что это постоялый двор. Кель сомневался, что дорога через деревню привлекала много путешественников, но кое-кто, похоже, сюда все-таки добирался. Трехэтажное здание выглядело как прямоугольная коробка с рядами идеально квадратных окон и плоской крышей, на которой хозяева разбили нечто наподобие сада. Выглядывавшие сверху деревья и кусты создавали впечатление, будто дом оброс волосами. По обеим сторонам улицы тянулись однообразные глиняные строения: кузница, церковь, конюшня, таверна и аптека. Аптека была среди них самой большой, и Кель подумал, что в последние месяцы ее владелец должен был озолотиться, продавая односельчанам травы и снадобья.

– Мы начали готовить пир, – сказал Сайд, возвысив голос. Его односельчане, напротив, притихли; воздух едва не звенел от их негодования. – Можете оставить лошадей в конюшне. – Он указал на здание через дорогу. – Вы наши гости. Наши женщины приготовят ванны для ваших людей, но понадобится время, чтобы разместить всех.

– Я решил, что нам не нужно ни мытье, ни еда. Поговаривают, что вода здесь нечиста, – ответил Кель, стараясь, чтобы его слова достигли самых отдаленных уголков толпы. Над ней тут же прокатился ропот. – Поэтому ваши люди и болеют, – твердо закончил Кель.

– Может, ты и капитан королевской гвардии, но ты ничего не знаешь о Солеме, – возразил Сайд.

Кель пожал плечами.

– Мне нет дела, веришь ты мне или нет. Мы не задержимся в Солеме. И не станем пить здешнюю воду.

Будь его воля, они бы даже с коней не спустились.

– Эта женщина лжет, – прошипел старейшина, обличительно наставив палец на Сашу, и Кель вновь пожал плечами, хотя его равнодушию недоставало искренности.

– Зачем бы ей это делать?

– Чтобы запугать людей!

– До такой степени, чтобы они ее убили? – фыркнул Кель, и толпу снова всколыхнул ропот, на сей раз виноватый.

– Она очевидно здорова, – встрял другой старейшина. – Она лжет и тебе. Это она навлекла на деревню мор.

Селяне начали сужать кольцо вокруг отряда, движимые не то гневом, не то простым любопытством, – Кель не мог разобрать, – и лошади, почуяв исходящее от них напряжение, принялись тревожно переступать с ноги на ногу. Солдаты были вооружены, отважны и защищены именем короля, сам брат короля был их предводителем – и все же Кель знал, что, если старейшины Солема достаточно распалят толпу, солдат попросту задавят числом.

Кто-то бросил камень, затем еще один и еще. Вскоре булыжники посыпались дождем. Они то и дело задевали лошадей и случайных солдат, но их настоящей целью была женщина, которую толпа считала причиной всех своих бедствий. Саша вскрикнула от боли, и Кель вытащил меч. Его люди, следуя примеру командира, тоже обнажили клинки.

– Одаренные защищены короной! Они пользуются теми же правами и подчиняются тем же законам, что и прочие граждане Джеру Тот, кто забьет их камнями, будет забит камнями. Тот, кто причинит им вред, понесет равное наказание. Тот, кто изгонит Одаренного без причины, разделит его судьбу.

Люди начали пятиться, и воины поспешили расширить круг. Обнаженные мечи не давали повода усомниться в их намерениях. Некоторые селяне пустились бежать, другие закрывали лица, и только старейшины разразились дикими криками, требуя у солдат немедленно покинуть деревню.

Кель почувствовал, как кто-то тянет его за штанину, и, опустив голову, встретился с испуганным взглядом Саши. Ее платок сбился, волосы в беспорядке рассыпались по плечам.

– Они страдают. Ты им поможешь?

– Должна же быть справедливость, – скептически откликнулся Кель, глядя в ее бездонные глаза.

– Но справедливость есть! Ты был ко мне справедлив. Ты спас меня. А теперь спасешь их.

– Ну хватит!

– Ты Целитель, а не палач.

– Я и то и другое! – прорычал Кель. Гнев, который вызвала в нем Саша этими словами, мог сравниться лишь с ненавистью к тому, что с ней сделали.

– Так не бывает, – возразила она мягко. На щеке ее уже наливался синяк, из ссадины сочилась тонкая струйка крови.

Келя снова захлестнула ярость – такая огромная, что едва не проломила грудь и колоколом отозвалась в висках. Он прижал пальцы к ране, стирая алые капли, и через мгновение отвел руку от гладкой и совершенно невредимой кожи.

– Кель Джеру – Целитель! – выкрикнула Саша, не сводя с него просящих глаз. Толпа зароптала пуще прежнего. – Он вылечил меня и может вылечить ваших больных. Приведите их к нему, и увидите сами.

Ропот мгновенно стих, все как один затаили дыхание. Никто не проронил ни слова, но накрывшая улицу тишина ясно выдавала изумление и готовность толпы поверить Саше. Люди Келя даже не шелохнулись, по-прежнему держа мечи наголо и ожидая его приказа. Сельчане тоже замерли, оглушенные подаренной им надеждой. Саша продолжала цепляться за штанину Келя. Глаза ее были полны мольбы – и призывали покориться ее воле. Кель обвел взглядом настороженные лица жителей Солема, их затаенную надежду, открытое презрение их вождей… И покорился.

– Если они хотят исцелиться, пусть приходят. Но только невинные. Я не стану лечить их. – И он указал острием клинка на старейшин, вынося приговор. – Я не лечу человеческие сердца.

Едва произнеся эти слова, он почувствовал, как на него тяжелым грузом легло чувство вины.

Саша кивнула и, отпустив его ногу, принялась пробираться через толпу, которая всего несколько минут назад пыталась забросать ее камнями. Люди покорно расступались перед ней.

Кель не знал, куда она идет и что задумала, но молча пустил коня следом. Солдаты устремились за командиром, и так они и двинулись по улице – отряд королевской гвардии, ведомый девчонкой-рабыней. Проход в толпе ширился, камни были позабыты, а все взгляды прикованы к ним.

Кель задумался, придет ли хоть кто-нибудь, решится ли кто-то доверить ему свою жизнь. Было время, когда он ни за что не пошел бы к Целителю. По крайней мере, не ради себя. Но, возможно, ради Тираса. Для брата он сделал бы что угодно. Даже выставил бы себя на посмешище и отдался на растерзание неверующим. Ухватился бы за любую возможность и не побоялся разочарований, которые неизбежно приносит ложная надежда. Он проделывал это снова и снова. Но вера (или неверие) этих людей не была проблемой Келя. Если они хотят исцелиться, пусть приходят. Он не собирался облегчать им выбор.

Саша привела солдат в опустевший дом своей покойной госпожи – маленькое строение из глины и камня с тяжелыми коврами, прикрывающими вход и окна. Похоже, она не имела никаких сомнений в успехе этой затеи, а потому распахнула завесу на входом. Кель спешился, передал Джерику поводья и приказал выставить половину солдат кольцом вокруг дома, а самому с оставшимися людьми вернуться к роднику, где они ночевали накануне.

– Я не смогу вылечить вас и ваших лошадей, если вы напьетесь здешней воды. Может, единожды и удастся, но я не могу прочищать вам кишки всякий раз, когда вы сделаете глоток. Будем сменяться. Пускайте в ход мечи, если потребуется навести порядок. Всем смотреть в оба. Уедем так скоро, как получится.

* * *

Саша оказалась права. Люди пришли, причем первым появился старик, которого мучила хромота, а вовсе не речная хворь. Перед входом он поколебался, ожидая, что кто-нибудь его опередит. За ним подтянулись остальные. На одних лицах читалось любопытство, на других – подозрение, но многие привели с собой родственников, которые были явно больны. Детей несли на руках, мужчины и женщины поддерживали друг друга, а некоторые явились просто поглазеть, на что способен заезжий Целитель – ну, кроме как раздавать пустые обещания.

Толпа росла с каждой минутой. Люди не сводили глаз с дома Сашиной госпожи, шепчась между собой о служанке, которая «восстала из мертвых». Все они знали, что Сашу сбросили со скалы, и Кель почувствовал, как в груди опять закипает гнев. Это знание делало их соучастниками преступления, и хотя в ту ночь все они были там, теперь они пришли к нему за спасением.

Кель наблюдал за ними в узкую щель между стеной и ковром-занавесью. Саша прибралась в домике и сменила сорочку на платье столь же безыскусное, но гораздо менее запачканное. Затем она переплела косу и умылась – по-видимому, водой из родника в каньоне. Из шкафа в маленькой кухне появился стакан теплого вина, вяленое мясо и затвердевший хлеб. Кель уступил Сашиным просьбам сесть за стол, но решительно отказывался от еды, пока она не согласилась разделить с ним трапезу.

– Они напуганы, – тихо сказала Саша, изящно принимая пищу.

– Храбрость – невысокая цена. Если они хотят исцелиться, то заплатят ее, – проворчал Кель, хотя у него самого болезненно сжимался желудок. Он был напуган не меньше. По правде говоря, он надеялся, что никто не придет.

– Мир сему дому, – робко произнес чей-то голос от двери, и Саша так быстро вскочила, что опрокинула стул. Даже не подумав его поднимать, она бросилась к затененному входу и раскрыла объятия стоявшей там женщине.

Голова ее была покрыта, а поза выдавала страх. Судя по темным кругам под глазами и худобе, которую не прятало даже мешковатое платье, болезнь ее не пощадила.

– Кимала, – поприветствовала ее Саша, словно женщина была ее близкой подругой, – входи.

Кимала переступила порог, и снаружи тут же послышались голоса, обвиняющие ее в глупости.

– Капитан тебе поможет, – заверила ее Саша.

О боги. Кель серьезно в этом сомневался. Сейчас ему хотелось только броситься наутек, но он понимал, что не может и не должен этого делать. Подойдя к Кимале, Кель понял, что она боится не меньше. Вот только, в отличие от него, она не могла убежать. Она даже ноги переставляла с трудом.

– Ляг.

Кель указал на низкую кровать, которую Саша застелила свежим бельем. Наконец с помощью Саши Кимала легла навзничь, глядя на Келя со смесью страха и восхищения. Он преклонил колени и положил руки ей на грудь – грубые ладони солдата. Сердце под ними слабо вибрировало, а прерывистые выдохи трепетали на губах, точно крохотные крылья. Надежда, посетившая это жилище, обрела собственное сердцебиение, и сейчас оно звучало в такт с сердцем Кималы.

И все же он не мог уловить ее мелодию. Ни одной самой слабой ноты. Все, что он слышал, – эхо ее ожиданий, и сознание этого повергло его в отчаяние. Кель отдернул руки. Он не владел своим даром. Сердце заколотилось чаще, и его снова охватила злость – на себя, на Сашу, на отца, на Создателя, на весь этот мир, в котором ему выпало родиться. Он был воином. Его не учили ни любить, ни заботиться. Доставшийся ему дар так расходился с его сутью, что ему хотелось взвыть от отчаяния – а лучше погрузить меч в чьи-нибудь кишки.

Стены хижины словно пошли зыбью и отодвинулись, и Кель прикрыл глаза, пережидая приступ дурноты. Он не сразу понял, что вот уже несколько секунд не дышит. А затем на его руку опустилась чужая ладонь, мозолистая и легкая.

– Кимала – мать, – сказала Саша мягко. – Первого ребенка она потеряла, и второго тоже. Но прошлой зимой у нее родился чудесный здоровый малыш. Его крик услышал весь Солем. Теперь Кимала заболела и боится, что не сможет о нем позаботиться.

Ласковый голос Саши растекался у Келя за закрытыми веками. Она так и не отпустила его ладонь, продолжая рассказывать о матери, которая всего-то хотела увидеть выросшего сына. И постепенно злость Келя отступила, сменившись новым чувством.

Сострадание. Это было сострадание.

Кель открыл глаза и сразу встретился с отчаянным взглядом Кималы. Саша держала за руку и ее, соединяя их живым звеном. Кель снова положил ладонь на грудь женщины и вслушался усерднее.

Нота была такой тихой, что он едва поверил своему чутью, – просто шепоток воздуха, который с равным успехом мог быть затаенным вздохом. И все же он выдохнул ему в тон, подлаживаясь под этот звук, столь непохожий на привычные ему мелодии исцеления. Нота окрепла, дуновение превратилось в глубокий выдох, а выдох – в дрожь. Кель воспроизвел ее зубами и языком, не убирая руки с груди Кималы и не выпуская Сашину ладонь. Теперь женщина смотрела на него в откровенном изумлении. Ее щеки потеплели, из-под глаз ушла чернота, а бледные губы налились краской. Кель не остановился, пока до последней капли не вытянул болезнь из ее кожи и костей, а затем финальным выдохом развеял недуг по ветру.

– Следующего, – велел он, оборачиваясь к Саше.

Она быстро кивнула и отпустила его пальцы, чтобы помочь Кимале подняться на ноги. Та выглядела ошеломленной и с трудом сдерживала слезы радости.

– Спасибо, – пролепетала она, протягивая к Келю обе руки, и он поспешил прервать ее взмахом ладони.

– Ступай и не твори зла, – ответил он неловко и тихо добавил: – Саша. Скорей.

Ему было страшно потерять едва обретенную связь со своим капризным даром. Саша подчинилась: выбежала из дома и тут же вернулась с девочкой на руках. Малышка была так слаба, что не могла идти сама и лишь беспомощно цеплялась за Сашину грудь, глядя на Келя огромными, исполненными боли глазами.

– Это Тора. Тора любит птиц. Может изобразить любую.

Девочка чуть слышно пискнула, и, хотя голос этой птицы был Келю незнаком, Саша улыбнулась.

– Видишь? Эту я знаю.

Она изогнула губы и свистнула, копируя изданный Торой щебет. Затем Саша положила ее на кровать перед Келем, и девочка закрыла глаза, словно этот звук был последним в ее жизни. На сей раз Саша не стала дожидаться просьбы Келя и сама взяла его за руку, а второй обхватила детские пальчики. Кель опустил ладонь на крохотную грудь Торы и прислушался в поисках ноты, которая могла бы его направить, – однако не прошло и секунды, как его отвлек знакомый свист. Кель распахнул глаза, чтобы попросить Сашу помолчать, но ее губы были плотно сомкнуты.

Он недоуменно моргнул и только тогда понял, что свист раздавался не в ушах, а в руках и груди. Песня Торы напоминала пугливый щебет пташки. Кель попытался его воссоздать, но загрубевшее горло отказывалось брать такую высокую ноту. Он крепче сжал Сашину ладонь:

– Птичья песня. Повтори ее.

Саша немедленно засвистела снова, и на этот раз Кель подхватил песню, усиливая до тех пор, пока голова и руки не зазвенели от оглушительных вибраций. Затем он сосредоточился на болезненной черноте, которая пятнала каждый выдох девочки, и рассек ее особенно пронзительной трелью. Чернота лопнула с почти слышным хлопком, и малышка, мгновенно расслабившись, засопела. Кель погрузил ее в сон.

– Все в порядке, – прошептал он, отстраняясь. – Она исцелена. Забери ее и позови следующего.

Саша без лишних слов подхватила девочку и скрылась за дверью. Каждый приведенный ею человек удостаивался маленькой истории – какой-то важной детали, которая помогала Келю проникнуть в его суть и делала возможным исцеление. И Саша всегда держала его за руку.

Он исцелял одного за одним, и все песни различались по тембру, ритму и тональности. Некоторые напоминали череду щелчков, другие были высокими и пронзительными, а третьи казались не более чем выдохом ветра – как у матери, заболевшей сразу после рождения ребенка. Мелодия одного старика звучала низким барабанным боем, и дух Келя зазвенел от напряжения, пытаясь под него подстроиться. Однако, когда ему это удалось, старику стало настолько лучше, что он покинул хижину на своих двоих.

Были и такие, кого Кель не сумел исцелить. Девушка двадцати весен смотрела на него стеклянным взглядом. Саша погладила ее по волосам и рассказала, как она любит растущие в скалах цветы. Но Кель не слышал ничего, кроме Сашиной доброты. Если у этой девушки и была песня, она была заперта где-то далеко, куда он не мог дотянуться. Она еще дышала, ее сердце билось, но душа давно покинула земное пристанище. То же случилось и с ребенком, которого принесла на руках отчаявшаяся мать. Она уверяла, что мальчик жив, и даже закричала на Келя, когда тот покачал головой, – но руки ребенка висели вдоль тела плетьми, а глаза были затянуты туманом. Он оставил этот мир несколько часов назад.

Один мужчина – ненамного старше Келя, очевидно мучимый болью, – робко присел на кровать, но когда Кель попросил его лечь, лишь покачал головой, словно еще не был готов.

– Это Гар. Он очень болен, – тихо сказала Саша. В ее глазах металась тревога. – Его жена умерла в прошлом месяце. Ему сильно ее не хватает.

Кель положил одну руку мужчине на сердце, а второй придержал за спину, побуждая опуститься. У него не было времени на сочувствие и сомнения. Мужчина принялся плакать, но Кель заставил себя сосредоточиться на слабых нитях его песни, которые лежали на самой поверхности. Однако, когда он попытался их натянуть, мелодия изменилась, превратившись в диссонирующую разноголосицу. Кель не мог понять, за какой нотой следовать. Он замер в нерешительности, и в то же мгновение песня отделилась от тела мужчины, выскользнула из пальцев Келя и поплыла, будто завиток дыма, – все выше и выше, пока не стихла совсем.

Когда Кель открыл глаза, застывший взгляд Гара был устремлен в потолок, а лицо выглядело странно умиротворенным.

– Он не хотел, чтобы ты его лечил, – прошептала Саша. – Он хотел уйти.

– Но его песня еще слышна. Я мог облегчить его боль, – возразил Кель, пораженный внезапным чувством потери.

– Ты облегчил его боль, – просто ответила Саша. Затем закрыла Гару глаза и, стянув с волос голубой платок, накинула его на покойного.

– Это ведь твое, – запротестовал Кель. Он и сам не смог бы объяснить, почему его это так задело. Саша карабкалась за этой тряпкой на скалу, а теперь так просто с ней рассталась.

– Его жена была ко мне добра, – объяснила она, вышла из комнаты и вскоре вернулась с тремя односельчанами. Они забрали Гара, то и дело бросая на Келя вопросительные взгляды, и паломничество возобновилось.

В какой-то момент звуки и мелодии начали сливаться, и Саша отказалась вести к Келю следующего больного. Вместо этого она заставила его лечь на кровать, перед которой он провел на коленях столько часов, и подложила ему под голову подушку. Не в силах вымолвить ни слова, он подчинился ее мягким рукам на своих волосах и убаюкивающему шепоту:

– Хорошая работа, капитан

* * *

Он проснулся от солнечного света и шороха: по щеке скользил нож.

– Ты мне не рабыня, – пробормотал Кель, открывая затуманенные глаза, но увидел только занавесь огненных волос.

Саша отпрянула, сбегала на кухню за стаканом вина и помогла ему сесть. Все тело ломило, будто он неделю провел в битве или упал с высоты, сброшенный птицечеловеком. Вино было слабым и намного более теплым, чем он привык, зато неплохо утоляло жажду, и Кель осушил два стакана, прежде чем снова откинулся на подушку. Саша тут же вернулась на прежнее место и пристроила его голову у себя на коленях.

– Я закончу и уйду, – сказала она кротко. – Но ты проспал два дня и зарос, как медведь.

Кель фыркнул, и ее губы на секунду изогнулись в улыбке, прежде чем опять поджаться в крайнем сосредоточении. Масло, которое она использовала, пахло шалфеем и слегка покалывало кожу, и Кель закрыл глаза, отдавшись ее рукам. Молчание Саши дышало не секретами, а умиротворением и омывало его, точно морские волны. В ней не было ни капли притворства, зато целые океаны необъяснимой уверенности, и Кель почувствовал, как потихоньку легчает в голове и груди. Саша словно ослабила плетение его прошлого и крепче затянула нити настоящего, целиком поместив его в нынешний момент и заставив минувшее подернуться дымкой. Пожалуй, она ему нравилась.

– Они позволят тебе остаться в Солеме. Я прослежу. Дом станет твоим, и ты не будешь ничьей рабыней. Тебе нечего бояться, – пообещал он, желая дать ей хоть что-то.

– Всегда есть чего бояться, – ответила Саша, не сводя глаз с лезвия.

Больше она ничего не добавила, а Кель был слишком сонным, чтобы настаивать. Вместо этого он стал вспоминать прохладные ветры Джеру, его тенистые аллеи, голос брата, лязг клинков во дворе и запах свежего сена в стойлах. Но, даже заставляя себя думать о доме, он не ощущал тоски по нему. Сейчас все его сознание заполняло тепло Сашиных коленей, шелковые прикосновения ее волос к лицу и нежность умелых рук.

– Ты не похожа на уроженку Квандуна, – нарушил тишину Кель.

Он из последних сил боролся со сном, который норовил опять утащить его под свое душное одеяло.

– Нет, – ответила Саша печально. – Мина говорила, я уродливая. У здешних красавиц прямые черные волосы и смуглая кожа, а я бледная и вся в веснушках. Да и волосы вьются, сколько их ни разглаживай… Но Солем – единственный дом, который я знаю.

– Ты не уродливая.

Саша застыла в изумлении, и лезвие в ее руке тоже замерло на один долгий удар сердца. Кель мысленно выругался, однако не поднял на нее взгляда и никак не развил свою мысль, и Саша охотно сменила тему:

– А жители Джеру все похожи на тебя?

– Нет. Но в Джеру больше людей, чем в Солеме. На самом деле в Джеру больше людей, чем во всем Квандуне.

– И ты брат короля?

– Да.

– Значит, ты… принц?

– Мой брат – король, а я солдат. Вот и все.

– Ты похож на короля, – возразила Саша мягко.

Кель был крупным мужчиной, даже массивным – целые горы мышц, закаленных годами схваток и изнурительного труда. Он вырос среди рыцарей и потянулся к мечу раньше, чем мог его удержать: сперва только защищался от ударов, а потом начал наносить их сам. Он был солдатом и выглядел как солдат. Но еще – как отец. А его отец был королем. Волосы Келя были так же темны, а глаза отливали той же синевой. Холодной. Льдистой. Жестокой. Отец так его и не признал, но это не имело значения. Когда люди видели Келя, они всегда понимали, чей он сын.

– А ты родилась в Квандуне? Где твоя семья? – спросил Кель, пытаясь выбросить из головы мысли о собственном происхождении.

– Я из Килморды. Но Мина говорила, что я родилась рабыней и всегда ею буду.

– Килморду разрушили вольгары.

– Мне говорили, что я дочь служанки, которая жила в доме лорда Килморды.

– Лорд Килморда и его семья мертвы.

Вся долина превратилась в топь, усеянную гнездами вольгар и человеческими останками. Деревни вымерли, дома и поля опустели, землю покрывали скелеты овец и коров.

– Да. Это мне тоже говорили.

– Ты не помнишь?

– Первое мое воспоминание – как я иду в Фири с другими беженцами. Я никого не знала. У меня не было ни семьи, ни еды, ни одежды. В Фири мне назначили цену, продали и отвезли в Квандун.

– Солем далековато от Килморды.

– Да, – согласилась Саша тихо, – но невозможно скучать по тому, чего не помнишь.

– Почему ты не помнишь?

– Не знаю. Мина говорила, что я… из простых. – Голос Саши изменился, и на этот раз Кель не удержался от искушения на нее взглянуть. – Но я умею читать. Читать и писать. А другие рабы в Солеме не умеют. Значит, я научилась этому… где-то.

– Но ты Провидица. У тебя должны быть видения о семье.

– Я не вижу прошлое, только будущее, да и тогда это не более чем дуновение ветра. Я не могу вызвать ветер, он находит меня сам. Видения работают так же. Я не вызываю их, они приходят ко мне сами. Или не приходят.

Кель задумался, почему ей не являются близкие. Он мог выбирать, использовать свой дар или нет; похоже, Саше в этом отношении повезло меньше, хотя ей и оставался выбор, рассказывать ли другим об увиденном.

– Был один человек, который шел со мной из Килморды в Фири… Когда я стерла ноги, он помог мне их перевязать. Когда у меня пересыхало в горле, он делился со мной водой. И он рассказывал мне истории. Я была напугана, и он отвлекал меня сказками. Я приехала в Квандун с целым ворохом историй в голове, но среди них не было ни одного настоящего воспоминания. Я не понимала, кто я. Будто Творец только вчера вылепил меня из глины. Но Перевертыш, Пряха, Целитель и Рассказчица хотя бы знали свои корни. Знали, к какому роду они принадлежат.

Знали, к какому роду они принадлежат.

У Тираса всегда было это ощущение принадлежности. Временами он становился несносен, как и любой король, – но это был вопрос выживания. То, кем видел себя Тирас, формировало мнение окружающих о нем. Король должен вести себя так, будто родился на троне. Но Кель никогда не мог сказать с уверенностью, где его место.

– А теперь я принадлежу тебе, – твердо добавила Саша и промокнула его лицо тряпицей, показывая, что закончила.

Кель сел так резко, что напугал ее.

– Нет. Не принадлежишь.

Он встал и тут же покачнулся от приступа головокружения.

Саша хотела его поддержать, но он нарочно отстранился.

– Тебе надо поесть! Сядь. Я принесу еды и еще вина, – настойчиво сказала она, глядя в пол.

– Саша.

Кель дождался, когда она поднимет взгляд. Хотя она казалась совершенно невозмутимой, в глазах ее читалось разочарование.

– Ты мне не принадлежишь. И люди, которых я исцелил, которых ты сюда приводила… они тоже мне не принадлежат. Это не так работает. Я не хочу служанку, и мне не нужна женщина.

Он объяснял ей медленно, как ребенку, и Саша кивнула, показывая, что поняла.

– Мина говорила, что я простая. Что я должна ее слушаться и тогда все будет хорошо. Но я не простая. И не глупая.

Сашин голос почти завораживал своим спокойствием, но под поверхностью скрывалась сталь, и глаза ее теперь блестели совсем иначе. Кель ее разозлил. Хорошо. Гнев был здесь к месту.

– Я и не говорю, что ты глупая. Но ты слишком великодушная и доверчивая. Ты Провидица – и все же не замечаешь очевидного.

– Очевидное ослепляет нас, мешая разглядеть сокрытое.

Кель тяжело вздохнул и прижал пальцы к глазам. Для столь беззащитного существа у нее были чересчур твердые убеждения. Затем он натянул сапоги и расчесал волосы пятерней, намереваясь как можно скорее от нее избавиться. Все это время Саша молча стояла рядом, ожидая его указаний.

– Где мои люди?

– Джерик снаружи. Остальные дежурят по очереди, как ты и велел. Помогают носить воду из каньона.

Кель хотел ее поблагодарить, но все слова казались фальшивыми, поэтому в итоге он просто кивнул и вышел из дома. Его ждали неотложные дела. Сразу после этого он сядет на коня и уедет прочь, оставив за спиной Солем и всех его обитателей.

Глава 4

Деревня воскресала на глазах. В нее словно вдохнули новую жизнь, и люди шумели и суетились, торопясь наверстать упущенное. Под ногами путались дети, по обочинам главной улицы раскинулась ярмарка, не так уж сильно отличающаяся от столичной. Ремесленники продавали свои изделия и взволнованно переговаривались. В деревне решили вырыть новый колодец. Из Дохи уже пригласили человека, который обладал даром отыскивать воду. Ему было достаточно пройтись босиком по земле, чтобы почувствовать ее течение, как бы глубоко ни залегал источник. До тех пор деревня отрядила всех здоровых людей носить воду из ручья в скалах.

Келя встречали со слезами и благоговением, от которого у него начинали потеть ладони. Люди то и дело выкрикивали его имя, совали в руки еду, клали к ногам подарки. Кель пытался отказываться, но селяне проворно пятились, мотая головами и оставляя подношения на месте. Одна женщина даже притащила козу. Животина упиралась, не желая становиться подарком капитану королевской гвардии.

– Ну нет! – прорычал Кель. – Я солдат. Зачем мне коза?

Скотина жалобно заблеяла, и женщина взглянула на Келя так, словно он ее ударил. Голова дарительницы была замотана платком из добротной мягкой ткани, бледно-зеленый цвет удачно отражал солнце. А Саша как раз отдала свое покрывало.

– Если хочешь, лучше подари мне этот платок. А козу оставь себе.

– Но коза лучше!

– Я не хочу козу! Я хочу платок. И еще два таких же, других цветов. И три платья. Примерно твоего размера. И туфли. Дамские.

Кель потянулся за кошельком, но жители деревни, воодушевленные его пожеланиями, уже бросились врассыпную. Женщина счастливо улыбнулась, кивнула и застенчиво стянула с головы платок. Ее волосы оказались черны, как Сашины глаза, и мысли Келя немедленно вернулись к их утреннему разговору. Саша не принадлежала Квандуну.

Он вытащил пригоршню мелочи, и его тут же окружили торговцы с покрывалами, платьями, украшениями и туфлями, которые подошли бы высокой стройной женщине. Кель сразу отмел бесполезное – украшения и обувь, обещавшую развалиться после второго шага, – и грубовато уточнил свои требования. Ткани нужны светлые, чтобы отражать жаркие лучи солнца, и подходящие по цвету к Сашиными волосами. Они должны быть легкими в уходе и мягкими, чтобы не натирали кожу. Он никогда прежде не выбирал одежду для девушки и в итоге потратил больше, чем обычно за месяц, – просто чтобы закрыть вопрос раз и навсегда. Двое мальчишек охотно согласились поработать носильщиками за монетку, но не успел Кель покинуть площадь, как его окликнул старейшина по имени Байрон – брат покойной Мины.

– Капитан! – позвал Байрон, чьи необъятные телеса мешали ему угнаться за Келем.

Тот резко остановился и велел мальчишкам не ждать его, а сразу бежать к Сашиному дому и отдать покупки женщине, которая там живет. Похоже, они ее отлично знали – один паренек пробормотал что-то про «красную ведьму» – и послушно затрусили прочь, торопясь выполнить поручение.

– Мы так благодарны, ваше высочество, – просопел Байрон, слегка поклонившись Келю. – Люди Солема никогда этого не забудут.

– Будь моя воля, я бы оставил вас всех гнить на солнце. – Разумеется, титул Кель проигнорировал. – Ваша благодарность неуместна. Вы в долгу только перед Сашей.

– Я отдаю ее вам, – поспешил заверить его Байрон, великодушно разводя руками.

– Вы… отдаете ее мне? – бесцветно повторил Кель.

– Она может вам пригодиться, – с готовностью продолжил старейшина. – А моей сестре служанка больше не нужна.

– Вы говорили, она провела с вами три лета. Как она сюда попала?

– Я ездил в Фири от имени лорда Квандуна. – И Байрон надулся от гордости. – В то время там яблоку было негде упасть от беженцев. Ну, вы знаете. Я приметил ее на аукционе среди десятка рабынь из Килморды. Она казалась… пустой. Как чистый лист. Другие женщины кричали, плакали, а эта стояла, что твоя стена. Я счел это полезным, так как искал компаньонку для сестры и не хотел сложностей.

Одно упоминание Фири заставило Келя напрячься.

– Мне не нужна рабыня, – сказал он. – Вы отпустите Сашу на волю. Отдадите ей дом вашей сестры. И обеспечите девушке безбедное существование.

– Здесь ей будет небезопасно, – смущенно запротестовал Байрон.

– Вы влиятельный человек. Позаботьтесь об этом.

Байрон с трудом сглотнул и кивнул.

* * *

Саша с улыбкой поблагодарила Келя за присланные свертки, но улыбка поблекла, стоило ей услышать, что он уезжает.

– Твой дом здесь. Отныне ты служишь только себе. – Кель опустил на стол мешочек с золотыми монетами. – Это тебе, и потом будет еще. Я позаботился.

Саша вскинула на него темные, проницательные глаза, и Келя охватило смятение. Она не спорила, не пересчитывала деньги – лишь молча смотрела, как он уходит. И хотя она больше не просила забрать ее с собой, Келя с каждым шагом все сильнее одолевало чувство вины.

Его конь был уже готов, солдаты в сборе. Через несколько минут королевская гвардия вновь двинулась по улицам Солема, и прощание разительно отличалось от приема. Дети бежали за лошадьми, люди выкрикивали пожелания удачи и рассыпали рис у них на пути, а когда отряд добрался до ворот, за ним уже привычно тянулся шлейф зевак, будто солдаты отправлялись на войну, а не оставляли позади поле боя. На окраине деревни они воссоединились со второй половиной отряда, которая ожидала их без улыбок, ничуть не впечатленная переменой в отношении.

Келю хотелось обернуться и посмотреть, присоединилась ли к прощальной процессии Саша, – но он подавил этот порыв. Он исцелил ее, позаботился о благосостоянии и больше ничего ей не должен. Как и она ничего не должна ему. Теперь она могла идти куда вздумается. Кель выпрямился и, устремив взгляд вперед, поехал прочь. Постепенно крики смолкли, и толпа провожающих скрылась позади.

– Она следует за нами, капитан, – внезапно пробормотал Джерик.

Кель рывком обернулся и действительно увидел невдалеке одинокую фигурку. Кажется, она бежала.

Солнце палило вовсю, и солдаты не понукали лошадей, щадя их перед долгим переходом через пустыню. И все же Саша, несомненно, очень скоро выбилась бы из сил, пытаясь угнаться за отрядом пешком.

– Проклятье. Черт возьми. Дерьмо!

– Мы отдаляемся с каждой минутой, – мягко заметил Джерик. – Она устанет и вернется.

– Не вернется, – проворчал Кель, стараясь не обращать внимания на охватившую его смесь противоречивых эмоций. Она последовала за ним. И он был этому втайне рад. – Нельзя оставлять ее здесь. Ее уже изгоняли из Солема. Если она не хочет там жить, нужно отвезти ее куда-то еще.

– Ваша правда, капитан.

– Но куда? – отрезал Кель, недовольный, что Джерик согласился так быстро.

– Возьмем ее в Джеру. Во дворце всегда полно работы.

– Она не может ехать с солдатами до самой столицы. Вероятно, мы вернемся в Джеру только через месяц.

– Вы боитесь, что мы не сумеем удержать себя в руках? Или что вы сами не сумеете? – спросил лейтенант с легкой усмешкой.

– Заткнись, Джерик.

– Она напоминает мне нашу королеву, – задумчиво продолжил тот, даже не думая повиноваться.

– Она ничем не напоминает королеву.

Леди Ларк была миниатюрной, точно дитя, с серебряными глазами, водопадом каштановых волос и железной волей.

– И все же… что-то есть.

Джерик был прав. Общим было то, как величественно они держались и ни перед кем не гнули спину – даже когда склоняли голову. Эта женщина, Саша, вела себя удивительно царственно для рабыни. Королева Ларк отличалась той же статью.

Кель развернул коня, и его люди мгновенно остановились, натянув уздечки и нахмурив брови.

– Ждите здесь, – велел он.

Двинувшись обратно, он неотрывно ощущал на спине их взгляды, но еще отчетливее – взгляд Саши, которая спешила ему навстречу. Бледно-зеленый платок развевался на ветру, словно светлые крылья. Она несла с собой только маленький узелок, в который, похоже, уместились все ее пожитки. При виде его у Келя ком встал в горле, и он задумался, взяла ли она его подарки. Он не знал, что сказать. Слова никогда не были его любимым видом оружия. Если ему и приходилось говорить, он обычно запинался, а потом взрывался от ярости. Гнев был куда привычнее.

Саша вскинула руку, будто знала, зачем он вернулся. Подъехав к ней, Кель нагнулся, молча схватил пояс и так же молча втащил в седло перед собой. Саша охнула, и по всему ее телу прошла дрожь облегчения. Она тихо выдохнула:

– Благодарю, капитан.

– Я тебе не хозяин. Не спаситель и не святой. Можешь называть меня Келем или не называть никак. Я отвезу тебя туда, где для тебя найдется работа.

– Я останусь с тобой.

– Нет, не останешься.

Она воздержалась от споров, но Кель чувствовал ее сопротивление – и в глубине души наслаждался им.

* * *

Следующие два дня они ехали на восток, к Иноку. Саша не жаловалась на тяготы пути, но по ночам проваливалась в сон столь глубокий, что он лучше всяких слов выдавал ее усталость. И все же по утрам она поднималась затемно, стараясь быть полезной. Большую часть времени она молчала, словно ожидая разрешения говорить, и хотя Кель привык к одиночеству, эта внезапная тишина его раздражала.

При этом она не испытывала неловкости в его присутствии и не стеснялась откинуться в седле ему на грудь. Хвала богам, потому что иначе эта поездка вымотала бы их обоих. Кель хотел снять нагрудник, чтобы Саше было не так жестко, но она решительно покачала головой.

– Будет битва.

– Когда?

Ее дар – как и все дары – заставлял Келя чувствовать себя неуютно. Однако ему хватало ума не сомневаться в ее словах. Он знал по опыту, что очень немногие люди на самом деле хотели быть Одаренными, и если они признавались в своих способностях, то заслуживали доверия. Это понимание досталось ему дорогой ценой.

– Не знаю. – Саша покачала головой. – Но битва будет, и тебе следует беречь сердце.

– Ты это видишь?

– Я не вижу события в точности так, как они происходят или произойдут. Это скорее напоминает фрагменты мозаики. Обрывки и образы, кусочки и догадки. Иногда их легко сложить вместе. Например, я видела воду, видела болезнь – и просто сопоставила одно с другим. А иногда я вижу вещи, которых не понимаю вовсе, и их смысл открывается лишь потом, после того, как событие случится.

Ничуть не успокоенный этими словами, Кель надел полную броню и заставил своих людей сделать то же, хотя жар стоял невыносимый, а на горизонте по-прежнему не было ни признака вольгар. Теперь он пекся в своем нагруднике и варился в Сашином молчании.

– Не молчи, женщина, – наконец буркнул он на второй день, когда его терпение лопнуло.

Саша вздрогнула и попыталась заглянуть ему в лицо. Это было не так-то просто, учитывая, что ее макушка упиралась ему в подбородок.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спросила она удивленно.

Кель напряг мозги, злясь, что теперь должен уговаривать ее поболтать, и ухватился за первую подвернувшуюся мысль.

– Ты говорила, что приехала в Квандун без единого воспоминания, но с целым ворохом историй в голове.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала историю? – переспросила Саша с надеждой, и Кель почувствовал себе ребенком. Что ж, если он и был ребенком, то отчаявшимся.

– Да. Расскажи мне одну из своих историй.

– Я могу рассказать легенду о сотворении мира. У Мины она была любимой.

– Перевертыши, Пряхи и Рассказчики, – пробормотал Кель. Ему не хотелось говорить об Одаренных.

– И Целители, – прибавила Саша.

– И Целители, – согласился он.

О Целителях ему сейчас не хотелось говорить особенно, а вот у Саши это, похоже, была любимая тема.

– Ты всегда знал, что можешь исцелять людей? – спросила она осторожно.

Ну вот пожалуйста. Сам попросил ее открыть рот – сам и расплачивайся.

– Одна старая Провидица, узнающая в других людях их дар, сказала мне, что отрицать дар Целителя легче всего. Особенно тем, кому привычна война и незнакома любовь. – Он никогда не забывал эти слова. Они были выжжены у него на сердце с той самой минуты, когда он их услышал. – Я долго… отрицал.

– И отрицаешь до сих пор?

– Скорее сопротивляюсь. Мне говорили, что за каждую спасенную жизнь я буду отдавать день собственной. Хотя не представляю, как это возможно проверить.

Саша дернулась, точно от удара, и Кель задумался, что из сказанного так ее задело.

– Ты вылечил две сотни людей, – прошептала она. – Я попросила тебя их вылечить.

– Я раньше такого не делал. Знаешь, я не очень-то хорошо управляюсь со своим даром.

– Но ты исцелил… меня.

Саша была явно поражена, и Кель попробовал начать заново.

– Я не хочу слушать о сотворении мира. И без того помню легенду наизусть. Лучше расскажи мне историю, которой я не знаю.

Саша замолчала, глубоко задумавшись, и Кель едва удержался от того, чтобы ее поторопить.

– Однажды в землях, где скалы растут, точно травы, жил мудрый король, – начала Саша слегка неуверенно, словно силясь вернуть мысли из туманных далей. – Он правил народом, который умел обращаться в деревья. Если к городу приближалась армия завоевателей, жители обступали его кольцом и становились высоким могучим лесом, через который не могли пробиться вражеские мечи. Но была среди них одна девушка, принцесса, которая не умела превращаться. И были завоеватели, которые умели летать.

Что-то шевельнулось в памяти Келя.

– Я слышал об этом месте. Саша насмешливо вскинула голову.

– Ты знаешь эту историю? Рассказать другую?

– Нет. Продолжай.

– При вторжении девушка хотела забраться на самое высокое дерево, пытаясь спрятаться в его кроне, но враги все равно учуяли бы ее кровь. Услышали бы сердцебиение. Король знал, что она не сможет скрываться вечно, как бы огромен ни был лес и высоки ветви, – а потому отослал ее прочь, за многие мили от земли Древесных Ткачей.

– Она вернулась домой?

– Нет. Но королевство по-прежнему ожидает ее возвращения. Если ты зайдешь в тот лес и приглядишься к деревьям, то увидишь на коре у каждого человеческое лицо. Это подданные короля спят внутри стволов и ждут, когда снова смогут обернуться людьми.

Кель заметил, что солдаты поблизости тянут головы, тоже прислушиваясь к истории, и машинально ощетинился. Когда сказка закончилась, они попросили еще одну и еще – пока весь отряд не перешел на улиточный шаг, следуя за Сашиным голосом, как змея за дудочкой факира. У Саши оказался на редкость приятный тембр, низкий и мягкий, а истории лились из нее, словно были неотъемлемой ее частью – как пальцы рук или рыжие волосы. К ночи они одолели лишь половину намеченного на день пути, но даже у костра мужчины продолжали просить у Саши сказок.

Каждый вечер она баловала их новой историей. Когда она описала существ из леса Дру и троллей с Корвинских гор, Кель рассказал ей про Буджуни – любимого друга ее величества. Саша знала истории про Перевертыша, который обернулся драконом, про короля, который собрал армию, и про жаворонка, ставшего королевой. Некоторые из них были правдой, более того – недавним прошлым, и такие истории нравились солдатам даже сильнее; они задумчиво кивали, пока она полировала их воспоминания шелком своего пересказа. Саша объяснила, что эти предания кочевали по всему королевству, передаваясь из уст в уста, пока не добрались до Солема. Когда мужчины спросили, знает ли она про короля Тираса, который сокрушил предводителя вольгар, но был смертельно ранен в бою, Саша кивнула и посмотрела на Келя.

– Я слышала эту историю. А еще я слышала про могущественного Целителя, который спас жизнь королю и вернул в Джеру мир и порядок.

Кель фыркнул и встал, заметно смущенный. Солдаты заерзали, обмениваясь тяжелыми взглядами. Он отправил их спать и забросал землей разведенный Айзеком костер – просто чтобы заставить отряд разойтись. У них не было ни мяса для жаркого, ни воды для чая, а потому оставлять огонь не было смысла. Мужчины неохотно поднялись и, восхищенно глядя на Сашу, поблагодарили ее за развлечение. Всего за несколько дней королевская гвардия превратилась в безмозглое стадо овец, готовое следовать за ней куда угодно в надежде на новое угощение.

Она опекала их. Она опекала его.

У Келя это вызывало и восторг, и досаду. Он хотел, чтобы она умолкла, и молился, чтобы она никогда не перестала говорить. Она заставляла его чувствовать себя одновременно счастливым и жалким, и каждый вечер он ловил себя на том, что тоже с предвкушением и раздражением ждет, когда они соберутся вокруг костра и Саша, уступив их просительным взглядам, примется рассказывать очередную сказку, точно детям, прильнувшим к материнским коленям.

По утрам Кель обнаруживал, что его сапоги блестят, одежда почищена и проветрена, а грива коня расчесана. Саша всегда поднималась первой, как бы ни вымотала ее накануне дорога, – словно знала, когда он проснется. Солдаты встречали подобную преданность усмешками, но Саша вела себя так кротко, была так весела и любезна, что ее даже не получалось дразнить. На все шутки она отвечала улыбкой – равнодушная к любому мнению, кроме мнения Келя.

Он видел, как она ловит малейшие знаки его неодобрения. Он не пренебрегал ею. Но и не впадал в слепое обожание. Он никогда ее ни о чем не просил и не благодарил за услуги. Но каждый день она ехала в его седле без слова жалобы, приберегая для него лучшие истории, а он слушал их с нарочитым безразличием.

Однажды, закончив особенно любопытную сказку про чудовищ из Джираенского моря, Саша надолго замолчала. Кель уже прикидывал, как бы ее разговорить, не прося об этом напрямую, когда она потянула его за руку:

– Идет буря.

Она обернулась проверить, слышит ли он ее. Саша не паниковала, но на шее у нее забилась жилка, а глаза стали такими огромными, что он испугался. На горизонте было ясно, если не считать призрачного марева, которое, казалось, не таило никакой угрозы. Однако Саша видела что-то еще.

– Идет буря, – повторила она, указывая на темное пятнышко посреди сияющего неба.

В другое время Кель рассмеялся бы, но сейчас ему было не до смеха. Саша оглянулась в поисках убежища.

– Везде будет песок. Мы не сможем сделать ни вдоха.

Грудь женщины тяжело поднималась и опускалась, словно ей уже не хватало воздуха. Затем она вздрогнула, сбрасывая с себя наваждение и усилием возвращаясь в настоящий момент.

Кель выругался и принялся крутить головой по сторонам, как немногим раньше Саша. Земли между Квандуном и Иноком были удручающе однообразны: красные дюны с редкими вкраплениями песчаника тянулись вокруг, насколько хватало глаз. Нужен был овраг, какой-то природный барьер между ними – и тем, что на них надвигалось. Кель взял Сашу за подбородок:

– Ты видишь убежище? Куда нам ехать?

Она беспомощно покачала головой. В черных глазах металась паника. От предупреждения о буре было мало проку, если им не удастся ее избежать. Однако потом Сашин взгляд остановился на губах Келя, и что-то изменилось в ее лице – будто она увидела нечто новое в картине надвигающейся бури.

– Пещера. Мы в пещере, – пробормотала она. Кель отпустил ее подбородок и снова принялся оглядываться в поисках укрытия, где смогли бы разместиться два десятка человек и столько же лошадей.

– Туда!

Далеко справа возвышался скалистый выступ, напоминающий руины древнего храма. Расстояние не позволяло оценить его размеры: он мог оказаться как намного больше, так и намного меньше того, что им требовалось. Но Саша начала дрожать, а ее взгляд все чаще возвращался к безобидному пятнышку на горизонте.

Отряд до сих пор ничего не заметил, и Кель принялся отдавать распоряжения, указывая на утес. Солдаты без колебаний развернули лошадей и последовали за ним. Через несколько минут Кель услышал оклик Джерика и, обернувшись, увидел, что темнота у них за спинами ширится, стремительно захватывая небо.

– Песчаная буря! – крикнул кто-то. Остальные слова унесло порывом ветра.

Мужчины что есть сил пришпорили коней. Тяжелые копыта взрывали песок, стремясь обогнать беду.

Под скалистым навесом действительно обнаружилась пещера в три лошадиных крупа шириной и высотой в два человеческих роста. Царивший внутри мрак мешал понять, насколько она глубока, но у Келя и его людей все равно не было выбора. Кони привычно заартачились, но нарастающий за спиной рев лучше кнута подтолкнул их вперед.

– Все внутрь! – закричал Кель и соскользнул со спины коня, увлекая за собой Сашу. – Айзек, нам нужен свет.

Огнетворец потер ладони, и между ними вспыхнуло пламя. Айзек шире развел руки, превращая огонек в светящуюся сферу, и та мигом озарила глубокий спуск и неожиданно высокие стены. Кель двинулся первым: одна ладонь на гриве коня, другая – на рукояти меча. Он не питал особой любви к змеям и не сомневался, что в пещере они найдутся. Как и летучие мыши.

– Дальше! – донесся из-за спины крик Джерика, и Кель послушно углубился в темноту.

– Все внутри, – доложил лейтенант еще минуту спустя, и они тут же замерли: одна женщина, два десятка мужчин и их лошади, озаренные теплым светом в руках Айзека. Увы, через несколько секунд ему пришлось с извинениями погасить огонь – он был слишком горяч, а люди стояли тесно, и хватило бы лишь искры, чтобы их одежда загорелась.

– Жил один Ткач, который умел превращать воспоминания в звезды – так же, как Айзек превращает воздух в огонь, – начала в полумраке Саша. – Я расскажу вам эту историю, когда буря минует. Не волнуйтесь. Она минует.

Она пыталась их успокоить – одинокая женщина среди солдат, привычных к любым тяготам и опасностям.

Келя затопила волна нежности, за которой тут же последовал страх. Пещера странно искажала ее голос: казалось, будто Саша парит надо всеми. Кель поспешил добраться до нее, испуганный, что потеряет ее в густеющей тьме. Во мраке он был избавлен от любопытных взглядов, от осуждения, а потому привлек Сашу к себе и обнял за талию, стремясь компенсировать поддержку, которой она так щедро с ними делилась.

Некоторое время люди в пещере слышали только друг друга: кони фыркали, солдаты ерзали, ткань шелестела, подошвы скрипели о камень. Потом обрушилась буря. Она слизала последние крохи света, сочившиеся от входа в пещеру, и утопила все звуки в своем неистовом вое.

Кель ослеп и оглох, но по-прежнему чувствовал, как стучит ему в ребра чужое сердце. Саша прижималась щекой к его груди и укрывала руки невидимым водопадом волос. Внезапно его лица коснулись чуткие пальцы, и Кель замер, позволяя ей ощутить очертания его глаз и носа, губ и ушей, – увидеть его в темноте. Затем он подумал о Сашиных губах, о том, как она посмотрела на него, когда ее посетило видение пещеры.

Он мог бы ее поцеловать. Мог бы прямо сейчас пробовать ее губы на вкус, сглатывать вздохи и дожидаться окончания бури самым приятным способом из возможных.

Эта мысль металась в нем, как самум за стенами пещеры, но он подавил ее, не желая делать то, чего от него ждут, даже если сам хотел того же. Наконец Саша обвила руками его плечи и застыла в его объятиях. До конца бури он разрывался между мукой и блаженством.

Глава 5

Когда они выбрались из пещеры, ландшафт совершенно переменился. Никто не сказал ни слова, и некоторое время все просто разминали ноги, ослепленные и сбитые с толку. Хотя им удалось избежать основного удара бури, кожа, брови и даже ресницы солдат были покрыты песком. Саша отряхнула волосы и платок, прошлась ладонями по платью и принялась высыпать из туфель набившуюся в них пыль.

Кель нашел самую высокую точку – не более чем песчаную насыпь – и вытащил подзорную трубу, надеясь отыскать хоть намек на стены Инока и таящиеся за ними бани. Но в воздухе, закрывая обзор, клубилась красноватая дымка. Солнце исчезло с небосклона, да и самого небосклона больше не было – как и востока, запада, севера и юга. Куда бы Кель ни поворачивался, картина оставалась той же. Видимо, до бань они сегодня не доберутся.

Вскоре Саша присоединилась к нему на насыпи с хорошими новостями.

– Айзек сделал факел из тряпки и конской гривы, и мы прошли пещеру до конца. Там есть вода! Немного, но хватит, чтобы умыться и наполнить фляги.

– Тогда заночуем здесь. В пещере и вокруг достаточно места. Не будет никакого толку, если мы сейчас двинемся неведомо куда. Только еще больше заблудимся.

– Мы заблудились? – спросила Саша – впрочем, не слишком обеспокоенно.

– Временно, – заверил ее Кель, безрезультатно вглядываясь в горизонт.

Наконец он захлопнул подзорную трубу и ожесточенно потер лицо. Л^ля человека, который проводит большую часть времени в седле, он был чересчур нетерпим к грязи. Саша тут же протянула ему платок, и Кель со вздохом его принял. Тогда, в темноте, он заключил ее в объятия, и сейчас у него не было ни желания, ни воли ее оттолкнуть.

Без покрывала стала видна красная, покрытая волдырями полоса на Сашиной шее – там, где солнце пустыни ужалило открытую кожу.

– У тебя ожог, – сказал Кель, возвращая тряпицу. Ее хватило лишь на то, чтобы счистить пыль с ресниц.

Саша кивнула, встряхнула платок и снова накинула на голову. Однако не успела она его завязать, как Кель отодвинул в сторону конец тряпки и прижал ладонь к опаленной коже, отчего Саша поморщилась. Когда он убрал руку, волдыри исчезли, сменившись огромными золотыми веснушками. Кель озадаченно провел по ним подушечкой большого пальца. Когда он лечил Тираса, шрамов не осталось. Он исцелил брата полностью.

– Не надо, – отрезала Саша, и Кель застыл в удивлении – впервые она заговорила таким тоном.

Он уронил руку и, оторвав взгляд от ее кожи, растерянно отступил на шаг. В пещере она была совсем не против его близости.

– Это просто ожог, капитан. Он заживет сам. – И Саша прижала пальцы к шее, пряча ее.

– Уже зажил.

Плечи женщины поникли.

– Ты не должен этого делать.

– Должен. И буду, – возразил он, пряча смятение за гневом.

– Я не знала, во что тебе обходится твой дар. Не нужно меня лечить, если на то нет нужды.

Келя наконец осенило: Саша не хотела, чтобы он ее лечил, думая, что это ему навредит. Что он отдаст за каждую спасенную жизнь день собственной. Кель сомневался, считается ли лечение волдырей за спасение жизни, но Сашу его жест явно расстроил.

– Насколько мне известно, я проживу в этом мире столько лет, что под конец перестану понимать, что с ними делать. Если меня что и не беспокоит в моем даре, так это перспектива умереть чуть раньше.

– Ты добрый, – ответила Саша мягко.

– Я не добрый, – усмехнулся Кель.

– И хороший.

– Я не хороший! – Теперь он расхохотался в голос.

– Я никогда не встречала таких мужчин.

– Ты была рабыней в Квандуне! Мужчины, которых ты встречала, не пытались тебя впечатлить.

– Как и ты, капитан. И все же я впечатлена.

– Тогда тебе еще многое предстоит узнать.

Саша медленно кивнула, и он ощутил укол раскаяния. Прежняя госпожа говорила ей, что она простая. Но Саша была отнюдь не проста. Она была мудрой… и раздражала его.

– Почему я тебя так злю? – вдруг спросила она.

– Ты меня не злишь, – возразил Кель в странном приступе отчаяния.

– Неправда, – твердо сказала Саша, не сводя с него глаз.

– Ты меня не знаешь. Ты понятия не имеешь, кто я. Ты думаешь, что я Целитель, но я убил больше людей, чем вылечил.

Саша замолчала, обдумывая его признание. Кель развернулся и начал спускаться к пещере, ожидая, что она последует за ним.

– Ты ошибаешься, капитан, – внезапно послышалось за спиной. – Я знаю тебя. Я знала твое лицо еще до того, как встретила. Я видела тебя бессчетное множество раз. И ты всегда дарил мне надежду.

Сердце Келя запнулось – как секундой позже его ноги, – и ему пришлось резко остановиться, чтобы не полететь носом в песок. Он не оглянулся, но она наверняка поняла, что он ее услышал.

Глубоко выдохнув, Кель зашагал дальше, на сей раз осторожнее.

* * *

В пещере оказались змеи. Они таились в сырых углах, но были непривычны к человеческим вторжениям и, ослепленные огнем факела, стали легкой добычей для мечей и копий. В тот вечер отряд наелся до отвала – впервые с тех пор, как две недели назад покинул Бин Дар. Саша не помогала мужчинам убивать змей, но не побрезговала их разделать и потом присоединилась к трапезе наравне со всеми. Вскоре кто-то вспомнил, что она обещала рассказать историю, когда минует буря, и Саша с улыбкой кивнула.

– Когда Айзек зажег огонь в ладонях, мне вспомнилось одно предание. В начале было только четыре дара. Сказительство, Прядение, Преображение и Исцеление. Но шли годы, люди расселились по земле, и дары начали соединяться и усложняться, порождая новые дары. Заодно росла и их сила. Иные Рассказчики открывали в себе талант Провидцев, а Перевертыши обнаруживали, что могут превращаться более чем в одно животное. Некоторые Пряхи обращали не вещи в золото, а воздух в огонь, как Айзек. Другие сплетали реальность с иллюзиями. А третьи научились превращаться в деревья…

– Но не в животных, – предположил кто-то, и Саша кивнула:

– Нет. Тогда бы они стали Перевертышами. И был среди Прях один Ткач такой искусный, что мог превращать мысли в звезды. Его называли Творцом Звезд.

Она на мгновение замолчала, и мужчины вскинули глаза к звездам, отыскивая среди них самую яркую. Небо над ними начало очищаться, сквозь дымку тускло светила луна. Кель поднял руку и закрыл ее большим пальцем, вспомнив золотые веснушки Саши.

– Когда человек старел и приближался к порогу смерти, Творец Звезд извлекал его воспоминания и превращал их в сферы света, а те отпускал в небо, чтобы они могли жить вечно.

Айзек сложил ладони чашечкой, и между ними вспыхнул огонек. Он показал его Саше, и она улыбнулась, когда светящийся шар воспарил над его руками и поплыл выше, к небесам, – словно Айзек тоже был Творцом Звезд.

– Иногда он призывал звезды обратно, чтобы оставшиеся на земле могли разделить воспоминания тех, кого потеряли.

Мужчины, не сговариваясь, забормотали хором, называя имена тех, по кому тосковали. Самый старый из солдат – Гиббус, служивший в королевской гвардии, сколько Кель себя помнил, – неожиданно назвал женское имя. Джерик удивленно ухнул, и таинство момента было нарушено. Айзеку явно не хотелось, чтобы Саша умолкала, а потому он спросил, потеряла ли она кого-то близкого.

– Это я потерялась, – ответила она. – Но сомневаюсь, что меня кто-то ищет.

Уголки ее губ опустились, и Айзек мигом поник. Кель метнул в него сердитый взгляд. Его люди чересчур сблизились со служанкой. Это не к добру.

Они расстелили лежанки в пещере, оставив лошадей пастись у входа. Кель вызвался нести дозор первым. Ему требовалось уединение.

Разумеется, он его не получил. Стоило лагерю затихнуть, Саша пристроилась рядом и точно так же устремила взгляд в пустоту.

– Ты опять злишься, – начала она мягко.

Кель не стал этого отрицать, хотя «злость» казалась слишком сильным словом. Он был истощен. Обеспокоен. Расстроен. Заинтригован.

– Плохо, когда с отрядом солдат путешествует женщина.

– Почему?

Этот вопрос расстраивал его особенно.

– Потому что, начав заботиться о тебе, – а они все заботятся о тебе, – они перестают присматривать друг за другом. Это не твоя вина. И не их. Просто люди так устроены.

– Вот как, – прошептала Саша.

Кель не ответил, зная, что она не нарушит молчания первая.

Она оставалась с ним все время, пока луна карабкалась по небосклону, выпутываясь из тумана и заливая молочным светом дюны вокруг. Затем Саша свернулась калачиком на песке подле него, положила голову на платок и подтянула руки и ноги к груди. Кель вздохнул, зная, что предположат солдаты наутро, однако решил ее не будить.

Пока нет. Пусть отдохнет еще немного. Лошади дремали, его люди видели сны, а он нес дозор.

* * *

Они вступили в Инок через десять дней после того, как покинули Солем, – пыльные, грязные, страстно мечтающие о ванне, вине и кроватях, которые не кишели бы песчаными пауками. Несмотря на Сашино предостережение, остаток пути они прошли спокойно. Так и не пригодившаяся броня поблекла, натертая металлом кожа зудела, а лошадям явно недоставало зерна и заботы конюха.

Главной артерией Инока служила река Бейл, крупнейшая в королевстве. Она тянулась, петляя, на добрую сотню миль, от южных границ провинции до самой столицы. Благодаря ей Инок вел активную торговлю по всему Джеру, что выгодно отличало его от более бедного соседа Квандуна.

На одном берегу расположились прекрасные дома и респектабельные мастерские. По улицам прохаживались изящно одетые женщины, сновали пышущие здоровьем ребятишки, а над всем этим возвышался кафедральный собор, построенный еще первым лордом Иноком. Он отбрасывал неодобрительную тень на другой берег. Лишь полоса воды отделяла безопасный, живущий по строгим правилам мир от его темного собрата, который не гнушался пороков любого толка.

Этот квартал был столь же богат – если не богаче. Он привечал всех – достойных и почета, и презрения, – а потому здесь не иссякал звонкий поток монет. Игорные дома приманивали и алчных, и скучающих. Таверны и чайные принимали и голодных, и скрывающихся от правосудия. Затейливые общественные бани, где прачки стирали тряпье мужчин, да еще и развлекали их, в равной мере привлекали грязных и одиноких – и заставляли их возвращаться вновь. Роскошные гостиницы старались услужить гостю едой и веселой компанией, спиртное текло без остановки – под стать реке за окном.

Блеск монет успешно скрадывал неприглядную изнанку, но местные женщины все равно оставались наложницами, а вино превращало мужчин в дураков. Людям Келя не терпелось отвести душу, а потому, едва спешившись и найдя жилье, они рассеялись по улицам Инока – со строгим наказом быть готовыми к отъезду через два дня. Командир ушел за ними. Сашу оставили на постоялом дворе – в отдельной комнате, при горничной и с пожеланием развлекаться, как она только захочет.

И все же Келя не отпускало беспокойство. И раздражение.

Беспокойство вызывало злость, а раздражение – глухое отчаяние. Промаявшись несколько часов в утехах, которые обычно доставляли ему удовольствие, он бросился обратно в гостиницу, взлетел по ступеням к Сашиной комнате и забарабанил в дверь. Саша открыла, с усталыми глазами и свежевымытыми волосами, окутанная ароматом розовых лепестков. Кель едва сдержал вздох облегчения и, напомнив, что она может идти куда вздумается, вернулся в свои покои, которые располагались точно напротив ее.

Закрыв дверь, Кель прислонился к ней и несколько минут напряженно вслушивался. Уйдет или нет? Саша не ушла. Да и куда ей было идти? Неужто он всерьез думал, что она последовала за ним из Солема, только чтобы оставить в Иноке? Кель упал на огромную кровать и провалился в беспокойный сон, желая лишь одного, чтобы Саша сейчас свернулась калачиком у него под боком, и ненавидя себя за это желание.

Он отвезет ее в Джеру. Пристроит работать во дворце. И наконец от нее освободится.

* * *

На следующий день он вернулся в бани, намереваясь забыться так, как привык – в горячей воде, паре, запахах и ощущении чужих рук на коже. Но приставленная к нему мойщица чересчур напоминала Ариэль Фири. Именно этот тип женщин ему всегда нравился: смуглая кожа, полные губы, округлые бедра и тяжелый бюст. Ее густые черные волосы были собраны в несколько толстых кос, и Кель вдруг поймал себя на том, что хотел бы увидеть их расплетенными. Когда она подняла на него искусно накрашенные глаза, исполненные фальшивого жара, Кель не почувствовал ничего, кроме отвращения к самому себе, и немедленно отослал ее прочь.

Он самостоятельно домылся, сменил одежду на свежую и отправился куда глаза глядят – бесцельно переставляя ноги и погрузившись в мысли. Через некоторое время ему показалось, что он заметил в толпе недавнюю банщицу. Кель изумился, теряясь в догадках, зачем она его преследует, – и вдруг понял, что это вовсе не она.

Женщина прошла мимо, не сводя с него алчного взгляда, и Кель осознал свою ошибку. Она напомнила ему не банщицу. А Ариэль Фири. Неужели теперь в каждой женщине он будет видеть ее лицо, ее коварство? Он так и не перестал ее искать. Да, он больше ни разу не произносил ее имени и не говорил Тирасу о своих попытках, но и не прекращал их.

Задача казалась невыполнимой. Ариэль много лет обманывала его, разыгрывая преданность и клянясь в верности королевской власти, в то время как на самом деле пыталась подорвать ее. Рожденная женщиной, она могла принять облик любого зверя или птицы, перелетала с места на место и мгновенно меняла форму под стать окружению. Она становилась буквально невидимой – чтобы затем выскользнуть из тени, взять то, что хочет, и причинить вред противнику.

Ее никогда не устроила бы роль дочери лорда или почетного посла провинции. Она хотела большего, а потому увивалась вокруг Тираса и манипулировала Келем – в надежде сделать его королем и занять место рядом. Но Кель ненавидел власть, а Тирас внезапно назвал своей королевой совсем другую девушку – хрупкую птичку, чья мощь превосходила его собственную. Разоблаченная, леди Ариэль исчезла.

Кель не сомневался, что она еще даст о себе знать. И тогда он оставит роль Целителя. В каком бы облике она ни явилась, он встретит ее палачом – и не успокоится, пока не свершит правосудие.

Кель бродил до самых сумерек, а когда вернулся в гостиницу, голодный и недовольный, машинально замедлил шаги возле Сашиной комнаты. Он слышал, как она ходит за дверью, и уже думал постучаться, чтобы увидеть ее хоть на минуту, но вместо этого отправился к себе, в одиночестве съел ужин и повалился на кровать, не зная, как еще приблизить утро. Однако сон упорно не шел, и посреди ночи он вновь оказался в коридоре – как он себе объяснил, с естественным желанием проведать Сашу. Дверь почему-то была не заперта. Кель в тревоге толкнул ее и переступил темный порог. Ни свечей, ни остатков ужина, кровать пуста и аккуратно заправлена.

Саша стояла у окна, окутанная водопадом собственных волос. Занавеси были широко распахнуты навстречу лунному свету. Казалось, она чего-то ждет, хотя Кель не мог сказать, чего именно. Когда дверь захлопнулась, она вздрогнула, и Кель нахмурился.

– У тебя дверь нараспашку. Мы больше не в пустыне, Саша. Мы на берегах Инока, и здесь полно проходимцев, которые спят и видят, как бы тебя умыкнуть.

Саша не сводила взгляда с луны, но обернулась, стоило ему заговорить. Она быстро дышала, словно была напугана, и смотрела на него глазами такими огромными, что он подумал, будто уже опоздал, будто кто-то или что-то уже причинило ей вред.

– Саша?

Та глубоко вздохнула и без малейшего предупреждения стянула платье через голову, оставшись нагой в потоках лунного света: светлая кожа, тронутая розовой краской грудь, изящно вылепленные бедра и длинные ноги – совершенная мягкость, отданная на откуп ночи. Кель мог бы броситься ей навстречу – просто чтобы защитить от собственного взгляда, заслонить ее своим же телом, – но вместо этого отшатнулся обратно к двери. Опущенные руки Саши дернулись, будто она боролась с порывом прикрыть то, что так смело обнажила, и Кель понял, что она боится.

– Какого черта ты творишь? – простонал он одновременно в ужасе и оцепенении.

Он зная, что она творит. Он был далек от невинности и никогда не брезговал женским телом, но то, что происходило сейчас в этой комнате, было неправильно. Ее бледная кожа и огненные волосы почти лучились в темноте – священная жертва идолу, которого она сама сотворила, идолу, которого в действительности не существовало, – и Кель не находил никакого удовольствия в этой картине, хотя и признавал ее красоту.

– Я твоя, – просто сказала Саша. В ее голосе слышалась дрожь – крохотный намек на страдание, от которого у Келя ослабли ноги. – Я не дитя. Я была с мужчинами. Мина дважды приводила их ко мне. Она говорила, что это нужно для нашей безопасности. Теперь я принадлежу тебе. И лягу с тобой, если такова твоя воля.

Снаружи вскрикнула птица, и на них разом обрушился внешний мир со всеми его звуками. У Келя зашумело в ушах. Саша покорно начала опускаться на пол, и он предостерегающе вскинул руку.

– Не смей падать на колени! – прорычал он.

Саша застыла. Ее глаза, глубокие и печальные, напомнили ему колодец на главной площади Джеру, куда горожане выкрикивали свои желания – и уходили разочарованными и с охрипшим горлом. Он не собирался повторять их ошибок. Ни кричать, ни предаваться дурацким мечтам.

Кель бросился к ней, пригвоздив к месту взглядом, сгреб с пола одежду и настойчиво протянул Саше. Она не сделала даже попытки ее забрать, и Кель швырнул ей платье. То, ударившись о грудь, соскользнуло по Сашиному телу и снова расплылось по ковру. Кель невольно проследил за ним взглядом, но заставил себя не поднимать глаза выше ступней.

– Я знаю, зачем ты это делаешь, – сказал он, тщательно контролируя голос.

– Потому что это естественно? – предположила она – скорее вопрос, чем объяснение.

– Ты хочешь нас связать. Но если я с тобой лягу, это не привяжет меня к тебе. Это только сильнее привяжет тебя ко мне. Понимаешь?

Саша молчала, будто не понимала вовсе.

– Мужчины вроде меня… – Кель запнулся и решил начать сначала. – Мужчины не спят с женщинами… из любви. Они находят удовольствие в самом акте. Вот и все. Это женщины находят в нем что-то еще.

Кель снова подобрал платье, отыскал горловину и надел его на Сашину голову, стараясь по возможности отводить глаза. Платье повисло на ней мешком – Саша даже не попыталась просунуть руки в рукава, – но хотя бы прикрыло само тело. Кель машинально коснулся шеи в том месте, где она переходила в плечо, и Саша дернулась. Может, она и хотела ему угодить, но боялась его не меньше. Наконец она пришла в себя и, натянув платье как положено, принялась завязывать шнуровку на груди.

– Ты и твои люди ходили вчера к банщицам. – В Сашином голосе не слышалось осуждения, хотя она наверняка понимала, какого рода услуги оказываются в инокских банях. – Ты взял одну из них, а она взяла тебя. Почему ты не хочешь сделать то же со мной?

У Келя перехватило дыхание.

– Откуда ты знаешь?

– Когда ты ушел, я увидела это, будто оно уже случилось.

Кель почти ощутил, как затягивается холодный узел в животе.

– От тебя больше проблем, чем пользы, – прошептал он в ужасе от того, что она его видела – и, что еще хуже, в этом призналась.

– Мина говорила так же, – ответила она, сжавшись. – Прости, я не хотела тебя злить. Мои видения мне не подчиняются. – У Саши надломился голос, и он осознал, что ранил ее. – Я так… стараюсь… тебя понять.

– Если ты хочешь что-то понять, просто спроси. – Еще не закончив фразу, Кель подумал, что пожалеет об этих словах.

– И ты мне расскажешь?

В Сашином взгляде читалась такая тоска, что ему оставалось только кивнуть.

– Нам еще две недели трястись на одной лошади. Успеем наговориться.

Саша кивнула в ответ, и он склонил голову, подтверждая договор. Пора было убираться из этой комнаты. У него тряслись руки, в груди горело. Кель развернулся и уже направился к дверям, когда его настиг тихий оклик.

– Кель?

Впервые она назвала его по имени. Обычно Саша обращалась к нему «капитан» или «господин», хотя последнему он быстро положил конец. Кель замер.

– Да?

– Ты говорил, что, если я вернусь… ты меня полюбишь.

Он оглянулся, захваченный врасплох. Слова казались странно знакомыми.

– Приходи, чтоб стать моей любовью. Стать моей любовью, если ты придешь, – негромко напела Саша. – Я услышала тебя… и пришла.

– Я лгал, – ответил Кель, пытаясь перевести дыхание. Затем заставил себя поднять на нее взгляд, чтобы она поверила.

Сейчас Саша была полностью одета – и все же перед его внутренним взором девушка стояла нагая.

– Кому ты лгал? – спросила она.

– Тебе, – солгал он снова. Он искал гнев на ее лице, но почему-то не находил. Где ее чертова ярость?

Приходи, чтоб стать моей любовью. Стать моей любовью, если ты придешь.

Из-за нее ему захотелось попытаться. Захотелось солгать снова.

– Это не было похоже на ложь, – ответила Саша.

Кель мог только молча на нее смотреть, надеясь, что она сама закроет тему. Однако она упорствовала, беспощадная в своей наготе.

– Ты не поцеловал банщицу. Почему? Мужчины не находят удовольствия в поцелуях?

Кель вслепую нашарил ручку двери.

– Ты говорил, я должна спрашивать, если чего-то не понимаю.

– Да. Мужчины находят удовольствие в поцелуях, – выдавил он.

– Ты меня поцелуешь? – спросила Саша, и Кель, выругавшись, так врезал кулаком по двери, что она затряслась. Когда он обернулся, у него уже было наготове оружие.

– Зачем? – процедил он ледяным тоном и продолжил, не дожидаясь ответа: – И что, если не поцелую? Снимешь одежду и предложишь себя кому-нибудь из моих людей?

Сашу передернуло, и он мысленно чертыхнулся.

– Зачем мне это делать? – прошептала она.

– Затем, что ты пытаешься выжить. И мне это понятно.

Он действительно понимал ее и не держал зла, хотя ее намерения его и беспокоили. Попытки выжить часто принимали уродливое обличье, а Саша слишком долго существовала в невыносимых условиях. И все же подобное поведение грозило проблемами в отряде.

– Ты ошибаешься. Я… я не такая. – Голос Саши дрогнул, и он впервые увидел на ее лице гнев.

– Мы все такие, Саша. И мужчины, и женщины. Мы все просто пытаемся выжить.

– За что ты меня так ненавидишь? – Она говорила твердо, хотя ее щеки пылали. Черные глаза влажно блеснули, и Кель поразился, как мог когда-то счесть их пустыми. Они искрили и жалили, источали жар, жизнь и эмоции.

Кель в два счета пересек комнату, запустил пальцы в рыжие волосы и приподнял Сашин подбородок, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли. Ее розовые губы разомкнулись, и Кель нахмурился. Сам их цвет казался ему подозрительным.

– Я тебя не ненавижу, – наконец выговорил он. – Я тебе не доверяю. Я вообще ничего не хочу к тебе чувствовать. А ты вознамерилась пристегнуть меня к юбке.

Саша ответила ему резким рывком вперед: вцепившись в его волосы, как он недавно – в ее, обхватив щеку свободной ладонью, вжимаясь в него всем телом. Эта неожиданная агрессия удивила его. В кои-то веки ее гнев напоминал его собственный.

– А теперь чувствуешь? – спросила она, потянув его за волосы так, что он поморщился. – А теперь?

Она привстала на носки и впилась зубами ему в нижнюю губу, повиснув на ней, как бешеный волк. Кель зашипел и зажал Сашино лицо между ладонями, пытаясь ее остановить.

Ему потребовалась пара секунд в этой нелепой позе – нос к носу, грудь к груди, с зажатой между ее зубов губой, – чтобы как-то разом осознать и мягкость Сашиного бюста, и твердость бедер, и влажность рта, и жар пламени, бушующего за внешне спокойной оболочкой. Лицо, которое он сжимал в руках, было вылеплено самым искусным мастером, кожа на подбородке была гладкая, как шелк или полированный мрамор, а черные глаза казались текучими, словно кровь, грохотавшая у него в ушах. Наконец Саша отпустила его губу, но не разжала пальцы и не отстранилась.