книжный портал
  к н и ж н ы й   п о р т а л
ЖАНРЫ
КНИГИ ПО ГОДАМ
КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЯМ
правообладателям

Камин Мохаммади

Bella Figura, или Итальянская философия счастья. Как я переехала в Италию, ощутила вкус жизни и влюбилась

Посвящается Старому Роберто —

черепахе под моим кипарисом, —

который был бы рад увидеть себя в печати

Пролог

Tutto quel che vedete lo devo agli spaghetti.

Всем, что вы видите, я обязана спагетти.

Софи Лорен

Она идет по улице летящей походкой, подбородок вздернут вверх. Она излучает сияние, будто над ее головой постоянно горит воображаемый прожектор. Неважно, высокая она или низкая, стройная или с пышными формами, одетая скромно или вызывающе. Ее походка, наклон головы – ода грации и самообладанию, и потому она всегда прекрасна, какими бы ни были черты ее лица. Она – Софи Лорен, Джина Лоллобриджида, Клаудия Кардинале, Моника Беллуччи. Она – итальянка, главная героиня легендарных кинолент и наших римских каникул, – но это вовсе не плод воображения рекламщиков. Она – настоящая, и ее можно встретить на улицах любого итальянского города, городка или деревушки прямо сейчас. Она – само воплощение понятия bella figura, чья миссия – добавить изюминку и перчинку в нашу пресную повседневную жизнь.

Когда я только приехала во Флоренцию, мне самой до этого идеала было далеко. От постоянного сидения за компьютером плечи мои ссутулились, от привычки смотреть вниз, в экран ноутбука или телефона, челюсть стала какой-то вялой, а шея пребывала в вечном напряжении. Лицо окаменело от постоянного стресса на работе и бешеного ритма большого города. Уткнувшись взглядом под ноги, я бежала вперед, не замечая ничего вокруг. Времени не было ни на приветливую улыбку, ни на доброе слово. Я привыкла быть одна, и одиночество мое год от года только укрепляло свои позиции.

На улице я держалась скорее зажато, чем самоуверенно.

Всего один год во Флоренции – а также открытие для себя философии bella figura – в корне изменили мою жизнь. Само понятие bella figura включает в себя все положительные стороны жизни – и неважно, живете ли вы в Риме, Лондоне, Нью-Йорке или Ванкувере. Оно одновременно романтическое и практическое. Этой идеей пронизано все, что мы делаем: будь то еда или способ добраться утром на работу. Это явление охватывает сферу чувственности и сексуальности. Основная цель этой философии в том, чтобы научиться жить без стресса, из-за которого мы выглядим усталыми и издерганными, даже если не злоупотребляем углеводами и усердно занимаемся в спортзале. Bella figura – это щедрость и изобилие, а не мелочность и самоограничение. Итальянка, живущая в соответствии с принципами этой идеологии, знает о важности хороших манер и умеет правильно себя подать. Это не дань отжившим традициям, а способ «сохранить лицо» до тех пор, пока это возможно. Ведь давно доказано, что искренние и регулярные улыбки способствуют выделению гормона счастья, серотонина. Все это не только улучшает качество жизни, но и продлевает ее.

И хотя задача книги – в мельчайших подробностях рассказать об известных всем преимуществах средиземноморской диеты, эти страницы представляют собой скорее дневник путешественника. Десять лет назад я совершенно случайно переехала во Флоренцию, и в первый же год моя жизнь круто изменилась, как и мои тело и душа.

Я убеждена: все, что я узнала, может изменить и вашу жизнь.

1. Январь 2008

Festina Lente, или Как научиться не торопиться

Продукт сезона: кроваво-красные апельсины.

В городе пахнет: древесным дымом.

Памятный момент в Италии: моя квартира – во дворце![1]

Итальянское слово месяца: salve[2].


Все началось с того, что пошел дождь. Он лил стеной, пока я ждала такси на вокзале Санта-Мария-Новелла во Флоренции. Очередь выстроилась под открытым небом, зонта у меня не было. Когда наконец подошел мой черед, я успела вымокнуть до нитки.

В этом городе я никого не знала и была оторвана от привычной работы, друзей и семьи. Словно потерпевшая кораблекрушение, я барахталась в его старинных каналах. В руке я сжимала промокший листок с адресом квартиры, где собиралась остановиться. Найдя таксиста, я показала ему адрес и села в машину. Он что-то буркнул и тронулся с места, хмуро косясь на растекающуюся подо мной лужу.

Мы полетели по извилистым мощеным улочкам. Обогреватель работал на полную мощность, и из-за моего промокшего до нитки плаща окна машины запотели. Сквозь мутные стекла я смотрела на каменные стены старинных зданий, возвышавшихся по обеим сторонам дороги. С их карнизов ручьями струилась вода. Улицы были пусты: второе января, город еще отсыпался после праздников. Сама я весь канун Нового года упаковывала коробки и распихивала их по углам родительской квартиры под пристальным взглядом матери. Она ничего не говорила, но каждый ее вздох будто бы безмолвно вопрошал: «Что ты творишь?» Зачем бросать хорошую квартиру и престижную работу – настолько престижную, что, даже перевозя мои пожитки в ее и без того захламленную квартиру, грузчики не преминули показать фирменные тисненые визитные карточки, – и ехать во Флоренцию, чтобы там строить из себя крутую писательницу? Для нее это было как если бы я вдруг заявила, что открываю в Италии бордель.

Таксист замедлил ход, кивнул налево и что-то буркнул. Обернувшись, я увидела величественную колоннаду площади и собор, чей белоснежный фасад отражался на сверкающей мостовой. Мой рот открылся сам собой – не только от красоты площади, но от всей нереальности этого зрелища, взгляд будто сам приковывался к фасаду базилики.

– Si chiama Santa Croce[3], – сказал мне водитель. Затем, указывая на статую с суровым лицом, добавил: – E quello lì è Dante[4].

Данте был таким же хмурым и неприветливым, как и мой таксист, и все же я улыбнулась. Прямо передо мной, держа в каменных руках книгу, стоял человек, написавший «Божественную комедию» и считающийся отцом современного итальянского языка, и сверлил меня взглядом василиска. Это был добрый знак.

За спиной Данте возвышалась базилика, и вся площадь была словно задумана для того, чтобы вселять в любого, кто ступал на нее, благоговение, восторг и трепет перед ее красотой, заставляя чувствовать себя мелким и незначительным. Так я соприкоснулась с совершенством итальянского стиля, где на первом месте – гармония форм и монументальная красота, производящие неизгладимое впечатление на зрителя. Это было воплощение идеи bella figura в мраморе и камне.

Мы двинулись по какому-то мосту. Водитель указал направо, где над рекой, будто присев на корточки, раскинулся Понте Веккио. Ряды магазинчиков, подсвеченных в ночи, словно парили в воздухе, мерцая, как во сне. Широко распахнутыми глазами я смотрела по сторонам, а тем временем мы уже въехали на Ольтрарно, набережную реки Арно, напротив исторического центра, и двигались по мощеным улочкам к моему новому дому.

– Eccoci,[5] – объявил таксист, приподнимаясь.

Я заплатила, вышла из машины, ступив прямо в лужу, и торопливо зашагала к входной двери. Наконец я оказалась в просторном холле. На выложенный плиткой пол с меня ручьями стекала вода. Справа от меня закручивалась винтовая лестница, и я, взвалив на себя чемоданы, стала подниматься. Наконец, запыхавшись, я присела передохнуть на узкую скамейку в очередном пролете – казалось, это был этаж эдак сто восьмой. Однако до верха было еще далеко. Здание было построено в семнадцатом веке, и в истоптанных за многие столетия ступеньках тут и там зияли выбоины; даже в воздухе как будто бы витали призраки прошлого. Отдышавшись, я пошла дальше и наконец остановилась напротив темно-зеленой двери с потрескавшейся и местами облупившейся краской. В дверь был врезан старинный железный замок, массивный и с большой скважиной. Я вставила такой же старинный ключ и повернула его.

Моим глазам предстал длинный коридор, пол которого был выложен грубым камнем. Воздух был таким холодным, что изо рта у меня шел пар. В центре коридора была дверь, за которой обнаружилась темная спальня с двумя раздельными кроватями и огромным деревянным шкафом, куда я запихнула свои чемоданы. Вернувшись в коридор, я нашла обогреватель, включила его, скинула промокший плащ и, схватив плед, поплотнее укуталась в него.

Воздух в квартире, которой на неопределенный срок предстояло стать моим новым домом, был холодным и в то же время затхлым и тяжелым. От коридора отходила вереница комнат, переходивших одна в другую, – в интерьерных журналах это называется «анфиладная планировка». Гостиная была с большими окнами, наглухо закрытыми ставнями, диваном-кроватью и расшатанным столом, заваленным кипами книг. За ней начиналась длинная и просторная кухня, по правой стороне которой выстроились в ряд раковина, шкафчики и плита, а по левой – разместился стол и снова ряд окон с двойными стеклами.

В дальнем конце кухни находился переход в другую гостиную с длинным угловым диваном и колченогим стеллажом со стопками книг. За дверью в дальнем углу – единственной, кроме входной, – располагалась маленькая ванная.

Я посмотрела в зеркало над раковиной: волосы всклокочены с дороги, под глазами залегли тени, на подбородке проступил новый прыщ. Точнее, подбородков у меня было несколько. Из-за своей ВАЖНОЙ работы я ненавидела собственное отражение в зеркале. За эти годы я, сама не понимая как, сильно прибавила в весе, и это выводило меня из себя. В области талии, на спине, под подбородком и на руках образовались уродливые валики. Я перепробовала множество диет, исключив из рациона всю вредную еду, – но тщетно. Акне, совершенно не беспокоившее меня в подростковом возрасте, теперь взялось за мою кожу с удвоенной силой, изуродовав ее. Я старалась не думать об этом, но в сфере моей деятельности это было невозможно. Повседневная жизнь редакции гламурного журнала диктовала свои правила: даже для банальной поездки в лифте нужны были стальные нервы, предсезонная коллекция дизайнерской одежды и самоуверенная беззаботность Кейт Мосс. Вместо этого я предпочитала кутаться в черную бесформенную одежду и ходить по лестнице.

Вздохнув, я отвернулась от зеркала и направилась к окну на кухне. Несмотря на холод и дождь, я распахнула его и высунулась наружу, вглядываясь в темноту. Там, в темноте и тишине внутреннего двора, выделялись окна домов, балкончики и черепичные крыши. Вдалеке над всем этим возвышалась колокольня местной церкви, тонкая каменная башня семнадцатого века. В маленьких арках виднелись четыре зеленых колокола, единственным украшением была мозаичная кладка под самым куполом. Ни в одном окне не горел свет. А дождь все лил и лил, в полной тишине.

Башня Кристобель, подумала я, вспомнив, как впервые услышала о ней.

С Кристобель мы познакомились, когда я согласилась пойти на вечеринку, устроенную одной подругой, жившей во Франции, куда пригласили и ее. У Кристобель были светлые волосы с черной прядью в центре и бриллиантовый пирсинг в носу. На фею-крестную она была совсем не похожа, но даже Дисней не смог бы придумать кого-то более бойкого и остроумного, чем Кристобель.

Я узнала, что она писательница, жена кембриджского академика и мать пятерых детей. Она рассказала о том, как влюбилась в Италию, прожив год во Флоренции, где преподавала английский. Впоследствии она часто возвращалась туда и мечтательно вспоминала двор и башню. Ей удавалось выбираться почти каждый месяц – хоть на пару дней, чтобы побыть наедине с собой, без детей, которые то и дело дергали ее за юбку; бродить по улицам, пить свой любимый капучино, разглядывать дизайнерские платья и туфли ручной работы.

Все эти детали она вплетала в свои триллеры: действие их разворачивалось в этом городе. Ее герои ходили по тем же улочкам, а в своих сюжетах она представляла мрачную оборотную сторону этого места, которое любила за его красоту и которое притягивало ее своей таинственностью. К тому моменту она опубликовала уже три романа и работала над четвертым. Я не представляла себе, как она все успевает. «У меня полный рабочий день и кошка, а я не могу найти время, даже чтобы раз в неделю вымыть голову», – призналась я, и мы расхохотались. Так началась наша дружба.

Однажды знойным днем, лежа под оливковым деревом, Кристобель предложила мне поселиться в ее квартире во Флоренции и осуществить мою давнюю мечту: написать книгу.

Тогда я отмахнулась от этой идеи: все это было замечательно, но на тот момент совершенно не укладывалось в привычную мне реальность. Ведь в Лондоне у меня была ВАЖНАЯ работа, и для подобного мероприятия я была слишком занята.

Но всего через пару месяцев я потеряла свою ВАЖНУЮ работу и меня выселили из квартиры. Даже кошка сбежала от меня, выбравшись в окно, – и больше я ее не видела. Как будто почувствовав мое отчаяние, Кристобель позвонила мне зимним вечером, когда я сидела на коробках с вещами. Услышав новость, она радостно захлопала в ладоши. «Значит, теперь ничто не помешает тебе в январе поехать во Флоренцию и начать писать!» – заявила она и принялась строить планы, не дожидаясь моего согласия. Я решила прислушаться к настойчивым намекам судьбы, сделала глубокий вдох, положила в чемодан черновик книги и шагнула в пропасть. Пропасть эта была в стиле эпохи Возрождения – и все же пропасть.

И вот каким-то чудом всего несколько месяцев спустя, купив билет в один конец, я сидела у той самой башни и любовалась двором. Меня вдруг охватила паника: впервые за всю свою сознательную жизнь я оказалась без работы, без зарплаты, без собственного жилья. Я посмотрела на башню – это была не просто какая-то там башенка, а та самая, где когда-то от врагов скрывался Микеланджело. С этими мыслями я легла спать.

Наутро меня разбудил звон колоколов. Их настойчивый перезвон каждые пятнадцать минут мешал мне вновь провалиться в сон. Свет отражался от белых стен и высоких потолков с толстыми поперечными балками так, что было больно глазам. Пол был выложен крупной терракотовой плиткой цвета мокрого песка, шершавой на ощупь. Обогреватель работал всю ночь, и в доме наконец стало уютно.

Я заварила чай, невзирая на груду разобранных кофеварок на доске для сушки. Небо за окном из бледно-голубого стало золотым, а затем – ярко-синим: это солнце медленно всходило над башней, отчего казалось, что крест на куполе полыхает, озаряя ряд за рядом кирпичи молочного цвета и делая заметными все бороздки на их поверхности.

Слева, напротив моего окна, было другое – так близко, что до него можно было дотянуться рукой. Должно быть, это было окно Джузеппе – художника и соседа Кристобель, о котором она рассказывала с какой-то особенной теплотой. Я видела, как он расхаживает по своей темной квартире в плотной оранжевой рубашке и толстой темно-оранжевой жилетке. В красных очках и с медно-рыжими волосами Джузеппе был похож на солнечного зайчика, мечущегося туда-сюда по серой комнате.

Я повернулась спиной к его окну, чтобы не нарушать ни своего, ни его личного пространства – мне пока не хотелось ни с кем знакомиться.

Я неподвижно сидела, уставившись перед собой, до тех пор, пока цвета окружающего мира не стали настолько яркими, что больше невозможно было оставаться без движения. Я натянула на себя первое, что попалось под руку, сунула записную книжку в сумку и сбежала вниз по каменным ступенькам. Распахнув тяжелые деревянные двери, я вышла на улицу Сан-Никколо.

Улица была узкой, по обеим ее сторонам возвышались разноцветные здания – бежевые, сливочные, горчичные и желтые, как куркума, – с неровными, как беззубая старческая улыбка, рядами крыш. Все дома, как и мой, были построены в эпоху Возрождения. Их карнизы нависали над тротуарами, бутылочно-зеленые ставни были распахнуты навстречу солнечному дню, между окнами были протянуты веревки, на которых сушилось белье.

Напротив находилась пекарня: стекла ее окон запотели. Присев на корточки у входной двери, толстушка в фартуке и белом колпаке на черных волосах скребла широкой щеткой ступени крыльца. Мимо под ручку прошли две пожилые дамы. Одна повыше, со светлыми волосами, уложенными в пышную прическу, другая – пониже, с рыжими блестящими кудряшками. На двоих им было лет сто пятьдесят, но обе были накрашены и хорошо одеты, а их каблучки звонко цокали по булыжной мостовой. Позади себя они катили хозяйственные тележки, громко рокотавшие на всю улицу. Остановившись перед пекарней, они поздоровались с женщиной, которая с трудом распрямилась и пригласила их войти внутрь, откуда шел пар. Мимо проносились мопеды, люди перекрикивались, договариваясь встретиться в кафе на углу. Я последовала за ними.

Из кафе «Рифрулло» раздавались хриплые звуки радио, а в плоском настенном телевизоре мелькали популярные клипы. Какое-то время я приходила в себя от шума толпы и жара тел. Люди выкрикивали свои заказы. Потом посетители дружно шагнули к барной стойке, на которой появились чашечки с крепким кофе. Они добавили сахара, немного помешали, быстро выпили и отступили. Их место тут же заняла следующая партия посетителей, повторивших те же движения. За барной стойкой проворно сновали три баристы, которыми командовал крупный черноволосый мужчина с усами – ни дать ни взять Паваротти в «Ла Скала». Готовя кофе, он распевал отрывки из арий. Когда я наконец сделала шаг вперед, он встал прямо передо мной и запел «Сердце красавицы», не отводя от меня глаз.

Я робко попросила капучино и с надеждой ткнула пальцем в круассан. Паваротти звонко расхохотался, и я почувствовала себя полной дурой.

Сопровождаемая всеобщими взглядами, я отправилась завтракать на улицу. Стояло прохладное январское утро, но мне не хотелось упустить возможность погреться на солнышке, и я, поеживаясь, села на скамейку и подставила лицо солнечным лучам. Рядом с «Рифрулло» была пиццерия, небольшой винный бар и аккуратненький магазин деликатесов. А вокруг – пестрые дома с распахнутыми ставнями. Эта коротенькая улочка заканчивалась небольшой площадью, рядом с которой были плотно припаркованы машины, а между ними – втиснуты мопеды. Вдалеке виднелась зубчатая стена, и из ее испещренной временем кладки тут и там пробивались травинки. Эта стена стояла здесь еще со Средневековья, а арочные ворота вели в старинный городок Сан-Миниато. Кладка была того же успокаивающе-песочного цвета, что и моя башня, и стена эта защищала город уже много веков.

Мелкими глотками я пила капучино, смакуя идеальное сочетание горького кофе и нежной сливочной пены. В детстве моя любимая тетушка иногда забирала меня из школы и везла в одно из изысканных кафе Тегерана – там, окутанная дымом сигарет, частенько собиралась местная интеллигенция. Мы пили кофе глясе – коктейль из кофе, молока и ванильного мороженого в высоком бокале. Тогда маркетологи еще не открыли секрета фраппучино. С тех пор я не могла жить без кофе. Вот и теперь я улыбнулась при мысли о том, что здесь мне уж точно не придется пить плохой кофе.

Допив капучино, я пошла по улице Сан-Никколо и, свернув за угол, увидела скромный фасад церкви; ее часовня – та самая, что виднелась из окна моей кухни, – стояла чуть поодаль, едва различимая с моего места. Я положила ладонь на массивные железные ручки-кольца, отполированные за многие столетия, и толкнула тяжелые двери – как, должно быть, когда-то Микеланджело, в поисках убежища. Я ведь и сама сбежала, взяв с собой лишь самое необходимое.

В церкви было пусто и голо, на стенах – ни единой фрески. Я присела на скамью и принялась мрачно размышлять о своей неудавшейся карьере. Еще я вспомнила мужчину, чья любовь, пусть и ненадолго, озарила, словно вспышкой, мою странную одинокую жизнь. Я попыталась прогнать это воспоминание: прошло уже полтора года, а мысль о том, как Надер разорвал наши отношения, все не давала мне покоя. Он позвонил мне по «Скайпу» и сказал, что я слишком хороша для него, что он слишком любит меня – неудивительно, что я так и не поняла его логики. А спустя несколько недель он написал мне по электронной почте – и эти слова прочно засели у меня в голове: он собирается жениться на своей бывшей. Щеки мои снова вспыхнули от гнева и жалости к себе. Он так сильно любил меня, что женился на другой… Это было бы смешно, если бы не было так грустно. И если бы случилось не со мной.

Рядом со мной на скамью присел старичок. От него пахло сигаретами и застоявшейся мочой. Я вытерла слезы и вышла.

Всего пять лет назад я была на самой вершине: в тридцать два года у меня была работа мечты – редактор глянцевого журнала. В моем подчинении находился отдел, работавший над новым проектом, а через год вместо одного проекта было целых три.

Но я всегда мечтала стать писательницей. Когда мне было чуть за двадцать, я работала для издательства путеводителей, совмещая писательство и путешествия. Я наслаждалась жизнью, объездила весь мир, отвергнув надежный сценарий, уготованный мне родителями. Никаких мужей, ипотек, визиток. Только множество совершенно неподходящих мне парней и аэропортовских штампов в паспорте. А потом наступило новое тысячелетие. Мои двадцать лет остались далеко позади, и жизнь взяла свое. Я была на мели, без крыши над головой, совершенно разбитая после тяжелого расставания. Мне нужно было заново строить свою жизнь. Редакция привлекла меня своей стабильностью – и я ухватилась за эту ВАЖНУЮ работу. Родители не скрывали своего облегчения. Я будто бы слышала, как они думают: «Наконец-то она повзрослела и взялась за ум!» А муж и ипотека были всего лишь вопросом времени.

Первые два года принесли немало трудностей, – и все же голова моя кружилась от успеха. Меня не страшили ни переработки, ни встречи за завтраком, ни необходимость работать допоздна, ни даже периодические собрания по выходным – я была занята делом и постоянно чему-то училась. Но однажды, после тяжелого дня, полного непростых решений, за ужином в ресторане официант спросил, желаю я натуральную или газированную воду, – и я впала в ступор. Потом уставилась на него – и, к явному потрясению своего спутника, разрыдалась.

Должно быть, это бич нашего поколения, но тогда я ничего не знала о стрессе и его последствиях в долгосрочной перспективе – не считая периодических возгласов коллег: «Ах, я вся/весь на нервах!» В конце концов, стресс был необходимым горючим для механизма, позволявшего делать работу в сжатые сроки и поддерживать на плаву наш замечательный журнал. Это был неизбежный побочный продукт нашей творческой жизнедеятельности.

С тех пор стресс поглотил все вокруг. Жизнь моя превратилась в шторм, и мне каждый день приходилось барахтаться, чтобы остаться на плаву. Но гораздо страшнее был стремительно растущий вес и выскочившие прыщи. Спустя два года работы на этой должности мой отдел передали другому начальнику, и через несколько месяцев лицо мое было усыпано акне. К ежедневной борьбе с одеждой, которая то давила, то сползала, прибавились проблемы с кожей, и каждый новый день стал для меня пыткой. Ощущение пустоты росло, и в те минуты, когда от меня не требовалось принимать срочные решения, мысли мои были затуманены.

Сначала я думала, что просто устала. Однако в первый день поездки на экзотический курорт на Мальдивах – один из плюсов моей работы – я попросту не могла подняться с постели, а просыпаясь, плакала без причины. Жизнь казалась мне пустой, и я не знала, как дожить до конца дня. Меня не спасало ни яркое солнце, ни синее море, ни мысль о том, что у меня еще вся жизнь впереди.

Я была выжжена изнутри. Лежа на огромной кровати, застеленной плотными простынями из египетского хлопка, я думала о том, насколько точно это выражение передает смысл: внутри меня было пепелище. Вместо радости – опустошение, вместо жизненной силы – тлеющие угли, вместо любопытства к себе самой, окружающему миру и другим людям – только пепел.

Ситуацию усугубляло мое одиночество и несоответствие моей фигуры канонам красоты, пропагандируемым журналами – вроде того, где я сама работала. Я попала в собственноручно расставленную ловушку: глубокое неудовлетворение своим телом, бессовестно навязывавшееся журналами с бесконечными фотографиями невозможно тощих юных девиц, чьи половозрелые тела и юношеская кожа беспощадно ретушировались, пока не доводились до абсолютного совершенства, – бумерангом ударило по мне самой. Разумеется, я не могла не чувствовать горькой иронии этой ситуации.

Но самым интересным было то, что я вовсе не переедала. Я не пила литрами шампанское за обедом и на модных вечеринках, не пожирала по ночам шоколад. Я посещала экспертов по питанию и диетологов и освоила сложнейшие позы йоги. Даже нашла хилера и испробовала разные диеты, основанные на отказе от продуктов, которые, согласно ее диагнозу, могли вызывать у меня пищевую аллергию или попросту не усваивались моим организмом. Я бросила курить, пить и перестала есть мясо; повсюду носила с собой коробочку с комплексом витаминов и минералов, флакончики растворов Баха и миниатюрные диспенсеры гомеопатических гранул. Офисный холодильник был до отказа переполнен йогуртами из овечьего молока – моим обычным завтраком. Я четко следовала указаниям специалистов, перепробовала всевозможные способы здорового питания.

А вес неумолимо увеличивался.

Однажды, среди всей этой беготни, один мой друг совершенно бестактно сказал, что мне следует начать обращать внимание на мужчин «моего уровня привлекательности». Его пристальный взгляд на мое пирожное недвусмысленно намекал, как низко я пала. В ту ночь моя подушка промокла от горьких и злых слез: я ненавидела саму себя за то, какую важность придавала его словам.

Давление на работе все росло. Уровень прибыли моего отдела за второй год привлек внимание руководства, и меня вызвали на седьмой этаж, где располагался их офис. Нам необходимо подумать о расширении, чтобы привлечь в компанию еще больше прибыли, сказал мне директор. Я пришла в восторг. Новая начальница – в туфлях на шпильках и с толстенным ежедневником – была одной из тех женщин, которыми я восхищалась и на которых мечтала походить. Но это чувство длилось недолго: она посеяла семена раздора так ловко и умело, что я даже не сразу заподозрила неладное.

Разделяй и властвуй. Другие редакторы предупреждали меня: у нее большой опыт в этом. Но я оказалась слишком наивной для подобных игр. В последующие годы я позволила ей фактически занять мое место – и в конце концов приняла ее предложение об увольнении.

Я отчетливо помню тот день. Уже на выходе из здания – куда я приходила ежедневно с девятнадцати лет (это были самые продолжительные отношения в моей жизни), – меня вдруг посетила мысль, показавшаяся невероятно смешной: мне нужно заплатить, чтобы больше не ходить на работу. Эта жизнь, эта должность, казавшаяся мне такой серьезной, мой смысл жизни – внезапно оказались сущей безделицей. От этой жизни так легко и просто можно было отказаться.

Я понятия не имела, на сколько мне хватит выходного пособия. И вот, без каких-либо сбережений и с кучей кредитных карт с задолженностями, я приняла решение (по мнению моей матери, совершенно безответственное). Вместо того чтобы погасить часть долгов и заняться поисками новой работы, я потратила эти деньги на билет во Флоренцию. По моим расчетам, при минимальных расходах их должно было хватить на несколько месяцев, – а если вообще не тратить, то и на год. Будет непросто: раньше мне не хватало зарплаты даже до конца месяца. Сначала она уходила на дизайнерскую одежду, необходимую для моей работы; потом – на дорогие диеты, персональных тренеров и уроки здорового питания под руководством гуру.

У меня не было никакого четкого плана пребывания во Флоренции. Мы договорились с Кристобель, что я поживу там зимой, а потом посмотрим. Я купила маленькую записную книжку, куда должна была скрупулезно записывать все свои расходы. Я твердо намеревалась за время проживания во Флоренции освоить искусство планирования бюджета. А тем временем в моей душе боролись гнев и горечь, чувство поражения и жалость к самой себе, и голос в моей голове все повторял, что за свою жизнь я так ничего и не добилась – вот и теперь все мои попытки стать писательницей обречены на провал.


Казалось, Понте-алле-Грацие, мост Граций, сам потешается над собственным названием. Простой, без изысков, он стоял на пяти бетонных арках и словно бросал вызов искрящейся красоте Понте Веккио, расположенного вверх по реке. Сквозь открытые центральные арки было видно туристов, вверху открывались окошки коридора Вазари, через которые поступал свет. Сам Гитлер во время Второй мировой войны приказал не бомбить Старый мост.

Чтобы как-то успокоиться, я решила повторить вчерашний маршрут на такси. По мосту, затем – по дороге, такой узкой, что всякий раз, когда мимо проезжал автобус, я делала глубокий вдох, боясь повредить ребра. Мимо проносились гигантские серые каменные плиты зданий – штукатурка на них местами отвалилась. Огромные арочные проемы магазинов с полами из беленого дерева, сверкающими витринами и искусно разложенной одеждой; большие окна в обрамлении из грубого серого камня, некоторые – со старинной изогнутой решеткой.

Я дошла до Пьяцца Санта-Кроче – в дневном свете она была все так же великолепна. Стоя в центре площади, озаренной солнечным светом, под небом, таким ярким, будто его расписал сам Тьеполо, и глядя на облака, отражавшиеся в лужах после вчерашнего дождя, я вдруг услышала звуки губной гармоники. Внезапно сквозь пелену депрессии пробилось новое чувство: почти всепоглощающее желание танцевать. Порхать и кружить по этой огромной площади, исполняя причудливые пируэты, как Джин Келли, а потом подбежать к Данте, щелкнуть его по носу и расхохотаться, глядя прямо в его мрачное лицо.

Несколько лет назад, во время романтических выходных в Венеции, организованных одним из моих бывших парней, я была так потрясена красотой города, что расплакалась. Должно быть, он не так представлял себе развитие событий, но я была настолько ошеломлена, что рыдала буквально при каждом новом открытии, будь то произведение искусства, архитектурный памятник, Гранд-канал с его гондольерами или шумные площади, ярко контрастирующие с маленькими тихими мостиками через потаенные каналы. Кристобель предупреждала меня о синдроме Стендаля – известном расстройстве, поражающем туристов, которые прибывают во Флоренцию и по-настоящему заболевают от соприкосновения с этой красотой; поэтому, собирая чемоданы, я как следует запаслась бумажными платочками.

И все же, несмотря на величие Санта-Кроче и Понте Веккио, на яркий свет, озарявший здания, и на собственное разбитое сердце и истерзанную душу, я до сих пор не пролила ни слезинки. Даже когда ноги привели меня к Пьяцца дель Дуомо и рот сам собой раскрылся при виде монументального и причудливо украшенного собора. Массивный терракотовый купол – невероятное творение Брунеллески – парил над фасадом, и все здание казалось таким огромным, что площадь совершенно терялась на его фоне.

Сам же собор окружали всевозможные атрибуты его собственной славы: художники за мольбертами рисовали карикатуры; кареты, запряженные лошадьми, стояли в ожидании желающих прокатиться, и лошади нетерпеливо били копытами; группы туристов послушно следовали за гидами с флажками. Туристы толпились вокруг него, как лилипуты вокруг Гулливера, а собор во всем своем монументальном великолепии возвышался над этой суетой.

Я пошла на шум, и ноги сами привели меня на рынок Сант-Амброджо. Бродя по пустынным улочкам, я наугад свернула за угол – и словно оказалась на ожившем пестром полотне. Кругом теснились припаркованные фургоны и скутеры, между ними сновали пешеходы – кто на рынок, кто обратно, – из сумок выглядывали букеты цветов и листья зелени. На центральных прилавках в лотках лежали товары всех цветов радуги – сквозь широкий дверной проем я увидела сыры, колбасы и ветчину, хлеб и разные сыпучие продукты. Снаружи, под рифленым железным козырьком, лежали овощи; чуть дальше – горки сушеной фасоли и нута, на стенах висели пучки орегано, связки сушеного перца чили и трав, на полках теснились ряды сухой и свежей пасты.

Словно по съемочной площадке студии «Техниколор», я бродила по рынку, стараясь не столкнуться с собачками и тележками домохозяек; наблюдала за женщинами, торговавшимися с лоточниками. Остановившись перед прилавком с фруктами и овощами, с крыши которого плотным занавесом свисали связки чилийских перчиков, я услышала напевное «peperoncino – viagra naturale!»[6]. Заметив мою улыбку, добродушный мужичок с копной густых седых волос и пухлыми розовыми щеками подошел ко мне.

В черной шляпе с помпоном, натянутой по самые уши, он громко хлопал в ладоши в перчатках, поглядывая на меня. Уголки его глаз обрамляли морщинки. Когда я потянулась к крупному красному помидору в бороздках, как будто вырезанных специально, он громко крикнул: «О-о-о!» «Таким бы голосом камни ворочать!» – подумала я, отскочив как ужаленная. Он что-то затараторил по-итальянски, жестами показывая, что товар трогать нельзя, а сам тем временем принялся складывать в коричневый бумажный пакет те самые крупные помидоры с бороздками, пучок пушистого салата, ярко-зеленый кабачок, небольшую связку остроконечных морковок с длинной пышной ботвой, белоснежный круглый лук и головку чеснока. Воодушевившись, он добавил еще и пучок широколистного базилика, на всякий случай. Мы общались жестами; я заплатила, он улыбнулся и, похлопав себя по груди, сказал:

– Mi chiamo Антонио![7] – и протянул мне руку в черной перчатке.

Я пожала ее и представилась, про себя удивившись тому, что перчатка оказалась из кашемира.

– Piacere[8], Камин.

Он ухмыльнулся:

– Allora ci vediamo domani![9]

Я зашла в кафе на углу со столиками, украшенными желтыми хризантемами. Перед кафе стоял мужичок средних лет, похожий на садового гнома, даже несмотря на элегантную синюю рубашку и темно-синий фартук, повязанный на талии. Он поприветствовал меня по-английски и открыл деревянную дверь, приглашая войти. Внутри было так же мило: на обшитых деревянными панелями и выкрашенных в ярко-желтый цвет стенах тут и там висели газетные вырезки тридцатых годов. Стулья были обиты красным плюшем, как в театре, а вместо окон по фасадной и торцевой стенам кафе шли стеклянные двери в потертых деревянных рамах и с потускневшими золочеными петлями и ручками.

Потолок был выложен резными деревянными панелями с крашеными золотыми, синими и красными вставками.

– То, что вы называете «романский стиль», тринадцатый век! – пояснил дружелюбный гном. – Все окна – из старых тосканских вилл.

С этими словами он взял меня за руку и отвесил низкий поклон.

– Меня зовут Изидоро, – помпезно произнес он. – А это – кафе «Чибрео», самое красивое во Флоренции. Вон там, – указал он наискосок через дорогу, – знаменитый ресторан «Чибрео». А там, – махнул в сторону окна, выходящего на другую дорогу, – «Театр Соли», клуб и театр. Мы все – как одна семья!

Его энтузиазм был заразителен. Я представилась и заказала капучино с собой. Он непонимающе посмотрел на меня.

– Э-э-э… – Я поспешно достала из сумки разговорник. – …per portare via?[10]

Он зашел за небольшую изогнутую барную стойку, на одной стороне которой возвышалась кофемашина Gaggia, а на другой – стеклянный шкафчик с рулетиками, мини-пиццами, глазированными круассанами и пирожными. За спиной Изидоро на полках выстроились ряды бутылок с алкогольными напитками и серебряные шейкеры.

– Но почему? – в замешательстве спросил он. – У вас дома нет кофеварки?

Я объяснила Изидоро, что просто хочу выпить кофе по дороге до Сан-Никколо. Он уставился на меня и молча смотрел с минуту – и вдруг расхохотался.

– Ma no![11] – воскликнул он, вытирая выступившие на глазах слезы. – К чему такая спешка?

Я пожала плечами.

– В чем прелесть? Как прочувствовать вкус капучино? Dai[12]. – И он указал на столик у окна: – Присаживайся, а я принесу кофе. Così[13], узнаешь, что такое истинное удовольствие.

Я послушно присела, а кофемашина меж тем ожила. Несмотря на любовь к кофе, это удовольствие в моей взрослой жизни было новым. Я вспомнила Лондон и огромные картонные стаканы с ужасным кофе, который я повсюду брала с собой. Этим утром я не встретила ни одного человека с подобным стаканом. И это – в стране кофе, разве такое возможно? С другой стороны, я не заметила и сетевых кофеен. Каким-то непостижимым образом Флоренция – во всяком случае та ее часть, что я успела обойти, – держалась особняком среди современных городов с их засильем мировых брендов.

Тем временем приготовление пенного коктейля подошло к концу, и Изидоро с гордостью провозгласил:

– Я готовлю лучший капучино во Флоренции! Попробуй – сама увидишь!

Он оказался прав. Кофе был не обжигающим, но и не чуть теплым, с насыщенным вкусом и сливочной пенкой.

– У нас лучшее молоко в Тоскане! – заявил он, подсаживаясь ко мне. Потом спросил, откуда я, а когда я ответила, радостно захлопал в ладоши.

– А! Londra, che bella![14] Я был один раз, краси-и-иво! – Внезапно на лице его отобразилась жалость. – Но овощи – нет вкуса! – Он сокрушенно покачал головой. И вдруг, заметив мой пакет с покупками, радостно объявил: – Но теперь ты попробуешь НАСТОЯЩИЕ овощи!

«Ну овощи, ну и что? – подумала я про себя. Помидоры – они и есть помидоры».

Изидоро продолжал расспрашивать, и я рассказала, что пытаюсь писать книгу. Он присвистнул:

– Brava! – и снова захлопал в ладоши. – Не только красивая, но и умная! Останешься – будешь флорентийкой! Будешь членом нашей семьи!

Я посмотрела в окно на снующих туда-сюда людей, мотоциклы на углу. Посреди этой суеты женщина, похожая на Джину Лоллобриджиду в молодости, остановилась рядом с мопедом и заглянула в его зеркальце, проверяя, не размазалась ли помада. Затем разгладила пальцем брови. Потом посмотрела в мою сторону, заметила, что я наблюдаю за ней, подмигнула и зашагала дальше. Я улыбнулась ей в ответ. Может, я и вправду останусь и стану частью этого забавного, раскрепощенного и элегантного семейства флорентийцев?

Я поспешила домой, вся в предвкушении обеда из итальянских овощей, проникнувшись представлением Антонио и заразившись энтузиазмом Изидоро. От утренней депрессии не осталось и следа. Мне не терпелось начать готовить. Единственной остановкой по пути домой была пекарня – Кристобель рассказывала, что этим семейным предприятием управляли вот уже несколько поколений. За стойкой стояла жизнерадостная девчушка, из-под ее белого колпака выглядывали светлые кудряшки. За ее спиной на полках лежал свежеиспеченный хлеб – маленькие овальные буханки, большие круглые, продолговатые, коричневые с семечками, маленькие круглые рулетики, квадратные, обсыпанные мукой. На витрине красовались огромная квадратная пицца, разрезанная на кусочки, и пласты толстого плоского хлеба, блестящие от масла, с хрустящей соленой корочкой – скьяччата, особый сорт тосканской фокаччи. Я попробовала кусочек – она была невероятно вкусной, пышной и хрустящей, в меру соленой и не слишком масляной. Было нелегко объяснить, что я хочу, и все же продавщице каким-то образом удалось вытянуть из меня мое имя, откуда я, а также сообщить, что ее зовут Моника и она младшая дочь пекаря. И все это притом что ни одна из нас не знала языка другой.

Никогда прежде я не рассказывала столько о себе такому количеству людей за один день, не произнеся ни одного предложения как следует. Моника вручила мне буханку хлеба в бумажном пакете, и я отправилась домой, по дороге то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух.

Не помню, когда в последний раз я покупала овощи и хлеб не в пластиковой фабричной упаковке. Я выгрузила овощи в раковину и хорошенько вымыла. Готовила я плохо – и к тому же занималась этим крайне редко, – поэтому просто поджарила хлеб (Антонио в своей неповторимой пантомиме назвал это брускеттой). От аромата помидоров кружилась голова, так что я быстро нарезала их ломтиками и положила на хлеб. Сбрызнула все оливковым маслом, посыпала листьями базилика и щепоткой морской соли.

Едва откусив, я почувствовала, как во рту будто бы взорвалась радуга, сладкий томатный сок в сочетании с солью показался мне амброзией. Пикантное масло и терпкий базилик усиливали эффект. С каждым кусочком я ощущала вкус все сильнее и наконец издала громкий удовлетворенный вздох. Потом съела еще четыре кусочка; оливковое масло текло по подбородку.

Я вспомнила Иран, где нам давали ярко-красные помидоры после школы. Мы жадно поедали их, держа в одной руке помидор, а в другой – солонку. Этот сладкий вкус итальянских томатов словно вернул меня на тридцать лет назад, и я снова была счастлива. Оказывается, подумала я, помидор – это не просто помидор.


Прошло несколько дней. Я снова сидела за кухонным столом, который использовала еще и как письменный. Документ на экране моего компьютера был издевательски пустым.

Я ерзала на стуле, ковыряла ногти, грызла заусенцы. Интернет-соединение в квартире отсутствовало, и для меня это было как обухом по голове. Шок от невозможности выйти в Cеть был сродни землетрясению. Я не могла ни проверить почту, ни полистать «Фейсбук», ни посмотреть фотографии детей школьных подруг, ни прокомментировать очередные политические дебаты.

Вместо этого я осталась один на один с книгой, о которой говорила вот уже несколько лет. И это была не просто какая-то там книга, но история моей страны, моего детства, моего Ирана, откуда я бежала вместе с родителями, когда была еще совсем ребенком, в самый разгар революции. Спустя почти двадцать лет, когда мне самой уже было за двадцать и я стала ездить в Иран, я столько рассказывала друзьям о своих многочисленных родственниках и своей стране, что они стали умолять меня записать все эти истории на бумагу, иначе их головы разорвутся от такого количества информации.

И вот спустя столько лет, в течение которых мне некогда было даже подумать об этом, потрясение от того, что мне нечем заняться, кроме как сесть за книгу, было слишком велико. Я пялилась в окно, но смотреть было не на что: в окне напротив было видно старушку у телевизора, во дворе было тихо, лишь пахло древесным дымом. Запах этот плыл через весь город. Внутри я ощущала привычную тягу своих давних спутниц: усталости и депрессии. Они прочно вошли в мою жизнь и не намерены были отступать, что бы я ни делала. Даже когда я спала настолько долго, что чувствовала себя сестрой Спящей Красавицы. Что я здесь делаю, одна, в чужой стране, без языка и друзей? Очередная ошибка, думала я, и глаза мои наполнялись слезами. Права была мама, когда называла меня безответственной.

Я заставила себя встать, оторваться от пустого документа и выйти из дому, на улицы Флоренции – осязаемые, настоящие. Я вышла без карты – лучше бродить без цели и лишь потом узнать, где была. Так я хотя бы начну замечать окружающий мир, вместо того чтобы пялиться целый день в экран компьютера. Мой мобильный телефон во Флоренции не принимал, поэтому у меня не было никакой возможности зафиксировать собственные передвижения. Вскоре я почувствовала облегчение: здание палаццо Веккио было для меня якорем – где бы я ни находилась, я знала, что река и мой квартал сразу за ним, а холмики на набережной Ольтрарно – за моим домом. А за очередным поворотом будет видна моя башня. Зная, что эти ориентиры приведут меня домой, я не так боялась заблудиться.

К своему удивлению, я обнаружила, что на Сан-Никколо невозможно долго оставаться незамеченной – и в этом мне не помогла даже лондонская привычка не привлекать внимания прохожих. Через несколько дней местные уже начали кричать мне при встрече «Чао!» и радостно махать, когда я проходила мимо. Я отвечала на их приветствия – страх показаться невежливой пересиливал ужас от перспективы заговорить с незнакомцем на улице – и вскоре уже знала всех своих соседей по именам.

Среди них была рыжая Кристи – хозяйка крошечной электромастерской, женщина средних лет, вечно с охапками китайских фонариков, лампочек и коробок с крошечными предохранителями в руках. Всякий раз, когда я проходила мимо ее мастерской, она на ломаном английском говорила, что я очаровательна.

– Bella![15] – восклицала она, прикасаясь к моему лицу. – Такая хорошая, такая добрая, такая улыбка! О да, brava![16] – При этих словах она подпрыгивала, переполненная энтузиазмом от одного моего присутствия.

Напротив мастерской Кристи находилась ювелирная лавка, где работал еще один Джузеппе – полная противоположность моего соседа: грубоватый хиппи неопределенного возраста с длинными всклокоченными бесцветными волосами, кое-как завязанными в хвост. Низенький и толстенький, он одевался в черное и курил самокрутки, а его барбос лаял всякий раз, когда я проходила мимо. Он познакомил меня со своей спутницей, маленькой женщиной с грязными светлыми волосами. Она чем-то напомнила мне Тильду Суинтон, только чуть потасканную, – как если бы Суинтон была сантиметров на тридцать ниже, курила по две пачки «Мальборо Ред» в день в течение тридцати лет и не следила за зубами.

Еще были две бодрые старушки, которых я видела в первый день. Они под ручку прогуливались по Сан-Никколо, заходя по очереди в пекарню, к зеленщику, мяснику и, наконец, дойдя до «Рифрулло», пили капучино. Каждый день в их отношении ко мне отмечался маленький прогресс. Они сдержанно кивали, всегда аккуратно причесанные, с напудренными щеками и напомаженными губами.

Не смогла я скрыться и от старичка, который тогда подсел ко мне в церкви. Я часто видела его на улице, и он всегда улыбался мне с такой надеждой, что однажды я все-таки остановилась, дав ему возможность завязать беседу. Он хрипло заговорил со мной на удивительно хорошем английском, и мне стало его жаль. Его звали Роберто, и, высказав дежурное замечание по поводу безвкусных английских овощей, он положил мне руку на плечо и пристально заглянул в глаза:

– И кто же это так вас расстроил? – спросил он, застав меня врасплох.

Я попыталась надеть маску английской чопорности, которой пользовалась всю свою сознательную жизнь как спасательным кругом. Но, глядя на эти артритные пальцы на своем рукаве, вдруг почувствовала, как сжимается сердце и слезы подступают к глазам, и вся моя защита рухнула.

Я так долго боролась – все эти дедлайны, стрессы, крушение карьеры и, наконец, борьба за любовь Надера, – что теперь была совершенно выжата. Я сдалась и позволила Роберто сжать мою руку, утешить меня, – пусть даже его прикосновение и было мне не совсем приятно.

– Ну что ж, – тихо сказал он. – Ничего страшного, забудь его. Теперь ты во Флоренции!

Он тепло улыбнулся, отчего стали видны желтые зубы. Я сквозь слезы улыбнулась в ответ.

– Ты красивая женщина и должна жить в красивом месте. Останься здесь – и ты увидишь, что эта красота исцелит тебя!

Какая странная, трогательная встреча, подумала я.


Одним чудесным вечером я отправилась на поиски интернет-кафе – однажды у меня неожиданно появилось бесплатное Wi-Fi-подключение, но оно так же неожиданно и исчезло ровно в 18:00. Сначала я зашла в «Рифрулло», но, когда стемнело, из оживленного кафе на окраине оно превратилось в один из самых модных баров Флоренции. Местного Паваротти сменили мальчики с уложенными гелем волосами, свет стал тусклее, а музыка – громче. Внутри и снаружи собралась толпа молодых красивых флорентийцев. Их не пугала даже плохая погода – похоже, все итальянцы курили. Девушки – с длинными волосами, водопадом струящимися по спине, и пышными формами, подчеркнутыми облегающими джинсами; парни – с дерзкими ирокезами и густыми бровями, в кожаных куртках и узких джинсах. Нечто среднее между хипстерами и героями фильмов Феллини: яркие, обольстительные и дерзкие. Мне с моим ноутбуком там было не место.

Я отправилась на Пьяцца Демидофф, на другой берег реки. В центре этой площади был разбит садик, где стильно одетые местные жители выгуливали своих собак. В дальнем конце площади я заметила небольшой бар с огромной табличкой «Бесплатный Интернет». Местечко под названием «Хай Бар» было небольшим и уютным, в углу зала стояли деревянные столики. Я вошла. Здесь не было грохочущей музыки, лишь тихонько звучали песни, которым я сразу же начала подпевать. Бармен был низеньким и юрким, с густыми темно-русыми волосами и зелеными глазами; его тощие бедра туго обхватывал фартук. Он улыбнулся мне.

– Salve[17], – поздоровался он, и я повторила за ним.

Это старомодное приветствие было самой вежливой формой обращения к незнакомцу. Прямо как в «Приключениях Астерикса», подумала я, едва удержавшись, чтобы не поднять руку, как в Древнем Риме.

На стенах «Хай Бара» висели старинные указатели и потускневшие зеркала. Других посетителей не было. Сев за столик, я заказала минеральную воду и принялась писать друзьям сообщения в «Скайпе» под музыку 80-х. За окном барабанил дождь.

Я стала часто приходить туда по вечерам. Однажды мы с барменом неожиданно друг для друга стали вместе подпевать под «Last Christmas». Когда песня отзвучала, я наконец собралась с духом и сказала:

– Думаю, мы с вами ровесники. Вы все время ставите песни, на которых я выросла.

– Да, bella[18], – ответил бармен. – Вы родились восемнадцатого сентября, всего на две недели позже меня…

Я встревоженно посмотрела на него:

– Откуда вы знаете?

– Потому что всякий раз, как вы, Камин Мохаммади, место рождения – Иран, гражданка Великобритании, приходите сюда пользоваться Интернетом, мне приходится заполнять этот журнал. – Он показал блокнот формата А4, где были записаны даты и часы. – Закон о борьбе с терроризмом. Мне приходится переписывать ваши паспортные данные, которые вы оставили в первый раз. Я записываю, когда вы приходите и сколько времени проводите онлайн.

– О боже, бедный вы, несчастный! – вскрикнула я. – Простите меня, пожалуйста, должно быть, это ужасно скучно!

– Ну зато мне есть чем заняться, – усмехнулся он, кивнув на пустой бар.

– Так, значит, мы близнецы? – переспросила я, почувствовав к нему теплоту.

– Bella, разумеется, я НАМНОГО младше вас! – подмигнул он.

– На сколько? – не унималась я.

– На целый год. А вы знаете, cara, что в нашем возрасте важна каждая секунда!

Я решила, что он мне нравится.

Это был Луиго. На самом деле его звали Луиджи, но это прозвище, которое ему дали за десять лет жизни в Лондоне, приклеилось намертво. Он рассказывал о своих лондонских приключениях, о том, в каких подвалах ему довелось жить, о развлечениях в гей-клубах, о ресторанах, где он работал; о том, как не смог побороть отвращение к английской еде и как его не говорящая по-английски бабушка приезжала к нему и, заблудившись, шла в итальянский ресторан, где, размахивая листком бумаги с адресом перед лицом одного из официантов, объясняла по-итальянски: «Я мать одного из вас. Мне нужно вот сюда!» – и какой-нибудь молодой итальянец непременно обнимал ее и сажал в такси, которое отвозило ее домой.

– Лондон казался ей самым гостеприимным местом на земле! – закончил Луиго, приподняв бровь, и мы вместе расхохотались.

Я стала с нетерпением ждать своих вечерних визитов в «Хай Бар» – еще и потому, что Луиго познакомил меня с понятием «аперитив». Он постоянно заставлял меня пробовать закуски собственного приготовления, так что ужинать мне было совершенно без надобности.

Эта итальянская традиция стала для меня совершенным открытием. Луиго объяснил, что аперитивом называют блюда, которые выставляют на барной стойке, и посетители могут есть их бесплатно, в дополнение к заказанным напиткам.

– Мы, итальянцы, никогда не пьем, не закусывая, – беззаботно говорил Луиго. Пьянство как способ времяпрепровождения было совершенно не для них. – Это тебе не Англия, bella! – Тут он скривился. – Как в вас только влезает все это пиво? Да еще и в обед! Неудивительно, что ваши мужчины такие толстые! А во Флоренции ты видела хоть одного с пузом?

Пришлось признать, что нет.

– Напитки, – с гордостью продолжил Луиго, – должны сопровождаться едой, а вино, как ты знаешь, мы алкоголем не считаем. Для нас, тосканцев, красное вино – это еда!

Обычное время для аперитива – ранний вечер: посетители заходят после работы перед ужином и заказывают коктейли, которые сопровождаются множеством закусок, что препятствует опьянению. Но здесь на закуску подавались не какие-нибудь безвкусные жареные орешки. Вместо них выставлялись целые подносы разнообразных блюд, даже холодная паста, или, как в случае Луиго, сэндвичи, разрезанные на крошечные квадратики, с различными начинками: моцареллой, помидорами и базиликом, ветчиной и рукколой, толстыми ломтиками мортаделлы, тунцом и огурцами. Рядом с нарезанными овощами стояла чашка с заправкой – такой вкусной, что я даже спросила, что это такое.

– Пинцимонио, – с гордостью ответил Луиго. – Проще некуда. Берешь оливковое масло, хорошее, естественно, и добавляешь либо бальзамический уксус и соль, либо, как я сделал сегодня вечером, много лимонного сока, чуть-чуть чеснока и морской соли. Вкусно, да? С такой заправкой можно есть сельдерей хоть каждый день. Ты ведь знаешь, что сельдерей – пища богов?

Я никогда особо не любила сельдерей, но попробовав его с пинцимонио, решила, что, пожалуй, смогу есть его каждый день.

Каждый вечер я наблюдала, как Луиго проводит свой ритуал приготовления аперитива – старательно расставляет подносы на стойке, а потом аккуратно и тщательно убирает и полирует все вокруг и торопливо зажигает свечи на каждом столике. Однажды я спросила напрямую, зачем столько суеты, если приходит так мало посетителей?

– Но bella, я делаю это для себя! – запротестовал Луиго, притворно разгневавшись. – Видишь ли, для нас в Италии чрезвычайно важна la bella figura[19], всегда и во всем.

– La bella figura? – переспросила я. – Красивая фигура? Это в смысле быть в форме?

– Ну не совсем, – ответил он. Потом помолчал, расставляя бутылки на полках и поворачивая их этикеткой вперед. – Это стремление всегда и во всем произвести приятное впечатление.

– То есть соблюдать приличия? Как британцы?

Луиго налил себе немного пива и подошел к другой стороне стойки, возле которой стояла я. Затем пригласил меня за столик, и мы оба присели.

– Уже ближе к истине, – помедлив, ответил он. – Но на самом деле главное в la bella figura – это красота. Ты ведь заметила, как все вокруг красиво, si?

Луиго махнул рукой в сторону двери, за которой, сверкая огнями, во всей своей красе распростерлась Флоренция. Я кивнула.

– Ну вот, для нас, итальянцев, красота чрезвычайно важна. Мы ей поклоняемся. Так вот, la bella figura заключается в том, чтобы быть настолько красивым, насколько это возможно, во всех смыслах и в любой момент.

– Вот черт, – выдохнула я. – Задачка не из легких.

– Ну, возможно, тут нужна привычка. И дело не только в одежде, хорошей фигуре и общем внешнем виде. – Луиго отхлебнул пива. – То есть и в этом тоже. Но главное – быть внимательным, красиво выражаться, красиво себя вести, даже наедине с собой.

Должно быть, вид у меня был озадаченный, поскольку он торопливо продолжил:

– Вот смотри. Допустим, то, как я ем дома, перед тем как прийти сюда. Я накрываю стол, кладу салфетку, может, даже ставлю вазу с цветами, бокал вина. Готовлю что-нибудь вкусненькое – пусть даже быструю пасту, салат, contorni[20]. Не потому что кто-то проверяет, правильно ли я все сервировал. А для себя. Я делаю la bella figura для себя самого, потому что мне приятно. Так я ощущаю себя красивее и счастливее. – Он обхватил лицо ладонями. – Своего рода дань уважения к самому себе.

Я подумала о грязных окнах в квартире Кристобель, которые так бесили меня в солнечные дни. О кипах книг, распиханных по углам под диванами, которые я изо всех сил старалась не замечать. О сгустках пены по краям раковины. Вспомнила, как рассеянно поглощала бутерброды перед компьютером в Лондоне и как выходила из дому, даже не глянув в зеркало, не говоря уже о том, чтобы хотя бы причесаться или накрасить губы. Как будто угадав мои мысли, Луиго оглядел меня с ног до головы.

– Вот ты, bella… Знаешь, ты мне нравишься… – начал он.

– Ага, но… – вставила я.

– Ну у тебя есть хоть какие-нибудь сережки? Или там блеск для губ?

– Ну д-да, но…

– Никаких «но», bella, – отрезал он. – Ждать праздника или мужчину, ради которого ты начнешь следить за собой, – это все ерунда. Делай la bella figura для себя. Это несложно. Ты умная девочка, оглянись вокруг и все поймешь сама.

С этими словами он чмокнул меня в щеку и продолжил протирать стаканы. А я отправилась домой – убираться.


Квартира заблестела. Книги больше не громоздились стопками по углам, а были аккуратно расставлены на чистых полках. Кухонные поверхности были отмыты до блеска. Окна сверкали. Несколько дней подряд, с того самого разговора с Луиго, я только и делала, что скребла и подметала, скоблила и натирала до блеска, развешивала, расставляла и раскладывала все по полочкам. Теперь квартира казалась более просторной и гармоничной; тарелки, чашки и стаканы вернулись на свои законные места. Во время уборки я нашла несколько симпатичных белых фарфоровых чашек и набор белых вышитых салфеток. Еще были плетеные соломенные подставки под горячее и большая васильково-голубая льняная скатерть, которой я накрыла стол. В недрах шкафа я обнаружила симпатичную вязаную крючком салфетку и отутюжила ее. На льняной скатерти она смотрелась очаровательно. Потом я выстирала хлопковые с кружевом кухонные занавески – и, наконец, смогла по достоинству оценить традиционную прорезную вышивку. Вешая их обратно, я увидела в окне напротив старушку, которая одобрительно мне улыбалась.

Я улыбнулась в ответ – как одна довольная своим домом хозяйка другой – и с глубоким удовлетворением оглядела результат своих многодневных трудов. Не будь моя квартира на последнем этаже, я бы, пожалуй, даже отдраила крыльцо.

Закончив, я разложила все свои серьги – а их у меня скопилась приличная коллекция – на крышке сундука в спальне. За те годы, что я страдала избыточным весом, покупка одежды стала для меня невыносимым занятием, и я компенсировала ее бижутерией. И – непрактичной красивой обувью.

Теперь я пыталась составить образ из предметов своего скудного гардероба. На стене в дальней гостиной обнаружился крюк, на который я повесила пару красивых серебристо-лиловых с металлическим отливом сандалий с ремешками, на высоких каблуках. Из всей коллекции обуви я взяла с собой только эту пару. Солнце отражалось в них, и по стенам комнаты запрыгали солнечные зайчики. Потом я нашла свою любимую губную помаду – прозрачную, с золотыми блестками – и поставила у зеркала в ванной комнате, твердо намереваясь краситься перед каждым выходом. Я вспомнила тех двух старушек, всегда ухоженных, с безупречным макияжем и прической, и решила, что отныне буду шагать по жизни так же гордо, ну разве что с прической попроще.


В один прекрасный день мой сосед Джузеппе вдруг возник рядом со мной, когда я вышла на свою обычную утреннюю прогулку. Я удивилась: хоть мы и жили рядом, но так до сих пор и не познакомились. Теперь же он представился и, выяснив, что я тоже направляюсь к Понте Веккио, предложил составить мне компанию.

Мы были уже на Лунгарно – дороге, тянувшейся вдоль берега реки. Обычно я ходила быстро, в Лондоне я привыкла лавировать между коллегами, мешавшими мне пройти к рабочему столу.

Джузеппе же шел так медленно и размеренно, что наша прогулка от Сан-Никколо до Понте Веккио заняла более двадцати минут – обычно мне хватало и десяти. Через каждые пять шагов Джузеппе останавливался как вкопанный, размахивал руками или чесал подбородок, о чем-то думая. И я, бежавшая рядом вприпрыжку, будучи вдвое ниже его ростом, врезалась в его спину или спотыкалась о камешек – не ожидая такой резкой смены темпа. Так, с переменным успехом двигаясь по Лунгарно, мы прошли мимо нескольких раскрасневшихся девушек, совершающих утреннюю пробежку, с айподами, пристегнутыми к предплечью, наушниками и капельками пота на лбу. Джузеппе останавливался перед каждым бегуном и глядел ему вслед. Наконец, когда мимо пробежала последняя блондинка в обтягивающем костюме, он сказал:

– Ох уж эти американские студенты, вечно бегают. От чего они бегут?

Затем он снова остановился, и я беспомощно встала рядом.

– Festina lente, – произнес он. Я непонимающе уставилась на него, и он объяснил: – Это по-латыни. Я долго думал о значении этой фразы. Что-то вроде «торопись медленно». Может быть, ты тоже захочешь об этом подумать.

Я все еще размышляла об этом, когда мы дошли до другого берега и попрощались. «Торопись медленно». Звучит как буддийский афоризм. Я заметила, что в этом городе никто не спешил, как я. И тогда я приняла решение замедлить шаг и научиться смотреть по сторонам.

Однажды я с удивлением поняла, что стою в лучах зимнего солнца, сосредоточенно наблюдая за танцем пылинок, кружащихся в воздухе перед безмятежным лицом резной Мадонны над дверным проемом.

Лучи солнца, отражаясь в высоких зданиях, освещали половину улицы, а я стояла и ничего не делала, только пыталась впитать в себя этот свет. Сердце мое билось медленнее, я была спокойна. Торопиться было некуда.

Брускетта с помидорами

Ингредиенты для 1 порции (но можно легко удвоить, утроить или даже учетверить для друзей, любимых или для вечеринок)


1 ломтик традиционного свежего ароматного хлеба;

1 помидор;

оливковое масло экстра вирджин высшего сорта, слегка сбрызнуть;

крупная морская соль;

листья базилика, для посыпки сверху.


Поджарить свежий хлеб. Нарезать помидор толстыми ломтиками и уложить на хлеб, полить оливковым маслом и слегка посыпать солью, потом – базиликом. Подавать на стол.

Пинцимонио

Оливковое масло экстра вирджин высшего сорта;

бальзамический уксус высшего сорта;

морская соль и черный перец по вкусу;

сырые овощи в ассортименте: перец, морковь, сельдерей и т. п., нарезанные длинными ломтиками.


Налить оливковое масло в небольшую миску. Добавить бальзамический уксус в пропорции 1 столовая ложка уксуса на 4–5 столовых ложек масла. Добавить щепотку морской соли, черного перца и перемешать вилкой. Подавать с сырыми овощами.

(Примечание: вместо бальзамического уксуса можно использовать красный винный уксус или много-много лимонного сока.)

2. Февраль

La Dolce Vita, или Как познать всю сладость жизни

Продукт сезона: фенхель.

В городе пахнет: влагой и мхом.

Памятный момент в Италии: шопинг на рынке.

Итальянское слово месяца: nostrale[21].


Один из самых знаменитых музеев мира находился всего в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома: между моим мостом и Понте Веккио, на другом берегу Арно была галерея Уффици. В самом конце Понте Веккио через реку перекинулась длинная галерея арок, чьи каменные опоры будто бы раздваивались, отражаясь в воде. Над арками был еще один ярус – вереница окошек, тянувшаяся через реку и по набережной, к величественному комплексу палаццо Питти. Коридор Вазари был построен для того, чтобы Медичи могли переходить из одного дворца в другой, на противоположном берегу реки.

Джузеппе рассказал мне, что раньше на Понте Веккио стояли мясные лавки, но запах скотобойни мешал Медичи наслаждаться прогулкой по Коридору Вазари. Был издан указ, согласно которому торговать на мосту имели право только ювелиры, – и до сих пор это оставалось неизменным.

Дворец Уффици, в отличие от примыкающих к нему зданий, выступал в сторону реки, демонстрируя три великолепные арки со статуями и классическими дорическими колоннами – одой, воспетой Вазари этрусскому классицизму. Издалека люди, снующие по лоджии, были похожи на армию деловитых муравьев.

Флоренция казалась мне не городом, а скорее деревней с населением меньше полумиллиона человек. И хотя везде уже можно было видеть туристов, я знала, что в теплые месяцы они наводнят город толпами и на каждого местного жителя будет приходиться по семь иностранцев.

Может быть, Флоренция и вправду была деревней, но деревней с изысканной архитектурой эпохи Возрождения, которая дала миру величайшие произведения живописи и архитектуры, а также ввела банковскую систему со своей собственной валютой в виде флоринов – первых монет в Европе. Даже мода родилась именно здесь – как неизбежный плод любви флорентийцев к искусству и коммерции. Ткань, изготовлявшаяся из шерсти тосканских овец, так чисто промывалась в мягких водах Арно и так качественно выкрашивалась, что Флоренция эпохи Возрождения превратилась в текстильную столицу Италии. Чувство стиля и по сей день присуще флорентийцам: именно здесь в пятидесятые годы прошлого века решили проводить Неделю высокой моды – задолго до того, как в семидесятых Милан перехватил пальму первенства. И пусть это была деревня, но в усыпальницах ее церквей покоились люди, чьи имена знали во всем мире: Микеланджело, Галилей, Лоренцо Медичи, Макиавелли и даже Лиза Герардини – та самая Мона Лиза.

Вскоре после приезда я оформила карту «Друг Уффици», которая за годовую абонентскую плату давала мне право на вход во все государственные музеи без очереди и предварительного бронирования. Несколько дней я бродила по просторному, заполненному людьми внутреннему двору и колоннадным галереям Уффици в поисках офиса по продаже карт. Наконец нашла, и мне назначили встречу там же, через три недели. Когда я спросила, почему нельзя просто заполнить заявку на месте, сотрудница офиса посмотрела на меня так, словно я попросила ее воскресить Микеланджело, чтобы встретиться с ним.

– Нет-нет, невозможно сейчас, – ответила она так, будто причина была очевидна. – Вы должны вернуться первого февраля. Часы работы с десяти до пяти, но с двенадцати до четырех мы закрываемся на обед…

В назначенный день сотрудница неохотно вручила мне карту с моим именем. Казалось, руководство Уффици всеми силами пыталось отбить у людей всякое желание приобрести карту свободного доступа, – и я не могла их за это осуждать. Возможно, для флорентийцев, которых и так было в несколько раз меньше, чем туристов, это был просто лишний способ борьбы с захватом собственного города.

Окрыленная победой, я вприпрыжку вбежала в галерею, радостно проскочив мимо очереди и вручив свою карту. Оказавшись наконец в вожделенных залах, я почувствовала внутри тот же трепет, как и в Лондоне, когда мне было семнадцать и я впервые попала в ночной клуб. Я бродила по знаменитым коридорам безо всякой продуманной стратегии, пока не оказалась перед величественным полотном «Рождение Венеры» Боттичелли, от которого, казалось, вся стена была озарена золотистым светом. Я села на стул перед ним. Мне больше никуда не хотелось идти – только смотреть, изучая до мельчайших деталей, впитывая в себя эти цвета и свет. Целительная сила искусства. Не это ли имел в виду Старый Роберто, когда сказал: останься, и пусть красота исцелит тебя?


Вместе с февралем в город ворвался леденяще-холодный ветер, и, проснувшись однажды утром, я, поеживаясь, обнаружила, что отопление не работает. Тем же утром у пекарни я встретила Джузеппе, и он обещал прислать мне Гвидо, старого слесаря, которому принадлежала одна из мастерских на нашей улице. Сан-Никколо изобиловала мастерскими и студиями художников – старомодными даже по меркам Флоренции.

Я уже видела Гвидо: каждый день он приходил в «Рифрулло» и громко разговаривал с Паваротти или же выкрикивал указания своему молодому помощнику, при этом выразительно жестикулируя. Этот грузный мужчина с седыми волосами и изможденным лицом был неотъемлемой частью повседневной жизни Сан-Никколо. Вот и теперь, в семь часов вечера, он, тяжело дыша, поднимался по ступенькам к моей квартире в сопровождении своего симпатичного помощника.

Когда они позвонили в дверь, я как раз болтала по «Скайпу» с Киккой – бесплатный Wi-Fi каким-то чудом не пропадал. Кикка была моей ближайшей подругой уже больше пятнадцати лет, с того самого момента, как мы познакомились в Лондоне. С ней я делилась всем самым важным в своей жизни за последние два десятилетия. Вечеринки, счастье и слезы, проблемы с гардеробом – через все это она прошла вместе со мной.

Кикка была родом из Рима – красивая, черноволосая и черноглазая, стройная и спортивная с естественными кубиками на прессе, неизменно производившими на меня впечатление. У нее был безупречный вкус во всем: одевалась она ярко, элегантно и с изюминкой, даже еду сервировала красиво, а дом ее являл собой эклектический храм, где хранились сувениры из многочисленных поездок. Кикка была само воплощение концепции bella figura, задолго до того как я о ней узнала.

Недавно она открыла для себя еще одно увлечение: танго. И хотя Кикке было уже под сорок и никогда прежде ей не приходилось заниматься танцами, всего через несколько месяцев занятий она с присущей ей легкостью начала профессионально выступать на лондонской сцене. Вскоре эта страсть привела ее в Аргентину, а по возвращении она заявила, что намерена переехать в Буэнос-Айрес, как только продаст свою лондонскую квартиру.

Когда Кикка сообщила об этом решении, я проплакала целый месяц, не представляя, как буду жить без нее.

А вскоре и сама снялась с якоря и отправилась не куда-нибудь, а на родину Кикки. Может быть, я еще и потому так торопилась уехать во Флоренцию, что не хотела провожать Кикку. В конце концов, я уехала из Лондона раньше ее – когда я оказалась во Флоренции, Кикка все еще готовилась к переезду.

Теперь, когда Гвидо постучал в дверь, я оставила видео включенным, чтобы Кикка помогла мне общаться с ним. Я пригласила его войти, проводила на кухню и указала на компьютер с лицом Кикки во весь экран. Когда она заговорила с ним по-итальянски, брови его удивленно взлетели вверх и он хмыкнул.

– Ma dai![22] – воскликнул Гвидо. – Guarda Gabriele, – позвал он Габриеле, своего помощника. – Vieni a guardare…[23]

У Габриеле были длинные темные курчавые волосы, а в левом ухе сережка; под слоями теплой одежды вырисовывались мускулы. Он тоже уставился на Кикку, и они принялись болтать по-итальянски. Наконец Гвидо повелительно поднял руку, и Габриеле умолк, пока Кикка объясняла, в чем проблема. Они отправились в ванную осматривать водонагреватель. Через несколько минут Гвидо вернулся. В руках он держал разводной ключ и, глядя на меня, объяснил что-то Кикке. Габриеле тем временем прошел через кухню и вышел из квартиры. Кикка перевела: Габриеле отправился в мастерскую за запчастями, сейчас они все починят. А Гвидо между тем был явно настроен поболтать. Я предложила ему присесть и выпить кофе. От кофе он отказался, но радостно уселся перед компьютером с Киккой и придвинулся ближе к экрану.

Гвидо указал на партнера Кикки по танцам, который в это время готовил ужин за ее спиной, и спросил, не муж ли это и что он делает. Кикка рассмеялась и ответила, что нет, не муж, но Гвидо уже было не остановить.

– Allora, fidanzato?[24]

Слово «жених» было мне знакомо, но, когда Кикка принялась объяснять, Гвидо перебил ее и начал расспрашивать, что он готовит. Некоторое время они обсуждали еду, Гвидо посокрушался над горькой судьбой Кикки, «застрявшей в стране безвкусных овощей». Наконец она объявила, что он одобрил ее меню и теперь спрашивает, что сегодня на ужин у меня.

– Гвидо переживает, что ты не ешь как следует, дорогая, – перевела подруга со смехом, а он тем временем яростно жестикулировал. – Говорит, на обед у тебя всего один кусок пиццы – это ему рассказал Пьергуиди, пекарь…

Когда я запротестовала, Гвидо сам обратился ко мне по-итальянски.

– Он хочет знать, что ты собираешься готовить на ужин, – перевела Кикка.

– Скажи ему, что я не умею готовить. Может быть, пойду к Луиго и что-нибудь перекушу. Или открою банку с тунцом…

При этих словах Гвидо пришел в страшное волнение. Он подошел к моему холодильнику и, открыв его, вынул листья салата. Набрав в раковину воды, он бросил туда листья и оставил отмокать. Потом спросил, есть ли у меня паста и банка помидоров.

Я указала на шкаф и повернулась к Кикке:

– Что он делает?

– Похоже, собирается готовить тебе ужин…

– Ты что, серьезно?

Тут Гвидо вернулся к нам и сказал мне с помощью Кикки:

– Сейчас я научу тебя готовить самую простую и вкусную пасту. Такая красивая женщина, как ты, совсем зачахнет, если будет питаться одними консервами! Mamma mia, che peccato![25]

Я хотела было возразить, что зачахнуть мне точно не грозит, но промолчала и принялась наблюдать за тем, как он суетится. Гвидо тем временем раздавил чеснок, просто сжав его в своем могучем кулаке, и велел мне открыть банку с томатами, сопровождая все это комментариями, которые поспешно переводила Кикка. Я спросила, почему он не воспользовался прессом для чеснока, который я обнаружила в глубине ящика. Ужас, отразившийся на его лице, был понятен и без перевода. Когда вернулся Габриеле, они вместе принялись готовить томатный соус на медленном огне, попутно пробуя и обсуждая между собой, не добавить ли еще немного соли или, может быть, перца. Квартира наполнилась шумом, смехом и ароматами, внезапно приобретая отчетливо итальянскую атмосферу. Гвидо велел поджарить несколько ломтиков хлеба и, вынув их из тостера, натер разрезанным зубчиком чеснока и обильно смазал соусом. Потом порезал помидор, покрошил его на тосты, оставляя кусочки мякоти, сбрызнул маслом и посыпал щепоткой соли.

– Eccolo[26], — объявил он, становясь на колени и с поклоном вручая мне тарелку, прижав другую руку к сердцу.

Мы так хохотали, что только возмущения Гвидо заставили меня протянуть руку и взять тост.

– Ням! – сказала виртуальная Кикка, и камера исказила ее приблизившееся лицо. – Кростини! Традиционная тосканская закуска, дорогая. Боже, как мне хочется кусочек!

Едва попробовав, я тут же поняла зависть Кикки. Никогда еще тост не был таким невероятно вкусным, таким сладко-чесночным. Я повернулась к улыбающемуся Гвидо и протянула ему блюдо. Он аккуратно взял кусочек своей ручищей. Габриеле тоже взял ломтик, и впервые с момента их прихода в доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрустом кростини и нашими «ахами».

В какой-то момент Габриеле отправился в ванную и починил бойлер, а я по настоянию Гвидо наполнила водой неоправданно – как мне казалось – большую кастрюлю.

– Для приготовления пасты, – объяснил мне Гвидо, – нужно много воды и достаточно места, чтобы перемешивать. Эта кастрюля не так уж и велика, даже для одной порции.

Заметив, что я потянулась за маслом, чтобы налить его в воду, он трагически ахнул и схватил меня за руку:

– Нет-нет-нет-нет!

Потом Гвидо объяснил, что если в кастрюле достаточно места, чтобы свободно перемешивать пасту, то нет нужды добавлять масло, чтобы она не склеилась – хватит тоненькой струйки, сразу после того как будет слита вода. Соль он добавил, когда вода уже кипела. К тому времени Габриеле вернулся на кухню, и пока мы с Гвидо суетились у плиты, о чем-то оживленно беседовал с Киккой, сняв куртку и демонстрируя ей свои мускулы, меняя позы.

– Спрашивает, считаю ли я его привлекательным. – Теперь уже Кикка не могла удержаться от смеха. – Дорогуша, это самые артистичные слесари, каких я когда-либо видела! Теперь я скучаю по родине!

Тут Гвидо что-то коротко бросил Габриеле, и тот перестал позировать перед камерой и принялся доставать листья салата и обтирать их полотенцем, сжимая кончики, чтобы впиталась вода. Бросив листья в миску, которую я ему дала, он заправил салат маслом, соком половины лимона и щедро посолил.

Габриеле жестом предложил мне попробовать – получилось очень вкусно: свежие, хрустящие листья салата, заправка с кислинкой. Я поблагодарила, и он, смущенно покраснев, поставил салат на кухонный стол. Потом они вместе с Гвидо слили воду с пасты и бросили ее в кастрюлю с бурлящим томатным соусом. Гвидо перемешал все это деревянной ложкой, хорошенько промазав каждую макаронину, а Габриеле нарвал листьев базилика и добавил в пасту.

Я достала тарелки и накрыла на стол. Мужчины вручили мне дымящуюся тарелку с пастой, и кухня наполнилась ароматом. Они жестом пригласили меня сесть за стол, а я все повторяла: «Grazie. Grazie mille!»[27], не в силах поверить, что это происходит на самом деле.

Итальянцы низко поклонились, при этом Гвидо взял мою руку и поцеловал ее.

– Ешь сейчас же, остынет – будет невкусно! Мы сами найдем дорогу. – С этими словами замечательные водопроводчики оставили меня с тарелкой домашней пасты, ожившими батареями и моей подругой, с которой мы никогда в жизни столько не смеялись.

Спустя несколько вечеров я решила попробовать приготовить соус самостоятельно. В целом вышло сносно, во всяком случае после чуть не разгоревшегося пожара – я слишком долго продержала масло на плите. Когда я бросила помидоры, взметнувшееся пламя едва не подпалило мне брови. Выключив конфорку, я потушила кастрюлю чайным полотенцем. Открыв окна, чтобы проветрить кухню, и вытерев масляные брызги, я довела до ума соус без приключений и даже умудрилась не переварить пасту. Гвидо научил меня, что она должна быть al dente – то есть «на зубок».

И хотя мне целую неделю пришлось подводить подпаленную левую бровь карандашом, это ничуть не умаляло гордости за первое самостоятельно приготовленное итальянское блюдо.


Я стояла у прилавка Антонио словно вкопанная, посреди толчеи рынка Сант-Амброджо, и слушала лекцию о разных сортах помидоров. Теперь я уже не могла жить без брускетты и pasta al pomodoro[28] и пришла к Антонио в поисках знаний о предмете своей новой любви. Этот день принес мне много открытий: продолговатые «сан-марцано», похожие на капельки «рома», маленькие алые «пачино», словно рубиновые ягоды на стебле, ярко-красные «даттерини», миниатюрные сливовидные помидорки, желтые томаты-груши, похожие на маленькие горящие лампочки. И еще были огромные, с мою ладонь, круглые, блестящие и мясистые, с бороздками, иногда зелеными, помидоры «бычье сердце» – те самые, что покорили меня в первый день. Был даже один синий, который Антонио представил мне с такой гордостью, будто вырастил его лично.

Я приходила сюда каждое утро, покупала овощей ровно на два дня, чтобы они были как можно свежее, как и советовал Антонио. Мне это нравилось – не только свежие овощи, но и сама прогулка, движение и даже планирование того, что я буду есть. Дни теперь пролетали быстрее, и даже депрессия мало-помалу стала отступать.

Перво-наперво Антонио объяснил: слово nostrale означает, что передо мной продукт местного производства (от слова «наш»), а не привезенный с другого конца света.

– Э… – Антонио изобразил летящий самолет. Шарф его развевался на ветру, когда он с раскинутыми в стороны руками планировал вокруг своего прилавка. – После четырнадцати часов на самолете я – труп, а представь, каково фруктам! – Он выразительно всхрапнул.

К тому времени у нас сформировался особый язык – смесь английского, итальянского и жестов, которые я улавливала на инстинктивном уровне.

– Э-э, нет! – Антонио строго погрозил указательным пальцем. – Нет-нет, еда должна быть отсюда, qui![29] – Он изобразил, что вскапывает землю воображаемой лопатой. – Решает земля, решает сезон, а не самолет! – При этих словах пальцы его запорхали, как снежинки, и он поежился от невидимого снега.

Я засмеялась, он тоже, – но мысль его уловила. Весь его товар был выращен на местных фермах и огородах, в пригороде Флоренции. А то, что не росло в Тоскане, привозили ночью с юга.

Эти утренние походы на рынок превратились для меня в настоящее путешествие в страну чувственного, зрительного и обонятельного удовольствия. Салат здесь был свежайший, только что сорванный, а как прекрасен толстый, правильной формы стебель фенхеля; и какое волнение я испытывала от прибытия свежего редиса, ярко-пурпурного с белыми вкраплениями. Я будто бы переносилась в воспоминаниях на бабушкину кухню: вот-вот она войдет, неся в руках пучок редиски, и мы будем, хрустя, уплетать ее с каждым блюдом. Антонио посмеялся над моим желанием есть то, что нельзя найти – например, авокадо, – но заметил, что, скорее всего, и его можно найти в крупных супермаркетах, где продают продукцию из Южной Америки.

– Но они грустные, – скорчил он гримасу. – Они страдают от смены часовых поясов!

Разумеется, я расстроилась – но главным образом из-за того, что мне пришлось долго изображать авокадо так, чтобы Антонио понял.

Никогда еще с тех пор, как уехала из Ирана, я не ела таких вкусных овощей и фруктов. Флорентийцы были правы: после них то, что было в Англии, казалось жалкой подделкой. В детстве я привыкла к традиционному иранскому изобилию: в каждом доме неизменно стояла чаша с таким количеством фруктов, что я невольно задавалась вопросом, не привязаны ли они невидимыми ниточками, чтобы не рассыпаться. Мелкий сладкий золотистый виноград, сочные белые персики, маленькие огурчики, которые мы поедали, разрезав пополам и подсолив. Эти вкусные воспоминания всегда были со мной – как и память о том шоке, какой я испытала, приехав в серую Англию в 1979 году, где люди выстраивались в очередь в супермаркете, чтобы купить по одному апельсину, банану или яблоку на человека. Казалось, других фруктов англичане не знали. В школе-пансионе я впервые попробовала консервированные фрукты – все, что я привыкла есть свежим, жалко плавало в сиропе, таком сладком, что у меня сводило зубы. И хотя последующие два десятилетия изменили кулинарные привычки британцев в лучшую сторону, мне так и не удалось найти в Лондоне помидоры, хотя бы отдаленно напоминающие те, что я ела в Иране – кусая, словно яблоки. Теперь же эти воспоминания лавиной нахлынули на меня, и я никак не могла наесться.

К счастью, я могла себе это позволить, поскольку цены были вполне доступными – и я записывала все расходы в блокнот. Каждое утро я бродила по рынку, просто наслаждаясь зрелищем: грозди красных чилийских перцев и гирлянды чеснока, пучки трав, похожие на букеты цветов, веселая перекличка торговцев и посетителей, все краски дня.

По дороге на ту сторону реки я изучала улицы, разглядывала брусчатку, запоминала, в каком месте выбоины, и вдыхала полной грудью ароматы зимнего города – едва уловимый запах мха на узких улочках, шлейф дорогого одеколона, тянущийся по пустынной улице за прошедшим мимо итальянцем. В ту пору часто шел дождь, и я, пританцовывая, обходила под зонтиком других прохожих на тротуаре, уступая дорогу пожилым флорентийкам, не согласным подвинуться ни на дюйм. Мне было проще отступить на проезжую часть, рискуя быть сбитой автобусом, чем попытаться их сдвинуть. Они были полноправными хозяйками города, непоколебимыми, как стены дворцов эпохи Возрождения, выстроенные из массивных монолитных блоков «пьетра форте».


Однажды за обедом Кикка с другой части континента внимательно разглядывала мои покупки и слушала, как я, захлебываясь от восторга, рассказываю теперь уже не только о помидорах, но и о кроваво-красных апельсинах – они были такими темными, почти фиолетовыми. Она спросила, есть ли у меня фенхель, и, когда я ответила утвердительно (изысканно-нежный вкус фенхеля стал для меня еще одним открытием), поделилась со мной рецептом салата из красных апельсинов и фенхеля – сезонного блюда, которое любила сама.

Следуя ее совету, я порезала апельсины, отчего пальцы мои окрасились красным. Отрезав два толстых ломтя тосканского хлеба, в компании Кикки, которая, как можно было видеть на экране, тоже обедала, я отведала эту смесь сладкого апельсина и хрустящего фенхеля с нежным анисовым привкусом. В тот момент я была весьма довольна жизнью.


А тем временем со мной происходило что-то странное: джинсы стали мне велики. Привычная к чудачествам своей талии – каждый месяц она расходилась, то от еды, то от месячных – я поначалу не обратила на это внимания. Но так продолжалось и дальше, и игнорировать ситуацию уже было нельзя.

Большую часть своей жизни я сидела на диете. Но здесь, во Флоренции, я разрешила себе перестать считать калории. Мало того, я совершала смертный грех: питалась углеводами, можно сказать, браталась с врагом (точнее, пожирала его). Доктор Аткинс наверняка перевернулся в своем безуглеводном гробу.

Впервые за долгие годы я наслаждалась едой. И вместо наказания, которого я так страшилась, это радостное потакание собственным слабостям дало обратный эффект. Все дело в прогулках, пришло мне в голову: каждый вечер я взбиралась по крутым ступеням позади Сан-Никколо, чтобы полюбоваться заходом солнца. К тому же, привыкнув по несколько раз в день преодолевать четыре лестничных пролета вниз и вверх, я больше не задыхалась и не останавливалась на полпути. Теперь у меня было больше физической нагрузки, чем когда я заставляла себя ходить в спортзал. Там я чувствовала себя совершенно не в своей тарелке среди накачанных тел, обтянутых лайкрой, чьи хозяева удовлетворенно разглядывали собственное отражение в зеркале, неустанно вознося молитвы этому божеству.

Но что, если дело было не только в прогулках и подъеме по лестнице? Я оглядела кухню, и вдруг меня озарило – словно в голове заиграли колокольчики церкви Сан-Никколо: все, что я ела, было свежим и натуральным.

В Лондоне я питалась одними полуфабрикатами, и вряд ли бы кто-то мог точно сказать, из чего они приготовлены на самом деле. Сплошные консерванты и добавки, завернутые в целлофан и пластик, и такое количество картона, что из него можно было выстроить целый бедняцкий квартал. Ни времени, ни сил на то, чтобы готовить самой, у меня не было.

Теперь каждое утро я шла на рынок с большой плетеной сумкой, которую нашла в недрах шкафа, а Антонио наполнял ее фруктами и овощами – и никакие целлофановые пакеты и пластиковые упаковки мне были не нужны. Вместо батончиков и печенья без сахара и глютена я перекусывала фруктами и овощами (каждый день ела сельдерей) – ради одного только наслаждения вкусом. Идея, показавшаяся мне такой странной во время разговора с Изидоро в первую неделю во Флоренции, теперь стала для меня главной мотивацией.

С раннего детства я казалась самой себе толстой. Еще ребенком я была пухленькой, и моя мать, которая, сколько я помню, всю жизнь сидела на диете, предпочитала кормить меня, чтобы не есть самой. Так она демонстрировала мне свою любовь, и я, желая сделать ей приятное, съедала все до последней крошки. Помню, как разложив еду по тарелкам, она намеренно лишала себя вкусненького: как хозяйка дома, она не могла себе позволить располнеть. Она постоянно занималась спортом, и в 1980-х поддалась всеобщему ажиотажу, занявшись аэробикой с Джейн Фондой. Вместе с друзьями я смеялась над призывами Фонды «сжигать лишний вес», а сама тайком делала ее упражнения, чтобы избавиться от того, что казалось мне жиром в области талии. И хотя в школе мы достаточно занимались спортом, вместе с переходным возрастом начались соревнования в том, кто больше ненавидит собственное тело. Единственное, чему мы так и не научились, – это любить себя такими, какие мы есть, видеть сияющую красоту молодой кожи и упругой высокой груди.

Глядя на фотографии, где мне семнадцать, я вижу задорную молодую девушку с аппетитными формами и классными ножками. Но тогда я видела лишь тело, ничуть не похожее на силуэт Кристин Бринкли или Синди Кроуфорд.

На первом курсе, по-настоящему влюбившись и распробовав пиво, я в самом деле начала толстеть. Последовав примеру матери, я села на диету. Тогда-то я узнала, что такое железная самодисциплина – в конце концов, живой пример всегда был у меня перед глазами, – и килограммы мало-помалу стали уходить. Спустя две недели я так воодушевилась, что просидела на диете еще три месяца и вдобавок записалась в спортзал. Когда кости на бедрах стали выпирать, а на лице остались одни глаза, мать наконец посмотрела на меня одобрительно и повела в магазин, чтобы полностью обновить гардероб и накупить облегающей одежды.

К тридцати годам и началу редакторской карьеры я была счастливой обладательницей сорокового размера одежды, курила и пила гораздо больше, чем ела, но так гордилась своей фигурой, что совершенно не задумывалась о том, чего мне стоило ее поддерживать. Начав прибавлять в весе, я перепробовала все существовавшие на тот момент диеты – раздельное питание, диету Дюкана, диеты на капустном супе и на грейпфрутах, диету по группе крови, на кленовом сиропе и даже на детском питании. Когда же ни одна из них не помогла – не считая того, что я регулярно теряла сознание прямо на рабочем месте, как какая-нибудь барышня из произведений русской литературы девятнадцатого века, – пришлось обратиться к диетологам и специалистам по нетрадиционной медицине. Я проходила тесты на аллергены и исключала из рациона «вредные» продукты, в первую очередь сахар, глютен и дрожжи. Я готова была отказаться от всего, что запрещал мне очередной диетолог. Когда же мой рацион уменьшился настолько, что перестал включать даже бананы, я слегла в постель на все выходные, пока не пришла Кикка, открыв дверь своим ключом, и не приготовила мне пасту без глютена, которая, несмотря на все ее усилия, по вкусу напоминала клей. Именно любовь и забота Кикки спасли меня в те черные дни и помогли встать на ноги и встретить новую неделю.

Теперь же вокруг меня было полное изобилие. В пекарне висела табличка со словами lievitazione naturale – Кикка объяснила: это означает, что вместо дрожжей они используют естественную закваску, выпекая хлеба по многовековому тосканскому рецепту, на натуральной опаре. Лондонский хлеб был моим злейшим врагом. Я покупала несъедобные «полезные» буханки – без пшеницы и без вкуса. Еще я помню полки с хлебом в американских супермаркетах, куда я заходила во время командировок, и в каждой булочке содержался сахар. Или нарезку белого хлеба, раскисавшего во рту, как каша.

В Лондоне приготовление домашнего хлеба по традиционным рецептам превращалось в целую маркетинговую акцию под руководством знаменитого шеф-повара. Здесь же это было частью повседневной жизни. От тосканского хлеба живот не болел и не вздувался так, словно я была на пятом месяце беременности. Он просто утолял чувство голода. Во Флоренции хлебу вернули его изначальное значение: он давал жизнь.


Однажды пасмурным днем, когда небо Флоренции было затянуто тучами, словно плотным покрывалом, возвращаясь с рынка, я увидела на углу улицы Старого Роберто. Глубоко вздохнув, я подошла к нему. Туман был ледяным, и влажный холод пробирал до костей.

– Вид у тебя усталый, – сказал он, оглядывая меня своими слезящимися глазами.

Обычно, когда тебе говорят подобное, на самом деле имеют в виду «ты ужасно выглядишь» или «ты постарела». В общем, как ни крути, на комплимент не похоже.

– Хм… ну, вообще-то я спала десять часов…

– А! – сказал он. – Вот в чем дело. Слишком много спишь. Это вредно. И слишком много времени проводишь одна в постели.

Недоуменно моргая, я уставилась на него. Неужели он пытается ко мне клеиться? Да ему же сто лет в обед! А может, он просто проявляет отеческую заботу? Слегка неуместно, но с добрыми намерениями.

Я извинилась и торопливо зашагала домой.

Неужели Старый Роберто решил, что я почти его ровесница? Как обычно, когда мне требовался совет, я отправилась к Луиго.

– Ты выглядишь не старше тридцати семи, bella mia…[30] – улыбнулся мне Луиго, подмигнув.

Второй раз за день я озадачено заморгала, уставившись на итальянца.

– Bella, – произнес он, – в определенном возрасте женщине приходится выбирать между задницей и лицом. Ладно-ладно, – торопливо добавил он, когда я ахнула в ответ на его горькую правду. – Не расстраивайся ты так. Знаю, похоже на очередной перл Луиго, но на самом деле это сказала Катрин Денев.

– Что ты имеешь в виду под «определенным возрастом»? – с вызовом спросила я.

Луиго пропустил мой вопрос мимо ушей и лишь обмакнул кусочек хлеба в блюдце с оливковым маслом, хорошенько пропитал его и сунул мне в рот.

– Вот тебе лекарство, и будь умницей. Принимать четыре раза в день. Оливковое масло – секрет молодой кожи. Видела бы ты мою мать…

– Но Луиго, не могу же я пить оливковое масло! Я только-только похудела… – запротестовала я.

– Оставь ты эти свои англосаксонские cazzate[31] насчет калорий, – гнул свое Луиго. – Давай поищи в своем любимом Интернете – ты же журналист. А у меня клиенты, – и с этими словами он оставил меня.

Я послушала его и отправилась на поиски. И выяснила, что оливковое масло экстра вирджин содержит множество антиоксидантов – таких, как витамин Е (отсюда великолепная кожа, о которой говорил Луиго), каротиноиды (пигменты, которые организм превращает в витамин А) и олеуропеин – враг свободных радикалов. Я уже знала, что антиоксиданты – это священный грааль здорового питания, способный поймать и уничтожить противные свободные радикалы, которые в моем воображении роились в теле, как террористы, взрывая коллагеновые мосты и вызывая общий хаос старения. Но тогда я не подозревала, что в оливковом масле их так много. И еще в нем было полно мононасыщенных жиров – самых модных из тех, что считались «хорошими», – снижающих уровень холестерина и контролирующих инсулин, препятствующих повышению и понижению уровня сахара в крови, вызываемому гормональным всплеском.

Еще я наткнулась на одно исследование, в котором говорилось, что потребление более четырех столовых ложек оливкового масла экстра вирджин в день может снизить риск инфаркта и инсульта, а также защитить от целого букета онкологических заболеваний и отсрочить болезнь Альцгеймера.

В ходе своих изысканий я узнала и о средиземноморской диете, основанной на изобилии свежих овощей, огромном количестве оливкового масла, а также регулярном употреблении кофе. Статистические данные подтверждали ее благотворный эффект. Оказалось, что в приготовленных помидорах, особенно в сочетании с полезными жирами, содержащимися в оливковом масле, повышается содержание ликопина (антиоксиданта, помогающего бороться с раком). Так что даже маленькая баночка томатов с пастой – все, как учил Гвидо – делала меня здоровее.

Я выяснила, что кофе содержит вдвое больше полезных полифенолов, чем целебный зеленый чай. Здоровая кожа и снижение риска заболеваний? Ответ был прост, и я больше не нуждалась в доказательствах.

На другое утро на рынке я обратилась за советом к Антонио. Оказалось, что хорошее оливковое масло было его любимой темой – после пользы помидоров и важности свежих сезонных фруктов.

– La qualità non ha un prezzo![32] – решительно заявил он.

Я скорчила грустную гримасу, вывернув свои карманы.

– Ха! – Антонио погрозил пальцем. – Нет проблем. Devi semplicemente comprare meno![33]

Я уже знала, что Антонио думает о важности качественной еды, поэтому поняла, что он хочет сказать: лучше покупать меньше, но выше качеством. Он выудил из кармана клочок бумаги и огрызком карандаша написал на нем адрес (поплевав на кончик, к пущему моему удовольствию) и выпроводил меня. По дороге я встретила Джузеппе, который как раз шел на рынок. Он посмотрел на бумажку так, будто на ней был написан секрет бессмертия, и произнес:

– Ах, «Пенья», да, очень хорошее место. И, Камин, – остановил он меня, когда я уже направилась по адресу, – у них есть очень необычные очищающие средства, которые тебе наверняка понравятся.

Я отправилась в путь, ухмыляясь про себя: похоже, Джузеппе подглядывал за мной так же внимательно – и осторожно, – как и я за ним.

Я обнаружила «Пенью», петляя между улочек за собором, – эдакий старомодный универсам, из тех, что всегда притягивали меня. Там было все, от очищающих средств, о которых говорил Джузеппе, до возмутительно дорогих баночек с ярко-желтым сливочным маслом.

Казалось, там были одни пожилые флорентийки в мехах, достающих им до лодыжек. Низенькие и коренастые, с аккуратно уложенными прическами, в плотно запахнутых пальто, они являли собой скорее воплощение стоицизма, нежели гламура. Я разглядывала полки, а они то и дело задевали меня своими сумками-тележками. Лица их были так же строги, как и прически, и они сновали мимо меня, даже не удостаивая взглядом.

Вся эта ситуация приводила меня в трепет – не говоря уже о синяках на ногах, – но я все-таки нашла оливковое масло, которое рекомендовал Антонио, содрогнулась при виде цены, поменяла большую бутылку на ту, что поменьше, и взяла еще пару вещей – заманчиво-эффективные очищающие мази и пакетик инжира в глазури из темного шоколада, мимо которого просто не смогла пройти. Затем я отправилась на кассу у дверей магазина, чтобы оплатить покупки.

Возле одного терминала стояла старушка, внушавшая мне не меньший трепет, чем ее покупательницы, а у другого – молодая женщина с грустным лицом, как из эпохи Возрождения, и большими скорбными глазами. Я выбрала ее и встала в очередь за старушками в мехах. По радио играла «Back to Black» Эми Уайнхаус. Эта песня была саундтреком к моему разбитому сердцу, когда Надер бросил меня, и я знала ее наизусть. Девушка на кассе украдкой шевелила губами, подпевая. Я тоже стала подпевать – это случилось само собой, по привычке (ах, как эта привычка раздражала моих коллег!). На какую-то долю секунды наши взгляды встретились. Потом она спела следующую строку чуть громче и с вызовом посмотрела на меня. Я спела следующую – и ответила ей тем же взглядом, чуть приподняв бровь. Она подхватила, не спуская с меня глаз, и эта своеобразная музыкальная дуэль продолжалась до самого конца, пока, наконец, я не расплатилась и не вышла из магазина со своими покупками. Ни слова не говоря, мы помахали друг другу через окно. Я жила во Флоренции всего несколько недель, и мне казалось, будто я очутилась в мюзикле.

Я всегда мечтала жить такой жизнью. Проходя мимо витрины магазина, я вдруг заметила собственное отражение – и не узнала его. Я принялась внимательно изучать себя, пытаясь понять, что изменилось. Теперь я привыкла держать голову высоко поднятой, и это положительно отразилось на моей осанке. Яркие серьги дополняли черное пальто и сапоги, помада блестела… но дело было не только в этом. В самом выражении лица было нечто, чему я никак не могла подобрать название. Наконец меня осенило: я была счастлива.

По совету Луиго, как послушная девочка, я стала принимать «лекарство» четырежды в день, иногда просто выпивая его прямо из столовой ложки. Сам этот процесс заставил меня признать правоту Антонио: не экономь на качестве. Он научил меня отличать хорошее масло: нужно встряхнуть бутылку и посмотреть на вязкость жидкости, на количество образовывавшихся пузырьков. И еще я обращала внимание на цвет: золотистый или зеленоватый. Зеленоватое масло свежéе и содержит больше хлорофиллов и антиоксидантов, чем золотистое. Был еще только февраль, а масло собирали в начале ноября, и, по словам Антонио, оно считалось свежим в течение года. Горьковатый, терпкий привкус стимулировал работу вкусовых рецепторов, а маслянистость улучшала пищеварение. Думаю, мой измотанный, многострадальный кишечник был мне за это благодарен.

Вскоре я стала принимать масло не как лекарство, а с наслаждением, и полюбила его сложный вкус и маслянистую консистенцию.

Через десять дней щеки налились свежестью, а кожа стала совсем другой. Более упругая и румяная, она утратила всю бледность, приобретенную за долгие годы работы в офисе под искусственным светом, и пористость, которую не мог скрыть даже толстый слой макияжа. Более того, исчезли даже следы от угрей, как будто бы меня отретушировал опытный графический дизайнер. Пятна исчезли сами собой через несколько недель после того, как я ушла с работы, но шрамы остались, и я старалась не вглядываться слишком пристально в собственное отражение. Теперь же оно больше меня не расстраивало: я могла разглядывать себя даже при самом ярком освещении и не видела ни следов прыщей, ни морщин – только упругую, сияющую кожу.

Но и это еще не все. Теперь глаза мои сияли, а волосы блестели. Тусклость, охватившая меня изнутри и снаружи, сошла на нет. От регулярных прогулок по городу кожа насытилась кислородом и на щеках появился румянец; иногда, возвращаясь с этих эпохальных прогулок и приняв очередную порцию оливкового масла экстра вирджин холодного отжима, я чувствовала, как каждая клеточка моего тела наполняется живительной силой и заряжается энергией.

В тот вечер я впервые посетила базилику Сан-Миниато, что возвышалась на холме неподалеку от моего дома и чей точеный фасад был виден на горизонте. Сверкающая золотом мозаика под куполом не раз становилась моей путеводной звездой, когда я возвращалась домой. Словно венец, красовалась она над террасами за Сан-Никколо. И хотя я часто бродила по этим холмам, я никогда не заходила внутрь, решив сначала сполна насладиться искусством Микеланджело, Джотто и Боккаччо и лишь затем навестить романскую церквушку рядом с домом, в чьей усыпальнице покоились мощи святого покровителя Флоренции.

Я медленно взошла по центральной лестнице, ведущей к церкви. На полпути я посмотрела вверх, чтобы лучше разглядеть мраморный фасад – так, наверное, делала каждая невеста, поднимавшаяся по этим ступеням в день своей свадьбы. Я представила, что в этой церкви меня ждет Надер, и сглотнула подступивший к горлу ком. Неужели эта печаль никогда не оставит меня? Прошло уже больше года с тех пор, как он женился, пора бы и мне оставить его в прошлом. Но теперь, когда я жила в свое удовольствие и стена из суеты, за которой я пряталась прежде, пала, воспоминания о нем снова начали преследовать меня, и я никак не могла прогнать его образ из головы.

Я оказалась посреди просторной колоннады перед церковью. С Сан-Миниато открывался головокружительный вид на город. Я присела на стенку над церковным кладбищем, любуясь закатом, добавлявшим этому восхитительному зрелищу красок и света. Но на самом деле едва ли видела все это, погруженная в мысли о Надере.

Мы познакомились пять лет назад, в долине Напа, и вскоре выяснили, что у нас общее прошлое: до революции в Иране мы учились в одной школе. После этой встречи мы стали поддерживать связь и встречались всякий раз, как оказывались в одном и том же городе. Приезжая в Лондон в командировку, он приглашал меня выпить чего-нибудь, а я встречалась с ним в Вашингтоне, когда отправлялась туда по делам редакции. Мы разъезжали на его зеленом «Мустанге» с откидным верхом по Тегерану, когда я навещала родственников, и все показывали на нас пальцем, как на знаменитостей, когда мы на всех парах проносились по автомагистрали. Наши встречи, всегда в разных уголках света, словно были олицетворением нашей сути – иранцев, оторванных от своих корней, живущих в другом измерении.

В последний раз я видела его на конференции в Нью-Йорке – тогда химия между нами била ключом, так что даже другие члены делегации инстинктивно расступились, когда субботним вечером мы все отправились на танцы. И ничего не произошло. Когда мы попрощались, наш общий друг рассказал мне, что у него в Тегеране есть девушка.

А несколько месяцев спустя совершенно внезапно состоялся короткий, полный флирта разговор по «Скайпу», и через пару дней я уже видела, как он тащит свои чемоданы по ступеням, ведущим к моей квартире. Согнувшись пополам, с чемоданом на спине, он был похож на старого носильщика на иранском базаре. Надер поставил чемоданы у моей двери, и мы вежливо улыбнулись друг другу.

– Вот видишь, – сказал он. – Я приехал. Зря ты предложила… На свою беду, ты слишком вежлива, Камин-джан.

Я со смехом запротестовала – но в чем-то он был прав: я и в самом деле не думала, что он примет всерьез мое импульсивное предложение приехать в Лондон. Разобравшись с вещами, он пригласил меня на ужин. Ночной Хэмпстед благоухал ароматами, и мы остановились на террасе одного из ресторанов. Тогда-то он и рассказал мне о причине своего неожиданного приезда, о том, как ему пришлось срочно покинуть Иран ради собственной безопасности, о том, как он прилетел в Дубай, не имея ни малейшего представления, что делать дальше – словно один этот полет перечеркнул всю его прошлую жизнь. Тогда же он позвонил мне по «Скайпу» и ухватился за мое приглашение.

Уже не в первый раз наша страна разбивала нам сердца. Давным-давно, в детстве, точно такой же полет из Ирана ознаменовал для нас начало новой жизни.

И вот теперь его сердце снова было разбито, и он снова был вынужден бежать, уже будучи взрослым, оставляя позади с таким трудом выстроенный быт и давнюю мечту – самую заветную для всех нас – вновь назвать Иран своим домом. После ужина мы заболтались допоздна, бродя по усыпанным листьями улицам. Как бы между прочим он сообщил мне, что расстался со своей девушкой – она осталась в Иране. Он наконец был свободен и одинок. После этого мы вернулись ко мне и так и не застелили диван-кровать.

Три месяца мы делили все. Мою маленькую квартиру и кошку, часы, свободные от работы, – всю жизнь. У меня появилась причина уходить с работы вовремя – и мне было все равно, успею ли я доделать запланированное. В 17:30 я выбегала из здания редакции и неслась в Хэмпстед, где меня ждали Надер и наши посиделки долгими светлыми вечерами. Дни перетекали в недели, превращаясь в месяцы, и мы полюбили друг друга. Словно это было предначертано судьбой. Надер был первым любовником, понимавшим обе мои ипостаси. Он смеялся над западными шутками и вместе со мной распевал персидские песни. Он дополнял меня, и я растворилась в нем без остатка. Я была уверена, что он станет моим мужем.

Очнувшись от ярких огненных лучей закатного солнца, я вошла в церковь. Освещенный романский потолок, расписанный яркими красками, возвышался над великолепием мрамора: стертый мрамор пола, причудливо-резной мрамор кафедры, мраморные плиты на стенах, украшенные изысканными вставками. Я дотронулась до их прохладной шершавой поверхности. На лоджиях, в арках и внутренних двориках Флоренции я обнаружила множество исламских мотивов. Все экскурсоводы наперебой рассказывали о неоклассицизме Ренессанса, гении Брунеллески, копировавшем римлян, этрусков, греков, но я повсюду видела исламское влияние, о котором никто не говорил.

Вот и здесь, в Сан-Миниато, узор на мраморе, инкрустации, мотивы – во всем просматривалась идеальная геометрия исламского искусства. Голоса монахов, певших всенощную, заставили меня спуститься в крипту. Они пели по-латыни, и края их одежды ниспадали до самого пола. Потолок здесь был низкий, сводчатый, подпираемый массивными приземистыми колоннами. Священная музыка пронизывала все мое существо, и в этой флорентийской крипте, украшенной восточными мотивами, я чувствовала себя защищенной, словно в утробе матери.

Допев, монахи зажгли свечи и вышли из крипты, шурша своими грубыми одеждами по каменному полу, а я отправилась исследовать церковь. Преодолев несколько ступенек, я увидела огромную мозаику с изображением Христа, выложенную на полукуполе. Из полумрака появился старенький монах, указывая на некое подобие слот-машины, куда нужно было бросить монетку, чтобы стена осветилась. Я пошарила в сумке, но монетки не нашла. Старичок помедлил, затем поискал в складках своей одежды и вынул денежку. Бросив ее в ячейку, он указал на поток света, озаривший мозаику. Золотистые плиточки засверкали, переливаясь, и с высоты свода Христос устремил на меня пронзительный взгляд своих византийских темных глаз. Это были глаза мужчин Востока. Глаза моего народа. Глаза Надера.

Я стояла и смотрела на него, пока время не истекло и свет не отключился. Во внезапно наступившей темноте я смущенно отступила в дверной проем, оказавшись в пустой квадратной комнате, уставленной резными деревянными скамьями и наполненной звенящей тишиной.

Я села в уголок, прислонившись к стене, на жесткую деревянную скамью и стала разглядывать четыре фрески, покрывавшие стены, и два крошечных витражных окошка под потолком. Сердце в груди бешено билось, дыхание перехватывало. Взгляд мой упал на ангела на витраже – казалось, он сам излучает свет. Тишина вокруг становилась все плотнее, пока вдруг ее не нарушил глубокий сдавленный всхлип. С какой-то отстраненностью я поняла, что всхлип этот принадлежал мне, и вдруг разрыдалась, сотрясаясь всем телом.

Вся боль потоком лилась из меня наружу: боль от потери Надера, который был моим анимусом, моей мужской ипостасью, тем, кто понимал меня, потому что пережил то же самое. Сердце вновь разрывалось от его предательства – он предпочел отступить и жениться на своей бывшей девушке, – от осознания того, что меня использовали как черновик, а наш красивый роман был всего лишь прелюдией к реальной истории – их истории. Наши отношения обернулись какой-то интрижкой, наваждением. Я оплакивала свою душу, с которой обошлись так жестоко, и свое достоинство, по которому нанесли столь тяжелый удар. Я вспоминала все предательства прошедших лет: двуличие Большого Босса, разочарование собственной карьерой, вероломство моего тела. Не знаю, сколько я там просидела, но в конце концов я посмотрела вверх и увидела ангела. Казалось, он улыбался мне, все так же озаренный таинственным светом, и слезы мои высохли, и я, затихшая и уставшая, наконец, ощутила разливающийся по всему телу покой.

И в тот момент я простила Надера за то, что он так беспечно и неосторожно играл с моим сердцем. Я простила ему все и простила саму себя за то, что ощущала всю эту ярость и боль. Я вдруг подумала: как хорошо, что у меня была эта любовь, такая сладкая и острая.

Всего несколько месяцев я жила с ощущением, что в мире есть кто-то такой же, как я. Кто-то, кому не нужно объяснять причины моих поступков и особенности отношений, правила и тонкости иранской культуры. Кто-то, кто понимал все без слов, потому что был сделан из того же теста.

Наконец я вышла из ризницы и церкви. На улице уже было темно, и, спускаясь по извилистой тропинке, ведущей к Сан-Никколо, я вдруг почувствовала внутри такую легкость, что пустилась бежать и бежала до самого дома.

На другой день я проснулась счастливой – необъяснимо и иррационально счастливой. Позавтракав (и при этом не забыв порцию масла), я оделась в самые яркие цвета, какие только смогла найти, и выбрала самые броские серьги. Придя в «Рифрулло», я звонко крикнула «чао» Паваротти и села за свой обычный столик. Спустя некоторое время мне принесли капучино, сопровождая его строчкой из арии «Nessun Dorma». Я улыбнулась Паваротти, и в этот момент, как обычно, в кафе вошел зеленщик. Его тележка проехала мимо моего столика, и, как и каждое утро, он посмотрел на меня и кивнул, и я, как обычно, посмотрела на него и сказала «чао», и улыбнулась – как обычно. Но то, что произошло после, было совершенно неожиданным – он смотрел на меня так долго, что не заметил соседнего столика и с шумом врезался в него.

Овощи разлетелись повсюду, картофель и лук посыпались на пол и закатились под столики. Он принялся собирать свой товар. Из-за барной стойки вышел Паваротти, чтобы помочь ему, украдкой поглядывая на меня из-под приподнятых бровей. Я и сама не понимала до конца, что только что произошло, но знала, что этот день был особенным. Что-то изменилось, изменилась я сама.

Минут десять спустя, уже выйдя из кухни с пустой тележкой, зеленщик положил на мой столик свернутую салфетку – и ушел.

Я взяла красную салфетку и развернула ее. На ней круглыми буквами было написано: «Ti piacerebbe di vederci una sera? Ti lascio il mio numero 335 777 2364»[34].

Слов я не поняла, но суть уловила. Свернув салфетку, я положила ее в карман, чтобы потом показать Луиго.

Но на этом странности в тот день не закончились. По пути на рынок, идя по мосту, я улыбнулась мужчине на мопеде, и он в ответ улыбнулся так вдохновенно, что мопед его опасно накренился и он чудом не въехал в автобус.

Позже, сидя, как обычно, в «Чибрео», я увидела новое лицо: это Беппе, менеджер, вышел на работу – он только что вернулся из отпуска. Высокий и симпатичный, с угольно-черными волосами и в костюме, так тщательно выглаженном, что об его лацканы можно было порезаться. Проходя мимо, он остановил на мне пристальный взгляд. Я широко улыбнулась ему, любуясь его статью и красотой. Он улыбнулся в ответ и так долго не отводил глаз, что споткнулся и едва не упал, входя в бар.

Это уже было слишком. Один раз – случайность, два – совпадение, но сразу трое мужчин, на которых моя улыбка действовала в буквальном смысле сногсшибательно, – может быть, это была галлюцинация? Я растерянно оглядела помещение в поисках скрытой камеры, ожидая, что вот-вот кто-то выскочит из кустов и скажет, что это была тщательно спланированная шутка. Или же Паваротти в «Рифрулло» подсыпал мне в кофе LSD?

Почти все последние десять лет мужчины не обращали на меня внимания – не считая Надера, – особенно после неудачных отношений с пьяницей-писателем, от которого я ушла через год из-за постоянных измен с его стороны. До того момента я была практически девственницей, могла прожить несколько лет – и прожила, – не испытывая желания хотя бы прикоснуться к другому человеку. Как это часто бывает в редакциях, коллектив наш почти целиком состоял из женщин, не считая комического дуэта бывших военных на ресепшене и мальчика, разносившего сотрудникам кофе (который, впрочем, был потрясающе неуклюж). Большинство остальных мужчин редакции были геями.

На Флоренцию я возлагала большие надежды. Впервые я побывала в Италии, отправившись в командировку на Сицилию, вместе с Киккой. Мужчины там были самые настоящие охотники: стоило поймать чей-то взгляд – и тебя не оставляли в покое весь вечер. Иногда это ужасно изматывало и даже немного беспокоило. Но через месяц, вернувшись в Лондон, я поняла, что мне этого не хватает. Проходя мимо группы рабочих, ни один из которых даже не повернулся в мою сторону, я призналась Кикке, что скучаю по вниманию сицилийцев. Она рассмеялась: «Представь, каково мне, в мои двадцать пять, было переехать в Лондон, когда я с детства привыкла к этому. Никто не смотрел на меня. Я чувствовала себя уродиной!»

Кикка рассказала, что в первый год после приезда в Лондон, чтобы успокоиться, она начала поедать батончики, из-за чего набрала двенадцать килограммов и совсем расстроилась.

Вернувшись домой, я посмотрела в зеркало в поисках ответа. Может, у меня зрачки расширены и я под кайфом? Но нет, глаза были в порядке, только блестели. И вообще, я не видела в себе ничего, что могло бы вызвать столь бурную реакцию.

Стоя за барной стойкой, Луиго внимательно слушал меня. Я объяснила, что ничего подобного со мной никогда не случалось.

– Несколько лет у меня практически не было отношений. Не считая Надера (о нем я ему уже рассказывала), никаких парней и регулярных свиданий. Хотя был один знаменитый актер, который, как мне казалось, был бы не прочь…

Когда я назвала его имя, Луиго захлопал в ладоши:

– Обожаю его! Какие глаза…

– Это да, но к тому времени, когда мы познакомились, ему было лет сто. – Я помолчала. – Ну ладно, шестьдесят пять, но все равно он был слишком старый. Я брала у него интервью для журнала, и после этого он стал звонить мне всякий раз, как приезжал в Лондон.

Луиго потрясенно ахнул.

– Знаю, – кивнула я. – Мне это чувство знакомо. Но на самом деле он работал над запуском новой линии здорового питания и, скорее всего, хотел, чтобы я ее продвигала. Какой дурой я была, когда думала, что нужна ему я сама, толстая и прыщавая! Ведь этот мужчина встречался с самыми красивыми женщинами на свете…

Луиго недовольно поцокал языком и погрозил пальцем, когда я принялась себя критиковать, но я продолжила:

– А однажды он заявился к нам в офис на День святого Валентина. Я была на другом конце города, на съемках, и пропустила это событие. Но все в офисе видели его, что, стоит признать, тоже неплохой результат.

Луиго согласно кивнул.

– Вернувшись, я ужасно обрадовалась – он оставил мне записку и подарок – довольно увесистую коробку.

– Кольцо с бриллиантом больше, чем у Лиз Тейлор? – ахнул Луиго.

– К сожалению, нет. Оказалось, что это буханка хлеба…

Луиго озадачено сел:

– Хлеба?

– Ага, – подтвердила я. – Но не обычного, а какого-то там прототипа хлеба без глютена, в общем, идиотская буханка идиотского хлеба без ничего. А в записке был рецепт дурацкого тоста с сыром. Он как-то витиевато его обозвал, но по сути, это был обычный тост.



Конец ознакомительного фрагмента. Купить полную версию.

Примечания

1

Palazzo по-итальянски означает не только дворец, но и многоэтажный дом. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Здравствуйте (ит.).

3

Это Санта-Кроче (ит.).

4

А это – Данте (ит.).

5

Приехали (ит.).

6

Острые перчики – натуральная «Виагра»! (ит.)

7

Меня зовут Антонио (ит.).

8

Очень приятно (ит.).

9

Тогда увидимся завтра (ит.).

10

С собой, на вынос (ит.).

11

Да нет! (ит.)

12

Ладно тебе! (ит.)

13

Так (ит.).

14

Лондон, красивый город! (ит.)

15

Красавица! (ит.)

16

Молодец (ит.).

17

Здравствуйте (ит.).

18

Красотка (ит.).

19

Приятное впечатление (ит.).

20

Гарниры (ит.).

21

Наш, местный (ит.).

22

Да ладно! (ит.)

23

Иди-ка посмотри! (ит.)

24

Значит, жених? (ит.)

25

Мамочки, какая жалость! (ит.)

26

Вот; готово (ит.).

27

Спасибо! Большое спасибо! (ит.)

28

Паста с томатным соусом (ит.).

29

Здесь (ит.).

30

Моя красавица (ит.).

31

Глупости (ит.).

32

Качество не имеет цены (ит.).

33

Нужно просто меньше покупать (ит.).

34

Ты хотела бы встретиться со мной как-нибудь вечером? Мой телефон – 335 777 2364.